Streuner des Universums

Часть вторая.

2026-07-23T17:52:31.107Z

Глава 11. Сторож и психолог.

…Я стучал ногой в такт отсчитывающему время до начала записи метроному, затем на третьей четверти второго такта сделал классический слайд вниз и начал играть весьма нехитрую партию слэпом, которую если что-то и делало хотя бы немного интересной – то только подстукивание правой ладонью в синкопу по грифу. Я смотрел на свою левую руку, хотя вся наскоро мной придуманная партия была в одной позиции. И вдруг я подумал, как же струны похожи на ванты моста… и в этот момент сбился.

— Эй, ну классный дубль же был! —- сказал Саша, снимая свои наушники — Продолжить с этого такта сможешь?

Саша был весьма круглым лысым человеком в очках, от которого тем не менее постоянно веяло каким-то позитивом. Такая круглость просто не способна не дополнять собой позитивного человека. Несмотря на то, какие грустные по своему содержанию тексты песен он писал.

Не смотреть на струны-ванты. Лучше смотреть на Сашу. При взгляде на него улетучивались и мысли о моём неудавшемся прыжке с моста, и даже о том, что мне снова придётся вернуться в Купчару к Иде.

Наконец, мы записали партию в той части песни с достаточной для демки ровностью. Продумав риски, я подумал, что Саша вроде не представляет угрозы и решился:

— Слушай, Саш, а вот в этой интерлюдии партия… У меня тут есть идея, чисто задумка… А что, если я сыграю тут что-то типа в восточном стиле? Мне кажется, оно тут хорошо будет звучать.

—- Конечно же, Яркий! Чем больше идей, тем лучше! — Саша почему-то называл меня именно “Ярким”, и у меня не было ни малейшей идеи почему. Мне было сложно представить что-то более холодное и потускневшее, чем моя душа.

Я заиграл партию, которая была у меня в голове, а Саша мне безмолвно показывал большой палец весь дубль. Неужели моя задумка в самом деле так хороша?

—- Отлично, просто супер! Ты главное запомнил, как ты это сыграл? Вот так оно должно звучать на концерте! И особенно это так должно звучать на будущих корпоросах! А сейчас сохраняемся и пойдём холодец есть.

— Спасибо, Саш, но я что-то не голодный. Давай просто чаю выпьем и я поеду.

— Да брось, ты вон какой бледный. Тебе надо обязательно поесть. Выпить не предлагаю, тебе за руль.

На маленькой, но уютной кухне работал без звука маленький телевизор, по которому шёл хоккейный матч. Саша поставил ноутбук, включил плейлист из каких-то хардкорных банд и тут же принялся чистить картошку. Как я позже понял, он вообще любил готовить, любил всех угощать и сам поесть тоже был не дурак.

— Знаешь что, Яркий? Ты, конечно, классный басист. Реально. С тобой хоть сейчас на корпоросах выступать. Но как-то ты меня беспокоишь.

— В смысле? Я ж не бухаю, не торчу, ничего такого.

— Да знаю, что не бухаешь, не торчишь. Но видно же, что тебя что-то пожирает изнутри. Ты постоянно как-то обращён будто внутрь себя.

Я отщипнул вилочку холодца. Откуда-то из глубин памяти всплыло, что холодец лучше всего есть с хреном.

— Слушай, Саш?

— А?

— А ложечки хрена у тебя не найдётся?

— О, вот это я уже понимаю разговор! — Саша улыбнулся. Он почему-то очень воодушевился тем, что я попросил ложечку хрена к холодцу — Сейчас будет. Только он очень ядрёный, много не клади.

Я приправил холодец хреном и Саша продолжил:

— Так вот я тебе вот что хочу сказать, Яркий. Так нельзя. Проблемы надо решать. У меня уже инфаркт был, радости мало, зачем тебе-то это?

— Не всё можно решить.

— Да. Некоторые вещи, некоторые конфликты не решаются. Из таких надо просто выходить.

— А как?

— Ногами, — Саша задумчиво смотрел в телевизор и в стёклах его очков отражались хоккеисты, борющиеся у бортика за шайбу — Вот моя бывшая изменила мне с моим другом. Дружили мы с ним ещё с детства. Вместе за мороженным бегали пацанами, вот туда, на угол с Ириновским. И потом прямо здесь, прямо в этой квартире… Прикинь, вычеркнуть из жизни человека, с которым знаком с детства? Я тогда забухал так, что меня и шарахнуло… Пил по-чёрному. Сколько я тогда не просыхал? Уже и не вспомню. Пару месяцев жизни точно коню под хвост. Только Лёха и музыка меня тогда и вытащили. Но время жизни-то не вернётся. Здоровье не вернётся.

Я вздохнул.

— Да у меня похожая херня творится, на самом деле — и так Саша стал первым из реально существующих людей, которому я поведал, что со мной творится и почему я не могу из этого так легко уйти.

Я закончил свой рассказ. Умолчал, однако, о том, что своим звонком Саша фактически снял меня с Вантового моста. Умолчал о том, что часто вижу на небе падающие самолёты, которые не видят другие. В кухне какое-то время висела пауза, которую заполнял трек “Universal” американской банды Downset. Саша выглядел максимально серьёзным. Наконец, задумчиво поглаживая свою бороду, он произнёс:

— Блин, Яркий, я бы, конечно, предложил бы тебе пожить у меня…

— Брось, Саш, не, ни в коем случае!

— …Да только мы тут все сами живём в трёшке. Я, родители, дочка моя. Слушай, а с деньгами всё совсем швах, да?

— Абсолютно. Мне на работе должны за три месяца, а когда заплатят – вообще неизвестно.

— Я могу тебе сейчас чем-то помочь?

От чувства благодарности к Саше у меня аж перехватило дыхание. Мы совсем недолго играли вместе, я себя ещё ровным счётом никак не успел проявить в его группе, а он проявлял к моей ситуации такое участие, какое не проявлял никто – даже призраки в моей голове, хотя они-то со мной уже несколько лет. Весь мой прошлый опыт жизни учил меня, что всё хорошее надо заслужить. Чтобы любили родители – надо заслужить, чтобы купили трансформера – надо отжаться десять раз от пола, надо быть лучше сводной сестры, надо быть лучше сына маминой подруги, чтобы купили мобильник, как у Кости, надо получить пятёрку по математике, надо, наконец, дать повод собой гордиться родителям. Чтобы любила жена – надо приносить домой деньги, много денег, надо показывать, что с меня есть толк, надо найти вторую работу, начать воровать, ну или пойти поторговать жопой в Катькином саду – жене всё равно, откуда я принесу деньги. Наплевать, трудишься ты или нет, стараешься ты или висишь днями напролёт во вконтакте, главное, чтобы у тебя были деньги купить джинсы в “Массимо Дутти” и оплатить тур на параходике “Таллинн-Хельсинки-Стокгольм”. Тогда и только тогда ты достоин любви. Надо себя постоянно проявлять на работе, выказывать лояльность к начальству, не давать повода оштрафовать себя на премию. В окружающем меня мире ничего не было за просто так. Всё надо было всю жизнь заслуживать, зарабатывать, показывать, что ты этого достоин, потому что по Сеньке шапка. Вся моя жизнь мне сообщала разными способами, что это и есть нормальный порядок вещей. Все так живут. Ни у кого и никогда не бывает иначе. Либо ты каждую секунду своей жизни полезен, либо ты ежедневно доказываешь своё право называться человеком и требовать к себе человеческого отношения – школьным табелем, количеством медалей со спортивных соревнований, позже толщиной своего бумажника; либо – если ты не можешь – уйди на самое дно и не отсвечивай, сгинь, освободи своё место, значит нет тебя и никогда не было.

Саша же по всем признакам относился ко мне, как к человеку, за просто так. За просто так он меня пригласил поужинать его холодцом. Ведь вряд ли моё невиртуозное шлёпанье большим пальцем по струнам баса было для него настолько ценно. За просто так он выслушал, не прерывая, мой рассказ, длившийся не меньше часа.

— Что, ты в самом деле уверовал, что есть на свете добрые самаритяне? — осклабился внутри моей головы призрак Иды — Ну-ну. Значит, что-то от тебя надо. Так не бывает.

— Заткнись! — ответил я призраку, вкладывая все оставшиеся душевные силы в это простое слово.

— Да я-то заткнусь, — ещё шире ощерилась призрачная Ида в моей голове — Только я-то знаю, что я права. И ты знаешь. И ответить тебе нечего.

— Яркий, ты здесь? — спросил меня Саша, вытаскивая из омута с призраками в голове.

— Да, да, всё хорошо.

— Знаешь, я, конечно, не психолог, не мозгоправ там никакой, я просто охранник, — Саша задумчиво вырезал глазок из картофелины — Охранник, которого могут в ближайшее время разжаловать до сторожа.

— Почему? И в чём разница между охранником и сторожем? — я пытался участием отвечать на участие, не вполне понимая, как это делается.

— Да это я так, пошутил… Лицензию у меня могут забрать.

— Но почему?

— Потому что медкомиссия следующая меня с моим сердцем может завернуть. Не суть. Тебе такого не надо в любом случае. Помоги себе. Проси о помощи других. У тебя есть друзья. Помни об этом.

— Саш?

— Да?

— Спасибо тебе… Прости, я правда не знаю, как мне тебя благодарить…

— Да какие вопросы? Всегда просто приходи! Послушаем хардкор, покушаем, хоккей посмотрим.

Ну кухню зашёл чёрный одноглазый кот. Саша, увидев кота сразу заулыбался своей широкой улыбкой, залившей всю кухню:

— Привет, Марс, привет, дружище! Ну что ты, хардкор к нам пришёл послушать? Садись скорее.

Саша взял кота на колени и начал гладить.

— “Я завёл себе кота – мы с ним лучшие друзья” – это про него, да?

— Конечно про него! Согласись, он классный?

— Ага. Слушай, а можно вопрос?

— Конечно же, просто задавай, не надо спрашивать.

— А песня “Облако”, она посвящена…

— Да, тем событиям она и посвящена. И ты тоже старайся перерабатывать всё в творчество. На вот, возьми вот мою гитару!

…Конечно, моей безмозглой башке требовалось время, чтобы переварить всё, сказанное мне Сашей. На заднем сиденье “Матиза” лежала акустическая гитара, принадлежащая Саше. Но почему-то особенно чётко звучали слова “психолог” и “проси о помощи”. Буквально Саша сказал, что я имею право на помощь. Имею это право за просто так, даже если не могу дать взамен деньги или оказать какие-то эквивалентные услуги. Я просто могу взять и попросить кого-то о помощи. От этого казалось, что тусклые фары “Матиза”, одна из которых теперь светила неизвестно куда, ярче обычного освещали дорогу через проспекты среди многоэтажек…

Я как будто впервые за много лет точно знал, что мне нужно делать. Вернувшись в Купчару, я открыл свой ноутбук и набрал в поисковике вконтакте “Психологическая помощь”. В моей голове молчали все призраки, за окном просто стояли девятиэтажки на фоне тёмно-розового зимнего питерского неба, и над ними не висели самолёты. Я зашёл в первую попавшуюся группу и начал читать описание. Прочтя по диагонали все регалии этого психотерапевта, я дошёл наконец до самого важного: “Консультации онлайн невозможны, в группе только запись на очные сессии! Цена очной сессии – 1500 рублей”. Я вздохнул и нажал “назад”. Нет у меня таких денег и не предвидится. А где, кстати, Ида? Догадаться было несложно, справился бы и я. Но какая уже, к чёрту, разница… Я зашёл в следующую группу. Там консультация стоила от 500 рублей, была возможна по скайпу, но у меня не было и пятисот рублей. У меня вообще не было денег. И не потому что я их не заработал, а потому что мне их не заплатил Владимир Фёдорович. Я зашёл в третью группу. Здесь, кажется, была возможность задать вопрос психологу… Интересно, а существуют ли какие-то правила, как нужно задавать вопрос психологу? Нечто вроде формы подачи заявления, может быть? Вдруг, если я неправильно, не по форме задам вопрос психологу, меня снова выставят на посмешище, как это происходило со мной повсюду и всегда? Или скажут “малаадой человек, есть установленная форма, при её несоблюдении ваш вопрос отправляется в мусорку!”?

В те времена во вконтакте не было возможности писать личные сообщения напрямую в сообщество. Хочешь задать вопрос, чем-то поделиться – только стена к твоим услугам, никакой анонимности. Поэтому я подумал ещё и нажал “Выйти” и зашёл на ту самую страницу, названной именем героя “Вирта” – Стив Скриббл. Та самая страница, с которой я анонимно летом признался во влюблённости Лизе и на которую с тех пор не заходил. Я зашёл в единственный диалог с Лизой. “Стив, ну-ка быстро говори, кто ты!” – датировано тринадцатым августа. Я тогда так и не ответил. Открыв поиск групп, я снова помедлил: а может, я себе всё придумываю? Может, даже та женщина, которая разрешает задать себе вопрос бесплатно, анонимно и онлайн, сейчас напишет мне в ответ то же, что всегда говорит Ида? Скажет мне найти вторую работу и начать приносить деньги в семью, и всё как рукой снимет. Я закрыл глаза и увидел то приближающийся, то отдаляющийся лёд Невы, виденный мной с Вантового моста.

— А перед тем, как поехать туда, на мост – ты так же долго размышлял? Кажется, нет. Ты просто загуглил высоту моста над Невой. Почему же сейчас, чтобы просто попросить о помощи, ты так долго думаешь? Неужели настолько трудно сделать то, что так обычно? — сказал в голове призрак Саши, серьёзно глядя на меня через очки.

Я сжал в руке мышь и навёл указатель на поле для набора текста записи на стене. Я не знал, как правильно общаться со всеми этими мозгоправами. Крутая Мила, которая в Теме – знала. У неё есть модные панички, РПП и селфхарм. Я ничего не понимал в этом. Всё, что я сейчас сумею – это ещё раз опозориться. Мир полон злых людей, которые находятся в Теме и никого постороннего в свой круг не пускают. В самом деле, о чём я только думал – что мир состоит из таких людей, как Саша, которые просто так зовут послушать хардкор и угощают холодцом? Ведь я же так давно знал, что мир состоит из Иды и из Всех, которые с ней согласны, и из которых Любой готов подтвердить каждое Идино слово.

— Ярик, а вот если честно: ты готов вернуться снова на Вантовый мост? — спросил меня призрак Димона.

— Не, прямо сейчас нет, — ответил я — Но дай мне время. Просто дай мне время.

— Я у тебя его и не забираю. Я просто хочу тебе сказать, что ты туда не сможешь вернуться по-настоящему. У тебя не хватит сил.

Я открыл глаза. Будь, что будет. Димон прав, выход с моста закрылся, если и не навсегда, то на неопределённо долгое время уж точно. Глубоко вдохнув и не глядя на монитор, я настрочил: “Послушайте, помогите мне кто-нибудь. Я знаю, что должен покончить с собой, но и знаю, что у меня либо не хватит смелости, либо умений. Но и жить с этим адом в голове я не могу. Помогите, пожалуйста” и нажал “Отправить” быстрее, чем мне бы пришла в голову мысль перечитать и, соответственно, удалить этот сбивчивый и глупый текст. И от стыда за себя я поспешил поскорее свернуть окно интернет-браузера, чтобы оно не смотрело на меня своим огромным белым осуждающим взглядом, взял с плиты чайник, наполнил его водой и поставил на плиту. Закурив, я стал опасливо смотреть на ноутбук, будто из-под его прикрытой крышки прямо сейчас способны были вылиться огромным чёрным мазутным пятном Идины Все, прямо на кухню, на всегда безупречно натёртый Идой пол, и начать надо мной смеяться и по очереди мне говорить:

— Найди работу, туебень!

— Заработай уже денег, лентло!

— Психолог ему нужен, вот выдумал-то, панано!

Я смотрел в потолок и курил, и вдруг услышал характерный щелчок оповещения о новом сообщении. Кажется, вот они – Все, написали мне то, что я себе представил. Оставалось ещё чуть больше половины сигареты. Курил я как можно медленнее перед тем, как начать читать написанные Всеми правдивые гадости, ведь любая гадость, сказанная обо мне – правда. На правду обижаться нельзя. Так всегда говорила Ида. Но ведь есть же Саша, например.

— Саша-то? Да он просто тебя не знает толком. Или что-то от тебя надо. Или и то, и другое — презрительно скривился в голове её призрак.

Я докурил и открыл сообщение. И это были не ужасные Все, это была женщина по имени Анна Мишутина:

— Здравствуйте, Стив. Я психолог, администратор группы. Два вопроса: почему ДОЛЖЕН покончить с собой и что за ад В ГОЛОВЕ? Чтобы я могла вам помочь, нужны детали.

Детали? Но чтобы понимать детали, мне нужно рассказать психологу Анне всю свою жизнь. Абсолютно всю. Мелочей здесь нет. Но удивительнее всего то, что она не послала меня не сказала что-то вроде “Ой, не надо выдумывать, у меня вон пациенты с таким приходят… А вам бы, голубчик, делом заняться – весь ад в голове и мысли покончить с собой прекратятся” и не внесла в чёрный список. Она меня попросила о деталях. Хотя уж что ей, абсолютно незнакомому человеку, с которым я никак вообще не связан, может быть от меня надо? На ум ничего не приходило, но и писать всю свою жизнь я был не готов. А начать придётся, как мне думалось, примерно с детского сада, когда я играл со своей машинкой после каши на завтрак, а остальные мальчики, подговорённые вредным Митькой Башлиевым, садились вокруг и хором скандировали: “А у тебя драндулет! А у тебя драндулет!”. Это же первое, что со мной случилось плохого? Но с другой стороны – ведь не из-за Митьки же Башлиева в старшей группе детского сада я поехал сегодня на Вантовый мост, с которого в итоге не прыгнул? Из-за Иды. Но Ида появилась не просто так, началось-то всё с Митьки Башлиева. Мне казалось, что абсолютно всё в моей жизни связано одно с другим, поэтому нет вообще ни одной детали, которую можно опустить.

— Всё началось со старшей группы детского сада. Надо мной всю жизнь все издевались —- написал я и задумался.

Ну, допустим. Допустим, даже в младших классах школы меня одарили звучной кличкой “Король Трусов”. Но в старших классах всё же изменилось. Я был очень популярен, особенно у девушек, особенно когда отрастил себе длинные волосы. Но меня бросила та, которую выбрал я… Но имеет ли это отношение к самолётам над Купчарой, к тому, что я блевал в сугроб в новогоднюю ночь, к Вантовому мосту днём?

Я нажал Ctrl + A и клавишу “стереть”. Ладно, взять надо только отрезок жизни с Идой. Но и тогда мне придётся рассказать о последних пяти годах жизни. А про Митьку Башлиева в детском саду расскажу, если спросит. Я снова принялся стучать клавиатурой:

— Большое спасибо, что обратили внимание на мою запись. Вся моя жизнь идёт по кругу постоянных унижений. Раз в определённый период я проживаю одно и то же. Если это не прекратить, это повторится опять. Я не могу этот круг унижений пройти ещё раз. А ад рождён тем, что за исключением пары периодов, вся моя жизнь – сплошная чернота. Я не вижу в своей жизни ровно ничего хорошего, и если я раньше мог это вытеснить, то теперь нет. — я пробежал глазами ещё раз написанное. Лучше и лаконичнее я не смогу. Но приписал —- У меня раньше были интересы и желания.

Я нажал “Отправить” и отошёл налить себе ещё чаю. Вроде это звучало достаточно жалобно, чтобы меня пожалела психолог, но психолог меня жалеть, кажется, не собиралась:

— Для того, чтобы я могла вам предложить стратегию дальнейших действий, мне нужны ДЕТАЛИ. Что вы подразумеваете под “раз в определённый период одно и то же”? Что вы чувствуете в этот период? Какие периоды ещё бывают? Какие симптомы, какие мысли? Хотя бы немного конкретики.

— Моя семья с женой прямо сейчас разваливается. Но чтобы понять всю суть, я должен написать всю историю, начиная с прошлых отношений. Вы прочтёте?

— Без проблем)

Я прикурил очередную сигарету, выключил WinAmp, закатал рукава и принялся писать историю своей жизни, своих работ и отношений, начиная не со старшей детсадовской группы, конечно, но с десятого класса школы. Ночь была длинной, а Иды дома, к счастью, не было.

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 10. Вантовый мост.

2026-07-23T17:46:58.470Z

На светофоре зажёгся зелёный свет и я тронулся. Я ехал с выключенной магнитолой, внимательно следя за спидометром, чтобы не превышать скорости, по Софийской улице, даже после Гамбургской площади, где обычно так и хочется придавить гашетку, особенно когда нет пробок. О нет, я уже всё решил, я спешу и незапланированная встреча с инспектором ГИБДД мне совсем ни к чему. Мне нужен абсолютный настрой и никаких больше контактов с миром живых.

Я накануне всё погуглил. Высоты Большого Обуховского моста, который на языке петербуржцев называется Вантовым, должно быть достаточно – 30 метров, это без двух метров высота девятиэтажки, только на крышу девятиэтажки попасть невозможно – всюду на чердаках висят замки, а за металлическими дверями на лестничных клетках – бабульки, мимо которых даже мышь не проскочит. А вскрывать замки я, к сожалению не умею, по крайней мере бесшумно.

Вантовый мост – другое дело. Там никого нет, а так как это часть питерской кольцевой автодороги – то автомобили там проносятся так быстро, что никто там меня не увидит. Да меня не замечают даже пешеходы, идущие навстречу. Я не был готов наверняка сказать – люди ли разучились что-либо вокруг себя замечать или это я настолько незаметная тень, что люди смотрят именно сквозь меня.

— Знаешь, Ярик, в чём тебе точно лучше, чем было мне? — спросил меня призрак Димона.

— Ой, только не говори, что тем, что я жив. Я бы с тобой с удовольствием поменялся местами.

— Нет, Ярик. Ты, считай, коренной питерец. А я сюда приехал из Иркутска. Я не мог говорить, как вы, питерцы. Я сразу выдавал в себе неместного, как бы ни старался. Ты – другое дело. Ты абсолютно естественно говоришь “шаверма”, “парадная” и даже вехотку ты, не задумываясь, называешь “мочалкой”. Ты можешь куда дальше пойти. Потому что ты местный. Тупо поэтому.

— Заблуждаешься. Ты мог бы достичь гораздо большего, именно по той причине, что вы, неместные, энергичнее, злее, инициативнее, пробивнее. Заметь, из всей нашей бригады кого Уразов поставил на сборку рам тогда? Кто там на сделке по два косаря баксов чистыми делал? Меня? Нет. Тебя, Димон. Он вообще, кажется, видел в тебе гораздо больше потенциала, чем в ком-то ещё. Больше, чем во мне уж точно. Тебе просто надо было меньше шляться по проституткам, бухать и нюхать всякую дрянь по клубам. Может, тогда бы ты и существовал всё ещё по-настоящему.

— А я что – по-твоему, не существую по-настоящему?

— Нет. Ты существуешь лишь призраком в моей башке.

— Но это не значит, что я не существую по-настоящему. Я существую, пока обо мне помнят. Пока обо мне помнишь ты, например. Так что, питерец, ты даже свой город напоследок не посмотришь?

— Уже поздно, я проехал последний перекрёсток, дальше КАД…

— Сворачивай под мост.

Повинуясь призраку Димона, я свернул под мост. Справа от меня тянулся бесконечный бетонный забор с колючей проволокой наверху, за которым высились трубы ТЭЦ, а слева частили опоры моста и валялись старые доски и шины. Такой обычный уродливый пейзаж Купчары… Я развернулся и выехал обратно на Софийскую. Осмотрю и вправду в последний раз – пусть не весь город, на это нет бензина – так хотя бы район, в котором прошли последние годы.

— Слушай, Димон, а мы же с тобой увидимся, да?

— В смысле? Так мы прямо сейчас с тобой видимся.

— Не, я имею в виду, когда я буду… там.

— Что? — поняв наконец вопрос, призрак Димона расхохотался — Ты б, Ярик, кин всяких поменьше смотрел со своей мымрой. Это всё не фильм “Куда приводят мечты”. Нет никакой загробной жизни. Уж тем более такой, в которой мы бы могли встретиться. Не станет тебя – не станет и меня.

— Так тебя итак больше нет!

— Я есть — упрямо повторил Димон — Ты меня слышишь. И даже порой видишь. Ну хотя это-то как раз можно списать на приколы твоей больной башни. Ты слышишь мой голос, потому что ты его помнишь. Ты помнишь, как я говорил. Ты же не знал до меня вехотку, корики и падзик, да? Ты знал парадную, ну подъезд на крайняк, а мылся исключительно мочалкой и носил кроссовки. Всё это – та часть меня, которая есть в тебе и есть она исключительно в тебе. Ты до того, как узнал меня, никогда не называл булочки в столовой укрепительным. Ты же помнишь, кто тому мастерку с первого участка, Косте, дал погремуху Затылище?

— Ты дал.

— Вот. Ты даже не задумался, потому что это было с тобой. Это всё я. И этот я существую в тебе.

— Ну ещё Ванька-слесарь тебя таким помнит — добавил я, поняв, о чём толкует призрак Димона.

— Нет, Ярик. Ванька помнит другого меня. Похожего, но другого. А такого – помнишь только ты. Помнишь ту девочку из ПДБ, Дашу?

— Ага. Ты в неё влюблён был.

— Да. А знаешь, кто ещё об этом знал? С кем я обсуждал, как пора бы завязать с походами по бордакам и пьянками, собрать ноги в руки, зубы в яйца и подойти к ней?

— Нет.

— Никто, Ярик. Только ты и знал. Ты был единственным, с кем я это обсуждал. Я это к тому, что не станет тебя – не станет по крайней мере нескольких уникальных воспоминаний обо мне. Они сгинут вместе с тобой. Подумай об этом.

Я свернул на Дунайский проспект и поехал вперёд, стараясь проститься с каждой девятиэтажкой, с каждым бетонным забором, с каждым вагончиком шиномонтажки, ничего не пропустить, потому что чей-то ещё призрак у меня в голове шептал, что это очень важно, или ничего не получится. Кажется, это был призрак Иды.

Начинался новый 2016 год. Где-то в США одна из моих любимых групп Korn корпела в студии над ставшим в итоге моим любимым альбомом The serenity of the suffering, во Франции тогда ещё неизвестная мне прог-метал банда Gojira писала так же мой впоследствии любимый свой альбом Magma. В Москве и Питере снимали второй сезон “Мажора”, а Алекс Хирш и Disney TV Animation доделывали второй сезон так помогавшего мне однажды жить мультсериала “Гравити Фоллз”. Зрители по всему миру ждали третий сезон “Острых козырьков”. Гениальный Винс Гиллиган готовился выпустить второй сезон “Лучше звоните Солу”.

А бездарный я, никогда ещё не видевший настоящего Дуная в разных городах Европы, в том числе в Будапеште и не могущий даже помыслить, что однажды увидит, с пустой башкой катил по Дунайскому проспекту в ржавом “Матизе” и прощался с фонарными столбами и урнами, потому что так велел мне делать призрак в моей голове. А буду ли я по всему этому скучать? Пожалуй, я уже достаточно проехал. Вот проспект Космонавтов. Почему-то я помнил, что работая водителем-доставщиком в пиццерии, первую самостоятельную доставку я сделал именно на Космонавтов, в одну из хрущёвок туда, дальше на север. Димон в моей голове говорил о воспоминаниях, которые умирают вместе с человеком. А кто может нести воспоминания обо мне, такие, которые действительно нести стоит? Ида? Для неё я просто панано, лентло и туебень. Ей я окажу услугу – к ней переедет Мила-Эдуард, они будут каждые выходные ходить в пиццерию пить изысканные коктейли и целоваться, а летом они обязательно поедут на параходике “Таллинн – Хельсинки – Стокгольм” и я себе представил, как Ида стоит на палубе с бокалом красного вина, в свежекупленных ей Милой джинсах из “Массимо Дутти”, новеньких, с иголочки, и тут сзади к ней подходит и обнимает её за талию Мила и говорит:

— Почему же я не встретил тебя раньше?

— Ох, я сама так сожалею, что мы не смогли быть вместе раньше, дорогой… Но ты же понимаешь… У меня жило это панано.

— Хвала небесам, что его больше нет.

— Ох уж хвала. Грешно такое, конечно, говорить, но мусор вынес сам себя. Как же мир стал чище без этого лентла.

И тут они начинают снова целоваться.

Моя мама? Интересно, а она вообще обо мне помнила? Ну, наверное, помнила. Помню, как-то заехав лет пять назад к ней после работы, я услышал, как она, ругая за что-то моего младшего брата, кричала ему в комнате:

— Давай, давай, становись точь-в-точь, как твой долбанный братец!

Ну, теперь мама будет добавлять ещё:

— Пойди, как твой долбанный бездарный братец, сбросся с моста ещё, очисти мир! Тот жил бездарно и кончил бездарно, и ты давай, за ним следом!

Папаша своей новой жене скажет:

— Ярослав с моста сбросился, во дурааак! Я-то ему говорил: бизнес надо делать, а он – с моста!

Как бы там ни было, мир без меня станет гораздо чище. Я свернул с Космонавтов на Звёздную, затем вернувшись по Ленсовета на Дунайский, снова поехал на восток, к Софийской.

— Ярик, если ты действительно хочешь оказать мне услугу – сверни на Витебский и едь по Витебскому до кольцевой —- сказал призрак Иды.

— Не хочу я тебе оказывать никаких услуг. Я хочу хоть раз наконец-то оказать услугу себе.

— Ну как знаешь. Тогда ничего у тебя не получится.

— С чего ты решила?

— А мне сказали.

Разумеется, Ида имела и такой важный атрибут хронически неработающей женщины, как увлечение эзотерикой. Дома были карты Таро, руны (один рунический символ был вложен даже зачем-то в мою книжку с автомобильными документами), а ещё ей, как она верила, давали ответы на какие-то вопросы… уж не знаю, кто, духи ли предков, боги какой-нибудь там религии или ещё кто-то. Но обряд выглядел следующим образом: Ида ровно в полночь писала на листке бумаги свой вопрос и варианты ответов на него на бумажках поменьше, клала это всё в тканевый мешочек, и на утро вытаскивала из мешочка якобы правильный ответ. И когда я с огромным трудом пробился на “Тошибу” и позвонил Иде сообщить, что меня взяли, она лишь спокойно сказала:

— Да, знаю. Должны были взять. Мне сказали…

Вот и сейчас я должен был свернуть на Витебский…

— Не сверну!

— Сворачивай!

— Ярик, в натуре сворачивай!

— Давай, ну же!

В моей голове все призраки устроили такой неимоверный гвалт, что почти въехав на Дунайский путепровод, я резко вывернул руль “Матиза” вправо на съезд. Машина словила снежную колею, и поскользила подобно санкам, не реагируя ни на руль, ни на тормоза, прямо в угол отбойника. О, а может сейчас всё это и кончится? Но отбойника “Матиз” не достиг в полной мере, врезавшись в сугроб. Призраки в голове в этот момент заткнулись, и в моей голове стало так же тихо, как в салоне “Матиза”. Если бы сейчас только была осень, если бы я только быстрее ехал, сокрушённо думал я. Этот угол отбойника прошил бы “Матиз”, прошил бы меня, как нож масло, и остановился бы где-то не доходя спинки заднего сиденья. И всё бы кончилось. Но я сидел, во второй раз после аварии, в очередной раз живой. “Матиз” заглох.

Я вышел из машины и посмотрел, что случилось. Я разбил бампер и решётку радиатора об сугроб, сломались крепления левой фары, а о поребрик погнулся обод диска на колесе. Но, кажется, можно ехать дальше. Я достал из багажника багажный жгут и перетянул всё покорёженное воедино, чтобы не волочилось по дороге. Отойдя на несколько шагов и оглядев свои художества, мне стало вдруг непреодолимо смешно. Я смотрел на изуродованную морду “Матиза”, внезапно поняв, как же мы похожи, как же эта уродливая мелкая машинка теперь похожа на своего владельца. Я хохотал, как не хохотал уже давно – наверное, последний раз мы с Димоном на Кировском заводе так хохотали, когда Димон в красках описывал, как он обожжёт Затылищу усики, как куриную попку, автогеновой горелкой, которой мы грели и догибали углы деталей с его участка… Иногда от смеха меня давили рвотные спазмы. Особенно меня смешила эта левая фара, которая светила теперь куда-то вниз и вбок. Эта конченная машина теперь – один в один конченный я. Мой железный автопортрет.

Наконец, отсмеявшись, я сел в свой ещё сильнее изуродованный “Матиз” и снова выехал на Дунайский. Радиатор, вроде, остался неповреждённым, лишь биение на руле усилилось из-за погнутого диска. Да наплевать, потерплю, недолго осталось…

Наконец, я доехал до Вантового моста и поехал по обочине, пока она не кончилась сужением на мост. Шли новогодние праздники, и машин на кольцевой было мало. Я включил аварийку и заглушил мотор. Достал из кармана айфон Владимира Фёдоровича и открыл заметки.

“Моя жизнь не несла никакого счастья больше никому, так пусть принесёт облегчение хотя бы моя смерть” – написал я. Подумал и добавил: “Скажите Лизе с “Тошибы”, что Стив Скриббл – это был я. Я был в неё влюблён.” Затем ещё подумал и всё стёр. Какая-то пафосная хрень. Зачем ещё Лизу приплетать? Вдруг она ещё будет обвинять себя в том, что что-то не сделала, с кем-то не поговорила, чтобы я удержался на “Тошибе” и может быть всё бы обошлось…

— Как видишь, Ярик, по крайней мере есть один человек, который твоей смерти точно не обрадуется, если узнает — сказал призрак Димона. Я его снова видел. Он полулежал в пассажирском кресле, с пивом, как в те летние дни 2014 года, когда я его отвозил до метро —- Слушай, а что, если ты ей тоже нравишься?

— Не мели хуйню — отрезал я.

— Вот и я тебе то же самое отвечал, когда ты мне советовал подойти к Даше. А кого ты в итоге заставал каждый раз, проходя мимо, рядом с моей фотографией на цеховой доске с инфой о моей смерти?

— Дашу.

— А ведь всего этого могло бы и не быть, подойди я к ней, да? Мог я не пойти в тот сраный клуб и не занюхать ту разбодяженную хрен знает чем соль? Могло ли быть так, что мы бы цивильно сидели в тот вечер в кафе с Таней?

— Могло бы.

— Тебе не кажется, что ты с этой девочкой с “Тошибы” повторяешь почти точь-в-точь мою историю?

— Не мели хуйню — снова повторил я — Ты был классным, смешным, в конце концов – ты выше меня, ты стройный. А я мелкий, унылый и жирный мешок говна.

— Ну, всё в твоих руках — развёл руками Димон.

— Что? Я могу ещё вырасти на пять сантиметров, ты хочешь сказать?

— Нет. На пять сантиметров ты не вырастешь. Но привести в порядок свои мозги, а потом фигуру – это вполне осуществимо.

— Что, серьёзно из-за этой сорокалетней тётки с мозгами набекрень с моста прыгать? —- сказал папашин призрак и захихикал — Серьёзно? Было бы ещё из-за кого! Надо уходить от неё и бизнес делать!

— Она для меня весь мир. И этого мира больше нет. Не для меня. На хрена мне теперь бизнес твой упал?

— А знаешь, Ярик, что по статистике, при прыжке с высоты девятого этажа очень велик шанс выжить, но остаться при этом калекой? — спросил призрак Иды.

— Ну, мы будем надеяться на лучшее. Хоть раз же мне должно повезти. Не в жизни, так в смерти.

Призрак Иды захохотал:

— Тебе-то, неудачнику? Ну иди, иди. Только ты имей в виду, я тебя содержать и судна за тобой выносить потом не буду. Мамаша пусть твоя.

О, всю жизнь, покуда я был знаком с Идой, я постоянно был участником игры в пинг-понг между мамой и ней, когда мне требовалась какая-то помощь и поддержка в чём-то. Я был в этой игре, как мне и полагается, мячиком. “Пусть твоя Ида” – цо-цок! – “Пусть твоя мамаша” – цо-цок! – “Пусть Ида” – цо-цок! – “Пусть мамаша” – цок!. Даже сейчас “пусть твоя мамаша”, хотя мы уже второй год с ней не общались… Я написал в заметки айфона: “Отдай этот телефон Владимиру Фёдоровичу. Мой ноутбук и гитары можешь продать”. Затем, подумав, приписал: “Машину тоже продай. Прости, что покоцал её, вот такой я неудачник”. Я бросил на пассажирское сиденье свои водительские права, ключ от “Матиза”, айфон. Вот, вроде, и всё.

— Идите вы все… — сказал я и вышел из машины с сидящими в ней призраками.

Я дошёл до моста вдоль противошумовой стены, перелез через стальные ограждения и пошёл дальше, на середину. Длина Вантового моста – примерно километр. Не так много, пятьсот метров до середины, но какими же долгими мне казались эти полкилометра! Мост угрожающе качался под редкими грузовиками, которые обдавали меня грязью из-под колёс. Вот закончатся ванты по этой стороне – и там самое место… Я дошёл до середины и глянул вниз через внешние ограждения. Внизу лежал заснеженный лёд Невы, казавшийся почему-то предательски близким. Это не выглядело высотой, прыжок с которой меня убьёт. По крайней мере, точно. А мне нужна была вероятность 100%. Мне нужна была уверенность хоть в чём-то. Меня пугала близость этого заснеженного льда. Или недостаточная его отдалённость. Не знаю. Вроде и выглядит далеко, а как подумаешь прыгнуть – так страшно близко. Интересно, а забраться на более чем стометровый пилон как-то возможно? Кажется, нет… Там никаких лесенок по-моему. Я начал перелезать внешний бортик и вдруг меня шатнуло от проехавшего мимо грузовика. Страх меня огрел будто бы огненным хлыстом. Я перевалился назад через ограждение и неуклюже плюхнулся на грязный асфальт. Чёртов страх… Почему же это так страшно? Можно его как-то отключить, хотя бы на мгновение? Я снова посмотрел вниз. Чего я боюсь больше – секунд предстоящего полёта или остаться потом в живых? Может, что-нибудь отсюда сначала сбросить, посмотреть, как падает? Я осмотрелся. Нужен был камень или палка, что-то такое. Но ничего не было. Ведь я даже не утону, потому что зима и на Неве лёд. А за сколько человек истекает кровью? Мост снова качнулся под проезжающей фурой. От качки я потерял равновесие и упал. Нет, так не пойдёт. Надо одним прыжком… Меня стало снова тошнить. Одним прыжком, ну же! Я взялся двумя руками за холодный металл ограждения, но в момент прыжка очередная фура покачнула мост подо мной, так, что мне показалось, будто весь мост идёт волнами и меня снова стало рвать. Я блевал, стоя на четвереньках, в позе, которая, как мне казалось, лучше всего способствует выходу рвоты. Я стал таким профессионалом блевательного дела, что даже без сухих спазмов обошлось! Интересно, а бывает какой-нибудь блевательный спорт? Думаю, это было бы тем единственным делом во всей этой жизни, в котором я бы мог чего-то достичь. Меня снова накрыло знакомое ощущение очищения.

У меня стал острее слух и фонари, которыми был освещён мост как будто бы ярче загорелись. Я стал резче слышать звуки вокруг себя, но тот импульс, который почти перебросил мои ноги через ограждение моста, пропал. Теперь я не мог даже посмотреть на внешнее ограждение. Я смотрел на редкие проносящиеся мимо меня машины.

— Надо навести порядок в башке —- сказал голос внутри. Это был мой собственный голос, но тот, который я никогда не слышал, когда говорил с кем-то на самом деле. Этот голос был глубже и увереннее того, что был у меня в реальности —- Не надо врать себе: жить всё равно придётся. Весь вопрос только в качестве этой жизни.

Это был тот голос, который не терпел возражений, потому что это был уверенный голос. Он не издевался. Не дразнил. Не рассуждал на посторонние темы. Не терпел глупых вопросов, потому что это был серьёзный голос умного, уверенного в себе, сильного человека. И тем не менее я откуда-то знал, что этот голос на самом деле принадлежит мне.

— Вот и сделай так, чтобы этот же голос слышали и окружающие — добавил он.

Внезапно среди шума машин я услышал противное пиликанье. Это была старая “Нокия”, почему-то оставшаяся в кармане куртки. Я ответил на звонок. На другом конце был Саша, вокалист группы, на репетицию которой я ходил незадолго до Нового года:

— Здорово, Яр, с наступившим тебя! С Новым годом, с новым счастьем!

— Привет, Саш, и тебя с наступившим! Как сам? — я почти кричал, чтобы в шуме вокруг слышать хотя бы себя.

— Да я дома тут. Слушай, мы тут с Лёхой делали сегодня новую демку у меня дома, но тут затык по басу получился, нужна помощь отличного басиста. А у нас же как раз есть теперь ты.

— Отличного басиста?

— Да, тебя то есть. Ты же классный басист. А тут нужна классная партия, фанковая, со слэпом, как ты умеешь. Занят?

— Ну, э-э-э — запнулся я.

Да, как бы немного занят, пытаюсь тут прыгнуть с Вантового моста – хотелось ответить мне, но я промолчал.

— Слушай, если есть время – подъезжай ко мне на Ладожскую.

— Блин, я просто не дома сейчас, а бас не с собой.

— Возьмёшь мой бас. Я тут, кстати, как раз холодец сварил, уже готов резать. Холодец любишь?

— Хорошо… Я подъеду, адрес скажи только.

И я съехал с кольцевой и поехал по пустому Питеру в сторону Ладожской – к Сане, который считал меня отличным басистом, ощущая в себе от этого как будто чуть больше жизни… А ещё он был готов был поделиться со мной холодцом. И хотя есть мне совсем не хотелось, но было в этой фразе что-то тёплое, я в этом почувствовал заботу, которую много лет ни от кого не чувствовал…

конец первой части

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 9. Очищение.

2026-07-17T09:48:18.092Z

Ида с Милой резко прекратили свою ссору, а в квартиру вошла через минуту с небольшим Идина подруга Стася. Стася была весьма корпулентной женщиной с выкрашенной хной стрижкой непонятной длины, вроде и не совсем длинные волосы, но и не совсем короткие. Ни каре, ни боб, ни каскад. И не просто длинные волосы. И хотя они с Идой были одного возраста, Стася выглядела ощутимо старше и хуже. Сейчас вдобавок Стася была основательно выпившей.

— О, привет, с Новым годом, с новым счастьем — Ида обняла свою подругу — Неожиданно, Стасон, неожиданно! А что, где Паша? Я думала, ты с ним.

— Паша? Да не знаю я, где этот Паша — ответила Стася — Да и знать не хочу. Смотри, я тут принесла вам на стол одну мимозу на стол, вот колбаска ещё, вино. Наготовила всего, называется, а совсем забыла, что есть это толком и некому…

— Что случилось? — спросила Ида — Может, пойдём на кухню, я налью нам и расскажешь наедине?

— Да а что там рассказывать? Паша, оказывается, никакую стоянку по ночам не охранял уже года полтора минимум, его повысили на работе до старшего смены, а он ничего не сказал. Оттуда и деньги были. А по ночам всё это время он, оказывается, шлялся с той бабищей, с которой, как он божился, у него всё было закончено ещё после того раза. Но хер там был: у неё теперь от него родился ребёнок вот буквально пару недель назад. Ну я ему пня под зад и дала. Теперь молода и свободна, хах! Ну, давай, хозяйка, выпьем за новый год, за новое начало!

— Да что мы, в дверях что ли пить будем? Давай, раздевайся, за стол садись.

— А, и правда, что это я!

Стася сняла сапоги, шубу и села за стол. Мы снова выпили. Я себе наливал исключительно водку, но не ощущал ничего: ни вкуса, ни действия. Пожалуй, единственное – голоса призраков в голове звучали не так назойливо, прямо в ухо, как они звучали обычно, а вдалеке и неотчётливо, как радио со сбитой волной, включенное на самую маленькую громкость. В моей голове было так тихо, что я, кажется, слышал ток крови у себя в висках. Но внутри самих моих мозгов было пусто и спокойно, как на сцене закрытого клуба. История про Пашу, рассказанная Стасей, меня особо не удивила: Паша был бывшим военным, а бывших их, как известно, не бывает. А военные – в большинстве своём блядуны и понтолыжники с руками из задницы. Я общался с Пашей не так много, но мне особенно запомнилось, как они со Стасей пришли однажды в магазин моей мамы покупать двери в конце рабочего дня и мы с потом поехали все вместе на Пашиной машине в Купчино.

— Ну, Ярик, а в армии ты служил? — задал мне Паша самый животрепещущий для Нормального Русского Мужика вопрос, когда мы тронулись.

— Нет, — ответил я.

— А сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Весной пойдёшь, получается?

— Нет, не пойду.

— А что ты, какой-то хромой-больной, что ли?

— Да нет. Просто не хочу.

— В смысле? Что значит “не хочу”?

— Паша, блин, отстань от Ярика! — вступила в наш диалог Стася.

— Да что “отстань”? Что “отстань”, Стася? Он мужиком-то как станет?

— Отстань, Паша, это не твоё дело!

— А в смысле не моё, а, Стася? Чё ты его под юбкой прячешь? Вот я родине служил! Я сам из таких, как он, делал мужиков! Так что это очень даже моё дело!

К счастью, это был выходной день и в городе не было пробок, поэтому мы сравнительно быстро добрались до Купчино, а на следующий день Паша, сказав, что он сам настоящий мужик с руками откуда надо, стал ставить двери. Закончилось это тем, что после получаса потуг с дрелью и ножовкой, Паша буркнул, что ему надо срочно на халтуру и уехал. Когда Стася позвала наших профессиональных установщиков, единственная криво собранная Мужиком С Руками Откуда Надо коробка стояла неправильной трапецией в проёме с зазорами толщиной в руку, из верхнего правого угла угрожающе свисал огромный шар из монтажной пены, а рядом на боку лежал пустой баллон из-под “Макрофлекса”, которого по идее должно было хватить на установку всех четырёх дверей.

Ну а теперь этот настоящий мужик с руками, откуда надо, ещё и сделал ребёнка на стороне. Для солдафонов вроде него, в общем, обычное дело.

— Ярик, ты что-то много водки пьёшь! Это уже какая по счёту рюмка? —- сказала Ида — Смотри не заблюй мне тут всё! Иди-ка лучше Стасю проводи домой, проветришься заодно!

— Ой, Ида, да ладно тебе, что я – сама не дойду что ли?

— Не, что ты, я с удовольствием! И правда, прогуляться не помешает. —- сказал я.

Всяко лучше, чем слушать их ссоры на птичьем языке, тупо вперившись в экран телевизора с пляшущими и кривляющимися под фонограмму старпёрами. Я оделся и галантно придержал дверь Стасе.

Когда мы вышли из парадной, свежий воздух резко выветрил из меня всю водку и вернулись не только привычные призраки в моей голове, но к ним добавился ещё и один новый – призрак Милы.

—- Чтобы быть уверенным в себе пацаном, Ярик, надо трахать тёлок! Ты же не просто доведёшь её до парадной, да? Завали эту толстуху в койку и отчепыжь её, как следует, когда дойдёте, почувствуй себя мужиком! Давай, покажи свои манеры, подогрей её – и она тебе точно даст, тем более теперь она одна теперь!

Я предложил Стасе свою руку, максимально демонстрируя манеры, и мы пошли в сторону её дома. И пусть кожу её руки отделяла кожа её перчатки, а кожу моей руки – кофта и куртка, я всё равно почувствовал, как моё сердце стало чаще биться от осознания, что меня настоящая, живая женщина держит под руку.

— Отлично, неплохо! —- подбадривал меня призрак Милы —- Давай, расположи её к себе, и, я тебе отвечаю, она тебе точно даст!

— Стась, а может пойдём в яблоневый сад, посмотрим на салюты? —- предложил я.

— Ой, Ярик, я, честно говоря, так устала, хочу уже просто спать лечь — ответила Стася —- да и Ида будет волноваться.

— Это вряд ли —- сказал я.

— Да брось, конечно же будет! Она тебя любит! Вот мне ты веришь?

Я уже сам давно не знал, во что я верю, и кому и во что следует верить. Мне постоянно твердили с детства, например, что меня любит мама. При этом то, с какой ненавистью и жестокостью она избивала меня после каждого родительского собрания или дня открытых дверей в школе, говорило совершенно об обратном. Моё тело, мои органы восприятия; в конце концов те знания о жизни, которые я приобретал через книги, через музыку и через фильмы – ничто не распознавало это как любовь, всё говорило о том, что такое обращение может говорить о чём угодно, только не о любви. Но все окружающие меня люди упорно твердили: это же мама, она не может не любить! А раз бьёт – так значит не просто любит, а обожает! – сказал мне как-то раз один штрибан-совок из числа сослуживцев новой маминой любви во время одной из ежепятничных попоек у нас дома. А как с тобой по-другому? – спрашивал папаша. А действительно – как? Другого отношения я к себе никогда не знал, кроме как от бабушки. Мама же хочет из тебя человека сделать! – говорила мне при этом бабушка. Но чем дальше, тем меньше я себя человеком ощущал. А вот когда меня Ида в начале нашего знакомства ждала меня с горячим обедом и была готова меня слушать – я себя ощущал как раз человеком.

И когда та же Ида начала меня всё больше и больше изолировать от окружающих (била она меня, стоит сказать справедливости ради, редко) – хоть моё нутро и протестовало в начале, но память и все эти слова из прошлого заставляли мой разум идентифицировать это любовью вразрез с ощущениями тела и другими органами восприятия. Так, я себя постоянно чувствовал каким-то неспособным принимать Настоящую Любовь неблагодарным уродом в вечном конфликте со своими чувствами, знаниями и телом.

И поэтому я уже так давно не смел доверять своим чувствам, ощущениям, памяти, что мне было проще ответить Стасе:

— Да, наверное.

— Ярик, —- Стася игриво пожала мой локоть —- брось! Кризисы случаются у всех в отношениях на определённых этапах. Это пройдёт, это всё ерунда.

Где грань между кризисом и полным распадом? – вот в чём вопрос.

— То есть у тебя с Пашей, получается, тоже сейчас просто кризис?

— Не, ну, блин. Он ребёнка на стороне заделал, это уже пиздец, извини меня за мой французский. Я и на развод уже подала. Когда он просто там по бабам бегал, хотя бы предохраняясь и никакую заразу в дом не притаскивал – ну, что. Ну да, ну неприятно было, когда узнавала. Ну что я могу по-бабски сделать – поплакала на кухне и прощала, конечно. Не разрушать же семью из-за такого.

Мы уже дошли до Стасиной парадной.

— Ну, спасибо, что проводил, Ярик, настоящий джентльмен, с новым годом ещё раз.

— И что, просто так пойдёшь домой? —- ухмыльнулся призрак Милы — давай, импровизируй! Надо как-то попасть к этой корове домой!

— Слушай, я что-то замёрз… У тебя не найдётся чашки чая? —- спросил я Стасю.

— Чаю? Ну хорошо, заходи.

Стася жила на втором этаже такой же панельной девятиэтажки, как и та, в которой была квартира Иды. Мы вошли в парадную и Ида вызвала лифт.

— А что, не пешком? Ты же вроде на втором этаже живёшь.

— Да я уж не девочка! — игриво, как мне показалось, сказала Стася — У меня от работы постоянно на ногах варикоз такой, что ужас. А теперь мне ещё и чтобы Тане обеспечивать все её кружки-спорты, надо дополнительные дежурства брать. Паша сразу сказал, что развод даст, только если я подпишу отказ от алиментов. Так что не, на лифте поехали.

— Тебе бы надо массаж ног тогда делать.

— Кто б мне его делал! Сама себе троксевазином намазала и всё, дальше побежала.

Мы вошли в тёмную квартиру. Я, стараясь не забывать о необходимой галантности, помог Стасе снять шубу. На кухне Стася поставила чайник.

— Чай или кофе?

— Чай. Без сахара. Стася?

— А где Таня?

— Таня в лагере на каникулах.

Таня – это Стасина дочка.

— Слушай, и ещё я хотел предложить…

— Что?

— Слушай, а может я тебе сделаю массаж ног?

— Ой, Ярик, брось — она хихикнула и махнула на меня рукой.

— Да не, я правда. Я слышал, это приятно к тому же. Я умею делать отличный массаж ног — приврал я в конце под два поднятых вверх больших пальца, которые безмолвно показывал призрак Милы в голове.

— О, Ярик, ну ты же в гостях, ну брось! —- отнекивалась польщённая Стася. Призрак Милы в голове надел на шею шарф болельщика с надписью “Yarik ultras crew” и шапку с рогами в цвет шарфа и стал бить в большой барабан, поочерёдно скандируя “Я-рик! Я-рик! Я-рик!” и дуя в вувузелу.

— Почту за честь быть полезным! — горячо заверил я.

— Ой, ну лаадно! —- Стася села на кухонный уголок и положила мне на колени свои ноги в телесного цвета колготках.

Я начал массажировать её толстые икры.

— Если будет больно – скажи.

Я мял её толстые пятки, её икры.

— Тебе нравится?

— Да-да, продолжай — сказала Стася и прикрыла глаза.

— Давай, иди, выше — кричал призрак Милы в моей голове.

Я стал осторожно подниматься. Вот я уже на сгибе коленки…

— Расслабься, так будет лучше — сказал я Стасе.

И вот я уже в самом низу Стасиной целлюлитной ляжки, чувствую каждый кратер её целлюлита… Прохожу разок вниз… Потом снова вверх… Поднимаюсь ещё чуть выше… Отстрелила кнопка никому не нужного вскипевшего чайника… Мои руки уже под её твидовой юбкой, я почти дошёл до её толстой жопы, которую я сейчас так желал, целлюлит стал крупнее, а ляжка – толще… И тут…

— Ярик, Ярик, ты чего?

— Чего? Тебе же хорошо!

— Ярик, ну брось, ну так нельзя! — Стася одёрнула юбку. Она почему-то шептала, хотя в квартире мы были одни, не считая её глухой бабки, спящей в дальней комнате.

— В атаку! Давай, прорезной, в центр, ну, что там за сиськомятие, блядь! — кричал призрак Милы, сжимая концы шарфа болельщика, и рассыпая тазик с чипсами.

— Стася, да ладно, мы ж никому не скажем! — прохрипел я севшим от волнения голосом и проворно пробрался рукой прямо к её промежности, которая была под надёжной обороной колготок, зафиксированных твидовой юбкой и трусов и потянулся поцеловать её.

— Ярик, Ярик, ну ты чего, ну брось! — Стася отдёрнула мою руку и резко встала — Нельзя так!

— Она уже потекла, давай, Ярик, покажи настойчивость! Ещё немного и ты её дожмёшь! Ты ж нормальный пацан! Все бабы начинают протестовать, когда больше всего хотят! —- кричал призрак Милы, неистово бия колотушкой в болельщицкий барабан.

— Стася! — я на неё навалился и неуклюже принялся пытаться пролезть под её свитер, чтобы начать лапать её грудь, которая была надёжна зафиксирована в поролоне кружавчатого лифчика — А хочешь я тебе ещё приятнее сделаю? Знаешь, как я умею? Стася, Стася, ты такая классная! Пойдём в комнату, ты не пожалеешь, я буду очень нежен!

— Ярик, ну хватит! — Стася выдернула мою руку из-под свитера, когда я уже почти пролез под её кружавчатый лифчик к её обвисшим сиськам — В самом деле! Я от тебя такого не ожидала! Тебе лучше уйти!

Я понуро пошёл одеваться. Одевшись, я потянулся её хотя бы обнять, но Стася отступила на шаг:

— Ярик, я очень надеюсь, что ты просто выпил лишнего! Иде я, так и быть, ничего не скажу, но сейчас просто обувайся и уходи!

Я снова вышел в купчинскую ночь не солоно хлебавши. В летних дырявых кроссовках хлюпала талая вода с декабрьского снега, но я не ощущал ни холода, ни промозглости. Мысль о том, чтобы пойти домой была ещё более омерзительной, чем мысль о том, что меня только что отшила даже такая, мягко говоря, малопривлекательная и одинокая женщина, как Стася. Даже для такой, как Стася я был мерзким и непривлекательным, хотя я и делал всё ровно так, как наставлял меня призрак Милы в голове.

Вместо того, чтобы пойти дворами домой, я вышел на улицу Турку и побрёл в сторону Бухарестской. Тёмно-розовое зимнее ночное небо озарялось вспышками салютов. Люди праздновали новый год – в парах, в семьях, в компаниях. Только я одиноко брёл безо всякой цели и смысла вглубь Купчары, хлюпая талой кесей в дырявых кроссовках.

— Ну чё ты, как лох-то какой-то! — услышал я в правом ухе. Я инстинктивно обернулся и увидел плывущую рядом с собой по воздуху призрачную Милу, явно видимую примерно по пояс. Раньше призраков из своей головы я только слышал, видел я кого-то из них впервые. Призрак Милы разочарованно сорвал с головы шляпу болельщика и с досады бросил её на землю — Ты не понимаешь, она уже была почти готова, эта корова, её там дожать – нехер делать было! Я бы на твоём месте её сейчас бы уже на диване там трахал во всех позах! То, что у тебя вообще есть член – какая-то ошибка природы!

Призрак Милы сплюнул на землю.

— Конечно, по части всяких умных слов спецом всегда был ты, но я тебе вот что скажу — я увидел слева от себя плывущего призрака Димона. Димон был одет по-летнему – в свою кофту с капюшоном и футболку, как когда я его отвозил домой на Дыбенко — Есть такая болезнь, геронтофилия. Сексуальное влечение к старикам. Ну, ты же сам читал об этом где-то. На хрена ты начал подкатывать к этой страшной тётке? Тебя в самом деле привлекают старые тётки? Чего, не мог никого помоложе и посимпатичнее найти? Ты на самом деле готов одну престарелую тётку сменить на другую, только ещё и жирную? А знаешь, что там происходит сейчас дома между этой твоей старой шмарой и её ебанашкой?

— Нет. И знать не хочу. А если я кому и могу быть нужен – то только вот такой, как Стася.

— Я, конечно, Ярик, книг всяких умных, как ты, не читал, но, думаю, предположить могу, чем они там занимаются.

— А я и не иду домой…

Я шёл по улице Белы Куна, приближаясь к вестибюлю метро “Международная”. Мне навстречу шла компания молодых людей – все в новогодних колпачках, они передавали друг другу бутылку шампанского, о чём-то смеялись.

— Ха-ха-ха, Никитос, ну ты жжёшь! Чё, прям в натуре так и было?

— Да я тебе кричу! А потом, короче, слушай, чё было, она мне такая говорит, значит…

Я отступил на край сугроба, чтобы пропустить этих весёлых парней, которые даже не видели меня на своём пути. Я посмотрел в сторону жилых домов вдалеке и снова увидел самолёты – множество пассажирских самолётов, зависших в отвесном штопоре над домами и медленно вращающихся вокруг своей оси. Был виден свет в их кабинах и салонах. А весёлые, празднующие жители Купчино даже не подозревали, что небесные нити, итак натянутые до предела, вот-вот лопнут и самолёты рухнут на них. Я вгляделся: самолётов было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд: всё тёмно-розовое купчинское небо было в самолётах, нависших штопорами на невидимых небесных нитях над всем районом… Я срочно должен куда-то сообщить, что-то сделать… Или куда-то спрятаться? Меня обуял какой-то иррациональный ужас. Я буквально чувствовал своим собственным нутром, как же сильно натянуты небесные нити, на которых висели самолёты. И, не сводя глаз с самолётов над Купчино, поддавшись какому-то внезапному приступу паники я побежал, не чуя под собой ног. Я бежал и бежал, пока не достиг перекрёстка с Бухарестской. Кровь тяжело била в висках, а сердце колотилось так, что было ощущение, что я вот-вот задохнусь. Я снова взглянул на небо. На вдохе самолёты исчезали и я чувствовал, как благодарно расслаблялись небесные нити, а на выдохе они снова появлялись и повисали на аж взвизгивающих от напряжения нитях в штопорах. Надо контролировать дыхание, так они не рухнут, контролировать дыхание, я удержу самолёты, я не дам им упасть… но вдруг почувствовал резко подкатившую к горлу рвоту. Схватившись за бетонный столб фонаря, я сложился пополам над сугробом от спазма, но ничего не случилось. Ещё отдышавшись, я взглянул на небо и почувствовал, как небесные нити рвутся, самолёты беззвучно и вертикально падают вниз на девятиэтажки и исчезают, а я начал блевать в снег. Второй столь чудовищный спазм я не выдержал и рухнул в сугроб, в последнее мгновение корректируя падение так, чтобы не угодить в собственную блевотину, и меня накрыл третий спазм, подобный по силе девятому валу. Мои внутренности скрутило морским узлом и стало буквально вытягивать из меня медленно через рот.

— Пожалуйста, пожалуйста… —- неизвестно кому мысленно кричал я. Мой желудок ощущался совершенно опустошённым, но у рвоты было на этот счёт своё мнение.

Меня резко поставило на четвереньки четвёртым спазмом и я блевал уже не едой, не водкой, а какой-то желчью, противной на вкус и громко хрипел. Я готов был сделать что угодно, согласиться со всем, что меня ждало дальше, только бы прекратилась эта чудовищная рвота. Я овладел своим дыханием и попытался встать, но посыпанный песком снег резко превратился в бушующие волны и я снова упал на четвереньки, пытаясь из себя уже последним, мучительным спазмом, выблевать из себя сам блевательный механизм организма, один раз, но навсегда, только бы больше не блевать… Я корчился в сугробе, принимая разные позы и суя в рот два пальца, но кроме корч, у меня ничего не выходило.

— Слушай, что это с ним? — услышал я женский голос из-за сугроба со стороны почищенной дорожки в перерывах между попытками спазмов, которыми я силился разрушить свой блевательный механизм — Может, “скорую” вызовем?

— Дорогая, пойдём отсюда. Просто алкаш какой-то нажрался и блюёт. Нас Катя с Вадимом ждут, ты не забыла? Пойдём!

— Да, а что если он тут умрёт?

— Не умрёт, Маш, пошли!

— А что, если да? Просто вызовем “скорую” и пойдём дальше.

— Значит, туда ему и дорога. Сам заслужил, вонючий алкаш.

Чудовищная буря в моих внутренностях, кажется, успокоилась. Я встал и отряхнул джинсы от снега. Мучительно хотелось пить. Я пожевал скатанный снежок и осторожно сделал шаг. Вроде, земля снова обрела способность меня нести.

Я вышел на дорожку и оглянулся. Не было ни призраков, ни самолётов. Я, кажется, яснее обычного слышал звуки вокруг. И ощущал себя настолько трезвым, насколько чувствует себя, наверное, только вышедший из глубочайшего и длительного запоя человек. Настолько трезвым, как сейчас, я не ощущал себя уже многие месяцы, если не годы. Я вдруг ощутил весь кошмар создавшегося положения с такой явственностью, что мне снова мучительно захотелось обратно в то состояние, в котором я был до этого ужасного приступа рвоты. Я был готов слушать насмешки призраков в своей голове, видеть самолёты над Купчино, но только не слышать своих собственных мыслей о том, в какое же я превратился ничтожество. От своих мыслей было невозможно отмахнуться. Им нельзя было сказать “заткнись”. Их струя не прекращала бить меня в висок от резких раздражителей в виде взрывов петард и вспышек фейерверков, от которых обычно исчезали привычные мне призраки в голове.

Блюющее в снег посреди Купчары ничтожество, вонючий алкаш – вот кем я стал. Моя жена сейчас дома с этим существом непонятного пола – и я сильно далёк от мысли, что они там играют в шахматы или смотрят “Дискотеку 80-х”. Я настолько омерзительный, что меня отвергла и выгнала на улицу даже такая, как Стася. Я настолько нищ, что мне даже идти некуда. Меня обожгла ещё одна собственная мысль: а ведь я мог даже этого горе-темщика Владимира Фёдоровича никогда не узнать, а просто варить полуавтоматом на том производстве в Колпино, получая пусть не космические, но неплохие деньги, стабильно два раза в месяц, аванс пятнадцатого, зарплата тридцатого. Возможно, после “Тошибы” мои умения вполне бы оказались там подходящими. А в итоге я даже аргоном не варю, и не получаю вообще ничего, никакой платы, кроме мотивационных бизнес-речей Владимира Фёдоровича. Я вдруг осознал, что те руины жизни, которые я всё это время обозревал, как какое-то кино с глубоким погружением, вроде популярных в те годы аттракционов 5d кино, которые мы время от времени раньше посещали с Идой – совсем не кино, нет; это руины моей собственной жизни, это бездарно огаженные годы моей молодости. Это то, что уже навсегда ушло и никогда больше не вернётся. Ни-ког-да. Как бы часто я не ощущал себя семидесятилетним стариком, всё же все измеримые материальные данные говорили о том, что мне нет ещё двадцати пяти лет, осознанную часть которых я потратил на то, чтобы превратиться в жалкое ничтожество с атрофированным социальным навыком.

Я брёл и брёл куда глаза глядят по новогоднему Купчино, которое мало чем отличалось от обычного – только постоянно там и тут бахали петарды и мерцали салюты. И дошёл до какого-то маленького, зачем-то работающего кафе. На его ступеньках сидела девушка в длинном зимнем пальто и плакала навзрыд. Вот что, подумал я. Помогу этой несчастной, чтобы моя жизнь не была такой уж напрасной. Я подошёл к девушке. Её кудрявые волосы были чем-то перемазаны и местами склеены. Может, просто грязные.

— Простите? — сказал я.

Девушка продолжала рыдать, уронив голову на локти.

— Девушка, что с вами?

— Они меня вы-ы-ыкинули! Просто использовали и вы-ы-ыкинули! — взвыла несчастная и зарыдала ещё сильнее.

Потом она прекратила рыдания, подняла голову и почти сфокусировала свой взор на мне и отчётливо сказала:

— Я писать хочу. А они меня не пускают — она показала на стеклопакетную дверь за своей спиной.

— Подождите, мы сейчас всё уладим —- я так хотел быть галантным кавалером. Не оценила моих манер Стася, так может оценит хоть эта? Выглядела она большим шансом для меня, так как была гораздо более жалкой, чем Стася —- Пойдёмте со мной.

В открытом кафе никого не было, только двое узбеков резали какие-то заготовки для блюд. Встав, эта девушка выглядела так, что я не мог отделаться от ощущения, что у неё под длинным зимним пальто ничего нет.

— Прошу прощения? А может девушка у вас посетить дамскую комнату?

Один из узбеков поднял на меня уставший взгляд.

— Туалет только для посетителей —- процедил он, брезгливо оглядывая нас сверху вниз.

— Согласно закону, принятому законодательным собранием Санкт-Петербурга владелец заведения не вправе никому отказывать в посещении туалетной комнаты!

— Туалет только для посетителей, я сказал!

— Вы хотите, чтобы я вызвал полицию? — спросил я, и увидев, кажется, возобладавший эффект, добавил — Или сразу вызывать федеральную миграционную службу, заодно и проверим —- кто тут посетитель, а кто нет?

Второй узбек что-то торопливо сказал своему напарнику по-узбекски и первый неохотно сказал уже по-русски мне:

— Ладно, пусть идёт. Только ты – с ней, чтобы она там не заснула.

— Идите — сказал я девушке, столь же галантно открывая дверь в занюханный нужник, как до этого открывал двери Стасе, в неуклюжих попытках её впечатлить манерами и завалить в постель – не от того, что мне её действительно хотелось, сколько от того, что мне хотелось отомстить таким образом Иде —- Только мне сказали идти с вами.

— Только ты отвернись —- с наигранной стеснительностью сказала мне странная девушка —- Не хочу, чтоб ты видел меня… Такой.

Я встал лицом к двери, слушая шелест её пальто и последовавшее за тем журчание мочи.

— Не поворачивайся — услышал я за спиной.

В следующую секунду рука девушки развернула меня за плечи и она меня обняла.

— Спасибо, спасибо, милый. Ты такой добрый и хороший…

От неё пахло дешёвым табаком и перегаром.

— С радостью — сказал я, пытаясь расстегнуть её пальто.

— Не здесь, не здесь, милый… — зашептала девушка, придерживая замок молнии — Я не хочу, чтобы у нас это было здесь… Ты же понимаешь?

Она меня поцеловала своими вонючими губами в мои столь же вонючие губы. Я порывисто попытался ответить на поцелуй, но она приложила свои воняющие табаком пальцы к моим губам и снова зашептала:

— Не здесь, милый, не здесь… Мы с тобой обязательно встретимся ещё и я тебе сделаю очень-очень приятно, обещаю. Но не здесь…

— Э, ну вы там чего? — услышал я снаружи.

— Пошли, — сказала мне девушка и мы вышли из занюханного сортира.

— Спасибо! — бросил я узбекам и мы вышли в купчинскую ночь.

На улице взрывы петард и вспышки салютов стали реже. Я снова попытался прижать эту странную пьяную или обдолбанную девку к серой стене панельной девятиэтажки:

— Пойдём к тебе. Я… Я хочу тебя…

— Милый, я не могу. У меня дед мой дома. Он итак меня сейчас наругает. Может, даже выпорет — хохотнула она — Но я тебя не забуду, давай ещё встретимся?

— Да, дашь мне свой телефон?

— Ага, я твой запишу — девушка выскользнула из моих неуклюжих объятий, достав из кармана свой телефон с разбитым экраном — Ой. Кажется, разрядился. Ладно, я пойду, чао, милый, я тебя не забуду! – и заспешила в сторону арки, ведущей во двор.

Какое же я ничтожество! Даже эта синявка – и для неё я недостаточно хорош! Как же я жалок! Я пошёл в сторону дома, стараясь не думать о том, что меня там ждёт. Мне было до того мерзко, что хотелось как-то исторгнуться из своего мерзкого тела, из своего сознания, из себя. Или хотя бы поблевать ещё. Я опёрся рукой за холодный бетон ближайшего фонарного столба и засунул два пальца в рот. Слабый спазм содрогнул моё тело. Я попытался представить себе какую-нибудь мерзость и засунул пальцы в рот ещё глубже. Только слабый ручеёк желчи вперемежку со слюной вылился из моего рта. Не было сил. Я просто брёл в хлюпающих кроссовках в сторону дома, сам не зная, как долго.

Когда я достиг дома, с удивлением обнаружил, что уже почти рассвело. Первый рассвет нового года. А может и последний? Может… Я поискал в кармане ключ от “Матиза” и нашёл его. Подошёл к своей столь же жалкой ржавой машине и открыл её. Я уеду. Я уеду куда-нибудь и будь, что будет. Я повернул ключ в замке зажигания, но лампочки на приборной панели едва горели. Я провернул ключ ещё, но услышал лишь слабое стрекотание втягивающего реле. Аккумулятор сел. Да и даже если бы нет – доехал бы я до ближайшего гаишника, который бы отобрал у меня и “Матиз”, и права, и этим бы мой побег в никуда и закончился бы. Я вернулся к парадной, нашёл в кармане ключи и зашёл в подъезд. В квартире было тихо, а я себя чувствовал наполненным новым знанием: рвота очищает. Не заходя в комнату, я прошёл на кухню, и взял с подоконника стоящую на нём закрытую бутылку водки. Вся посуда стояла на сушилке помытая – Ида никогда не могла лечь спать, пока не будет вымыта посуда. Я взял чайную чашку, сел в отсутствие стола на пол и стал вскрывать бутылку водки. И тут послышались шаги из комнаты и на кухне появилась Ида:

— Ярик, ты что это делаешь? Ты где вообще шлялся?

— Гулял —- ответил я, наливая себе полную чашку водки.

— Ярик, какая водка! Ты время видел, придурошный?

— Время? — рассеянно переспросил я, доставая из кармана телефон —- около девяти утра.

С этими словами я выпил полную чашку водки и начал наливать следующую.

— Хрена ли ты мне тут концерт устраиваешь? — вскинулась Ида и попыталась у меня отобрать чашку и водку.

— Какой концерт? Ты же хорошо провела время? Дай и мне спокойно повеселиться и выпить, новый год же — сказал я и выпил следующую чашку водки залпом — Тебе налить? Выпей со мной, ну же!

— Ярик, я тебе последний раз говорю по-хорошему: прекрати этот кардебалет и иди спать!

— Ой, а там же моё место, кажется занято, нет?

Тут на пороге кухни появилась сонная Мила в пижаме.

— Что тут такое, Ида? Мне, может, уехать?

— Всё хорошо, иди в постель, дорогой, я сама

— О, дорогой, ну них-х-хуясе! Совет бля да любовь! — сказал я, опрокидывая в себя третью чашку.

— Ярик, я сказала!

— Да ты до хера всего говоришь!

— Ида, дай я. Ярик, — Мила села на пол напротив меня — Хорош, правда. Всё будет у тебя хорошо. А сейчас просто отдай мне бутылку и иди спать.

— Не пойду! — взревел я и выпил то, что успел наполнить себе в четвёртую чашку — Ничего не будет хорошо! Вообще ни хуя! Ты всё мне врал, всё! Всё до последнего слова! Нечего там было дожимать, никому я не нужен! Отдай мне водку!

Я вырвал бутылку у Милы и начал наливать себе пятую чашку.

— Что он несёт? Чего там надо было дожимать?

— Понятия не имею…

— Забери у него бутылку! Сейчас!

— Отдай! — взвизгнул я и из моих глаз хлынули слёзы —- Ты всё мне врал! Всё!

Я почти не мог их сдерживать, но выхватил с сушилки первый попавшийся нож. Мила и Ида отшатнулись с кухни.

— Убей меня! — взревел я Иде — Возьми это ёбанный нож и убей меня!

— Ярик, хватит! Положи нож!

— Убей меня! Ну пожалуйста, умоляю, убей! — я рухнул на колени.

— Ярик, блядь, ну-ка живо прекрати этот цирк!

— Тогда я себя убью сам! — я приставил нож к своей шее —- Ну? Желающих нет? Как топтать и врать – так вы, суки ебучие, обе первые, а как добить – так никто? Я убью себя сам! Я покажу вам!

Я вдавил лезвие себе в шею, но рука отказывалась совершить последнее, лёгкое движение, после чего всё бы кончилось. И тут меня снова скрутило спазмом и я упал на четвереньки, роняя нож.

— Бля! Наблюй мне тут ещё! В туалет! Нож! — слышал я крики Иды, тем не менее сквозь сдерживаемые спазмы пробираясь к туалету.

Я принялся блевать. Это был ровный и сильный поток очищающей рвоты. Спазмы, желчь, снова сухие спазмы. Наконец я снова выполз по стенке на кухню.

— А где?! Отдайте мне водку! Дайте мне выпить! Убейте меня! Убейте меня! УБЕЙТЕ! — завыл я, бросаясь в ноги Иде.

Я зарыдал. Это были не рыдания злости загнанного в угол зверька, как в детстве, когда меня избивала мать. Это были рыдания горя потерявшегося в незнакомом месте ребёнка. Впервые за много лет из моих глаз хлынули слёзы, ручьями.

— Убейте, убейте, убейте, убейте меня! — я бился головой об пол, стремясь разбить её и всё, что было в этой ненавистной мне башке и рыдал.

Это было последнее, что я запомнил с той ночи, перед тем как уже в темноте, с невыносимо болящим всем телом проснулся там же, на кухонном полу.

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 8. На птичьем языке.

2026-07-17T09:13:57.496Z

Я смотрел на медленно переливающиеся на искусственной ёлке огоньки, Ида торопливо красилась в ванной, а сбоку от меня до блевоты радостно гомонил телевизор.

Да, во мне, как, возможно, и в каждом, Новый год переживал различные стадии восприятия. Я помню детство. Помню, как рассказывал стишок Деду Морозу в садике и в первых классах школы, помню радость от подарков под ёлкой, помню ожившую сказку вокруг, особенно в Республике Облаков, как именно в Новый год особенно близко, среди деревьев в лесу, бродил Йети, сбивая с еловых лап снежные шапки, как выходила на охоту Баба-Яга с наступлением зимних сумерек и как я скорее бежал в дом, где была печка, жарко натопленная родителями, сбрасывал с себя валенки и тёплый белорусский пуховик и скорее садился за альбом и фломастеры – рисовать всё, что видел в лесу, пока не забыл.

А в подростковом возрасте, когда оказалось, что никакого Деда Мороза не существует и сказка почему-то не наступает – я демонстративно старался не отмечать Новый год, считая его полным отстоем и выходил из своей комнаты только под самый бой курантов, когда бабушка уже окончательно всю плешь проедала, неизменно одетый в балахон с натянутым на глаза капюшоном, на котором красовался во весь живот Егор Летов за колючей проволокой или в футболке с орущим черепом с ирокезом с надписью the Exploited, а взрослым на их колкости и замечания отвечал раздражённо “Да нормально, блиин, чего вы все от меня хотите? Я вообще хотел ирокез поставить!”. На меня махала руками бабушка – “Ой, только вот ещё на Новый Год твоих начипурённых чубчиков не хватало! Хорошо хоть правда ума хватило гребешок свой не настрополить… А ещё, мальчик, вопрос: одежды поприличней нет?”. Я же, цокнув языком и закатив глаза, отвечал: “Да блин, у меня лака просто нет! А так бы поставил! И чем тебе моя одежда не нравится? Это – панк-рок, это круто!”. Бабушка говорила – “Я не про панрок этот твой, я имела в виду, без вот этих чудиков твоих паталашных ничего не нашлось из одежды?”. Я снова цокал языком (под реплику бабушки “А вот без вот этого плямканья как-то можно?”) и говорил бабушке “Да блин, всё прилично, это ты просто в панк-хардкор не врубаешься!” (“А без блинов как-то можно?”).

Сейчас же я был в том возрасте, когда праздника снова хотелось, пусть даже не такого волшебного, как в детстве. Праздник казался не оживающей сказкой, я уже понимал, что теперь организация праздника – по сути, моя задача, с которой я не мог справиться. Но я очень хотел отвлечься от рутины. И скрёб по засохшим стенкам своей души, пытаясь собрать хотя бы ложку радости. Надеяться на что-то лучшее не было душевных сил, внутри господствовало сосущее чувство безнадёжно просранного уходящего года, а также года до него и года до этих двух. Верить в то, что вот именно этот, наступающий год принесёт что-то иное и лучшее, чем предыдущие мне было не под силу. Верить, что вот теперь я не опоздаю повсюду снова и наконец-то буду В Теме тоже не получалось. Передо мной стоял перенесённый нами с Идой в комнату стол с типичными новогодними угощениями, но я их перед собой не видел. Перед моим мысленным взором в переливающихся огоньках не стояла праздничная красиво наряженная ёлка, а лежали руины моей никчемной жизни. А за руинами простиралось необъятное кладбище. Не все имена на надгробиях этого кладбища принадлежали взаправдашним мертвецам. На большинстве этих могил стояла только одна дата, что-то вроде “осень 2010” или “лето 2011” – время, когда с тем или иным человеком я под давлением Иды переставал общаться. Вот могила Оли Завориной, например. На ней стоит одна из самых ранних дат на этом кладбище – весна 2010. Моя старая подруга школьных времён, с которой мы часто тусовались в общей компании в до-идовские времена. Мы тогда с Идой только начали жить вместе и Оля имела неосторожность позвонить мне спросить, как дела. Ответить я ей не успел, потому что Ида мгновенно выхватила у меня трубку и начала орать: “Слышь, ты, прошмандовка, только попробуй ещё раз сюда позвонить, я тебя, сука ты в ботах, найду, кабину тебе снесу нахуй и ебало тебе расцарапаю на британский флаг!”. И за ней ещё ряд одноклассниц, одногруппниц однокашниц… Интересно, где сейчас Оля? И я представил, как она, всё в той же компании, в которой мы так часто в той, прошлой жизни тусовались в Кипени сейчас с другими девушками суетится, накрывая на стол, а парни спорят, какой включить фильм на DVD – “Один дома”? “Гринч”? “Плохой Санта”? У кого-то накинута на шею мишура, кто-то в шапочке деда Мороза. Чуть слышно по кругу WinAmp на том же компьютере гоняет плейлист из Avril Lavigne, Tokio Hotel, Земфиры, Jane Air и Rammstein из дешёвеньких колонок Genius. Кстати, а Tokio Hotel вообще ещё в моде? Интересно, а помнит ли Оля, что когда-то бывал здесь и такой вот Ярик? Наверняка, нет. Наверное, у неё множество классных друзей, ярких, заводных, харизматичных, прикольных, куда там помнить о таком, как я…

А вот одно из самых свежих надгробий, самая последняя дата перед тем, как кольцо моей личной блокады окончательно и жутко в своей незаметности сомкнулось: Ден. Мой бывший одноклассник, с которым мы чисто случайно пересеклись в колледже в 2013-ом и он был последним, кто пытался меня куда-то звать на тусовки либо втроём с ещё одним нашим общим приятелем, либо на какое-нибудь собрание нашего бывшего класса. Но собираться втроём меня не отпускала Ида, а идти куда-то с классом я не горел желанием и сам – мне было просто стыдно за само своё существо, особенно в присутствии Маши Кошеверовой, в которую я был безответно влюблён в девятом и десятом классах. Вот если бы я мог приехать туда на бодром японце из 90-х с банкой про-спорт и не такой отвратительной жиробасиной, коей я являлся, об этом можно было бы подумать… Хотя подумать? Я превратился в Панано, а Панано за себя думать не может без разрешения Иды. И даже без взаправдашней Иды рядом, свои решения в моей панано-башке продавливал Идин призрак.

Я шёл среди заросших травой могил в своей голове, принадлежавших тем, кто, возможно, ещё жив, но с кем я никогда уже не смогу заговорить. Старался представить себе всех их сейчас, как готовятся к празднику они, все не одиноки, в парах, в компаниях. Но никто, ни один из этих людей, оказавшихся со мной по разные стороны этой незримой переборки бытия, сейчас не вспоминал меня. Даже оба моих родителя. Мой телефон молчал… А вот Идин – не замолкал. Ей постоянно кто-то звонил, поздравлял её с наступающим, и наконец в шквале звонков, на которые Ида отвечала тёплым голосом, время от времени кидая мне из ванной “тебе там привет от…”, я услышал:

— А, ты уже внизу? Набирай на домофоне: звёздочка, ноль, восемь, два. Сработало? Отлично. Шестой этаж.

Как бы сильно я не надеялся, что эта Мила заболеет, что-нибудь себе сломает или на худой конец богатенькие мамочка с папочкой увезут её куда-нибудь в Швейцарию кататься на лыжах – ничего из этого не произошло. Сбывшиеся надежды – это такая же моя слабая сторона, как и всё остальное, что я представлял собой в этой жизни. Нет на свете ничего более лживого, чем надежда. Я всё чаще размышлял, почему я вообще продолжаю влачить дальше своё существование, в котором нет ровным счётом ничего, что дарило бы мне блаженство, радость, счастье или – да плевать мне уже на счастье, в сущности! – хотя бы просто самое маленькое, самое сиюминутное удовольствие. Или хотя бы чтобы в этом существовании был какой-то смысл. Что меня заставляет ежедневно встать на работу, включить пыльный ноутбук, погасить все занесённые кем-то до меня вирусные баннеры со спамом и продолжать холодные рассылки коммерческих предложений, из которых лишь на каждое сотое хотя бы отвечают, пусть и отказом? Надежда, что однажды мне что-то удастся продать. Надежда, что мы сдадим “Финн Флейр” и я получу хотя бы деньги за работу на производстве. А зачем мне нужны деньги? Затем, что тогда я, надеюсь, смогу снять себе хотя бы комнату и уйти от Иды. А почему я не ухожу от Иды прямо сейчас? Потому ли только, что в данный момент мне идти некуда? Наверное, папаша прав: дорога возникает под ногами идущего. Сам я давно никуда не шёл, не было сил, но папаше верил. Нет, дело не в этом. Потому что столь же иррационально надеюсь, что вся эта интрижка её сама собой рассосётся и мы заживём, как прежде – уныло, зато стабильно, как все годы до этого. И мне не надо будет заниматься этим кошмаром – принимать какие-то решения, на которые у меня не было ни малейших внутренних сил, ни мозгов, потому-то их принимали за меня призраки в моей голове – потому что у меня нет своих мозгов. Что можно будет обратно заползти в унылую, сырую, душную нору жизни с Идой, в которой мне ничто не нравилось, но всё зато было таким привычным и понятным – а этот фактор очень сильно держит, особенно таких внутренних стариков, как я. Да, мне порой ужасно не нравилась эта нора – но как же ужасно, когда эта нора вдруг разрушается! Почему же я с таким отчаянием поправляю и удерживаю на себе эти старые куски размокшего ДСП и ржавого профлиста, когда их прямо сейчас разметает злая чёрная буря? Почему я так боюсь её? Потому что это подлое чувство, даже не чувство, а что-то рефлекторное заставляет – надежда. Я хотел избавления от этого всего, смерти, но делал всё для того, чтобы продолжать существовать в той невыносимости и позоре, которые меня сопровождали на каждом шагу моей убогой жизни. Но если абсолютно сухо и бесстрастно рассудить – какие минусы в смерти? Будет ли там измывающаяся надо мной Ида? Будет ли там необходимость пытаться заработать на этой работе или опять, в очередной стотысячный раз искать новую – с большой долей вероятности точно такую же? Будут ли там деньги, которых у меня нет в жизни, из-за чего меня считает уродом собственная жена, а никакая другая девушка даже не взглянет в мою сторону? Нет, нет и ещё раз нет. Там не будет даже призраков, голоса которых ни на секунду не замолкали у меня в голове, из-за чего ни секунды своей жизни я не оставался в покое. Но почему-то я всё равно боялся.

Ещё одной моей несбывшейся надежде побежала открывать дверь Ида – на бегу поправляющая причёску и душащаяся модным и восхитительным парфюмом DKNY. Я с чувством полнейшей обречённости встал и пошёл к двери. Ничего лучшего, чем держать себя с нежеланной мной гостьей вежливо, сухо и так, будто я ничего об истинной природе их с Идой отношений не знаю мне показалось наилучшей тактикой.

— Здравствуйте, я Ярослав, супруг Иды, а вы, девушка, будете, судя по всему… — с подчёркнутой сухой вежливостью я явно переборщил, да так, что, судя по закатанным глазам Иды, замеченным боковым зрением, я только что опять себя выставил клоуном, причём буквально с порога.

Мила была вблизи ещё более худощавой, чем показалась мне тогда у пиццерии. На ней была вязанная кофта с оголёнными плечами, на которых виднелись многочисленные татуировки с драконами и розами. В носу и в верхней губе был пирсинг, а уши были проколоты сверху – видимо, у модных, как она, так принято. Её ассиметричное каре с выбритыми висками было свежепокрашено в рыжий. Она меня коротко оглядела сверху вниз, протянула руку и сказала:

— Я Эдуард. Правильные местоимения, когда ты говоришь обо мне и со мной – “он”, “его”, “ему”. Я себя не идентифицирую женщиной.

— А… Ясно… — на языке вертелся вопрос, лечится ли это и не заразно ли, но я понимал, что со всей моей невтемностью и тупизной лучше не задавать лишних вопросов таким втемным и продвинутым, как Мила. Лучше молчать, так больше возможностей сойти за умного, как говорила мне постоянно Ида после тусовок среди её модных друзей, когда из моего рта постоянно вылетало что-то неумное, несмешное, стыдное и безынтересное.

— Ида, смотри, — Мила-Эдуард достала из рюкзачка (вполне при этом женского) блокнот — вот эта бумага должна сгорать без хлопьев, я уже попробовал дома. Ты приготовила мне что-то, чтобы сжечь записку с желанием, как я просил?

— Да а чего там готовить? Бери любую кастрюлю да и всё.

— А зачем жечь бумагу в кастрюле? — вклинился со своим тупым вопросом в их непонятный диалог я.

Ида тут же закатила глаза, и взяла в рот свою тонкую ментоловую сигарету. Но Мила-Эдуард, неидентифицирующая себя женщиной, терпеливо решила меня просветить. Я стал с благодарностью слушать – со мной разговаривает втемный, модный, актуальный человек, к тому же не идентифицирующий себя тем полом, о котором говорило всё остальное в его наружности – наверняка это очень модно, втемно, актуально. И мне в данном моменте было абсолютно наплевать, что с этим же человеком мне изменяет моя жена. Я просто с благодарностью слушал, как меня просвещают и делают в моей унылой, сырой дыре чуть более приближённым к нахождению В Теме:

— Это нужно, чтобы правильно загадать желание на Новый год: то есть под бой курантов надо успеть написать на бумажке своё самое сокровенное желание на наступающий год, успеть её сжечь и выпить пепел с шампанским. Понимаешь?

— Сложновато, но, кажется, понимаю. И как, сбывается?

— Конечно же сбывается! Ты понимаешь, есть давно установленный научный факт, что при смене года во Вселенной возникает определённая специальная энергия, и через эту энергию Вселенная тебя гораздо яснее слышит, чем в другие дни.

— Ясно — сказал я с благодарностью, по-прежнему не вполне веря тому, что хоть один человек, которого Ида считала интересным, харизматичным и В Теме заговорил с таким ничтожеством, как я. Что-то объяснил такому ничтожеству, как я. Не осмеял, не обдал холодным презрением, а что-то терпеливо объяснил.

Мы сели за стол, Ида начала вертеться вокруг Милы-Эдуарда:

— Вот попробуй этот салат, я его специально для тебя приготовила!

— Да, только немного.

Я ждал, что Ида так же предложит мне что-то, но положив Миле-Эдуарду ложечку салата, Ида села. Наконец, она обратилась ко мне:

— Ну, а ты чё не ешь, Ярик?

Я посмотрел на стол и взял себе ложку оливье – такую же маленькую, как положили Миле-Эдуарду.

— Ой, Ярик — скривилась Ида, глядя в мою тарелку — ты чё это?

— Я, может, похудеть хочу — пробубнил я.

— Ой, похудеть, я тебя умоляю! — хихикнула Ида — Жри давай, не выдумывай! А то пропадёт всё!

Я себе положил ещё ложку крабового салата.

Ида с Милой-Эдуардом себя превосходно чувствовали вдвоём, разговаривали о каких-то личностях из своей очень модной и продвинутой группы во вконтакте:

— А ты видел, что этот придурок Владя написал в ответ ей? Не, ну он реально идиот! Ну какое у него ОКР? Максимум МДП!

— Блин, а я тебе что говорил?

— Так а я что – знала?

— Ладно, давай выпьем.

— А тебе можно?

— Да я тебе говорил, я со своим психиатром посоветовался и уже две недели я не на фенибуте, так что можно сегодня и прибухнуть.

— Ну ты смотри, главное осторожно.

— Ида, блин, не учи меня! Я знаю свои таблы и уровень их резистентности к алкоголю лучше тебя!

— А ты что, ходишь к психиатру? — снова возник в их диалоге я.

— Что-что? — переспросила меня Мила-Эдуард. Видимо, у меня голос может быть либо смешным и глупым, либо таким тихим, что меня никто даже не слышит.

Я прокашлялся и повторил:

— А зачем тебе к психиатру ходить?

— Ярик, ну ё-моё, бараньи яйца, тебя не учили, что такие вопросы неприлично вообще-то задавать?

О, меня много чему учила Ида последние пять лет – и в соответствии с этим любой вопрос, любая реплика в общем диалоге, любое слово – всё становилось неприличным, когда вылетало из моего рта. Мой клоунский, размалёванный красной помадой позора в кривую улыбку рот осквернял любую речевую конструкцию. Я постоянно стыдился просто самого своего присутствия в обществе тех, кого Ида считала классным. Я итак старался большую часть времени молчать, но иногда что-то внутри шевелилось, отказываясь быть просто жрущей и бухающей молча в углу жирной тенью. И тогда случалось непоправимое: мой неумный, неактуальный, нехаризматичный, немодный рот открывался и из него вылетала какая-то глупость, пошлость, стыдность или иная неуместность.

— Да нормально всё, — сказала Мила, идентифицирующая себя Эдуардом.

— Простите… — я начал сползать медленно вниз по стулу.

— Я, на самом деле в норме. Просто немного нервозный и ещё у меня РПП небольшое. Ну и изредка депрессии и панички. Я просто после пары эпизодов селфхарма решил сходить к врачу. Вот и всё.

Конечно же, я положительно не знал, что такое РПП, панички и селфхарм, но раз они есть у Милы-Эдуарда — мне тут же отчаянно захотелось эти загадочные РПП, панички и селфхарм себе тоже, потому что они, судя по всему, тоже делают обладателя модным, крутым, харизматичным, интересным и классным, а ещё дают пропуск в Тему. А ещё может быть с паничками, РПП и селфхармом меня, может быть, будет кто-нибудь любить. Просто грустненькое чмо, которым я являлся, не любит никто.

— Ладно, уже пять минут до Нового года — засуетилась Ида — Сейчас схожу тебе за кастрюлей.

— А можно и мне тоже? — спросил я.

— Сходи сам и возьми, я тебе что – официантка? — ответила Ида.

Через несколько минут все кастрюли и зажигалки были принесены. Кончик моей ручки дрожал над пустым листочком в клеточку из блокнотика Милы-Эдуарда. Наконец дискотека 80-х-90-х, всегда в те годы шедшая по ящику в новогоднюю ночь резко оборвалась и экран крупным планом показал куранты на Спасской башне и донеслась знакомая мелодия этих всероссийски знаменитых часов. И тут я резко осознал, что по-настоящему не знаю, что хотеть, что донести Вселенной через специальную определённую энергию, возникающую только в новогоднюю ночь, о наличии которой мне любезно только что поведал человек в Теме.

Я хотел себе не деньги, не власть, не хорошую работу и даже не новенький Додж Челленджер. Я хотел себе другую жизнь. Полностью. Но понимал, что для этого у меня должно было бы быть для начала другое прошлое. Другое детство, с другими родителями, другая школа, тогда, возможно, и сейчас у меня была бы другая жизнь, в которой выносить всё то, что я выношу, не пришлось. У меня был бы другой голос, которым я мог бы убедительно сказать: “со мной так нельзя” – и я бы мог это сказать абсолютно кому угодно: шефу, жене, коллеге. Мой же голос годился лишь для того, чтобы неуклюже извиняться за свою общую жизненную неуклюжесть и, как уничижительно шутила Ида про мои попытки петь, в туалете кричать “занято” мой голос ещё годился. Кажется, куранты пробили уже четвёртый раз, а мой листок оставался пустым. И жена бы у меня была… Жена моей мечты имела фигуру примерно, как Лиза с “Тошибы” – крохотная милая пышечка с приятно округлыми бёдрами и пухлой грудью, но имела такой же крутой антураж, как Мила – с татуировками, пирсингом и какой-нибудь крутой стрижкой. Да и я не выглядел бы, как панано. Я бы тоже был крутым, стройным, классно и стильно одетым. Я бы искромётно шутил, рассказывал бы такие интересные истории, что все присутствующие немедленно бы обращались в слух… Куранты пробили ещё два раза… “Удачи и счастья в новом году” – торопливо накарябал нелепое пожелание я, поджёг листок зажигалкой и бросил в кастрюльку. Листок быстро сгорел, я засыпал пепел в свой бокал шампанского, мы чокнулись, я торопливо выпил и закашлялся под привычное появление на экране Путина.

— Что ты там такое загадал, что аж подавился? — ухмыльнулась Ида.

— Ну там было, на самом деле… — начал я, но Мила-Эдуард меня прервала:

— Ярик, нельзя рассказывать про свои желания, иначе ты прервёшь тот энергетический поток, который только что образовался между тобой и Вселенной!

— Ну… Тогда не буду… — неуклюже завершил я, понуро уставившись в стол.

— Да Ярик, ладно тебе, не будет он! Мне-то скажи, что там? — неуклонно наседала Ида, но тут мне на помощь подоспел её зазвонивший телефон — Подожди щас… О, привет, привет, с Новым годом, с новым счастьем! Мы? Да отлично, вот сидим втроём…

— Пойдём покурим — внезапно предложила мне Мила-Эдуард.

Мы вышли на кухню и закурили. Я тупо уставился в тёмное окно, в котором виднелись светящиеся окна девятиэтажки напротив. Послышались взрывы петард и первые в только что наступившем году отблески фейерверков.

— Слышь, Ярик, а расскажи вообще о себе? —- сказала мне Мила-Эдуард.

— Ну — я затянулся и задумался — мне типа 24 года, я работаю кем-то вроде менеджера по развитию в одной небольшой фирме, мы производим дизайнерскую мебель и торговое оборудование…

— Да блин, я ж тебя не про анкетные данные спрашиваю. Ну я на тебя смотрю – ты вроде нормальный с виду пацан, но тебе бы типа с подачей себя поработать.

— Да мне больше нечего о себе рассказать — сказал я, подумал и добавил —- Ну по диплому я вообще сварщик.

— Да это тоже анкетная инфа, пойми! Неужели ты ничего особенного о себе не можешь рассказать? Чего-то такого, что тебя выделяет из всех? Чё ты как лох какой-то? — Мила меня слегка толкнула локтем.

— Я правда не знаю.

— Ну типа смотри, я там видел у тебя гитары за диваном, ты играешь?

— Раньше играл, была группа, “крик тормозов”, распалась пару лет назад.

— И чё, ты бросил?

— Ну меня там пригласили незадолго до Нового года в один бэнд на басу поиграть.

— Блин, офигеть, ты умеешь на басу даже?

— Да а чего там уметь? Гитара, барабаны сложнее.

— А я уже давно хотел научиться играть на барабанах и вступить в какую-нибудь группу, это же так круто! А что ты играть будешь в новой команде?

— Да у меня с ними репетиция была только одна до нового года, вроде пробы, ну там типа хардкор, альтернатива, такого плана…

— И что, ты подошёл им?

— По крайней мере, меня не выпнули и обещали проинформировать о следующей репе.

— Ну смотри, вот ты вроде классный пацан, ты сварщик, ты басист в хардкор банде, у тебя есть по крайней мере два скилла, которые тебя мега-отличают от других, а ещё это так рили брутал – играть на басу хардкор и варить метал! А когда я попросил тебя самого рассказать о себе – ты начал какую-то анкетную хрень затирать!

Мила-Эдуард стояла ко мне как-то слишком близко. Запах её духов, отчётливо ощутимый на таком расстоянии, как-то не коррелировал с самоидентификацией себя мужчиной. Она затянулась суровым и дорогим красным “Мальборо” и продолжила:

— Ты, конечно, не посчитай меня за пидора, но будь я тёлкой, я бы на тебя рили залип бы. Я, наверное, первый раз такое говорю другому пацану, но ты реально симпотный челик. Я бы, будь у меня твоя внешка и реальный член, тёлок бы перетрахал столько, сколько смог бы!

По контексту, я, конечно, догадывался о значении таких модных, харизматичных и современных слов, как “челик”, “рили”, “залип”, “симпотный”, но всё равно для меня это в тексте звучало, как какой-то незнакомый диалект русского, который, видимо, надо было ещё выучить для того, чтобы стать В Теме. Открылась дверь в комнату, в которой была Ида:

— Эй, ну что вы там? О чём болтаете?

— Мы говорим, как пацан с пацаном и тебя это касаться не должно — отрезала Мила-Эдуард.

— А чё ты агришься? Я нормально же спросила!

— Ты не нормально спросила, ты лезешь в пацанские разговоры!

— Что это за сексизм тут в моём доме? —- вскинулась Ида.

— А ты что – фемка тут дохуя что ли? — скривилась Мила-Эдуард.

— А что если да? — поправив свою превосходно уложенную стрижку в стиле Долорес О’Риордан сказала Ида — А что, если я вообще в радфем уйду?

— Да хватит вам ссориться! — хныкающе запротестовал я.

— Ярик, заткнись! — почти хором сказали обе.

Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться и продолжить слушать их ссору уже из комнаты. В телевизоре прыгали какие-то пердуны в павлиньих перьях с кассет моего папаши 80-х годов, говоря по-русски “Спашибааа! Спашиба, Москва!” после каждой песни, приводя в экстаз зрительный зал, над которым висела светящаяся вывеска “Дискотека 80-х Авторадио”. Чтобы как-то убить время, я себе положил какой-то салат и принялся его в себя запихивать. Вообще, кулинария никогда не была слабой стороной Иды, Ида готовила хорошо. А в начале нашего с ней знакомства даже намазанный ей бутерброд для меня ощущался как-то особенно. Салаты на новый год она вообще готовила отлично и я их с огромным удовольствием всегда ел. Но сейчас я с вялым удивлением обнаруживал, что обычно такой замечательный Идин оливье ощущается на вкус, как пенопласт. Я взял ещё кусочек колбасы. С тем же успехом я мог жевать мебельную кромку из ангара на окраине Большевиков.

— Я харассмента тут, бля, не потерплю! — услышал я из кухни Идин выкрик.

Интересно, что значит на языке тех, кто В Теме это слово? Может, что-то типа уже мной сегодня слышанного селфхарма?

— Да где ты, нахуй, тут харассмент увидела, дура ебанутая?! Я тебе просто сказал о личных границах!

— Ты мне сказал не про личные границы, а про “пацанские разговоры”, я запомнила! Это гендерная дискриминация, тебе кто угодно подтвердит!

Я откусил бутерброд с красной икрой, не ощущая никакого вкуса. Так мной любимая красная икра ощущалась во рту, как резина, а свежий багет – как вата. Да, думал я, это ж любимые присказки Иды – “кто угодно”, “все”, “никто”, “ни один человек”, “даже он/она” “любой” или “любая”. Я давно знал, что надо мной Все ржут. Что Ни Одной девушке я не нужен. Даже Стася уже спросила, а почему я не могу Иде оплатить турпоездку по Европе. И Кто Угодно подтвердит, что женщине работать необязательно, и Любой скажет, что мужик, который не может содержать женщину – просто панано. Когда говорила Ида, я видел за её спиной огромную тёмную толпу без лиц неких Всех, которые были во всём согласны со своей предводительницей и лидершей их мнений Идой, которые как в телешоу, по команде на табличке, принимались надо мной ржать и их одобрительный гул говорил, что они во всём согласны с Идой, и так же их свист и вой из-за Идиной спины говорил, что я не прав во всём, что бы я ни говорил и ни думал, если только не повторял Идины слова, конечно. Я был посмешищем не только для Иды, но ещё и для бесчисленной толпы этих безличных Всех, чьё мнение она знала наизусть и которое полностью совпадало с её мнением, а потому – это было единственное на свете правильное мнение.

— Бля, да хули вы, тёлки, вечно начинаете! —- кричала Мила.

— Нет, это ты начинаешь тут!

Ночь, похоже, предстоит очень долгая, подумал я, налил себе водки и выпил, снова не ощущая никакого вкуса и никакого тепла внутри, которое обычно появляется после глотка. Что со мной такое? И с каких пор я не чувствую вкусов? Всё, чем я питался в обычной жизни – это гречка и варёная курица. Они по определению пустые и пресные, так что сложно сказать… Какая-то старая негритянская группа в телевизоре пела что-то про Багамы. Я постепенно вспомнил, когда последний раз по-настоящему наслаждался едой. Это было на “Тошибе”, ещё летом, когда я только начинал там работать. Мне тогда из-за каких-то своих важных дел не смогла приготовить обед Ида и поэтому я пошёл в столовую и взял обычный комплексный обед: музыкальный суп (так в заводской среде называли гороховый), пюре с чахохбили, стакан сметаны (я верил, что кисломолочные продукты снижают негативное влияние сварки на организм) и укрепительное – мы с Димоном так называли булочки из буфета – фаготтини с малиновой начинкой. И только я тогда умостился за максимально незаметным столиком в углу, как услышал за спиной:

— Извини, тут свободно?

Я тогда обернулся и обомлел. За моей спиной стояла Лиза собственной персоной с подносом в руках.

— А-а-а, э-э-э, ну-у-у-у, э-э-э, да, пожалуйста, с удовольствием, садитесь, Елизавета!

— Зачем так официально? Просто “Лиза” и на “ты”. Ну что, как тебе первые недели тут? — она опёрла свою очаровательную головку на кулачок и взглянула мне в самую душу своими чёрными глазами.

— О, это просто отличный завод, спасибо за возможность здесь работать, — горячо заговорил я, и пробуя на вкус каждую букву её имени добавил — Лиза…

Мы обедали с Лизой за одним столом, болтали почти как приятели, и я ощущал буквально каждым вкусовым рецептором копчёные свиные рёбрышки в гороховом супе, которые, разумеется, в этом простом столовском супе даже мимо не проходили, ощущал сухую аджику и свежую кинзу в чахохбили, которые никто, само собой, туда на самом деле не добавлял. А как прекрасна была сметана из стакана! Я чувствовал вкус чистейших сливок, только что собранных с охлаждённого в деревенском погребе парного молока, прямо из-под коровы. А вкус малинового джема в фаготтини передавал запах летнего луга, на котором рос тот малиновый куст, с которого собрали ягоды для джема в булочку…

Предавшись этому воспоминанию о случайном обеде с Лизой, о её чёрных глазах, веснушках на её очаровательном носике, о каждой складочке на её небрежно выглаженной блузке, я почти не слышал, как на кухне ссорятся на непонятном мне языке две не то лесбиянки, не то феминистки, непонятно кем там себя идентифицирующие, кто их разберёт. И на одной из них я был при этом почему-то был женат.

И тут раздался пронзительный звонок в домофон, мучительно и резко рожая меня из моего трепетного воспоминания о Лизе обратно в реальность, где я не чувствовал больше даже вкусов любимых блюд. Кого, интересно, ещё принесло? – подумал я и чтобы не отвлекать тех двоих от ссоры на их птичьем языке, пошёл открывать дверь, обречённо думая, что чей-то нежданный полуночный визит едва ли сделает эту ночь короче…

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 7. Тысяча триста рублей.

2026-07-11T06:34:04.892Z

Бывает такое время, которое окружающие почему-то воспринимают как какой-то праздник, при этом я от этого “праздника” готов громко и долго выть в подушку. Например, когда где-то во второй половине лета по городу на билбордах и вывесках начинала появляться реклама школьных принадлежностей – я не просто старался не смотреть на неё, а переходил на другую сторону улицы, когда её видел, будто бы даже зрительный контакт с рекламой школьных портфелей был способен сильнее ускорить и без того неумолимо приближающуюся осень. На самом деле, даже во взрослом возрасте реклама школьных принадлежностей вызывала у меня лёгкое содрогание.

Сейчас же для меня был таким праздником Новый год. На каждом сравнительно большом перекрёстке в спальных районах выросли леса мёртвых елей, и чем бойче шла торговля на опушках этих лесов, тем более грустно становилось мне. Меня каждый год не покидало мерзкое ощущение, будто бы я опять ничего не успел и всюду опоздал, а вера в то, что новый год принесёт какое-то там счастье – уж неважно, новое или старое – воспринималась мной как издёвка. Моя жизнь закончилась в 2009 году. Да, она с самой ранней юности не была лёгкой, безоблачной, исполненной радости и побед, взаимной любви; но всё же это была жизнь, в неё приходили новые люди, настоящие новые люди, люди, а не призраки, голоса которых никогда не умолкали в моей голове и мешали уснуть, даже когда я очень сильно уставал (а я себя чувствовал смертельно уставшим постоянно), я постоянно разговаривал, гулял, шутил, пьянствовал, играл музыку с настоящими, живыми людьми, а когда я принимал какие-то решения в своей жизни, то диктовал их мой собственный голос, и далеко не все из них были верны, но я чувствовал это так, что я ошибся, я поступил неправильно, я теперь несу последствия. Сейчас абсолютно все мои решения оказывались абсолютно неверными, и абсолютно все их нашёптывали призраки из моей головы: Димона, папаши, Иды. И потом эти же призраки надо мной ещё и смеялись, когда я садился в очередной раз по самые ноздри в дерьмо. Я себя чувствовал вечно обманутым на четыре кулака дураком. А обвинить в этом было и некого. А с учётом того, что призраки в голове говорили слишком громко, прислушаться именно к себе настоящему не было никакой возможности. Да и был ли я? Было ли в этой оболочке ещё хоть что-то способное принять хотя бы небольшое, но своё собственное решение, воплотить его в жизнь? Я уже молчу про то, чтобы это решение не согласовывать с Идой. Вот даже взять ситуацию сейчас: Ида “играет” с этой девкой, что бы сделал другой человек на моём месте? Ну, как минимум ушёл бы от неё. Навык избеганий, побегов, пряток, растворений в пространстве – это, пожалуй, единственный настоящий навык, который я развил в себе к тому моменту, когда встретил Иду. Но даже он мне сейчас отказывал.

—- Я тебе постоянно говорю, —- заговорил папашин призрак в моей голове — что нужна прежде всего идея, принципиальный вопрос. Вот что ты хочешь прямо сейчас?

—- Уйти от Иды —- ответил я в голос, сидя в ледяном “Матизе” и ожидая, когда подъедет клиентка. Жечь бензин, чтобы работала печка, было слишком дорого для меня.

На заднем сиденье лежало первое проданное мной изделие для центра оптики недалеко от метро Проспект Просвещения – тумбочка с тремя выдвижными ящиками для рабочего кабинета оптика. На дворе были последние числа декабря.

—- Так вот и решай этот принципиальный вопрос —- наставлял меня папашин призрак в голове — Дорога возникает под ногами идущего.

—- А куда идти? У меня нет даже примерно направления куда. Даже мой паспорт – и тот у неё где-то, я его искал недавно, но она его как будто перепрятала.

—- Так напиши уже той девочке с “Тошибы”, расскажи кто ты. Посмотри, что получится.

—- И что мне ей написать? “Привет, Лиза, это я, Ярик-лузер, а можно к тебе свалить от своей жены, которая крутит роман, даже не на стороне, а в моём присутствии”? Так что ли?

—- Это всё технические моменты! Решай принципиальные вопросы! — ответил призрак папаши, растворяясь в стандартном рингтоне служебного айфона, который я держал в руке.

—- Маргарита, здравствуйте! Да, я на месте. Да, вход нашёл, спасибо. А, вы не на месте? А счёт-фактуру там есть кому подписать вместо вас и документы пропечатать? Хорошо. Кого спросить? Да, хорошо. Хорошо. Добро. До свиданья, с наступающим! Ждём в новом году новых заказов от вас!

Я вышел из “Матиза” с онемевшими от холода ступнями в кроссовках – зимних ботинок у меня не было. Последние окончательно разъели реагенты прошлой зимой. На новые не было денег. Достал из рюкзака документы, положил их в выдвижной ящик тумбочки и понёс всё это к вывеске “Орлиный глаз”, штурмуя сугробы.

Меня встретила не очень приветливая девушка в круглых красивых очках.

—- Здравствуйте, поставьте, пожалуйста вот здесь.

Я поставил тумбочку на пол в кабинете оптика, достал из ящика документы, принявшись их нетерпеливо мять в руках, пока девушка придирчиво оглядывала тумбочку сквозь тонкие и красивые стёкла своих очков. На моих очках за 100 рублей из палатки рядом с метро “Международная” стёкла были зацарапанные и затёртые. Владимир Фёдорович взял лист МДФ с самой тонкой из возможных плёнок, использовал настолько же дешёвую кромку, направляющие выдвижных ящичков были сделаны как будто из фольги. Владимир Фёдорович распорядился даже саморезы использовать не хорошие, а те, что были в комплекте с направляющими – сделанные большей частью из китайского пластилина, которые закрутить можно только один раз, после чего их шлицы превращаются в месиво. Я с огромным трудом после недель холодных рассылок получил этот заказ и убедил руководительницу сети салонов оптики попробовать поработать вместе и дать нам хотя бы самый маленький заказ. Считали мы с Владимиром Фёдоровичем, разумеется, минимальную цену, но я настаивал на том, чтобы использовать максимально хорошее МДФ, кромку и фурнитуру, чтобы этим маленьким заказом максимально показать качество – может быть, и ничего в этот раз не заработав, но кто об этом вспомнит, если следующим заказом мы получим мебель для целого салона оптики, о скором открытии которого упоминала в разговоре со мной Маргарита? А если мы сейчас сделаем плохо – то кто ж нам даст следующий уже более серьёзный заказ?

Все мои аргументы были Владимиром Фёдоровичем проигнорированы. Он, прерывая меня, поднял свою искалеченную правую руку, и отрезал:

—- Мы делаем ровно то, за что нам платят. Они не готовы на данный момент платить больше – мы им на данный момент не готовы представить более высокое качество. С такой маржинальностью заказа в 30 процентов мы о чём вообще говорим? А вопросы позиционирования продукции – это твои вопросы как менеджера по развитию.

И вот теперь девушка придирчиво осматривала неидеальные зазоры, выведенные нашим мебельщиком Евгением, открывала ящички и осторожно качала их на направляющих из стороны в сторону. Наконец она изрекла:

—- Н-да. Я, конечно, всё понимаю, но скажите, почему цвет плёнки не попадает в наш цвет? Вы сами видите, что ваша тумбочка больше фиолетовая, а наша остальная мебель более синяя?

—- Цвет был согласован с Маргаритой —- развёл я руками. Это была чистая правда.

—- Ладно. Ну что ж, посмотрим. Но честно? Я не впечатлена. Работая с маленькой фирмой, мы рассчитывали на более индивидуальный подход к работе. На большее внимание к деталям.

Я вышел из салона оптики и поехал в сторону Обводного канала, встретиться с Владимиром Фёдоровичем. Это была наша последняя встреча в уходящем году.

— А прикинь, он тебе сейчас сразу отвалит пятьдесят тысяч? —- размечтался призрак Иды в моей голове.

—- Было бы круто —- протянул я.

—- Точно отвалит. Главное едь и суммируй номера машин. Если впереди тебя окажется три машины, у которых цифры на номерах будут давать в сумме 13 – точно получишь пятьдесят тысяч.

Была такая особенность у призраков в моей голове – навязывать мне какие-то странные ритуалы: суммировать номера машин, считать шаги, не пропускать на часах равное количество минут и часов, загадывать желания, не пропускать определённые числа на одометре машины или какие-то наоборот – ни в коем случае не видеть, например, когда все барабанчики показывали шестёрки. При этом от следования этим заданиям призраков ничего не менялось, но если я им не последую, шептали они мне – непременно произойдёт нечто ужасное. Из хриплых динамиков “Матиза” играл Mudvayne:

…Feel like an old man
With a knife in my chest
Live like a transient
Live like a thief
Hide in your closet
Grinding my teeth*

Хотя казалось бы – а что ещё более ужасное способно произойти со мной в этой жизни? Я был на дне: финансовом, личном, нравственном, каком угодно. Моя жена уже в открытую мне изменяла. Гораздо позже, в твиттере я прочитал такое слово “куколд”. Кажется, им я и был, хотя тогда не знал, как это назвать. Смерть? О ней я наоборот мечтал, как об избавлении. Я себя чувствовал в этой жизни, как дерьмовый клоун после дерьмового представления, которого возмущённая публика цирка закидывает тухлыми яйцами и помидорами из зала, кто-то уже вышел на арену и ещё и пинает его на полу ногами, стараясь работать подошвами, чтобы меньше пачкать сияющие лаком превосходные штиблеты, а выход за кулисы заперт…

...Payback
For all the things
I've done in my past
Payback
For everything
There are no take backs...

Смерть я и мыслил такой дверью за кулисы, и ждал, когда же злобный хозяин этого злого цирка откроет эту дверцу и разрешит мне, грязному, воняющему тухлятиной бездарному клоуну с потрескавшимся дешёвым гримом на уродливой роже, перевалиться через порог двери за кулисы и забыться, просто навсегда забыться. Я не ждал мести кому-то, ибо был уверен, что виноват во всём сам, и всё это моя расплата – расплата за то, какой я скучный, тупой, уродливый, отстойный, немодный, не в теме. Но если мне чего-то и хотелось, то просто чтобы эта расплата наконец-то завершилась.

…I'm not your scapegoat
I'm not your god
I'm not your martyr
I'd leave you all…***

Я устал от вони, отстойности всего, что меня окружало, боли от пинков и зуботычин людей вокруг меня. Усталость от этой боли и раскинувшейся во все стороны от горизонта до горизонта отстойности и была моим единственным чувством.

…Sunshine's gone
It's all gone
By the way
Just so you know
Always
This is how I feel…****

…И тем не менее я ехал и смотрел на номера машин. 503 – не подходит, 741 – не подходит, 167 – тоже. Я уже заезжал на мост Александра Невского, а по дороге я встретил только одну машину, цифры номера которой давали в сумме 13. Ни хрена мне, кажется, не светит пятьдесят тысяч… Но вдруг, въехав в пробку на мосту, я увидел Шевроле Круз, номер которого был 805 – это была вторая машина уже! Во мне вяло шевельнулось что-то похожее на надежду. Осталось только найти последнюю, третью! Пробка ползла предательски быстро, а все кроссоверы, седаны и хэтчбеки вокруг имели какие угодно номера, но только не дающие 13 в сумме. Я съехал с моста, обогнул Площадь Александра Невского и вырулил в направлении набережной Обводного канала в крайний правый ряд – а где ещё ехать водителю “Матиза”? Набережная была на удивление неплохо почищена от снега, и впереди меня медленно ехал грузовик со снегоочистителем, я включил поворотник, чтобы перестроиться хотя бы в средний ряд – ну, вдруг повезёт? – и вдруг я улыбнулся: вот он, на грузовике! Третий номер, дающий в сумме 13! Номер на грузовике коммунальной службы был как раз 193!

— Не, это не считается! — запротестовал в голове призрак Иды —- Считаются только машины в потоке! А это машина коммунальной службы!

— Считаются любые машины! —- возразил я.

Я свернул на Кременчугскую улицу, где располагался тот жилой комплекс, во дворе которого мы должны были встретиться с Владимиром Фёдоровичем. Я быстро увидел его потрёпанный “Гольф”, припарковался неподалёку и достал из кармана айфон, на котором уже стоял Вайбер, но вот приложение Вотсап я никак не мог найти: я вводил и Votsab, и Vocap, и Wazzab и как я ещё только не пробовал. Но это было для меня слишком трудное в поиске приложение. Я набрал Владимира Фёдоровича, он ответил:

— Ну что, Ярик, на месте, говоришь?

— Да, стою прямо за вами.

— Подожди немного, я сейчас тут расчёт закончу, приду.

Владимир Фёдорович пришёл и в самом деле быстро.

— Ну что, тумбочку для “Орлиного глаза” сдал, говоришь? Ну как они её приняли?

— Ну… Приняли. Но девочка там была не в восторге как-то.

— Вот смотри, Ярик — Владимир Фёдорович достал свой бумажник и моё сердце учащённо забилось — вот мой сейчас последний расчёт.

Достал он, однако, сложенный вчетверо лист А4. На нём были какие-то загадочные каракули и письмена, но внизу красовалась баснословная сумма – 138658 рублей.

—- Считал мебель для гостиной двум местным богатым людям.

—- И что, они уже внесли предоплату?

—- Нет, внесут после нового года. Я тебе говорил: самое главное – это позиционирование. Убеди клиента, что дешевле ты рассчитать не можешь, говоришь, и твоё предложение лучшее на рынке – вот твоя задача.

Я взглянул на письмена на расчёте и распознал какой-то шкаф с изгибом под радиусом.

— А как вы на наших станках это реализовывать собираетесь?

— Да это технические вопросы, пойми ты! —- поморщился Владимир Фёдорович —- Главное – взять заказ, а там разберёмся. Не сможем сделать у нас – сделаем на стороне, весь вопрос в том, какую маржу закладывать. А когда всюду ужимаешься – там и вариантов нет. У меня здесь маржа 120% заложена, в четыре раза больше, чем у тебя на той тумбочке, каково,а?

—- Круто! — оценил я самоуверенность Владимира Фёдоровича.

—- И вот тебе задание на каникулы: посмотри фильм “Волк с Уолл-стрит” с Ди Каприо. Вот тебе модель, как надо рубиться за продажи, как надо стремиться, чтобы продать!

—- Хорошо, посмотрю —- солгал я.

Проблема, однако, была в том, что я этот фильм уже видел – в те далёкие времена, когда мы с Идой были вместе. Да, у нас не было отношений в общепринятом смысле этого слова, но всё же мы были вместе гораздо больше, чем стали потом. И в плане ролевой модели работы фильм меня как-то не вдохновлял, да и не был реализуем в конторе Владимира Фёдоровича. Единственное, что можно было реализовать из этого фильма на имеющейся материальной базе – это передёргивать по нескольку раз в день в сортире, как рекомендовал тот первый наставник главного героя, которого сыграл в фильме Мэттью Макконахи. Чем я, собственно, и занимался – представляя себе Лизу с “Тошибы”, Любу со склада на Кировском Заводе, Лизу Энн из моего любимого порноролика, проститутку Зару с огромными сиськами из журнала, которые раздавали в пробках в те годы, и иногда тех своих немногочисленных бывших девушек, которые у меня успели побывать до Иды. Только вот взрывному росту продаж, как у Волка с Уолл-стрит дрочка в вонючем сортире в ангаре на окраине Большевиков почему-то не способствовала.

— Крендель этот из “Миски” отморозился, говоришь?

Под “кренделем из “Миски”” разумелся менеджер по закупкам из сети магазинов для животных, которому я отправил “холодное коммерческое предложение” пару недель назад, и он мне ответил, что передаст моё предложение в профильный отдел, а внизу письма в стандартной форме стояли его контакты – в связи с чем я и начал его бомбардировать звонками, чтобы он приехал на окраину проспекта Большевиков – посмотреть наше “современное высокооснащённое производство”. Менеджер по закупкам сказал, что поищет время, и больше мне не отвечал ни по каким каналам связи.

— Ну, судя по всему, да.

— Надо его будет ещё пошебуршить после Нового года, поставь в свой ту-ду лист. Ну, в общем, с наступающим, бывай. Пятого выходим на работу, ты и я, бойцы отдыхают до девятого. А мы должны их за это время обеспечить работой.

— А это, ну, эээ, ааа —- замычал я, но Владимир Фёдорович, кажется меня понял.

— Деньги какие-нибудь, говоришь?

— Ну, эээ, там, это, как бы, ааа, нуу — всякий раз, когда я пытался заговорить об оплате своего труда, речевой аппарат мне отказывал.

Я ждал обещанных призраком Иды у меня в голове пятидесяти тысяч, из которых я собирался отдать настоящей Иде двадцать тысяч, уйти от неё, и на остальное снять себе комнату. Пятьдесят тысяч были уже распределены. Тем более я выполнил условие: насчитал в потоке три машины, номер которых в сумме давал 13.

— Ну, успехи, конечно, скромные у нас. “Финн Флейр” до сих пор не сдали. Но на вот, отметь Новый год — с этими словами Владимир Фёдорович протянул мне две тысячные купюры —- и помни о трёх важных “П” в бизнесе: позиционирование, продвижение, продажи.

— А, ээ, спасибо, а откуда это?

— Это я сам вывел эти принципы бизнеса. И учу тебя, заметь, бесплатно. Бывай. Пятого в девять жду в офисе.

Владимир Фёдорович вышел из моего “Матиза”. Я завёл мотор.

—- Вот ты лошара ми контаре! Это потому что нечего делить шкуру неубитого медведя! —- начал меня тут же пилить призрак Иды.

— Так это же ты первая сказала про пятьдесят тысяч!

— Ой, Ярик, хватит уже с больной головы на здоровую перекладывать! Сам уже думал о том, как распределить деньги, вот теперь и обтекай!

—- Так я же нашёл три машины в потоке с суммой цифр 13 на номерах!

—- Нашёл. И всё бы получилось, если бы ты не совал свой язык в жопу, как всегда.

—- Ты же сама всё время говоришь, мол, по Сеньке шапка!

—- Ну так ты думай своей башкой тоже! И вообще – воспринимай не то, что тебе говорят, а кто говорит и зачем говорит.

Настоящая Ида говорила мне эти слова тоже – давно, лет пять назад, когда рассоривала меня с моими друзьями, называя их всех манипулянтами и с моей семьёй.

—- А что, хороший совет, кстати. А что, если ты меня специально держишь в этой атмосфере перманентного унижения, чтобы манипулировать мной?

Призрак Иды усмехнулся:

—- Так ты не мешай всё в кучу. Да и кто тобой манипулирует-то? Было бы ещё кем манипулировать! Хотела б я поманипулировать – нашла бы себе кого-нибудь, уж не такую бестолочь, как ты! Да, дома ты должен знать своё место. А на работе должен быть мужиком, сильным и решительным.

—- Это как ты себе представляешь?

—- Ты вообще мужик или что? Посмотри в трусы, пизда там не выросла ещё? Мужик должен придумать. Другие живут и выдерживают же. Так вот и будь мужиком.

Меж тем я свернул на улицу Салова и до встречи с настоящей Идой оставалось всего ничего.

— Заткнись уже… —- сказал я призраку и свернул на ТНК, заправиться и купить запас сигарет до того, как настоящая Ида отберёт все эти деньги.

Настоящая Ида, как обычно, трындела со своей подружкой для “поиграть” по телефону, но зная, что сегодня был последний рабочий день в году, вышла из комнаты, отвела трубку и спросила:

— Ну что, деньги принёс?

— Принёс — сказал я и вынул из кармана тысячу триста рублей.

— Чё, и это всё что ли? —- спросила Ида, вертя в руках четыре купюры.

— Да год плохо кончается, “Финн Флейр” там не сдан до сих пор… —- начал оправдываться я.

— Да мне похер – подожди, Мила, я перезвоню —- Ида повесила наконец-то трубку, чтобы пропесочивание меня оставить хотя бы между нами —- Мне похер плюс насрать, как там год заканчивается, где деньги? Ты мужик вообще или кто?

— Мужик, и твой муж ещё, не стесняясь которого ты любовь с этой сукой крутишь!

— Муж объелся груш! Если хочешь тут мужем называться, так сделай так, чтобы я себя чувствовала замужем, в смысле за мужем, как за каменной стеной! А у меня долги по коммуналке из-за тебя уже два месяца! Мне уже Мила, стыдно сказать, предлагала оплатить! Да она и то больше мужик, чем ты, у неё деньги есть! У тебя только стрючок болтается между ног, а мужик она!

Как-то раз, когда Ида шлялась где-то с этой Милой, я открыл её нетбук и прочитал переписку от начала до конца. И знал, что числится Мила в фирме друга её папы, который ему очень должен, и потому Мила просто получала оттуда, с её слов, шестьдесят тысяч рублей за просто так. Деньги, которых я не мог заработать нигде и ни разу в своей жизни, эта странноватая девушка получала просто числясь в фирме, сама не зная кем. Но для Иды имело значение лишь то, что у неё эти деньги были, а у меня нет. Мила водила её по модным пиццериям, сорила перед ней этими халявными деньгами, живя в собственной квартире, которую ей купили родители, они обсуждали, за сколько будут сдавать квартиру Милы, куда они поедут летом.

А в это время рядом работал вхолостую и страдал ничтожество я, получая редкие подачки и мотивационные бизнес-речи от Владимира Фёдоровича. Да, у меня уже было явственное ощущение, что никаких шестидесяти или восьмидесяти тысяч в этой конторе не будет. Но я вяло думал над тем, как получить хотя бы то, что я уже заработал на ленточной пиле и на монтажах. Это терять мне прямо совсем не хотелось.

— Так ты с этой сукой ещё и это обсуждаешь? Так и вали к ней, блядь! —- заорал я, срываясь на фальцет.

— А ну-ка цыц! По какому это праву ты тут ебальце своё раззеваешь! Ты тут живёшь в моей квартире, стыдоба, ещё рот мне тут будет открывать! И да: не вздумай мне тут на Новый год какое-нибудь коленце выкинуть! Ко мне придёт Мила, чтоб вёл себя прилично при ней, ясно?

— Что? А ты меня вообще спросила?!

— Тебя? Кто ты такой, чтоб тебя спрашивать? Это вообще-то моя квартира, а ты тут никто и звать тебя никак.

— Отдай мне мои деньги и я ухожу! — завопил я.

— Какие ещё “твои деньги”? Ярик, ты не охуел ли в атаке, часом? —- Ида заговорила медовым тоном с полуулыбочкой, почувствовав своё моральное превосходство.

— Отдай! — заорал я, делая шаг вперёд — И я ухожу от тебя!

— Ой-ой, а уходилка-то отросла? —- всё ещё улыбалась Ида, отводя себе за спину однако кулак с тысячей триста к себе и отступая —- К кому ты пойдёшь-то, панано? Кому ты где усрался?

— Есть на свете люди, считающие меня за человека! — соврал я, слегка сорвавшись на фальцет.

— А, да? Ну тогда на и иди — Ида спокойно протянула мне тысячу триста — Пиздуй. Но чтоб я тебя тут больше не видела.

— Где мой паспорт тогда? — я начал паниковать, Ида не могла не прочесть это по моему лицу.

— Вот твой паспорт — Ида вынула из секретера две папки спереди и из третьей вытащила мой паспорт в потёртой обложке — Бери. Полис там, в обложке.

— А СНИЛС? — я и перед этой фразой немного помедлил. Да в этом даже ребёнок считает панику и нерешительность, уж не то, что мастер манипуляций уровня Иды.

— А, точно — движения и интонации Иды принимали всё более безмятежный характер — Вот файлик, тут и ИНН, и СНИЛС. Держи. Трусы, носки нужны? На, вот. Остальное потом заберёшь, я на лестнице поставлю. Всё, ты готов? Иди.

Но идти мне было некуда и не к кому. Ида это знала. И я знал, что она знает. Сползая вниз по двери, я протянул ей тысячу триста назад.

— Вот то-то же. И не вздумай меня опозорить перед Милой! Только выкинь мне что-нибудь! Понял?

*-...Чувствую себя как старик с ножом в груди

Живу по случайности... Живу как вор.

Прячусь в шкафу, скрежеща зубами...

**-...Наказание!

За все то, что я сделал в прошлом.

Наказание!

За все, что уже не исправить...

***-Я не твой козёл отпущения,

Я не твой бог,

Я не твой мученик,

Я бы покинул всё это...

****-Солнечный свет исчез,

Все исчезло,

Как ты, кстати, знаешь,

Я чувствую одно и то же,

Как ты, кстати, знаешь.

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 6. Первый самолёт.

2026-07-11T06:28:04.575Z

—- Ярик, ты мне трубу 20 на 20 когда отрежешь? Мне нужны срочно вот по этому чертежу —- спросил меня коллега Петрович, подойдя к моему ленточнопильному станку.

—- Подожди, я сейчас ещё Марату нарезаю нержавейку, мне ещё минут 20 работы. Под 45 вот эти резать? —- уточнил я, показав на эскизе.

—- Не, мне сначала нужны вот эти, под 90 градусов.

—- Под 90 режь сам на отрезной машине, мне некогда, —- возразил я — Да ещё и тиски переставлять.

—- На отрезную машину дисков нет —- ответил Петрович.

—- Тогда жди —- сказал я, снова сел на колченогую табуретку и воткнул в уши наушники своего айпода. Играла песня Placebo:

…I've lost the power to understand

What it takes to be a man with

My heart

I saw you wanted this to end

You tried your best to be a friend to

My heart.

But I'm leaving this worry town

Please, no grieving

My love, understand

Whenever I was feeling wrong

I used to go and write a song from

My heart

But now I fear I've lost my spark

No more glowing in the dark for

My heart… *

Тот абсолютно вопиющий в своей неправильности факт, что у меня был айпод, гаджет с яблочком на задней крышке в руках панано, было следствием чистой случайности. Заканчивал колледж я на лидирующих позициях в группе, будучи абсолютным отличником по теории и одним из лучших в практике, и потому мне мастер предложил поучаствовать осенью в городском конкурсе сварки, где я занял второе место и получил от спонсоров много крутых призов, в том числе тот сварочный аппарат, который упоминал мой папаша, современный смартфон, который забрала себе Ида и вот этот плеер, который мне немного помогал вывозить будни на заводах и теперь вот здесь, в этом ангаре на окраине Большевиков.

Я смотрел на бесконечный бег зубьев ленточной пилы под предупреждающей иконкой с разлетающимися пальцами, стараясь отбросить мысли о том, чтобы сунуть пальцы под полотно. Может ли физическая боль вытеснить боль в груди, ставшую в эти последние дни из ноющей невыносимой? Ида постоянно болтала со своей новой подружкой, с которой она, по её выражению “играла”, теперь не только во вконтакте, но и по телефону, никак не стесняясь фактом моего нахождения рядом. Им было весело, Ида постоянно хохотала, а я теперь каждый вечер оставался как можно дольше на работе: я теперь ещё красил крючки для экономпанелей из баллончика, освоил кромкование ДСП с помощью специальной машины и единственной задачей было уйти домой до девяти вечера, потому что приходил охранник территории закрывать ангар, а сторожевые собаки выпускались в свободное плаванье, как выражался Владимир Фёдорович. Монтажи по ночам я воспринимал, как глоток свежего воздуха, возможность исхода из тесной однокомнатной квартиры в купчинской девятиэтажной панельке.

Логики в моём погружении в работу не было ровно никакой: за ноябрь я получил 1200 рублей, остальное – “потом, перед новым годом”. Я просто хотел быть как можно дольше подальше от Иды, её квартиры, её клацанья клавиатурой с этой девкой, её хохота. Была мысль поселиться здесь, на работе, но в ангаре не было горячей воды и душа и мне отказал Владимир Фёдорович, который, кстати, только что появился на лестнице, ведущей в офис и сухо сказал:

—- Ярик! Пилишь, говоришь? Сейчас эту партию допилишь – зайди ко мне в кабинет.

У меня сердце рухнуло в пятки. Это всегда означало одно: ситуацию “Жил-был пёс”, как выражался Димон, имея в виду сценку из советского мультика, где псу, провалившему миссию охраны хутора от волка, дают смачного пинка под зад. То есть, что меня сейчас выхлопнут, дадут коленом под зад, выкинут на мороз, выпрут, дадут пня. Короче, что меня уволят. Но сейчас-то за что? Полотно уже прошло треть толщины труб… Я плохо работал на монтажах? А может быть, вчерашние крючки на экономпанелях я плохо обезжирил перед покраской и они все облезли в руках у клиента? А может быть, та вешалка для курток, которую я варил неделю назад, оказалась кривая? Ну да, там не бились на 3-4 миллиметра диагонали по рулетке, но этой вешалке же в космос не летать, визуально было же вроде всё в порядке. А ведь я её не проверил по плоскости, дебил! Точно! Полотно прошло уже половину своего пути… А может быть, я для декоративной рамки вчера криво попилил трубы и Петрович не смог собрать? Да вроде ж он не жаловался, а он вроде мужик нормальный, если что не так – он мне прямо всегда говорил, если что-то прям вообще не подходило, я просто пилил новую деталь. Полотно прошло уже две трети пути до станины ленточнопильного станка… Ёлы-моталы, точно! Я же позавчера когда прикручивал рамку на монтаже, у меня провалился дюбель, а я забил на это, неужели оно всё там упало? Полотно прошло свой путь полностью, с едва слышным среди производственного шума щелчком сработал концевик и зубья остановились. Я подписал размер каждой из отпиленных труб маркером, отнёс всё к столу Петровича и сложил аккуратным штабелем. Немного подумав, я вынул из кармана рулетку и измерил каждую из шести труб, подписав отклонение от номинала. Затем ещё подумав, разложил по парам: две, которые на миллиметр в минусе, две, которые на два миллиметра в плюсе и две, которые по рулетке были в нулях. Можно было ещё взять болгарку, поставить лепестковый диск и снять заусенцы, но… да какая разница, всё одно, перед смертью не накуришься, как говорил мой препод по сварке в колледже… Я вздохнул, сунул рулетку в карман своих дырявых треников, выключил плеер и понуро побрёл наверх. Надо, главное, потом свою сварочную маску не забыть, она хорошая, хамелеон. Может, её сразу стоило пойти положить в шкафчик в раздевалке? Я постучал в дверь из миланского ореха и вошёл.

Из хриплых динамиков Sven играл “Король и Шут” – последняя песня с “Тодда”:

Как всё потемнело, небо и земля, прощай

У-у-у... Здесь я вижу смерть, вижу свет, как видят след

Как свет звезды, как свет любви, которой нет

Она ушла, она зовёт меня во мрак

Уходит боль, уходит страх, пусть будет так…

Владимир Фёдорович ковырялся с кофеваркой.

—- Кофе будешь, говоришь? —- ошарашил он меня вопросом. Чашкой кофе меня ещё с работы ни разу не провожали.

—- Да —- машинально ответил я.

—- Садись.

Мы сели и сделали по глотку кофе. Кофе был довольно крепкий, но поскольку настоящий – превосходный. По крайней мере по сравнению с тем, что покупала специально для меня домой Ида – растворимый кофе из Окея “То, что надо!”, который отдавал какой-то прелой крупой, и немного походил на кофе вкусом только с основательной добавкой молока - только оно перебивало запах прелой крупы. Себе она покупала исключительно Lavazza в зёрнах, молола в ручной кофемолке и варила себе в турке, которую преподнёс её прабабушке сам османский принц, как рассказывала Ида. Мне пить молотый вручную Lavazza из турки, преподнесенной османским принцем не разрешалось до тех пор, пока я не начну приносить домой достаточное по Идиному разумению количество денег. По Сеньке шапка, говорила Ида. Денег я приносил недостаточно всегда, поэтому сейчас с чашкой этого неплохого заварного кофе я чувствовал себя не просто Сенькой, а Сенькой-вором, посмевшим покуситься на шапку, которая не по нему.

Владимир Фёдорович посмотрел на меня молча долгим взглядом. Я тоже не спешил прервать молчание, спокойно ожидая, когда мне скажут собирать свои манатки и проваливать. Но Владимир Фёдорович сказал неожиданное:

—- Мне нравится, как ты работаешь.

Я так опешил, что оглянулся через плечо, чтобы увериться, что в дверях не стоит кто-то ещё и это адресовано именно мне. Я даже не знал, что в таких случаях отвечают.

—- С-спасибо —- заикаясь промямлил я.

—- И я вот что решил. С завтрашнего дня ты работать будешь здесь, в офисе. Твоя новая должность – менеджер по развитию.

—- Эм…А… Условия какие?

—- Получать ты будешь от шестидесяти до восьмидесяти тысяч. Всё зависит от процента. Ты ищешь клиента, я тебя научу считать заказы. Привезу только ноутбук для тебя. У тебя Вайбер, Вотсап есть же?

—- Что такое вайберовоцап? —- не понял я.

—- Приложения такие для звонков бесплатных, для смс. Что, никогда не пользовался?

—- Нет. Думаю, для моего телефона такого не бывает —- я достал из кармана свою старую потёртую “Нокию” с монохромным дисплеем.

—- О, да —- понимающе кивнул Владимир Фёдорович —- с таким на встречи с клиентами ездить нельзя. Ладно, есть у меня там айфон, от моей бывшей остался, он на поколение устарел, но всё равно лучше, чем твой орехокол. Завтра тогда привезу его тоже. С ребятами на производстве сейчас поговорю.

Только что, кажется, произошло первое в моей жизни повышение по карьерной лестнице. Я вышел за дверь ангара, достал помятую пачку “Явы” из кармана спецовки. Был редкий для питерской зимы погожий день. Я прикурил сигарету и затянулся. Но когда поднял взгляд, оцепенел от ужаса: прямо на меня падал с неба самолёт! Огромный, такой с жутковатой горящей улыбкой советский самолёт белого цвета с синей полосой на фюзеляже! Он был далековато, я не мог рассмотреть лица людей в кабине, но я видел их силуэты, кабина была накренена прям на меня, и было ясно, что самолёт падает. Я зажмурил глаза от страха. Не знаю, с какими звуками падают самолёты, но звуки были вокруг как будто самые обыкновенные: чуть поотдаль гудел машинами проспект Большевиков. Я открыл глаза. Самолёта не было. Я огляделся вокруг. Чуть поодаль какой-то рабочий катил тачку с лопатой к соседнему ангару, тяжело ступая в рабочих чоботах. Кажется, падающий советский самолёт с улыбкой видел только я. Кому об этом рассказать? Но призраки в голове уже всё знали. Призрак Иды презрительно скривился:

—- Ой, Ярик, не выдумывай! Самолёты он видит, ага… А мне тогда что делать, раз ты самолёты видишь, которых нет – с моей-то медицинской карточкой? В петлю лезть? Но я ничего, живу. А у тебя это всё от одного – от безделья. Нашёл бы вторую работу – все бы самолёты сразу пропали. Вон, Паше у Стаси никаких самолётов не мерещится, потому что мужик пашет, ему некогда себе самолёты всякие выдумывать!

Призрак Димона в моей голове воспринял эту информацию более серьёзно:

—- Ярик, я тебе говорил: ты живёшь с престарелой тёткой, которая даже дать нормально не может. Она себе мозги все выебла от безделья, и тебе выебет. И вот – пожалуйста. Валить от неё надо, причём бегом.

Ирония в том, что то, что мне сказал только что призрак Димона в моей голове – говорил и настоящий Димон однажды. А дело было так. Я по дороге с работы часто подвозил Димона до метро, но в этот день надо было перевезти мешок с его рабочей одеждой и он попросил меня довезти его прямо до дома на Дыбенко. Ну а я не мог просто так взять и явиться домой на полтора часа позже, поэтому я позвонил Иде и извиняющимся голосом начал говорить, что мне надо съездить с моим другом с завода Димой к нему домой. А Ида сказала, что она сейчас ездила в Ленобласть с подругой и её надо забрать с железнодорожной станции Купчино, и поэтому Дима пусть дует пешком. Я спросил, есть ли у неё что-то тяжелое, и получив отрицательный ответ, сказал, что ничего с ней не случится, если она прокатится на троллейбусе. Вопила Ида так, что это было слышно в салоне моей Иж-Оды, сквозь вой коробки, гул заднего моста и рёв мотора. Вопила Ида тогда что-то о том, что нахрена она тогда выделяет деньги из бюджета на содержание этого корыта, если оно все равно её не возит, когда ей надо. Я, пересекая последнее круговое движение – Гамбургскую площадь – между Софийской и проспектом Славы, чувствуя рядом поддержку Димона, осмелился и вырулил на Ивановский путепровод, а не дальше вглубь Купчары, и в тот момент мне Димон – тогда ещё живой и настоящий – и сказал то, что только что повторил его призрак в моей голове.

Короче говоря, поговорить с настоящим Димоном о случившемся я сейчас уже не мог, а с Идой – не хотел. Но я позвонил Иде и сообщил о своём внезапном повышении. После той ночи она стала как-то благосклоннее ко мне: стала реже спрашивать “где деньги?”. Первые два звонка было занято, потом она ответила:

—- Ну что там, Ярик?

—- Привет, Ида. Тут, в общем, такое дело… Меня повысили! С завтрашнего дня работаю в офисе.

—- Ну круто, чё. А чё голос такой невесёлый?

—- Да устал сегодня просто и как-то до сих пор в голове не укладывается. Не верится.

—- А что не верится?

—- Ну, меня обычно только выпинывают отовсюду… А тут… Чудеса.

—- Ага. “Олег чудом выбрался из глубокой ямы. Чудес на свете не бывает, подумал Олег, и заполз обратно”. Так что ли? —- Ида явно цитировала что-то из модных групп во вконтакте, в теме которых я не был.

—- Да не, но… Короче, я домой еду.

—- Хорошо. А я… Пойду погуляю.

—- С кем? —- у меня с снова прилила кровь к голове —- Опять с ней?

—- Ярик, ну мы же с тобой всё вроде как обсудили —- Ида смягчила голос, будто бы говорила с пятилетним ребёнком, который вопреки правилам хочет получить конфету, не съев суп —- Дай мне поиграть.

—- А если бы так решил поиграть я, а?! —- закричал я.

—- Пошёл бы сразу на хуй —- не меняя интонации ответила Ида, как будто объясняла тому же ребёнку, что если два раза взять по два яблока, то всего их получится четыре —- Да и ты взгляни на себя! Кому ты нужен-то? Все нормальные бабы твоего возраста универы позаканчивали и давно замужем или в серьёзных отношениях. С кем ты-то играть вздумал?

Я повесил трубку и заорал в пустоту промзоны на надрыве гортани:

—- СУКА!!! СУКА!!! ЧТОБ ТЫ СДОХЛА, БЛЯДЬ!!!

Я отдышался, слушая своё эхо, блуждающее между полукруглыми ангарами в зимнем закате. Хотелось швырнуть телефон, но я тогда останусь без телефона. И вообще это телефон Иды. Просто старый. Затем сел в машину и покатил по зимним сумеркам юго-востока Питера. Всё, как всегда. Тянучка по Народной, переходящая в пробку через Володарский мост, узкая Ивановская в постоянном коллапсе в такое время, Невский путепровод, над которым в морозном воздухе и лучах заката застыл дым из заводских труб близлежащих промзон. Тот самый путепровод, по которому мы таких безвозвратно далёких полтора года назад ехали с Димоном, когда он сказал то, во что я в тот момент очень сильно не хотел верить, но в глубине души понимал, насколько лаконично и верно Димон подвёл итог моим четырёхлетним на тот момент отношениям с Идой.

А теперь насколько смертельно я ненавидел эту женщину, настолько же смертельно боялся её потерять.

Я поднялся в квартиру уже в декабрьской непроглядной темноте. Иды уже не было. Я пожевал гречки, заварил чай и открыл ноутбук. Машинально зашёл во вконтакте и пришло время удивиться второй раз за день. Напротив строчки “Мои сообщения” красовалась единичка в скобочках! Не может быть! Мне кто-то написал? Я схватился за мышку и продержался ещё несколько секунд, растягивая ощущение от полученного загадочного сообщения. Да, возможно, я открою и там будет какое-нибудь приглашение на концерт от каких-нибудь старых музыкальных знакомых, на который я всё равно не приду, потому что у меня нет денег. Но там было сообщение от совершенно незнакомого мне человека по имени Алексей:

“Приветствую! Нашёл твоё старое объявление в группе “Музыканты Питера”, заранее извиняюсь, если уже не актуально, но нам в группу нужен басист. Играем альтернативу с элементами хардкора, типа Машнинбэнд, I.F.K. Если интересно – пиши, обсудим”.

Я слушал и любил I.F.K., но Машнинбэнд я знал только по песне P.S.Сам(айя), перепетой Егором Летовым. Но я был так рад сообщению, адресованному мне, именно мне, что тут же написал:

“Привет, Алексей! Я сейчас свободен, с удовольствием рассмотрю, а демо у вас есть, чисто представление иметь, что за материал?” – нажал Ctrl и Enter и стал нетерпеливо ждать ответ. Я зашёл в комнату и достал из-за дивана свой старенький бас Harley Benton, сдул пыль, скопившуюся между датчиками и поднастроил глуховатые от старости струны. Сыграл вступление из Californication и осознал, как же я давно не держал в руках свой бас. А что, если музыка мне поможет и в этот раз пройти сквозь мрак, как много раз помогала в подростковом возрасте?

* -Я утратил силу понимания того,

Что значит быть человеком с сердцем, как у меня

Я видел, ты хотела, чтобы всё прекратилось,

Ты прикладывала все усилия, чтобы стать другом моему сердцу.

Но я покидаю этот подозрительный город,

Когда мне было плохо,

В моей душе рождались песни.

Но теперь, боюсь, я утратил ту искру,

И моё сердце лишено того свечения во тьме...

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 5. За стеклом.

2026-07-11T06:22:37.568Z

Как и предполагалось, с шуруповёртом на стремянке в спящей “Галерее” я пробыл до половины третьего ночи, но усталости почему-то не ощущал, зато ощущал какую-то странную нервную вину за то, что утром мне не надо идти на работу.

Владимир Фёдорович привёз меня обратно к дому и высадил на той остановке, куда когда-то, пятью годами ранее я каждую пятницу приезжал к Иде на троллейбусе и чуть не вприпрыжку бежал через двор, чтобы поскорее позвонить в домофон, поскорее подняться на лифте, потому что меня ждала в дверях Ида с тонкой ментоловой сигаретой и маленькой пепельницей в руках, расписанной на восточный манер. В квартире пахло ментоловыми сигаретами и приготовленной для меня горячей едой, а телевизоры были включены на том канале, где вот-вот должен был начаться какой-нибудь интересный фильм. Я наскоро, но целомудренно в ванной переодевался в домашнюю одежду и мы начинали смотреть фильм, во время рекламы обмениваясь новостями о прошедшей неделе – главным образом о том, кто неправ в интернете.

А сейчас осталась только ночь и горящие равнодушным холодным светом окна угловой панельки. Открывать дверь этой квартиры своим ключом, может и было моей мечтой тогда, 5 лет назад, но сейчас, прикладывая таблетку ключа к домофону я не ощущал ровным счётом ничего внутри себя. Всё тот же запах сырого бетона и пыли, всё та же лампочка Ильича на лестничной клетке первого этажа, и оболочка меня, входящая в эту парадную. Оболочка, наполнение которой либо грезило призраками прошлого, в котором всё было хорошо, проматывало какие-то разговоры многолетней давности с сожалением о собственных репликах в них и упущенных возможностях, либо мечтало о каком-то загадочном будущем, в котором всё хорошо, в котором это наполнение оболочки кто-то снова где-то ждёт, в котором произносимые слова в тему, шутки смешны, а рассказы интересны и само оно наконец-то в теме.

Лифт натужно раздвинул двери, я открыл общий коридор и затем квартиру. Я старался издавать как можно меньше шума, чтобы не разбудить Иду, которая наверняка уже спит. Не включая свет, я разделся в коридоре, повесил одежду на стул, прошёл в комнату и скользнул под одеяло.

Но Ида не спала. Её вообще в кровати не было. А учитывая её образ жизни и то, что комната в квартире была одна, ясно было, что нет её и в квартире. Первым делом я подумал про её смертельные диагнозы, про вертебро-базилярную недостаточность, вегето-сосудистую дистонию там и медицинскую карточку толщиной с большую советскую энциклопедию. Я заволновался, включил свет, достал из кармана старую “Нокию” и набрал её номер. Гудки были долгие, наконец она ответила. Голос был весёлый, немного подпитой, а вокруг шумно:

—- Да?

—- Ида, а ты где? Я вернулся с работы, а тебя нигде нет.

—- Я тут отошла в ресторан, дай мне спокойно выпить и посидеть!

—- С кем ты там?

—- Да ты всё равно не знаешь, всё, спи иди!

—- Стой, подожди! Где ты и с кем? Уже поздно, давай я подъеду заберу тебя!

Но ответом мне была тишина. Ида повесила трубку. Я снова набрал номер. Ида ответила быстрее.

—- Блин, ну что непонятно-то, а, Ярик? Я сказала тебе уже, могу я вообще спокойно выпить и посидеть?

—- А не ты ли жалуешься по десять раз на дню на отсутствие денег на еду, а?

—- Есть люди, которые меня могут угостить. В отличие от некоторых —- последнюю фразу Ида произнесла слегка улыбаясь.

Я знал её голос, её интонации настолько, что даже не видя её, мог наверняка описать её выражение лица, настроение, насколько широко она раскрывает глаза, улыбается ли она, насколько она вовлечена в разговор. И в этот момент говорила она с едва заметной косоротой ухмылочкой и внимание её было явно не со мной.

—- Хорошо, —- сглотнул я очередной попрёк-оскорбление —- через сколько ты будешь?

—- Через час. Спи иди.

Ида снова повесила трубку. Ответь я ей в таком тоне – когда бы я вернулся домой, обнаружил бы свои манатки на лестнице, но в данном случае квартира была её, а я был туебень с двумястами восьмьюдесятью рублями в бардачке ржавого “Матиза”, старой “Нокией” в кармане и у меня не было никого, с кем бы мог выпить и посидеть. Поэтому ничего не оставалось, кроме того, чтобы сидеть, обтекать, омерзительнейше себя чувствовать и ждать, когда моя благоверная насидится и навыпивается с кем-то, чьё имя мне знать необязательно, потому что я всё равно не в теме. При этом если и была какая-то возможность того, что я после монтажа лягу и усну, то после этих двух коротких диалогов с Идой такой возможности не осталось даже близко. Я сел на кухне, заварил себе чай и закурил, нетерпеливо поглядывая на часы.

Всё происходящее полностью выбивалось из парадигмы обыденности, сложившейся за без малого шесть лет совместной жизни с Идой. Ещё в начале нашего знакомства, когда мы вместе не жили, приплестись в Купчару бухим в стельку мог я. Или не приплестись. Во времена существования своего бесславного бэнда я мог забухать с гитаристом и провести всю ночь, курсируя от ларька к квартире, где мы квасили. Но Ида, даже принимая порой участие в наших попойках, всегда оставалась самой трезвой и разумной, а взять и свалить спонтанно в ночь, да ещё и неизвестно с кем – на неё было совершенно не похоже. Я понимал где-то в глубине души, что что-то происходило. Но так как я уже слишком давно был не в теме, клоун на обочине дороги жизни нормальных людей, со смешным трёхколёсным велосипедиком, по которой крутые все остальные вокруг проносились на красивых, сияющих автомобилях мимо – то даже приблизительно не представлял, что именно могло происходить и что это должно было означать.

Поэтому я, чувствуя себя безнадёжным кретином с облезлым клоунским носом, копающимся голыми руками в пищевых отходах на обочине жизни, стал размышлять, о том, что мне известно – воистину пародия на детектива с игрушечным пистолетиком, который со смешным звуком надувает шарик-колбаску при нажатии на курок. Примерно за месяц до этого появилась некая подружка из некой группы, с которой Ида переписывалась сутками напролёт. А точно ли о подружке речь? Нет, но допустим. Точно ли речь всё это время шла об одной персоне или их всё же несколько? Нет, но допустим. Доподлинно известно лишь то, что она сказала “отошла” в ресторан. То есть речь идёт о каком-то из заведений в пешей доступности. Вариантов было много: за последние годы, особенно когда открылась станция метро “Международная” район зажил насыщенной жизнью, что в переводе с российского значит, что вокруг появилось огромное количество торговых центров, в каждом из которых обязательно есть фуд-корт. Но все торговые центры после полуночи закрыты, а значит круг поисков сокращается: это либо суши-ресторан на углу проспекта Славы и Бухарестской, либо пиццерия в конце длинного кирпичного дома на Бухарестской, в которой я работал по ночам водителем доставки, когда учился на сварщика и сил мне придавала только абсолютная уверенность, что это – моя последняя в жизни убогая работа за копейки, а когда я получу диплом сварщика, то пойду на завод и буду зарабатывать сто пятьдесят тысяч. Как же смешно звучат сейчас те мои мечты, из этой осени, где я аккуратно, максимально экономично ездил на старой микролитражке, имел 280 рублей и ежедневные попрёки – джинсами, параходом “Таллинн-Хельсинки-Стокгольм”, тем, что Паша работает по ночам на стоянке, а я туебень. И эта пиццерия дала мне ценнейшее знание, что я готов ездить на абсолютно любой машине, кроме “Дэу Матиз”.

Поэтому я допил чай, докурил и взял с крючка в прихожей ключи от своего “Матиза”...

Внезапно я осознал, что последний год, целиком сосредоточенный на своих неудачах и отбивании атак Иды, абсолютно не знал ничего о ней самой. Где именно она шарится во вконтакте? С кем именно общается? Как её изменило это общение? И понял, что она-то изменилась. Это я где был, там и остался и деградировал, превратившись в грустного клоуна по семейной кличке Панано. У меня не было друзей в реальном мире, особенно после смерти Димона. Мне давным-давно не звонила мама. Наш последний разговор состоялся в тот день, когда она меня выкинула из своего магазина после новогодних праздников. Я тогда учился на сварщика и надрывал жилы, чтобы и в её магазине работать, и в моменты затишья переписывать конспекты у ребят по теоретическим предметам. Зачётная неделя перед новым годом тогда выдалась адской: её нанятый со стороны сотрудник (которому она, как и всем предыдущим до этого, дула на попку) очень вовремя заболел, а я метался от колледжа, где у меня были зачёты, до склада, который надо было паковать и перевозить на новое место двери, наличники, коробочный брус, дверную фурнитуру и прочее содержимое. Когда всё было сделано, я сдал все предметы в колледже на “отлично”, наступили новогодние каникулы. Обычно моя мама заставляла меня выходить на работу третьего или четвёртого января – ей и её дражайшему сотруднику или сотруднице надо отдыхать. Мне отдыхать было ни к чему. Но в тот раз телефон не зазвонил ни третьего, ни четвёртого, ни даже пятого января, что было из ряда вон. Наконец я позвонил на рождество, поздравить, а заодно узнать, когда мне в итоге выходить на работу – и оказалось, что никогда. Её дражайший сотрудничек выздоровел, а я ей стал “неудобен со своей учёбой”. На вопрос, как мне теперь быть посреди учебного года, она сказала свою обычную для таких случаев фразу “ну, пусть Ида”, прекрасно зная, что Ида будет последним человеком, который мне поможет. Так я, в общем, и оказался тогда в пиццерии.

Мне давным-давно никто не писал во вконтакте, потому что старые школьные друзья давно забили меня куда-либо звать, а новым появиться было просто неоткуда. Для простых работяг с заводов я действительно был белой вороной, прав был начальник цеха с “Тошибы”. Димон меня более приземлённо называл замороченным типусом и чаще всего я думал, что ему со мной не столько интересно, сколько просто любопытно что-то узнать о жизни замороченных типусов через наше общение. А для других “замороченных типусов” я был слишком плоским и неинтересным, ведь быть просто грустненьким чмом даже без какого-то страшно звучащего диагноза из психиатрии – слабоватое резюме для вхождения в круг интересных личностей. Тем более в социальной изоляции я чувствовал себя не просто грустненьким чмом, но ещё и чмом безнадёжно отупевшим из-за постоянного пребывания не в “теме”, в которой другие интересные личности непременно пребывали.

…Мутноватые фары “Матиза” осветили купчинский двор, и я, стараясь сильно не давить на газ, чтобы поэкономить бензин, наугад поехал в сторону пиццерии на Бухарестской. У неё были огромные окна-витрины до самого пола, сквозь которые с парковки было видно всё, что происходит внутри, а сама она находилась на пандусе и вид с парковки был схож с видом из зрительного зала на сцену. За стеклом, отделявшим меня от всех остальных, происходила неведомая мне жизнь. За столами сидели люди, кто в парах, кто в компаниях. Вот на одной стороне столика сидят, взявшись за руки, парень и девушка. Девушка положила голову на плечо своему спутнику, а он свободной рукой её гладил по волосам, говоря что-то, наверняка актуальное и “втемное” и время от времени нежно целуя в лоб. На их столе стояли тарелки из-под пасты и початая бутылка вина с двумя большими, изысканной формы бокалами. За другим столиком сидела компания из четырёх человек, три симпатичные девушки и один парень и играли в какую-то настольную игру – отсюда, из-за стекла в моём ноябре, мне было известно, что все модные и актуальные собирались играть в настолки, правил которых я не знал, потому что я не в теме. Одна девушка с вьющимися чёрными длинными волосами в чёрном джемпере кинула кости на доску и произвела фурор: все засмеялись, а парень со светлыми волосами примерно моего возраста сделал неведомый мне жест, наверное, принятый среди актуальных, модных и вообще крутых, закрыв глаза тыльной стороной ладони и смеясь осел слегка вниз на скамейке. Наверное, он проиграл раунд в игре и выбыл, но он не расстроился, а пошёл к барной стойке, видимо, чтобы заказать ещё напитков. И правда: он вернулся и через некоторое время, а за ним пришла официантка с подносом, уставленным бокалами с разноцветными напитками, украшенными дольками апельсинов, лимонов, какими-то причудливо порезанными фруктами, которых я никогда не пробовал и даже названий их не знал и травами, которые наверняка делали аромат от этих коктейлей превосходным. Компания чокнулась, все выпили и парень собрал у всех своих спутниц какие-то карточки, видимо, относящиеся к этой неизвестной мне модной настольной игре с неизвестными мне правилами, перемешал их и дал той, видимо, выигравшей прошлый раунд девушке в чёрном джемпере и с чёрными вьющимися волосами вытащить карточку из середины колоды, а девушка, сидевшая рядом с парнем, пристально смотрела на него, присосавшись к соломинке коктейля. Такой взгляд мог означать влюблённость, думал я. Влюблённость красивой, в теме, девушки в такого же красивого, в теме, парня. Ещё одна девушка проворно взяла его бокал и попробовала его коктейль, а когда он потянулся к её коктейлю, в шутку хлопнула его по руке. Как бы я хотел, чтобы в моей жизни были такие проигрыши – исключительно в настолки, в которые я бы играл в компании красивых девушек, которым со мной интересно, в ресторанах, на посещение которых у меня были бы деньги!.. Но меня отделяло стекло, мне было место только снаружи этого восхитительного, светлого и тёплого ресторана с красивыми девушками, вкусной едой и изысканными напитками – в темноте и холоде ржавого “Матиза”. Я перевёл взгляд на следующий столик, за которым сидела ещё одна пара. Девушка с завитыми плойкой локонами, с красивым макияжем, парень с поставленным гелем полуирокезом и свежей стрижкой. Парень растягивал, как мог, брускету, а девушка неспешно ковыряла вилочкой салат “Цезарь”. Он что-то ей рассказывал, активно жестикулируя руками, она улыбалась, затем он достал из сумки рядом с собой ноутбук, крышка которого обклеена красивыми модными стикерами, но о значении которых я даже понятия не имел, открыл его и что-то возбуждённо стал показывать на экране девушке. В какой-то момент они сталкиваются головами над экраном ноутбука и оба неловко смеются. Как была восхитительна та девушка, в маленьком кремовом платье и каштановыми шикарными локонами!.. Но у меня не было ноутбука с красивыми модными наклейками, модного сенсорного телефона с большим экраном, как лежал у того парня рядом на столе с белой скатертью, у меня было только 280 рублей в бардачке ржавого “Матиза” и старая “Нокия”. И поэтому мне не было места с такими восхитительными девушками с восхитительным макияжем, восхитительными локонами. Мне было место только в ангаре на окраине Большевиков у ленточнопильного станка и в “Галерее” с шуруповёртом на стремянке после закрытия всех модных магазинов, чтобы делать эти магазины ещё моднее – для посещения вот таких восхитительных девушек, с которыми мне никогда не сидеть за одним столиком с изысканными коктейлями. Потому что, как говорила постоянно Ида, что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. Потому что по Сеньке шапка. Моя шапка, шапка туебня, истёртый дурацкий колпак с бубенцами – старая “Нокия”, ржавый “Матиз”, 280 рублей и постоянно меня понукающая жена, ставящая мне в пример Паш, Саш, Тём, Лёш, сравнения ни с одним из которых я не выдерживал даже близко. Так я и смотрел на всех них, как я в тот момент с тёмной холодной парковки на людей, которые наслаждаются жизнью, наслаждаются компаниями друзей, наслаждаются новыми знакомствами, наслаждаются любимыми, а я один не наслаждался, а лишь довольствовался красной “Явой”, которую курил в приоткрытое окошко “Матиза”.

И наконец я увидел её – Иду. Она сидела в компании девушки. У неё был окрашенное в рыжий супер короткое каре с выбритым наголо виском, на котором была татуировка розы, проколотая губа и как-то по особому модно проколотое ухо. Шея была тоже забита татуировками, тянущимися со спины. Они сидели с двумя коктейлями, выглядящими, как тропический остров в стакане. Девушка что-то говорила, а Ида смеялась.

И никто из этих людей, купающихся в свете и тепле ресторана, друг в друге, наслаждающихся восхитительными блюдами и напитками, не знал о том, что здесь, совсем рядом сижу в темноте и холоде и тону в самом себе я, курю красную “Яву” и перевариваю съеденную несколько часов назад гречку с сухой куриной грудкой. И даже если бы я прямо сейчас бы умер в этом ржавом “Матизе”, то нашли бы меня только тогда, когда запах разлагающегося трупа стал бы беспокоить их, классных, успешных, красивых, модных и беззаботных посетителей пиццерии – вот настолько я был никому не нужен, не интересен, не заметен, не актуален, не моден.

Ида со своей подружкой из модной группы во вконтакте, в теме которой я не был, вышли покурить. Они выкурили по одной, затем прикурили ещё. А ведь Иде вредно много курить, она себя будет плохо чувствовать на утро… Я ведь знаю, когда она слишком выпивает, начинает много курить, прикуривая одну сигарету от другой. Ну всё, пора мне, наконец, показать, кто мужик в доме, сейчас выйду из машины, вежливо, но сухо поздороваюсь с её модной подружкой и не терпящим возражения голосом актёра озвучки Петра Гланца скажу, что мы едем домой. Да, а такой голос вообще у меня, панано, способен получиться в принципе? И пока я решался, вдруг увидел, что обе девушки обнимаются, а затем… Что?! Они что – целуются?! Я не мог поверить своим глазам! Ида, которая постоянно смеялась над лесбиянками, называла их в своём стиле “ковырялками” и “бучихами” – сейчас целуется с девушкой? Мне это сейчас точно не мерещится? Может и правда стоило спать пойти? Я зажёг дальний свет… Нет, зрение меня не обманывало. Они продолжали целоваться, взасос, с такой страстью, с какой Ида никогда, даже пять лет назад не целовала меня. И главное с кем?.. Я бы понял ещё, будь на месте этой девки моего возраста или младше, какой-нибудь больше подходящей Иде по возрасту мужчина с внешностью Роберта Де Ниро, на японском или немецком кроссовере с богатой комплектацией, но это?.. Включенный мной дальний свет не мешал их страстным поцелуям, а меж тем их руки стали скользить по бёдрам друг друга и наконец, когда они тяжело дыша, переплетя руки и прижав лбы друг друга между собой, наконец взялись за ручки и пошли в ресторан, я не придумал ничего лучше, чем снова набрать Иду:

—- Алло, ну ты где? Час уже давно прошёл!

—- Ярик, я тебе что неясно сказала? Иди спи. Дай мне вып-пить и пос-сидеть, что тут, —- её язык уже сильно заплетался и она прервалась на основательную отрыжку —- непонятного, а?

—- А я тебе сказал, что домой надо идти! —- вместо голоса и интонаций Петра Гланца у меня получался какой-то плаксивый пубертатник-переросток.

—- Я тебе сказала, дай мне выпить и посидеть, отъебись уже от меня, пристал, как банный лист!

—- Я сказал, домой! —- я снова попытался в грозный не терпящий возражений тон, но получился какой-то смешной фальцет.

—- Сказалка не отросла —- ответила Ида и засмеялась. Девушка, теперь сидящая рядом и держащая её за руку тоже рассмеялась, я это и слышал в трубку, и видел в витрину, а затем видел, как она взяла у Иды телефон из рук, выключила мой звонок, что-то ей порывисто заговорила прямо на ухо, затем окликнула проходящую мимо официантку с поднятой в руке банковской картой.

Выйти из убогого, но безопасного салона “Матиза” и устроить сцену? А что я сделаю? Что я скажу девушке с банковской картой в руке, на которой наверняка куча денег? Я, нищее, жалкое панано? Да меня наверняка выгонят, как бомжа, едва я шагну через порог этой залитой светом пиццерии. Я одним своим появлением смущу тех трёх девушек за настолкой, ту восхитительную девушку в маленьком кремовом платьице, маленькая официантка от испуга уронит поднос с восхитительными напитками, а парни, эти уверенные в себе, успешные, красивые, модные парни наверняка скажут своим спутницам, как в фильмах, нечто вроде:

— Не беспокойся, дорогая, сейчас я всё улажу — встанут, закатают рукава своих модных кофт и джемперов, выбросят меня за порог прямо в грязную лужу и намнут мне, как следует, бока.

И я, панано, посмевшее ворваться без приглашения в мир модных, успешных и втемных, поползу на карачках туда, где мне самое место – к своему ржавому “Матизу” с 280 рублями в бардачке. Иде, которой туда вход есть, заботливо принесут какой-нибудь коктейль, бросив официантке “запишите на мой счёт”, а я буду ползти по земле к “Матизу” с намятыми боками – ещё более жалкий и убогий, чем я есть сейчас.

Нет. Ничего, кроме ещё большего позора на свою без того позорную и невтемную голову, я не навлеку.

Представление окончено, решил я, завёл хиленький мотор “Матиза” и поехал, обтекая дерьмом, домой. Мне казалось, что нет такого унижения, которое бы способно было ещё меня тронуть. Я уже так привык к бросаемым мне на ежедневной основе словам вроде “альфонс”, “туебень”, “лентло”, “панано”, к тому, что я “хуем груши околачиваю” и нескончаемым потокам сравнений меня и не в свою пользу с другими. Но Ида сумела. Сосаться с какой-то девкой прям на моих глазах, исчезнув с ней ночью из дома, думая, что я ещё долго не вернусь!.. А сколько, интересно, такого было, когда я работал в ночь на заправке, когда возил другим модным и успешным пиццу из этой пиццерии, когда вечеровал на заводах, чтобы носить ей в клювике зарплату до последней копейки и постоянно слушать про Стасиного Пашу, про джинсы из “Массимо Дутти”, про пароход “Таллинн-Хельсинки-Стокгольм”? Ради этого я порвал отношения со всеми, с кем общался, включая собственную, пусть и далеко не идеальную семью, отупел в изоляции, став тем, с кем никому уже и не станет никогда интересно? Так вот оно и объяснение, откуда её столь патологическая ревность и вечно мерещящиеся бабы!..

Я припарковался у дома, взлетел на тяге неизвестно откуда взявшихся сил на шестой этаж по лестнице и закурил в темноте, стараясь выровнять дыхание. Сколько уже прошло времени? Я абсолютно ни о чём не думал, я просто слушал биение крови в своих висках. Когда Ида вошла в квартиру, я машинально вскочил со стула и включил свет в прихожей раньше, чем успела это сделать она.

—- Ну? —- мой голос был хриплым, будто я только что пробежал спринтерскую дистанцию.

—- Бар-ранки гну. Чё надо-то, Ярик? Я тебе сказала идти спать вообще-то!

—- Ты мне ничего не хочешь сказать?

—- Я тебе уже сказала: иди спи.

Подо мной покачнулась бетонная плита купчинской панельки, я схватился за край платяного шкафа.

—- Я всё видел! Я видел тебя! —- сквозь хрип мой голос прорывался на фальцет.

—- Так развидь, —- пьяно хохотнула Ида.

— Что? — тупо прохрипел я сквозь внезапно начавшийся оглушительный шум в ушах.

— Разви-и-дь! — издевательски пропела с вибрато на повышение Ида и нагнулась расстегнуть ботинки.

Не знаю, как, но в следующее мгновение я обнаружил себя рядом с дверью с пальцами сомкнутыми на шее у Иды.

—- Ах ты сука, мразь, блядина подзаборная! —- заорал я ей прямо в лицо —- Ты, шлюха помойная, сосалась с этой бабищей, я всё видел!!! Я тебя урою, сучара! Я тебя реально угондошу сейчас, лярва! Чтоб ты подохла, шалашовка ссаная!

Я размахнулся другой рукой и вдруг я увидел, что держу Иду одной рукой прижатой к филёнке двери на весу. Одним ударом я мог отправить её по меньшей мере в отделение челюстно-лицевой хирургии… Вдруг я почувствовал, насколько женщина, которая меня годами медленно уничтожала, сваривая на медленном огне социальной изоляции, смешивала с дерьмом, запрещала мне общаться с тем, кто ей не нравился и которую я до усрачки боялся на самом деле хрупкая – по сравнению со мной. Нет, я не был никаким силачом. Просто разница в весовых категориях. И я не пожалел её, нет. И внезапно вернувшимся чувством собственного достоинства это не было, оно было давно мертво – слишком уж долго женщина, чья шея была сейчас зажата в моих пальцах, его топтала. Просто внутри резко перегорел тот запал ненависти – хоть какого-то по-настоящему сильного чувства за такое долгое время. Я разжал пальцы. Ида осела по двери. Я, абсолютно опустошённый и лишённый сил, упал на задницу на пол прихожей и припал к двери в ванную. Подняв взгляд, я увидел, что Ида что-то шепчет, как будто сама себе, а из её глаз катятся слёзы. Я перевёл дыхание, заглушив свист в ушах, и услышал:

—- Я просто хочу поиграть… Дай мне просто поиграть… Я просто хочу поиграть… Дай мне просто немного поиграть…

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 4. Ни сигарет, ни бензина.

2026-07-03T14:31:59.252Z

—- Да не волнует меня, где ты возьмёшь деньги! Иди в Катькин сад, вон, жопой торгуй, может, хоть на это сгодишься! —- звучали у меня в голове слова жены, сказанные на прощанье этим утром.

Я сидел в ангаре на окраине проспекта Большевиков у ленточнопильного станка и следил за тем, как станок пилит пачку профильной трубы. Вместо работы на том заводе на полуавтомате, куда меня не приняли в качестве аргонщика, я предпочёл устроиться в первую на моём пути хабзайку, на тридцать пять тысяч рублей, без оформления, но зато – на аргон. Насколько я помнил из курса теории сварки в колледже, аргон примерно в полтора раза тяжелее воздуха, но для меня работа с этим инертным газом и слова призраков у меня в голове перевешивали по молярной массе не только воздух, но и то надёжное крупное предприятие в Колпино, и гарантированные сорок восемь тысяч, и оформление с первого дня. При этом за первые недели, что я уже тут работал, по факту гораздо больше времени проводил не за сваркой каркасов дизайнерской мебели и торгового оборудования, а за ленточнопильным станком и зачисткой своих швов. Где-то в глубине души я понимал, что и этот выбор, который у меня был – я сделал неправильно. Но как бы много мне не приходилось попилить в размер профильных труб, это всё было лучше, чем слушать круглосуточно попрёки своей жены в том, что с меня толку, что с козла молока, оскорбления меня туебнем, альфонсом, косарем и кем ещё только она меня обзывала. Шум распиливаемого кольцевым полотном металла и в половину не травмировал меня так, как ментальная пила моей благоверной Иды. Даже вроде как найденная работа от этого не спасала – по крайней мере, до момента, пока я не принесу ей в клювике все заработанные деньги, до копейки, как это делал на всех предыдущих местах работы. Ида ежедневно требовала деньги, потрясая передо мной чеками из магазина, розовыми квитанциями на оплату коммунальных услуг, рассказывая какой дорогостоящий препарат от её смертельных болезней у неё заканчивается и как ей не на что сходить в аптеку, а если она не сходит, то мгновенно окажется в инвалидном кресле. В дополнение к этому всему, сегодня по пути на работу у “Матиза” стрелка на приборной панели, указывающая на уровень топлива, отклонилась пугающе влево, а затем зажглась оранжевая лампочка с символом бензоколонки. В каком бы экономичном режиме я не ездил, тем не менее до первой зарплаты бензина всё равно не хватало. А означало это то, что мне придётся сегодня вечером унижаться перед своей женой за те 300 рублей, которые, возможно, помогут Матизу протянуть до первой зарплаты в фирме. И денег у неё нет, и где она возьмёт, и я туебень. При этом надо понимать: её траты на шоппинг в аптеке с коллагенами, витаминами, кремами, кондиционерами и препаратами, назначение которых известно было только ей и, возможно, провизору в аптеке – это “наши” траты. А бензин, который помогает мне ездить на работу, чтобы потенциально по крайней мере зарабатывать деньги – это считалось чем-то вроде необязательных и исключительно моих личных равлекушек. И вообще я, жирняга, должен пешком ходить, жир растрясать.

Я с содроганием посмотрел на дисплей “Нокии” и увидел, что до конца рабочего дня осталось чуть больше получаса. Впрочем, вымутить бензин и сигареты, не привлекая на свою голову очередную порцию оскорблений и унижений вперемежку с советами пойти поторговать жопой в Катькин сад, была ещё одна, весьма призрачная, но всё же опция…

Мимо проходил Владимир Фёдорович, бывший тут шефом и мастером. Одного взгляда на Владимира Фёдоровича было достаточно, чтобы какие-либо сомнения в его мастеровитости отпали: вид у него был крепко испитой, а на правой руке был всего один родной палец, второй был пересажен, очевидно, с левой ноги, на которую он хромал. Легенда утверждала, что он встал за форматную пилу в таком виде, что на утро после даже не помнил, при каких именно обстоятельствах потерял свои пальцы.

—- Владимир Фёдорович, —- окликнул его я —- слушайте, тут вопрос есть.

Я встал с колченогой табуретки и подошёл к нему.

—- Скажите, я не мог бы получить немного денег в счёт зарплаты? А то уже просто ни сигарет, ни бензина не осталось, а до конца месяца ещё неделя…

Владимир Фёдорович потёр дня четыре не видевшую бритвенного лезвия щеку, выдохнул на меня табачно-алкогольным перегаром и изрёк:

—- Ладно, пойдём поднимемся в офис, посмотрим, что мы можем сделать…

По шаткой металлической лестнице мы поднялись наверх. Офис Владимира Фёдоровича представлял собой обитое изнутри плитами из ОСБ помещение, посередине которого стоял чёрный стол с ноутбуком Леново сверху, покрытые сантиметровым слоем пыли и кофейной чашкой, которую судя по виду, не мыли ни разу со дня покупки. Из копеечных динамиков Sven на столе хрипел Башлачёв.

—- Так, говоришь, значит, денег надо? А с какого ты числа, говоришь, работаешь?

—- С одиннадцатого.

—- Ага… То есть это, говоришь, раз… два… три… Три недели почти, так, говоришь?

—- Да, выходит так…

—- И сколько тебе сейчас на поддержку штанов надо, говоришь?

—- Ну… —- задумался я. Обнаглеть или не обнаглеть? – вот в чём вопрос. Я давно заметил, что сам не принимаю уже почти никаких решений в своей жизни. Их принимают голоса в моей голове – насмехающиеся, обесценивающие, менторски учащие жизни. Но даже на самый простой вопрос в моей голове не отвечал мой голос. И в данном случае слово так же взяли призраки. Призраки папаши и Димона в голове говорили, что надо просить сразу пару тысяч. Призрак жены говорил, что по Сеньке и шапка, больше пятисот рублей просить нечего. Я нашёл, однако, компромисс:

—- Тысяча рублей мне бы здорово помогла дотянуть до зарплаты. Бенз там, сигареты…

Владимир Фёдорович снова вздохнул, потёр щеку и достал сначала из ящика стола потрёпанный бумажник из кожзаменителя. В нём нашлось три сотенных бумажки и полтинник. Затем он подошёл к сейфу и извлёк оттуда пятисотрублёвую купюру, пусть и всего одну. Потом снова открыл ящик стола, приподнял стоящий там кассовый ящик и достал оттуда ещё сто рублей. Оставалось ещё 50 рублей, но в своём бумажнике Владимир Фёдорович отыскал только три потёртых червонца.

—- Слушай, больше нет, извиняй. Вот мы сейчас делаем торговую мебель, говоришь, она для “Финн Флэйр” в “Галерее”. Сдадим этот объект, всем раздадим зарплаты, и даже бонусы будут.

—- Да ладно, в любом случае спасибо —- сказал я, ощущая на душе тёплое чувство обладания деньгами.

Деньги я распределил следующим образом: на триста рублей я заправил Матиз, ещё на триста рублей купил четыре пачки красной “Явы”, а ещё двести восемьдесят рублей положил в бардачок.

Когда я пришёл домой, жена по-прежнему с кем-то переписывалась во вконтакте, а на фоне орал канал ТНТ в телевизоре.

—- Ида, с кем ты там всё переписываешься? —- спросил я.

—- Ой, Ярик, не твоё дело. С подружкой из группы переписываюсь.

—- Из какой группы?

—- Из нашей группы, ты там не в теме, короче с подружкой.

Последние лет пять, с момента, когда я стал жить с Идой точно, я был постоянно не в теме. Комплекс неполноценности преследовал меня постоянным фоном. Все вокруг знали крутые фразочки и словечки, в теме которых я не был. Все с них смеялись, а я не понимал, что тут именно смешно. И от этого становилось ещё более грустно. Отказ Иды и всех её крутых друзей объяснять смысл сказанного, их взмахи руками с фразой “короче, проехали, всё равно до тебя не дойдёт, ты не в теме” усугубляли ощущение себя тупым и одиноким. Все слушали модную музыку, в теме которой я не был тоже. Наконец, в то время, как у меня была обычная близорукость, у моей жены был очень модный астигматизм. Сейчас это, возможно, прозвучит смешно и нелепо, но я испытывал комплекс неполноценности даже по поводу того, что у меня астигматизма не было.

—- Ясно. А что на ужин?

—- Гречка с курицей, там на плите, разогрей себе. Деньги когда будут уже? Сколько ты уже там работаешь?

—- Три недели, на следующей неделе должны быть.

—- Давай уже быстрее, мне надо вообще-то за квартиру уже платить! Пенни ежедневно капают, пока ты вошкаешься тут без денег! У меня ноопепт заканчивается, мне врачи в один голос говорят, что я без него в инвалидном кресле окажусь! Я уже неделю не пью актовегин, он у меня кончился, как меня ещё инсульт не жахнул – это чудо! За мной кто ухаживать будет, ты что ли?

—- Подружки твои из группы поухаживают!

—- Да быстрее они, чем ты, с тебя вообще толку, с альфонса…

Под клацанье клавиатуры я вышел из комнаты и пошёл на кухню греть ужин, про себя ухмыляясь: у меня-то лежали в бардачке целых двести восемьдесят рублей, о которых Иде было неизвестно.

Я включил свой ноутбук и пока грелась гречка с курицей, запустил WinAmp. В последнем плейлисте стояли песни Dry Kill Logic, Staind, Mudvayne и Sevendust. Я не глядя нажал Play. Вообще, гречка всегда относилась и относится поныне к моим самым нелюбимым гарнирам, однако Ида готовила почти всегда её в полной уверенности, что она способствует похудению. В её случае это, впрочем, было верно: она была стройной – её даже можно назвать худощавой, а я уже пять лет пребывал в теле мешка с жиром, и гречка не способствовала моему похудению ровно никак. Мне было 24 года, и я старался поменьше видеть себя голого в зеркале – свой дряблый живот, свою уныло висящую к низу понурую жопу, и наконец я носил бороду, чтобы скрыть второй подбородок. Я был толст, бородат, печален и беден. И даже астигматизма, который гораздо элитарнее обычной близорукости – и того у меня не было. Но как бы сильно я ни не любил всю свою жизнь, и в частности гречку, если залить кетчупом, то терпеть её можно. Разумеется, гречку – жизнь кетчупом, к сожалению, залить невозможно. А на более остроумные шутки я, к сожалению, не способен. Но кетчупа в холодильнике не было. Я зашёл в комнату, где по-прежнему порывисто клацала клавиатура нетбука и участники “Дома-2” дрались у бассейна:

—- Ида, слушай, а кетчуп есть?

—- Подожди… —- машинально ответила мне жена, не отрываясь от клацанья клавиатурой.

Я подождал с минуту под нестихающее клацанье клавиш и вопли девок из “Дома-2”.

—- Ида!

—- Да щас, подожди, Ярик, не видишь, я пишу?!

—- Я только про кетчуп хотел спросить.

—- А? Что? —- мне как будто удалось на минуту завладеть вниманием моей благоверной.

—- Кетчуп ты не купила?

—- Ярик, блин, какой кетчуп? На какие деньги я его тебе куплю? Ты денег дал мне на кетчуп?

—- Бутылка кетчупа стоит 35 рублей!

—- Ярик, ты посмотри на свой отвисший мамон, какой тебе кетчуп? Ты сам уже, как кетчуп! Кетчуп ему! Тебе слово такое “кетчуп” забыть надо!

Я ушёл снова на кухню и стал жевать пустую гречку с суховатой куриной грудкой, на плеере играла песня Dull boy. Песня была хорошей – это, пожалуй, всё, что было со мной хорошим здесь и сейчас.

И тут зазвонила старая “Нокия”. На экране стояло имя Владимира Фёдоровича. Я был несколько удивлён и озадачен, но трубку поднял.

—- Ярослав, привет. Извини, что беспокою во внеурочный час. После работы, говоришь, отдыхаешь?

—- Ну, немного, конечно, отдохнул, а что случилось?

—- Тут Саша заболел, а нам надо в “Галёрку” ехать, там монтировать надо торговое оборудование в “Финн Флейр”, мы с Евгением вдвоём, нам бы помочь надо.

—- Ясно. В смысле, прямо сейчас?

—- Нет, не сейчас. После полуночи мы только можем начать работать. Ты сможешь подъехать?

—- Блин, ну я не знаю… Мы ж там только глубокой ночью закончим, так? А как завтра на работу?

—- Завтра мы тебе отсыпной дадим, и у тебя почти три выходных получится.

Я задумался. Перед моим мысленным взором тут же появился призрак Димона:

—- Ярик, вот тебе вариант себя проявить перед начальством! Соглашайся!

Но я спросил всё же на всякий случай:

—- Тогда завтрашний отсыпной у меня будет стоять в табеле как рабочий день?

—- Само собой.

—- Хорошо, я сейчас только у жены отпрошусь. Повисите секунду.

Я снова зашёл в комнату с клацающей клавиатурой и орущим телевизором.

—- Ида!

—- Подожди…

—- У меня короткий вопрос.

—- Ну что, Ярик, что? Ты не видишь, я чем-то занята? Что за привычка лезть под руку?!

—- Мне тут надо бы сегодня ночью съездить в “Галерею” поработать на монтаже.

—- Денег дадут?

—- У меня будет завтра оплачиваемый отстыпной.

—- Ты должен не отсыпными, а деньгами брать! Отсыпные ему! Денег нет, а ему отсыпные! Лентло, блин!

—- Я уеду в полночь, а вернусь в лучшем случае в третьем часу ночи, и ты мне потом предлагаешь в семь на работу вставать?

—- Паша у Стаси вон вообще по ночам ещё и стоянку охраняет! Стася этим летом в Хорватию ездила, а я с тобой, туебнем, даже на пароходе Хельсинки-Таллинн-Стокгольм не могу покататься!

—- А Стася работает в больнице медсестрой, ничего?

—- Да постыдился бы такое мне озвучивать, великовозрастный здоровенный лоб, я тебе разрешила учиться на сварщика зачем? Чтобы ты деньги приносил, а не меня попрекал! Как не стыдно вообще!

—- Короче. Я уеду ближе к полуночи на монтаж.

—- Да вали уже быстрее, хоть что-то делай наконец…

Я снова взял телефон и сказал:

—- Да, Владимир Фёдорович, я приеду, только… как бы это сказать… Мне бы бензин до зарплаты поэкономить. Можете меня забрать?

—- А где ты живёшь, говоришь?

—- В Купчино.

—- О, хорошо, я тоже, мне как раз по пути! Тогда во сколько ты будешь готов, говоришь?

—- Во сколько скажете.

Итак, до момента, когда мы должны были встретиться с Владимиром Фёдоровичем оставалось примерно полтора часа, а я устал сидеть на кухне и на жёстком стуле и пить чай. Хотелось лечь. А ближайшее лежбище в виде небольшого диванчика находилось в комнате, где была Ида и орущий “Дом-2”. Однажды, впрочем, год назад у меня было своё гнездо на кухне на протяжении примерно пары недель. А дело было так. Ида попала в больницу – и в тот раз дело было действительно серьёзное. Я ежедневно после работы ездил к ней, и между делом не заметил, как раннюю осень сменила осень поздняя. Я же продолжал ходить в том же демисезонном пальто и водолазке. Но когда Иду выписали из больницы, я наконец заметил, что время года сильно переменилось и тут же заболел. Ей же после операции заразиться даже банальной простудой было действительно опасно. Поэтому контактировали мы друг с другом исключительно в масках, а спал я на кухне на диванных подушках. О, это было великолепное время: мне не нужно было на ненавистный Кировский завод, я днями напролёт слушал Deftones, Black Flood Diesel, Broken Benjamin и Index Case, читал Булгакова и меня никто не пилил. Но потом я, к сожалению, выздоровел. Возвращаться спать на супружеское ложе я не спешил, но Ида меня заставила – вдобавок к тому, что пришлось ещё и снова идти на завод. Так, чтобы теперь мне достичь столь желанной диванной подушки, пришлось войти в комнату, где я не мог слушать свою музыку, сосредоточиться на какой-нибудь книге мешал вечно орущий телевизор и клацанье клавиатуры.

—- Чё завалился? —- спросила меня с кровати Ида.

—- Полежать хочу.

—- Полежать ему… Так, Ярик, куда без тапок? Мне твои жирные следы от ног потом мыть!

Ида была просто помешана на чистых полах в квартире. Она ежедневно, дважды в день мыла полы, потому что видела на них какие-нибудь жирные следы, пятна или ещё что-нибудь. Это при том, что по её всегда настолько стерильному ламинату, что на нём хоть полостные операции делай, итак нельзя было ходить без тапок. Даже в носках – от них тоже остаются жирные следы. А ещё Ида всегда делала так, как делали аристократы и некие загадочные для меня Богатые. Ида всегда приводила какие-то изречения Богатых (которые, возможно, сама придумывала под ситуацию), знала, как Богатые делают и как – наоборот ни за что не сделают. Или так делала только она, но Все Богатые в качестве референса в любом случае звучали убедительнее. Она бережно хранила в своём икеевском сервантике своё фамильное древо по материнской линии, восходящее, по её словам, едва ли не к боярам, избравшим на царствование Михаила Романова. И очень боялась сойти за простолюдинку и очень гордилась своим идеально симметричным и прямым маленьким носом, который убедительнее паспорта сообщал, что она – вовсе не простая жительница Купчары. Ходить в помещении без тапок – очень простонародно, именно так отличали челядь во времена аристократов, к коим она принадлежала, и именно так, как она утверждала, появилось слово “босяк”.
Но она больше предпочитала именовать тех, кто не относился к Аристократам, “скобарями”. Хотя, впервые услышав от неё это слово, я заглянул в толковый словарь, и оказалось, что скобарь – это исконно русский синоним немецкому слесарю, буквально мастер скобяных изделий. Но так как на Руси в средние века электрогазосварщиков не было, я ничего вначале не имел против скобарей, считая их в некотором смысле своими средневековыми коллегами. Но то, как она произносила это слово на протяжении всех пяти лет наших отношений, сделало так, что и я стал от всего скобарского стараться держаться подальше. Так, по её мнению, говорить “кушать” вместо “есть” – по-скобарски, пить пиво – по-скобарски, лузгать семечки – по-скобарски, была и скобарская музыка, были и скобарские машины. В её системе ценностей при этом можно было быть Богатым, но при этом – Скобарём, а можно быть небогатым, но при этом – Аристократом и идентифицировать себя богатым, поступая, говоря и мысля, как Богатые. Сильно позже к нарочито ненастоящим действиям в интернет-лексиконе стали применять приставку “хобби”. Так, Ида была, наверное Аристократкой, владеющей хобби-богатством в виде кирпичных заводов её прапрадедушки-промышленника, дворцов и двух имений её прапрабабушки-графини. Ну а я, хоть и Скобарь, хоть и бедный, хоть и безродный, а от аристократической обязанности носить тапки, тем не менее, не освобождался.

В тот момент, когда я почти сумел абстрагироваться от шума, в который постоянно заворачивала себя Ида, снова зазвонила “Нокия”, оповещая, что Владимир Фёдорович уже недалеко, я надел старые джинсы, кофту и вышел из квартиры, где на лобном месте Ксюша Бородина решала судьбу Влада Кадони и продолжала в порывистой переписке клацать клавиатура Идиного нетбука.

Я не знаю, чем пахнут все эти постсоветские подъезды. Пережаренной едой? Прогорклым подсолнечным маслом с примесью курева? Я никогда не мог идентифицировать этот запах, но он есть абсолютно в каждой хрущёвке, в каждой панельке постсоветского пространства. Я его называю запахом подъездной обречённости. Я нажал кнопку лифта. И хотя пару лет назад лифт в нашем подъезде был заменен на современный финский Otis, он всё равно уже немного пропитался этим запахом подъездной постсоветской обречённости. Иногда мне кажется, что какие-то капсулы с этим запахом встроены изначально в бетонные панели этих советских построек. А может быть, он поддерживается с помощью вот этих реклам, которые тут же появляются там, куда ступает нога постсоветского человека? Все эти “Решётки, заборы, ворота на заказ”, “грузоперевозки 24ч”, “куплю антиквариат самовывоз”, “продам поддоны доставка СПб-ЛО”? Двери лифта разъехались и я вышел на первый этаж, на котором преобладал запах сырого бетона и пыли. Пропикал домофон и я вышел на тёмный двор, в который равнодушно смотрело бесчисленное множество окон, светящихся разноцветными шторами и кадрами из телевизоров, а играющие отблесками на повсюду припаркованных машинах фонари только усиливали ощущение мрака. Несмотря на холод, у подъезда рядом с лавочкой с бетонным основанием стояла пара соседей с бутылками пива и молча пили, глядя в разные стороны, хотя жили они вместе. Как их звали – я не знал, но моя жена дала им в своём стиле меткие прозвища Тарапунька и Пасха. Пасхой она звала девушку неясного возраста с бесформенной фигурой из-за того, что у неё всегда было неизменное выражение лица, как у истуканов с Острова Пасхи, и она постоянно молчала (долго мы полагали, что она вообще немая). А парня Ида назвала Тарапунькой, потому что он был для Пасхи непомерно тощ и ниже на голову. Для меня всегда было загадкой, почему они пьют пиво на улице в любую погоду и делают это одни и молча, но Пасха и Тарапунька с бутылками “Балтисона-7” были неизменной частью местного пейзажа. Я прошёл через крохотный зазор между бамперами и срезал через детскую площадку, проскочив в такой же крохотный зазор между бамперами на другой стороне. Слева, сгрудившись, сутулились ржавые мусорные баки у помойки, к бетонной стенке которой были прислонены старые окна, в разбитые стёкла которых была видна надпись баллончиком “Дыши…” и советская стиральная машинка.

Я вышел на улицу, на другой стороне которой стоял с включенной аварийкой потрёпанный трёхдверный “Гольф” Владимира Фёдоровича.

—- Ну что, готов, говоришь, к труду и обороне? Поехали.

Мы поехали по Будапештской улице и из копеечной магнитолы из “Биби”, переливающейся всеми цветами радуги хрипело “Наше радио”. А я и не мог даже мечтать, что однажды, когда-нибудь я погуляю по настоящему Будапешту. Что когда-нибудь, в летнем кафе у Площади Героев я буду на ломанном английском заказывать у симпатичной официантки с игривыми чёрными глазами завтрак, а мимо оградки прощелыжного вида венгерка будет гнаться с рисовым баулом наперевес и вязанной салфеткой за бабулей, отчаянно бегущей к туристическому автобусу с итальянскими номерами, а венгерка будет кричать: “Кваранто! Кваранта эуро! Костосо? Трента! Трента! Ма перке?”. Я, наслаждаясь своим кофе, буду улыбаться, наблюдая за этой сценой, а эта осень, Купчара, потрёпанный “Гольф” Владимира Фёдоровича и вечно требующая денег с кровати Ида будут казаться такими же нереальными, как тени монстров на стене моей комнаты в детстве, которые на самом деле были тенями деревьев. Из Купчары осени 2015-ого всё было наоборот: европейские столицы, итальянские бабушки, гуляющие по ним – всё это было невозможно настолько, что оттуда даже помечтать об этом было как-то странно. У меня в бардачке лежали 280 рублей, сокрытые от жены, завтра был отсыпной – всё это уже неплохо. А на европейские столицы можно полюбоваться, включив “Орёл и Решку”, мечтая, как и я, точь-в-точь как Андрей Бедняков, иду по какому-нибудь новому для меня европейскому городку с рюкзаком и у меня будет сто долларов, а не 280 рублей. Но тем не менее по-настоящему для меня не существовало ничего, кроме Иды, Купчары и осенней ночи.

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 3. Возвращение в Купчару

2026-07-03T14:26:02.445Z

Когда я вернулся под ночь в Купчару, моя жена не спала, а лежала со своим нетбуком в обычной позе и интенсивно с кем-то переписывалась, кажется, не особо заметив, что я вошел в квартиру. Но всё же она, кажется, заметила.

—- Ну что, наотдыхался, тунеядец? —- спросила меня она вместо приветствия, не отрываясь от экрана.

—- Что, уже и отдохнуть нельзя? —- буркнул я.

—- Ты не отдыхать должен был, а искать работу в эти дни! Я тебя содержать тут не собираюсь!

—- Мне что, работу прямо сейчас тебе родить?

—- Ты вообще вместо того, чтобы по дачкам разъезжать должен был найти работу! Вон, Паша у Стаси на двух работах работает, чтобы Стася могла хотя бы в Хорватию на отдых съездить, а с тебя толку, что с козла молока! Нормальные мужики пашут, а не по дачкам рассекают!

—- А нормальные женщины вообще-то тоже работают, а не во “вконтактике” днями напролет валяются!

—- Ярик, я вообще-то болею! Ты мою карточку медицинскую видел вообще? Нормальному бы мужику, хоть раз если видел мою карточку, в голову не пришло ляпнуть такое! Слава Богу, я ещё до сих пор не в инвалидном кресле!

Моя супруга относилась к категории вечно неработающих женщин. Такие начинают у себя искать, и, что характерно, находить кучу ужасных, хронических и смертельных болезней: например, вертебро-базилярную недостаточность и вегето-сосудистую дистонию. Ходят они при этом к строго определенным “своим” врачам, потому что только они и могут эти ужасные болезни лечить – и главное, ни за что не скажут “голубушка, вам бы полечить головушку и пойти работать – всё как рукой снимет”. При этом хронически неработающая женщина чаще всего однажды приходит к мысли, что что-то с ней всё-таки не в порядке, и приходит к психологу, который, почуяв неиссякаемый денежный ручей, приводит свою клиентку к мысли о том, что это всё – новое для нее слово “психосоматика”, её муж – новое ужасное английское слово “абьюзер”, родители – тираны, а сама она такая совершенно неповторимая снежинка, которую не понимает этот грубый и ужасный мир и которой необходимо всеми имеющимися силами себя беречь, стараясь развить свои доселе дремлющие таланты в рисовании, пении, фотографии, писательстве; наконец, алкоголизме и ни в коем случае не работать, потому что необходимость вставать утром и идти на работу будет нарушать хрупкий баланс неповторимо богатого внутреннего мира снежинки и да, с вас пять тысяч рублей, следующая сессия в четверг.

Я глубоко убеждён, что человек есть существо дуалистической природы, в котором социальное начало сочетается с началом индивидуалистическим, и удушение одного из этих начал человека как существо психическое ломает. Так, в современном мире главным и лучшим проявлением социального начала в человеке является труд. При этом в общем и в целом, я думаю, что женщины по природе чуть более социальны, чем мужчины, и в социальной изоляции, которую неизбежно несет собой в современном мире безработица, женщина начинает страдать гораздо быстрее и тяжелее мужчины. И если для мужчины работа – это в основном только добыча материальных благ или способ доминирования, то для женщины – на один из первых планов выходит социализация. Женские коллективы характерны более тесным взаимодействием между участницами – как позитивным, так и негативным. Женщине необходимо дружить со Светкой и Машкой против Людки, а Людке дружить с Танькой против Светки. При этом ничто не мешает им через пару месяцев всем вместе после работы пойти в суши-ресторан и всем вместе помириться, когда в коллектив попадет новая условная Ленка и дружить уже всем вместе против неё и перемывать ей косточки на офисной кухне во время обеда. Сказать, что это ни в коей мере не характерно для мужских коллективов было бы преувеличением, но если в мужском коллективе вас отменяют – то это уже не социальные игры, чтобы пощекотать нервы и тупо не было скучно, это то, что происходит окончательно, бесповоротно и навсегда. Но всё же участники мужских трудовых коллективов зачастую держатся более обособленно друг от друга, потому что главная задача каждого – не социализация, а добыча материальных благ.

Таким образом, наша пара состояла из двух глубоко несчастных людей: моя жена, очень любящая общение, сидела в четырех стенах и во вконтакте, а я, вынужденный работать за сущие копейки на заводах, только страдал от нахождения в социуме заводских коллективов, состоящих из Нормальных Русских Мужиков, бедности и понуканий за это своей столь же несчастной, в сущности, жены.

На следующий день я открыл сайт работы-ру и увидел вакансию мечты: Колпино, сварщик на аргонно-дуговую сварку за невероятные по тем временам шестьдесят тысяч рублей, что было чуть больше тысячи долларов. Я покажу этой мегере, что могу! Пусть только попробует меня теперь назвать туебнем, с которого толку, что с козла молока! А может, вообще разведусь с ней, ещё плакать будет, просить не уходить! Я тут же набрал номер и договорился о собеседовании на ближайший возможный день.

С проходной завода меня забрал мастер в белой каске и пока мы шли к цеху, попросил меня рассказать о своем опыте, который даже на мой взгляд звучал внушающе:

—- Сначала после колледжа я работал на Петербургском Тракторном Заводе, варил рамные конструкции, потом там же, но в трансмиссионном цехе, главным образом аргоном, потом на “Тошибе”, там в основном полуавтомат и немного аргона.

—- То есть аргоном варить умеешь?

—- Да.

—- А под давление?

—- На Тракторном варил, вроде нормально шло. А там военная приёмка была в трансмиссионном цеху.

Мы уже дошли до цеха. Про военную приёмку – это, конечно, звучало весомо, но по факту военпред на Кировском заводе был абсолютно коррумпированным подонком с отожранной шире газеты харей и в производстве, соответственно, ничего не понимал, как и любой вояка. Насколько он на самом деле занимался контролем продукции судить было можно по количеству деталей, возвращенных по рекламациям из других цехов.

—- Так, я сейчас приведу ОТК, надевай пока куртку, краги вот, маска вот лежит, аппарат настраивай.

Я быстро оделся и огляделся по сторонам. Вокруг варили какие-то трубопроводы, радиаторы, всё это выглядело внушительно и дорого. Я подошёл к ближайшему сварщику и спросил:

—- Слушай, а как тут вообще работается?

—- Нормально – сказал тот.

—- А тут что, прям реально шестьдесят косарей платят?

—- Ага. Со сверхурочкой и семьдесят пять у меня выходит.

Я воодушевился. Вот теперь, подумал я, меня точно никто туебнем не назовёт! Надо только шов заварить как следует!

Наконец появился мастер с сотрудником ОТК и двумя кусками трубы с разделанными кромками и я принялся за работу. Сначала выставил зазор на толщину присадки, поставил прихватки на относительно большом токе, затем посмотрел на просвет ровность зазора. Всё было идеально. Я немного снизил силу сварочного тока и стал варить первую четверть трубы, старательно проплавляя кромки, и когда я дошёл до второй прихватки, сотрудник ОТК, следивший за ходом процесса в свою маску, сказал мне:

—- Стоп! Дай-ка я корешок посмотрю.

Я прервал сварку. Однако корень шва, который видом сверху мне казался почти идеальным, изнутри выглядел паршиво: в одном месте внутрь торчал нерасплавленный кусок присадочной проволоки, а сам корень был с очень глубоким проплавом внутрь.

—- Не, слушай, так оно не пойдёт. У тебя слишком большой ток для такого зазора. Такое под рентген не пойдёт, а на таком рекуператоре — он показал на огромную конструкцию из труб в стороне — разделывать и доваривать это долго и муторно. Снизь ток и завари противоположную четверть.

Я, чувствуя приближающийся провал, проглотил комок в горле, снизил ток ещё на двадцать ампер и стал варить быстрее. Затем контролер снова меня прервал. На этот раз проплавления не было вообще.

—- Тут явный непровар. Не, дружище, так не получится ничего. Но так ты варить вроде умеешь, на полуавтомат возьмём без проблем.

—- Подождите, —- пискнул я —- но я же тут на совсем новом для меня аппарате, можно ещё раз попробовать?

Принесли еще две трубы, которые я заварил со схожим качеством.

—- Ладно, —- изрек контролер после некоторой паузы, в ходе которой он разглядывал на свет мои художества внутри трубы —- Покажи личико.

На жаргоне сварщиков это означало заварить облицовочный слой шва. Я рачительно принялся за работу.

—- Смотри, вот у тебя здесь подрез, а здесь у тебя сильная усадка, усиления шва вообще нет, он вот, сам посмотри, вогнутый —- оценил мои старания контроллер.

Облицовочный шов и в самом деле выглядел может и не совсем ужасно, но по крайней мере явно не так, как это ожидается от матерого сварщика на трубах.

—- Ты же много работал на полуавтомате, —- вмешался мастер —- Нам на полуавтомат как раз тоже нужен человек.

—- Хорошо, —- сказал я —- а условия там какие?

—- Ну, зарплата там пониже, без сверхурочных сорок восемь тысяч чистыми для начала, устраивает?

—- А зачистка входит?

—- Ну да, брызги, само собой сам за собой зачищаешь.

—- А оформление с первого дня?

—- Само собой, сначала оформление, потом медкомиссия, у нас всё по ГЗОТ.

Аргонно-дуговая сварка в сварочном фольклоре – это некая высшая стадия развития сварщика. Перейти на аргон хотят все – особенно те, кто говорит, что не хочет. Мой единственный друг с Тракторного Завода, Димон, который в январе этого полного потерь и провалов 2015 года умер, говорил: надо стремиться на аргон. На аргоне все бабки, а работа гораздо легче, чем на полуавтомате. Часть этого верования тем не менее верна: горелка для аргонно-дуговой сварки действительно легче по весу, нет искр, брызг, меньше дыма. Но зарплата сварщика на аргоне обычно ничем не отличается от сварщика на другом виде сварки при прочих равных. На Тракторном заводе, где мы оба с Димоном работали на полуавтомате и где я делал свои первые шаги в профессии сварщика, тем не менее зачистка в наши обязанности не входила – это была задача слесарей. На “Тошибе” же зачищать пришлось уже самостоятельно, и это была самая моя нелюбимая часть работы, особенно учитывая, что внутри расширительного бака, который я варил, брызги были вообще недопустимы, и когда внутрь расширителя залезала строгая сотрудница ОТК Наташа и с фонариком просматривала всю внутреннюю поверхность огромного бака, сантиметр за сантиметром, обязательно что-то находила, то единственным утешением мне было любоваться шикарной Наташиной жопой, пока она проползала на четвереньках весь расширитель. Но и в целом, мой опыт работы позволяет заключить, что наличие слесарей-зачистников на Кировском заводе скорее нонсенс для машиностроительной отрасли: когда варишь и затем сам зачищаешь – это нормальная практика, в том числе и на благословенном западе. Практически везде, где я работал и в Австрии на сегодняшний день, зачищать брызги и шлифовать швы вровень с основным металлом, где это требуется, приходилось самому.

А учитывая, что в тот самый момент я только был уволен с “Тошибы”, где я за эту работу получал в самом лучшем случае 584 евро в месяц, а сейчас мне предлагалось это же, но за 738 евро в месяц, что было на 26 процентов больше, да ещё и с возможностью переработок – с чисто математической, да и любой другой разумной точки зрения это было хорошее предложение, на которое надо было соглашаться, не особо размышляя.

Но в моей голове звучал не разум, не расчеты, а голоса призраков Димона и моего папаши:

—- Ярик, надо стремиться на аргон, там все бабки, я тебе отвечаю! —- говорил призрак Димона со своей характерной пацанявой интонацией.

—- Если у тебя нет денег, то нужно выбирать только лучшее! А лучше вообще идти в бизнес! —- вторил ему папашин дух.

—- На этом сраном полуавтомате в натуре делать нечего! —- снова брало слово Димоново привидение.

—- Работать на дядю, да ещё и меньше чем за тысячу долларов? —- отзывался папашин призрак и начал мерзотно хихикать в той технике мерзотного хихиканья, которой только мой папаша и владел.

Я взглянул через пролёт на сварщика в респираторе и очках, который сражался с болгаркой в руках с брызгами на какой-то огромной обечайке. Мне очень не хотелось себя представлять на его месте. А ещё мне хотелось показать своей жене, что я не туебень и буду сейчас очень много и сразу зарабатывать. Покажу – и тут же с ней разведусь, чтобы локти себе кусала! Поэтому на меньшее, чем на аргон за шестьдесят тысяч рублей я согласен никак не был, и сказал:

—- Хотелось бы, конечно, на аргон, но я подумаю…

—- Хорошо, когда от тебя приблизительно ответа ждать?

—- Я позвоню вам в понедельник…

Я вышел за проходную. В этот день на улице было солнечно. Я особенно люблю солнечные осенние дни в Питере, когда высохшую листву редкий ветерок несёт по улицам. Когда за счёт опавших с крон деревьев листьев солнце своим прощальным светом заливает даже те уголки природы, которые оно не успело обласкать летом. А если это утро после заморозков, то заиндевелую потускневшую траву в этом особенном осеннем солнце осыпают мириады алмазов и даже унылые осенние лужи превращаются в куски полированного антрацита на сером асфальте. У меня в термосе был заварен чай, я сел в свой “Матиз”, налил себе кружечку и стал размышлять с открытой дверью. От Купчино до Колпино двадцать с лишним километров. При этом развозки нет. Хотя я, кажется, об этом не спросил… Но денег предлагают серьёзно больше, чем было на “Тошибе”. Но при этом работа абсолютно такая же по сути. Тот же полуавтомат, та же болгарка. Но ещё у меня был выписан номер одной вакансии в черте города с Авито и поэтому я достал старую “Нокию” и набрал один из номеров, которые выписал себе в записную книжку и сделал следующую ошибку, во многом определившую вектор этого периода моей жизни, нажав зелёную трубочку:

—- Здравствуйте! Звоню по поводу вакансии сварщика на аргон, ещё требуется?

Сварщик, конечно же, требовался и я поехал на окраину проспекта Большевиков, как мне казалось, а на самом деле – еще ниже по воронке нищеты в депрессию…

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹

Глава 2. Призраки Республики Облаков и апидомики.

2026-06-25T17:52:14.468Z

Что касается моего папаши, то он после развода моих родителей свалил в закат со словами, что не желает быть воскресным папочкой. И как бы часто не звонил ему я, в ответ получал лишь холодное дозволение с собой общаться, не более. Высшей наградой для меня было приглашение поехать на дачу. На ту самую дачу, где проходили одни из самых счастливейших мгновений моего детства, и где все было исполнено смысла и чудес. Тут – страшно скрипящее дерево, за которым живет Баба-Яга, тут поле, где я находил зимой следы снежного человека, а отсюда, когда я в эти деревянные ворота, играя за сборную Германии, забивал всякий раз решающий гол в финале чемпионата мира своим старым кожаным мячом, можно сесть на велосипед и мчаться на залив купаться, не забыв заглянуть в погреб и тиснуть с собой чего-нибудь удобоваримого, например консервированного детского питания, предназначенного для моего маленького тогда еще брата.

Приглашения на дачу, разумеется, были не потому что мой папаша хотел увидеть своего старшего сына, пообщаться с ним, а потому что там надо было ему помочь в воплощении какого-то очередного прожекта. В отсутствие мамы, которая там пыталась хоть какой-то порядок на участке поддерживать, в отсутствие меня, который героически косил лужайки электрическим триммером, участок когда-то нашей дачи, земли моего детства, выглядел, как в ранчо в фильме “Поворот не туда”.

Тем не менее я любил это место всем сердцем, это было единственное место в мире, которое я любил до того, как попал в Иббзиц, и называл Республикой Облаков - по чудесной песне группы Депутат Балтики, что родом тоже из этих мест окрест Выборга. И пусть даже я знал, что зовут меня туда лишь потому что папаше жалко денег на узбеков. Быть униженным и использованным мне было не привыкать, а тут пусть то же самое, так хотя бы не в Купчаре.

И на второй день моей очередной безработицы зазвонила старая Нокия, которую я донашивал за женой (на новый смартфон имела право только она, не я) и это был как раз папаша.

—- Привет, как дела? —- спросил он, не особо скрывая интонацией то, как ему наплевать на ход моих дел. Но я все же попытался:

—- Привет, пап, да дела не очень, если честно. Меня вот с Тошибы выхлопнули.

—- Ясно. На дачу поехать не хочешь?

—- На дачу? —- переспросил я. В этот момент моя жена, до этого момента лежащая в своей неизменной позе на кровати с нетбуком, вся обратилась в слух. —- Да, с удовольствием. А когда? Послезавтра? Идет. Поедем на твоей машине или на моей? Хорошо, тогда я припаркуюсь у твоего дома и поедем на твоей.

Я повесил трубку и моя жена взвилась:

—- В смысле, Ярик? Какое по дачкам рассекать? Ярик, а работу искать кто, Пушкин что ли будет? Ярик, а что мы есть будем? Ярик, мне альфонс тут не нужен, у меня нет денег тебя содержать!

—- Послушай, Ида. Мне нужен отдых. На четыре дня съезжу, ничего за это время не случится такого.

—- Я сказала, ты никуда не поедешь! Ярик, ищи работу, хватит тут хуем груши околачивать!

Околачивал хуем груши, как выразилась моя благоверная, я на тот момент около 27 часов, если ночной сон считать в это время, и то – на момент звонка папаши я уже листал хедхантер и работа-спб.

—- А я сказал, поеду. Я вымотан, я устал, мне плохо.

— Плохо ему… нормальный мужик слов таких не знает, нормальный мужик пашет, деньги в дом приносит.

— А нормальная женщина сказать тебе, что делает для нормального мужика?

— Ой, Ярик! Порнуху поменьше смотри. Никто кульбиты тебе выписывать не будет тут! Нормальная жена варит обед и убирает дома, и я, заметь, это делаю.

Засим последовал поток упреков, плавно перетекающий в вялый скандал под сбор моих немногочисленных вещей.

И на утро я все же бросил рюкзак в свой недавно купленный Матиз, незадолго до момента, когда меня оповестили, что меня выгоняют и поехал к папаше на север города, уныло пердя прогоревшей гофрой и скребя стёртой шипованной резиной по асфальту, а из хриплых динамиков Мортен Харкет меланхолично пел:

Moments will pass

In the morning light

I found out

Seasons can't last

So there's just one thing

Left to ask

Stay, don't just walk away

And leave me another day

A day just like today

Stay, don't just walk away

With nobody else around

Вообще-то, я совсем не хотел себе Матиз. Тогда, в середине 10-х эта модель Дэу считалась всё меньше второй машиной в семье для жены и всё больше машиной курьера, но в сумме это меняло мало что: водителей сего транспортного средства постоянно прессовали на дороге. Меня не пропускали, меня подрезали. Я мог минутами стоять в пробке с включенным поворотником и меня никто не пропускал в соседний ряд. Если я, оценив расстояние до следующей машины как достаточное быстро прорывался в соседний ряд, мне неизменно моргали фарами и гудели. Даже абсолютно незнакомые люди на дорогах со мной не считались. Видимо, и для них я был помечен, как ярмом, этой мелкой ржавой машинкой – уважаемые участники движения, обратите внимание, за рулём лошара по жизни, его можно прессовать.

По тем деньгам, что у меня были, я хотел себе какой-нибудь трёхдверный японский хэтчбек из 90-х, типа Митсубиси Кольт или Тойоту Короллу, пределом мечтаний была Хонда Сивик, согласен я был, меж тем, и даже на Сузуки Балено, уж очень хотелось мне прикоснуться к этой соблазнительной японской форме из 90-х. Но моя жена, сама в жизни никогда не водившая авто, посоветовалась со своей подругой, у которой муж всегда ездил на японцах и сказала безапелляционным тоном, что японца я себе не куплю, на них плохо с запчастями, Стася вот сказала. Я не мог возражать: все мои деньги всё равно были у неё. Даже те, которые я выручил, частично разобрав свой разбитый ИЖ во дворе, а остальное сдав на металл. Так, мне пришлось купить, возможно, самую позорную и нелюбимую машину в моей жизни.

—- Ну? —- спросил меня папаша вместо приветствия —- Что дальше делать думаешь?

—- Искать другую работу. Какие еще варианты-то?

—- Варианты? У тебя же сварочник свой есть, да? Так надо снять помещение и начинать делать бизнес!

—- А денег мне на бизнес где взять? А заказы?

—- Слушай, это технические вопросы, —- сморщился папаша, будто только что целиком прожевал лимон, —- тут главное – идея. Ты хотя бы объявление б на авито разместил, сварочные работы любой сложности, выезд, 24 часа. А работа на дядю – это путь в никуда.

—- Нет, это денежные вопросы. На всё нужны деньги. Ты вот мне дашь денег на старт?

—- Вот я в одной умной книжке прочитал, слушай: если у вас есть деньги, то надо делать бизнес. А если у вас нет денег, то надо срочно делать бизнес. Вот ты сейчас находишься в том положении, когда делать бизнес просто срочно необходимо.

Мой папаша был законченным бизнесменом. Физически не выносил, как он выражался, работать на дядю. И не работал – его ржавый по самую крышу Опель Мовано допотопного года выпуска, оглашавший рокотом своего дизеля двор, разменявшего не одну сотню тысяч километров на одометре, говорил о его успехах неработанья на дядю красноречивее любых слов. Я докурил, бросил свой рюкзак в кузов и сел в прокуренную кабину. В кузове среди обычного папашиного хлама стояла сложенная детская коляска.

— А что у тебя в кузове делает коляска? — спросил я.

— Да там это… Знакомые попросили похранить. Так вот, на чём я, значит, остановился. Бизнес – это не деньги. Вернее, не только деньги. Да, деньги иногда можно заработать и работая на дядю. Но бизнес – это прежде всего возможности. Работая на дядю, ты как бы работаешь сам на деньги. Когда ты делаешь бизнес, всё наоборот – деньги работают на тебя. Вот сейчас ты сварщик, да? Вот на тебя работает твой сварочник, да, инструмент там сопутствующий, да, болгарка там, шуруповёрт?

— Не, шуруповёрт-то мне зачем при сварке?

— Да блин, это не суть, это технический момент, а я тебе про принципиальные вещи говорю! Это всё твой рабочий инструмент. Вот у землекопа рабочий инструмент – это лопата. А у предпринимателя рабочий инструмент – это деньги, и вот что, по-твоему, производит больше денег: сварочник, лопата или другие деньги?

Двигатель продолжал молотить на холостых и мы никуда не ехали. Гремела не то цепь, не то клапаны, но что-то из-под капота противно гремело. Так что чтобы это как-то ускорить, я ответил:

— Другие деньги.

— Правильно, — папаша нажал на сцепление, зашумел выжимной подшипник и с лёгким хрустом включилась первая передача — а чтобы другие деньги делали деньги – что надо?

— Да хрен его знает, что надо. Некие первичные деньги, которых у меня лично нет.

— Вот! Для этого и существует такой финансовый инструмент, как кредит. Да, это риск. Но безрисковых активов не существует в принципе, любой актив это риск, но и любой риск – это возможности…

Папаша вырулил на Суздальский проспект и мы отправились в направлении северо-запада. Папаша мне продолжал рассказывать о преимуществах неработы на дядю и о том, что принципиальные вопросы важнее технических последующие два с половиной часа.

Когда мы приехали, уже смеркалось, но я тем не менее сходил прогуляться по жухлой траве в поле. Я любил это место, причем не важно, было ли это лето, когда это непаханное никогда и никем поле было в непроходимом бурьяне, была ли зима, когда я маленький в поисках снежного человека штурмовал в своих огромных по колено валенках снежную целину или весна, когда я в этих же, но таких жарких валенках перепрыгивал с проталины на проталину. Или осень, как сейчас, когда я в детстве в резиновых сапогах гулял по лесу, не боясь угодить в канаву с водой. Я вернулся чуть назад в лес и задумчиво закурил у заброшенного колодца. Когда-то в детстве тут жил водяной и поэтому слишком долго смотреть в него было нельзя, а то водяной мог забрать. Теперь же здесь была только тухлая и, кажется, исключительно дождевая вода. Я прошелся до погреба. Там стояла все та же полусгнившая деревянная дверь и я пошел к участку. Папаша сидел и курил на крыльце.

—- Слушай, —- сказал я ему —- Я же тебе год назад еще в колледже сварил металлическую дверь в погреб, а что ты до сих пор ее не поставил?

—- Да что-то времени всё не было. То одно, то другое. Кстати, она там в пристройке, ее покрасить надо бы для начала.

Я огляделся вокруг и увидел разбросанные повсюду детские игрушки. Хотя моего младшего брата тут не было уже десять лет как.

—- А откуда столько игрушек тут? —- спросил я.

Мой папаша медленно затянулся, глядя в одну точку.

—- Брат у тебя родился в этом году. Ещё один. Вот откуда.

Конечно, я понимал, что я из папашиных родственников давным-давно выписан. Если вообще когда-либо туда был вписан. Но то, что он мне не сообщил даже о том, что у меня теперь есть, оказывается, третий брат - было все равно обидно. Как будто я даже не из первого круга знакомых. Папаша был, пожалуй, единственным человеком, на мое общение с которым жена не приходила в ярость. Возможно, как раз по той самой причине, что ему на мою судьбу и вообще на меня было так кристально наплевать, что он уж точно не будет как-то мешать нашему счастливому браку. Но даже тени вроде меня хочется иногда чьего-нибудь участия. Для папаши же был просто бесплатным узбеком, не более того. Пора бы с этим смириться. Но тот ком в груди, который был со мной последние лет десять все равно чуть сильнее сжался. Что-то внутри все равно слабенько протестовало. Не хотело смириться с положением старого чемодана без ручки, куда обычно кидают всякую мелкую рухлядь со словами “ну, может, когда-нибудь пригодится”.

Следующий день я провел за покраской двери в погреб и вскапыванием картофельных грядок на зиму. Зачем-то надо было перевернуть землю – так по крайней мере смысл этой операции объяснил папаша. Зато остаток светового дня я спокойно гулял по лесу и слушал осеннюю тишину, изредка находя подмерзшие в первых ночных заморозках грибы, названий которых я не знал. Жена мне не звонила, ее старая “Нокия” загадочно молчала в моём кармане. Меня это не огорчало, но то, что она не трезвонит с воплями, что ей не нужен альфонс и я должен сейчас же найти работу, а иначе что мы есть будем - было по меньшей мере странно.

Конечно, за это время, что я был на своей любимой земле, мне хотелось сходить к святой святых – на залив и подышать его соленым воздухом. Искупаться было уже невозможно, но хотя бы просто постоять на этом месте в осеннем сумраке и повоображать себе призраков давным-давно ушедшего счастья, я все равно хотел. У меня все равно не было больше ничего, кроме призраков прошлого. Да и сам я был призраком в мире, где все люди были как за толстым стеклом и социальных и психологических игр которых я уже давно не понимал.

И я себе представил…

Вот Олежка на своем серебристом горном велосипеде преодолевает песчаный пляжик, а за ним налегает на педали на своей тёмно-серой “Мериде” Ярик, такой живой, загорелый и юный. Вот Ярик и Олежка сбрасывают с себя всю одежду, кроме плавок и бросаются в залив, плывут до ближайшего камня, и изображая прыжки Лю Канга из “Мортал Комбата” бросаются в воду, а накупавшись, вылезают на берег, достают из рюкзаков сухарики “Емеля”, болтают. Гранитные плиты тут же начинают пахнуть морской водой и горячим камнем.

И вот Ярик, глотнув маминого компота из ягод с огорода, рассказывает анекдот:

— Как-то раз на концерте Киркорова Чебурашка в туалет провалился, а тут Киркоров выходит поссать и поёт: «Под голубыми небесаааами», и тут Чебурашка: «Летают яйца с волосааами!»

Мальчишеский хохот огласил лес и камни.

— А я вот знаю! — отсмеявшись, говорит Олежка — Летят как-то в самолёте грузин, армянин и русский, а за штурвалом медведь. Тут медведь говорит: «У нас в баке не осталось топлива, надо прыгать, а парашют один». Тут грузин говорит: «Я грузин, жопой резин, мне ничего не будет!», прыгает и разбивается. Потом армянин: «Я армян, жопой деревян, мне ничего не будет!», прыгает и разбивается. А за ним русский: «Я русский, жопой узкий, мне ничего не будет», прыгает и разбивается. А медведь такой: «А я медведь, люблю пиздеть, я-то ещё смогу долететь!».

Ярик и Олежка снова хохочут. Их звонкий смех отражается от всё ещё стоящих здесь тех самых сосен. Сосен, слышавших мой детский смех… Затем мальчики снова бегут в воду. На берегу их ждёт ещё по полпакетика сухариков. И тогда сцену этого стендапа на двоих занимает снова Ярик:

— Олеж, а хочешь прикол?

— Давай, — отвечает Олежка и закидывает себе в рот горсть “Емели” с сыром.

— Вот смотри: я тебе говорю, например, «тапки», а ты добавляешь «яска» и получается «яскатапки», врубился?

— Ага, давай.

— Чайник!

— Яскачайник!

— Мяч!

— Яскамяч!

— Лодка!

— Яскалодка!

— Тина!

— Яскатина!

Поняв прикол, Олежка начинает в шутку гоняться за Яриком, мальчики смеются ещё звонче прежнего, Ярик кричит «ты скотина, сам сказал, ахахаха!».

Затем мальчики ложатся на гранитные глыбы, залитые солнцем и наступает очередь Олежи подколоть Ярика:

—- Смотри, короля зовут Коля. Я тебе задаю вопрос, а ты от имени короля отнимаешь по одной букве с начала и отвечаешь получившимся словом. Как звали королеву?

—- Оля! — отвечает Ярик.

—- Какая была любимая нота короля?

—- Ля!

—- А кто всем сосал?

—- Я!

Начинаются догонялки со смехом, Ярик бросает в Олежку сосновой шишкой, лежащей под одиноко растущей среди гранитных глыб сосной, затем снова бегут в воду и устраивают на мелководье войнушку комьями песка со дна.

После этого заплыва, когда сухарики кончились, Ярик и Олежка начинают переодевать шорты вместо плавок.

Потом мальчики прыгают на велосипеды и наперегонки снова мчатся, изображая рёв моторов, через песчаный пляжик и скрываются в лесу.

Немецкий философ Фридрих Ницше говорил, что если слишком долго всматриваться в бездну, то бездна начнет всматриваться в тебя. А вдруг наоборот это тоже работает? Вдруг, если долго смотреть на призраки своих светлых воспоминаний, то они тоже однажды оживут? Вдруг я проснусь в том лете, где мне 12 лет, и окажется, что все эти скитания по юдолям скорби и перманентных неудач, жизнь медведя из сказки “Вершки и корешки”, ежедневно меня пилящая Ида, и то, что я стал сварщиком, то, что я беден – всё это просто дурной сон, приснившийся в непроветренной и нагретой до одурения солнцем комнате, а сейчас примчится Олежка на велосипеде, мы зарубимся в Goal-3 на дендике, возьмём сухарики в моём пенале на веранде и поедем вдвоём на велосипедах купаться на залив?

Но проверить мне это было не суждено. На излёте последнего дня в Республике Облаков (и вообще, как оказалось, последнего дня, когда я видел это место в жизни) я обнаружил себя, стоящего под мелким моросящим дождиком перед бетономешалкой и идеально квадратной формы опалубкой в резиновых сапогах и лопатой на изготовку. Наконец, остановив бетономешалку и бросив лопату цемента в опалубку, я отважился спросить:

—- Слушай, а что мы заливаем-то?

—- Фундамент — лаконично ответил папаша, старательно ровняя мастерком раствор.

—- А подо что?

—- Да я еще сам не знаю. Но есть у меня тут один проектик. Тут же знаешь, в последнее время земли накупили очень богатые люди. Вот там, где Жорик, у пирса, помнишь? Там вот дом такой отгрохал какой-то выборгский депутат, говорят, там даже вертолётная площадка есть. И я вот думаю тут апидомики поставить —- папаша неопределённо обвёл рукой в грязной рабочей перчатке теперь исключительно свои владения.

—- Что ещё за альпидомики? —- не понял я.

—- Не альпи, а апи. Апидомики. Это нечто вроде сауны, ты там лежишь, а пчелы тебя лечат. Апитерапия называется.

—- Так пчелиный яд же опасен! Да и кто будет деньги платить, за то, чтобы его кусали пчёлы?

—- Так апидомик сконструирован специальным образом. Пчелы ж там отгорожены, понимаешь? Пчелиное тепло лечит само по себе, поскольку оно находится в особом тепловом спектре. Короче, я тебе так на пальцах это не объясню. Принципиальный момент тут, что у богатых есть такая мода. Я вообще уже давно думаю пчелами заняться. Бизнес – просто офигенный! Прикинь, вот ты рыбу на заливе ловишь, а они мед дают и богатеев лечат, и делают бабки тебе прям из воздуха. Практически ноль вложений на старте, а выхлоп – тысяча процентов, да даже полторы тысячи!

Папаша вообще всю свою жизнь искал бизнес, но такой, чтобы самому вдруг работать не пришлось. Вообще. На каминной полке уже пылились книги и по кролиководству, и по нутриеводству, по соседству с двухтомником “Думай и богатей по-русски”.

И тут я совсем приуныл. Оказывается, время, которое я мог провести на заливе наедине с другими призраками, более приятными, чем призрак того, что у меня есть отец, я потратил на заливку фундамента под апидомики. Под апи, мать их, домики. Не альпи.

⟸Предыдущая глава Следующая глава⟹