Елена Кандыбина

Динамическая модель привязанности, развития и адаптации Патриции Криттенден: способы диагностики привязанности в разном возрасте.

2026-03-27T09:18:06.408Z

Давайте найдем ответ на вопрос, который мне неоднократно задавали на курсах и частным образом, достаточно ли общих знаний о Динамической модели привязанности, развития и адаптации Патриции Криттенден, чтобы иметь возможность более – менее достоверно определять стратегию привязанности взрослого клиента в терапевтических отношениях или ребенка, с которым вы работаете.

В помощь нам для разрешения этого вопроса будет статья «Оценка привязанности и адаптации с помощью DMM: процедуры, обоснованность и полезность», написанная Стивом Фарнфилдом, Айри Хаутамяки, Педером Нербеком и Николой Саххаром (я надеюсь, что они все мужчины, но точно не знаю). В этой статье авторы дают краткий обзор основных положений DMM модели, а потом рассматривают различные методы оценки отношений привязанности, которые были созданы с опрой на DMM0модель Патриции Криттенден.

Сами процедуры представляют собой методы сбора информации о взаимодействии родителя и ребенка раннего возрасти, а для более старших детей или взрослых – способы сбора информации о том, как они представляют себе такое взаимодействие. Для принятия обоснованного решения о том, какая конкретная стратегия привязанности стоит за определенным поведением или рассказом, требуется работа по некоторой расшифровке (кодированию) с опорой на DMM – модель. В ходе такой работы специалист – кодировщик стремится увидеть дефициты в поведении или рассказе клиента, соответствующие той или иной стратегии привязанности. Увы, после прочтения этой статьи и даже после знакомства с Динамической моделью привязанности, развития и адаптации Патриции Криттенден, мы не станем профессиональными кодировщиками, однако сможем увидеть, на что обращается внимание при проведении диагностических процедур.

В центре DMM – модели лежит представление о том, что события опасности активизируют эмоциональные, когнитивные и поведенческие паттерны привязанности. Именно поэтому во всех диагностических процедурах, кроме может быть ориентированной на самый ранний возраст («Индекс заботы»), вводится элемент напряжения, чтобы была возможность увидеть, какой способ ребенок или взрослый использует для того, чтобы справиться с такой сложностью.

Авторы совершенно справедливо пишут о DMM – модели, что она

«построена на основе <…> познания и аффекта… <…> Термин “познание” используется в узком смысле: изучение причины и следствия из ранее пережитых событий (основанные на временных последовательностях). В дискурсе детей старшего возраста и взрослых эта форма научения часто строится по принципу «Если... то» или «Когда... то». Например: «Когда мой отец напивался, я понимал, что нельзя шуметь и вставать у него на пути». Аффект (возбуждение) включает в себя: желание утешения (приблизиться); гнев (бороться), страх быть покинутым или подвергнуться жестокому обращению (убежать/замереть) и боль. После полового созревания это также включает сексуальное влечение».

Также в центре внимания DMM – модели оказываются системы памяти, запоминающие удачные и неудачные стратегии поведения и потом помогающие нам воспроизводить то, что было спасительным. Постепенно наиболее выигрышные способы закрепляются и становятся практически автоматическими, воспринимаемыми, как «абсолютно правильные», может быть единственно возможные.

«DMM ссылается на восемь таких систем [памяти], сгруппированных в соответствии с биологией (органические состояния и «разговор тела»); познанием/когнитивной информацией (процедурная и семантическая память); аффектом/возбуждением (образная память и коннотативный язык) и интеграцией (эпизодическая память и рефлексивная интеграция) (Crittenden, 2008; Schacter & Tulving, 1994)»

Полноценное восприятие и интеграция всей этой информации или только частичное её восприятие, вытеснение и игнорирование некоторых стимулов, - все это образует ту или иную стратегию привязанности. Взгляд на дефициты (вытесненные и не интегрированные части) позволяет нам разместить поведение человека (не учитывающее что-то из имеющегося) в том или ином секторе стратегии привязанности. Таким образом, говоря о диагностике следует месте с авторами статьи (и, конечно, вместе с Патрицией Криттенден) сказать, что классификации подвергаются отнюдь не сами люди, а их различные стратегии самозащиты и их действия во время опасности, а отчасти и способность к оценке ситуации, как опасного или безопасного.

Кажется, такое утверждение, применительно к стратегиям привязанности, звучит не очень понятно. Всем нам кажется, что отношения привязанности – это наш способ строить близкие отношения. Однако и Дж. Боулби, и все его последователи, говорили нам о том, что следование ребенка за матерью биологически обоснованно необходимостью получать защиту и поддержку, утешение и объяснение, т.е. помощь в трудных жизненных обстоятельствах. Наше чувство по отношению к другому человеку, которое мы по мере взросления начинаем называть любовью, - это именно то чувство, которое позволяет верить в получение помощи, а не усугубление ситуации.

Динамическая модель привязанности, развития и адаптации Патриции Криттенден рассказывает нам о том, как и почему научается думать, чувствовать и вести себя ребенок, чтобы получить помощь от этого конкретного взрослого. Как потом, в своей взрослой жизни, думает, чувствует и ведет себя взрослый человек, чтобы его любовный партнер был вместе с ним и поддерживал его. Правда, если встречаются два человека с различными представлениями о том, что необходимо делать для наилучших отношений, то между ними скорее всего будут возникать конфликты.

Возвращаясь к системам восприятия и памяти, к интеграции всех или только некоторых ощущений, аффектов и фактов, авторы статьи вслед за Патрицией Криттенден описывают три типа стратегий привязанности.

«Люди, использующие стратегию типа В, интегрируют все источники информации - соматические, когнитивные и аффективные - более полно, чем люди, использующие стратегии А и С. Стратегии сбалансированности, или безопасности, как правило, отражают среду, в которой ребенок чувствует себя защищенным и утешенным благодаря привязанности к другим людям. Это, скорее всего, происходит в безопасных условиях».

«В типе А когнитивной информации (что делать) отдается приоритет над чувствами, которые ее сопровождают. Негативный аффект сдерживается в стратегиях с более низким индексом А1–2 и трансформируется в ложный позитивный аффект в стратегиях с более высоким индексом А3–8».

Чем выше индекс стратегии привязанности, тем труднее получить ребенку от родителя заботу и утешение, тем выше шансы на то, что сам родитель станет источником опасности. В этом случае стратегии типа А предполагают всё большее и большее вытеснение и искажение истинных чувств и ощущений, а в пределе – в стратегии А 7-8, искажение не только аффекта, но и когнитивного восприятия, когда ребенок оценивает насильственное поведение, как правильное и полезное для себя.

«Тип С является противоположностью стратегии типа А в том смысле, что эмоциональная информация, в частности информация, касающаяся страха, гнева и стремления к утешению, имеет приоритет над когнитивной информацией. В стратегиях более высокого уровня (С3–8) когнитивная информация становятся все более искаженной, что приводит к соответствующему повышению уровня самообмана со стороны себя и других».

Увеличение индекса стратегии привязанности по типу С также говорит нам о возрастающей трудности контакта с родителями, но искажению в этом случае подвергается когнитивный контекст, признание фактов, понимание причинно-следственных связей, планирование и следование планам. В пределе, у стратегии С 7-8 искажение фактического восприятия может достигать такого уровня, что может напоминать паранойяльную интерпретацию фактов.

Депрессия и дезориентация поведения привязанности интерпретируется в DMM как специфический переходный период между двумя смежными стратегиями привязанности. Этот период оказывается необходим, если более ранняя и простая стратегия привязанности не создает того контакта с родителем, который бы обеспечивал бы ребенку достаточный уровень безопасности. С точки зрения DMM, основанном на понимании последовательности детского развития, все мы начинаем свой путь со стратегий с низким индексом (за исключением, конечно, тех счастливых людей, которые так и остаются навсегда в стратегии надежной привязанности), так как возможности младенческой психики ограничены, а потом по мере взросления и развития, переходим к более сложным моделям привязанности до того момента, пока не обеспечим себе приемлемый уровень контакта. Отказ от предыдущей стратегии привязанности и переход к следующей обычно сопровождается дезорганизацией поведения и состоянием, имеющим депрессивную симптоматику, так как это отвечает внутренней растерянности и отчаянию ребенка, который не может установить безопасный и поддерживающий контакт с родителем, несмотря на доступные ему усилия.

«Методы [диагностики] в рамках DMM <…> как и «Незнакомая ситуация» (Strange Situation Procedure), все они (за исключением Индекса заботы, CARE-Index, который не оценивает привязанность) основаны на постепенно возрастающей угрозе, определяемой как стимулом, так и реакцией человека на него. Кроме того, процедуры анализа дискурса основаны на том, что интервьюер выступает в роли посредника, который является временным источником поддержки. То, как говорящий относится к интервьюеру, становится частью оценки».

Рассмотрим их последовательно и поразмышляем о том, что из диагностических интервенций мы можем использовать в повседневной работе психолога.

Индекс заботы (CARE-Index)

Один из наиболее ранних методов наблюдения за взаимодействием матери и ребенка, используемый для детей от рождения до 2,5 лет, созданный Патрицией Криттенден под руководством Мэри Эйнсворт и Джона Боулби. Родителей просят поиграть с ребенком «как обычно», а оценке подлежит синхронность взаимодействия, способность пары к сотрудничеству, чувствительность родителя к сигналам ребенка, с одной стороны и готовность ребенка открыто демонстрировать те или иные свои состояния и желания, - с другой.

Хотя индекс заботы не является именно диагностикой стратегии привязанности, однако он позволяет понять, как строится обычное взаимодействие ребенка и родителя. Мы, безусловно, ожидаем, что в присутствии постороннего лица (оператора, психолога) родитель будет стараться вести себя более внимательно по отношению к ребенку. Но также понятно, что практика взаимодействия не может возникнуть сразу, а значит многое из того, что будет происходить между родителем и ребенком – отражает их обычные способы общения.

Совместная игра, с акцентом на синхронии, сотрудничестве и взаимодействии может стать для родителя хорошей поддержкой в развитии чувствительного поведения по отношению к потребностям ребенка. Видеозапись позволяет определить наиболее удачные моменты игры, чтобы сделать их примером для повторения. Сходные способы работы с родителями использовал также К. Бриш в своей работе с родителями.

«Незнакомая ситуация» (Strange Situation, SSP) для младенцев и «Незнакомая ситуация» для дошкольников (Preschool Attachment Assessment, PAA)

Это классический вариант оценки отношений привязанности, когда напряжение создается сначала из-за появления постороннего человека, а потом из-за ухода родителя. Причем один раз ребенок остается с незнакомцем, а второй раз – в одиночестве. Диагностическим становится то, как ребенок ищет или не ищет поддержки у родителя, как встречается с родителем после разлуки, проявляет ли свои чувства и способен ли к утешению, когда опасность миновала.

Именно эта диагностическая процедура позволили М. Эйнсворт выделить такие привычне нам стратегии привязанности: надежный, избегающий и амбивалентный. Однако в силу того, что первоначально диагностика использовалась только в отношении детей раннего возраста, то более сложные стратегии еще не появлялись в зоне внимания исследователей.

В дальнейшем, когда на отношения привязанности стали смотреть, как на развивающиеся и изменяющиеся, появились более сложные способы поведения в отношениях привязанности, характерные для более старших детей, в том числе и опосредованные развитием речи и мышления. Именно поэтому Патрицией Криттенден была создана диагностика, подобная по структуре классическому тесту «Незнакомая ситуация», но применяемая для детей от 2 до 5 лет. Старшие дети предъявляли уже более сложные варианты взаимодействия с родителями и незнакомым человеком в ситуации повышения тревоги и напряжения у ребенка, а значит и позволяли лучше дифференцировать стратегии привязанности в соответствие с DMM – моделью.

Оценка привязанности в школьном возрасте (School Attachment Assessment, SAA)

Развивая представление о том, что стратегии привязанности могут видоизменяться вместе с развитием ребенка, чтобы обеспечить наибольшую безопасность рядом с родителем, Патриция Криттенден создала тест для оценки привязанности в школьном возрасте (от 6 до 12 лет), которая представляет собой проективный тест, состоящий из семи картинок.

«В соответствии с особенностями развития этой возрастной группы, SAA служит связующим звеном между процедурами наблюдения, используемыми с детьми дошкольного возраста, и устными интервью с подростками и взрослыми. Серия из семи карточек с картинками изображает угрозы, которым могут подвергаться дети школьного возраста, такие как «над мальчиком издеваются» или «мать девочки попала в больницу». Сначала ребенка просят рассказать воображаемую историю о ребенке, изображенном на карточке, затем, в конце рассказа, ребенка спрашивают, «случалось ли такое с тобой когда-нибудь?», и если да, то рассказать эпизод из своего собственного опыта. Специальные дополнительные вопросы позволяют исследовать когнитивные процессы, аффект, теорию психического и рефлексивную интеграцию».

Анализ рассказа ребенка позволяет выявить достаточно сложные стратегии привязанности с высокими индексами, так как дают представление о том, как ребенок справляется с повседневными трудностями, характерными для его возраста, но также и со сложными ситуациями утраты и травматическими событиями. Уникальность метода состоит не в использовании проективных методик, а скорее в специфическом способе анализа рассказа ребенка, когда внимание кодировщика сосредоточено на проявленной и балансе когнитивной и аффективной составляющей истории.

Интервью привязанности в переходном возрасте (Transition to Adulthood Attachment Interview, TAAI)

Интервью привязанности для подростков представляет собой модификацию интервью привязанности для взрослых и предназначено для возраста 16-25 лет. (Заметим, кстати, что возраст 12-16 лет оказывается по сути не охваченным исследованием и в зависимости от характера и развития ребенка можно использовать как тест для более раннего, так и тест для более старшего возраста).

«Тест TAAI состоит из структурированных вопросов о детских взаимоотношениях с фигурами привязанности, а также вопросов о братьях и сестрах, близкой дружбе, независимости от родителей и взгляде говорящего на романтические отношения».

Анализ рассказа подростка позволяет также оценить вклад когнитивной и аффективной составляющей в рассказ о сложных жизненных обстоятельствах, а также способность к рефлексии и интеграции аффекта и когниции. Вопросы составлены таким образом, что создают умеренное напряжение, а, следовательно, активизируют защиту от опасности в рамках стратегии привязанности.

Интервью привязанности у взрослых (Adult Attachment Interview, AAI) Interview, AAI)

Интервью привязанности для взрослых – это интервью с вопросами преимущественно о детском опыте, об отношениях с родителями и другими членами семьи, переживании утраты и иных сложных или травматических событий. Также, как и предыдущие способы диагностики, вопросы постепенно увеличивают напряжение в рассказе, что активирует привычную самозащиту рассказчика, позволяет увидеть баланс аффективного и событийного повествования, способность видеть поддержку в интервьюере и других характеристики, важные для оценки стратегии привязанности.

Интервью привязанности для взрослых позволяет оценивать, в том числе, и актуальную стратегию привязанности, отличающуюся от той, которая использовалась ребенком в детстве, если в результате психотерапии или длительных надежных отношений, человек приобрел более здоровые способы восприятия ситуации и взаимодействия с близкими.

Очевидно, что мы, как психологи, тоже можем использовать в своей работе внимательное наблюдение за поведением ребенка или рассказом взрослого клиента. В тот момент, когда ребенок или взрослый говорит о напряженной для него ситуации (а такое часто случается в кабинете психолога), мы можем попробовать сфокусироваться на балансе аффекта и фактической информации, на способности человека воспринимать эту информацию, как единое целое. А значит о получить некоторое, пусть даже поверхностное, представление о том способе самозащиты и опоры на близких, которую он использует.

Если посмотреть на СДВГ через призму динамической модели привязанности…

2026-02-01T20:26:15.186Z

Давайте сегодня вместе поговорим о статье Патриции Криттенден и Гунхильд Кулботтен «Семейный вклад в СДВГ: взгляд с позиции теории привязанности». Хотя последнее время всё больше утверждается нейробиологический взгляд на синдром дефицита внимания и гиперактивности, но динамическая модель развития, адаптации и привязанности (DMM) дает возможность посмотреть на симптомы с другого ракурса.

Казалось бы, зачем это надо? Почему бы не удовлетвориться уже имеющимися научными разработками, предполагающими генетическую и нейрофизиологическую основу происхождения СДВГ, а, следовательно, предоставляющие возможность успешного медикаментозного лечения.

Авторы статьи обоснованно замечают, что пока еще расстройство дефицита внимания и гиперактивности не выглядит, как устойчивый синдром, а скорее наоборот, иногда похож на «свалку симптомов», куда психологи, неврологи и психиатры, отправляют что-то, что трудно объяснить в поведении ребенка.

Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) – это вызывающий множество дискуссий, обобщающий термин, который охватывает большое количество разных детей. Разногласия в подходах к диагностике и терапии СДВГ обусловлены как неопределенностью в понимании его этиологии, так и разнообразием доступных методов терапии. Несмотря на существование недавно разработанных клинических рекомендаций в США, Великобритании и странах ЕС, которые подчеркивают важность медикаментозного лечения, единого подхода до сих пор нет.

На примере одного конкретного клинического случая (заранее согласна с критическими замечаниями, говорящими о том, что один случай – это слишком мало для уверенных выводов, да и авторы статьи неоднократно говорят о том, что невозможно делать однозначные выводы без дополнительных исследований) посмотрим на диагноз СДВГ. И обсудим, вместе с Патрицией Криттенден и Гунхильд Кулботтен могут ли симптомы СДВГ быть связанными не только с генетической предрасположенностью, неврологическими особенностями, но и с взаимодействием внутри семьи.

И тут я позволю себе переместиться сначала в конец статьи, чтобы познакомить вас сразу с теми, кто будет примером для нашего обсуждения. Авторы рассказывают о мальчике, получившем диагноз СДВГ, и о его маме. А также о том, как складывалась их жизнь раньше, то того, как эта статья была написана. По мнению П. Криттенден и Г. Кулботтен и сам мальчик, и его семья являются очень типичными представителями того множества детей, имеющих диагноз СДВГ и их родителей.

Конечно же, наши персонажи – мама и сын, описаны в статье таким образом, чтобы их было невозможно узнать, но при этом сохранены все клинические особенности анамнеза и поведения. Получено согласие на публикацию.

Жизнь семьи с самого начала была нестабильной, поскольку отец Бенджамина был разнорабочим и употреблял каннабис. <…> Бенджамин родился на четыре недели раньше срока посредством кесарева сечения. По словам матери, Бенджамин всегда был неуклюжим, активным и импульсивным. Так, она впервые обратилась в психологическую службу за помощью, когда ему было всего 4 года. На момент обращения у Бенджамина только что родился младший брат, а сам мальчик пережил операцию по иссечению незначительной грыжи. Кроме того, между родителями Бенджамина были сложные отношения, включавшие насилие. Его мать описала это так: «[Бенджамин] видел и слышал много странного, и ему рассказывают две разные версии произошедшего». После детального наблюдения и формальной оценки, проведенной психолого-педагогической службой, был сделан вывод, что уровень активности Бенджамина соответствует нормам для четырехлетнего возраста.

Родители Бенджамина развелись, когда ему было семь лет. Это был тяжелый разрыв, и сам Бенджамин говорит, что он все еще много думает об этом. <…> В возрасте восьми лет Бенджамин испытывал трудности в общении и подвергался травле в школе. Несмотря на нормальный уровень интеллекта, он не мог сосредоточиться в школе, легко отвлекался и сдавался, не выполнив задания. В связи с этими трудностями психологическая служба с согласия врача общей практики направила его в детско-юношескую психиатрическую амбулаторную клинику, чтобы определить, могут ли его трудности быть вызваны СДВГ. После полного дифференциального диагностического обследования был поставлен диагноз СДВГ, и сейчас Бенджамин принимает психостимулирующие препараты.

И снова я возвращаю нас к началу статьи и обсуждению симптомов СДВГ, а также к современным исследованиям этого вопроса, где авторы отмечают, что этот синдром не относится к болезням, то есть не имеет, например, понятного возбудителя или течения болезни, с очевидным началом и концом. Более того, современные подходы уделяют мало внимания тому, как именно и по какой причине у одних детей развиваются симптомы СДВГ, а у других нет. Так как сами симптомы в большинстве своем проявляются в определенном поведении, то авторы так же задают вопрос, может ли случиться так, что именно это поведение выполняет какие-то задачи в жизни ребенка, представляют собой, по сути, адаптацию психики к условиям жизни.

Что же это за симптомы? Обратимся к МКБ 10 для того, чтобы перечислить поведение, которое становится основой для диагноза. В первую очередь это невнимательность, как неспособность сосредоточиться на деталях, ошибки из-за невнимательности, трудности сосредоточения, проблемы с организацией деятельности, быстрая отвлекаемость на посторонние стимулы. Следующий набор особенностей поведения это проявления гиперактивности: беспокойные движения, ерзание на месте, неспособность усидеть на месте, когда это необходимо, неспособность играть или отдыхать тихо, спокойно, болтливость, импульсивность, склонность перебивать собеседника, трудность ожидания.

Рассматривая всю эту симптоматику, авторы обращают пристальное внимание на следующее:

Во-первых, набор симптомов значительно отличается у разных детей, что требует объяснения. Возможно, к СДВГ приводит не одно единственное нарушение, а целый ряд состояний.

Во-вторых, симптомы СДВГ пересекаются с симптомами других расстройств, что говорит о неспецифичности диагноза и вероятности наличия множества факторов, способствующих его возникновению.

В-третьих, симптомы начинают проявляться у детей дошкольного возраста и достигают своего пика в школьные годы, при этом чаще всего обращение к специалистам и постановка диагноза происходит после того, как дети пошли в школу. Это говорит, как о процессе развития расстройства, так и о том, что оно больше привлекает внимание учителей, чем членов семьи. Это важно, поскольку заболевания чаще выявляются родителями, а не учителями, в то время как расстройства могут отражать аспекты функционирования семьи, которым семья не придает значения до тех пор, пока они не становятся экстремальными, не мешают освоению новых задач развития или не проявляются за пределами семьи, в других сферах жизни.

Действительно, хотя маму беспокоило состоянии Бенджамина, но сам диагноз был поставлен только в школе, когда у мальчика начались существенные трудности в учебе и школьном взаимодействии. Кажется, до этого времени, несмотря на сложности поведения, сила и количество симптомов не дотягивали до диагноза. А в четыре года, несмотря на то, что это был сложный период в семье, «уровень активности Бенджамина соответствовал нормам для четырехлетнего возраста». То есть мы можем сказать, что скорее маме было сложно с активным четырёхлетним мальчиком, что могло объясняться её усталостью от семейной жизни, чем сам мальчик имел какое-то особое патологическое поведение.

Поэтому для П. Криттенден и Г. Кулботтен актуален вопрос о том, действительно ли поведение СДВГ – это нарушение развития? Или может быть это приспособительные реакции ребенка, которые позволяют ему сохранить себя и свое, хотя бы относительное, благополучие в трудной семейной ситуации? Как иногда говорят: «Нормальная реакция на ненормальные обстоятельства».

Но как же тогда объяснить биологические и неврологические факторы, которые выявляются в ходе исследования диагноза. в том числе характерным для СДВГ атипичным процессом выработки дофамина, которые по сути и становится одним из маркеров предрасположенности или наличия СДВГ. Хотя сейчас преобладает научное мнение, что подобный процесс носит скорее наследственный и врожденный характер, но вполне вероятно, что сходные или совпадающие процессы могут формироваться у в раннем возрасте под воздействием окружающей среды, как приспособительная реакция.

Био-психо-социальная модель и исследования развития мозга ребенка в ответ на внешние события, достаточно уверенно утверждают, что даже проявление тех или иных генетически обусловленных факторов зависит от того, какие обстоятельства сопровождали первые годы жизни малыша.

В статье приводятся указания на исследования, где определенные характеристики поведения родителей могут быть связаны с проявлением СДВГ у детей. Хотя, безусловно, трудно однозначно утверждать, становятся ли эти способы поведения родителей причиной СДВГ у детей или такое поведение обусловлено наличием некоторых симптомов СДВГ у самих родителей, что по сути поддерживает генетическую теорию.

Однако, если мы будем смотреть на проявление специфического поведения ребенка с точки зрения его потребности сохранить отношения с родителями (система привязанности) и приспособиться к обстоятельствам жизни в конкретной семье, то мы можем принимать во внимание исследования, которые связывают развитие мозга и биохимические процессы организма с безопасностью или небезопасностью в отношениях с родителями. А обеспечение безопасности как раз и является основной функцией стратегии привязанности.

Система привязанности представляет собой биоповеденческую систему, основной функцией которой является обеспечение выживания индивида, причем различные типы привязанности отражают разные стратегии совладания с угрозой (Bowlby 1969/1982). Не только формирование и созревание процессов, необходимых для установления отношений привязанности с конкретным человеком, но и в целом опыт, связанный с отношениями привязанности, требующий наличия защитной фигуры, необходим для развития исполнительных функций лобных долей (Glaser, 2000).

Привязанность, основанная на опыте и ожидании безопасности, ассоциируются с меньшей реактивностью гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси на стрессоры (Hertsgaard, Gunnar, Erickson, & Nachmias, 1995; Nachmias, Gunnar, Mangelsdorf, Parritz, & Buss, 1996). В то же время, тревожная привязанность, возникающая в результате хронического или травматического стресса, подавляет развитие орбитофронтальной коры, которая играет ключевую роль в регуляции эмоций; это может предрасполагать детей к импульсивности и гиперактивности (Levy & Orlans, 2000).

Таким образом, мы видим подтверждение, что небезопасность в детско-родительских отношениях и возникающая у ребенка необходимость формирования отношений привязанности с родителем, имеющим импульсивное или агрессивное поведение, плохо справляющимся с утешением и удовлетворением детских потребностей, также влияет на развитие мозга ребенка.

В дальнейшем, особенно если ситуация в семье не меняется или ухудшается, подобные паттерны поведения закрепляются, становятся устойчивыми, и, хотя помогают ребенку адаптироваться в семейной ситуации, но могут плохо влиять на другие сферы деятельности, например, учебу. Вот и ответ, почему именно в детском саду или школе, где обстановка не требует тех же самых стратегий выживания, поведение ребенка начинает привлекать внимание взрослых, как неадаптивное.

Чем больше человек сосредотачивается на выживании и использует такие стратегии, тем меньше у него остается возможностей для других видов деятельности, например, для учебы или дружбы со сверстниками. Кроме того, крайние уровни возбуждения – как чрезмерно высокие, так и низкие – находят отражение в работе нервной системы и поведении. Это означает, что некоторые нейропсихические и поведенческие симптомы СДВГ могут быть частью стратегии самозащиты (например, высокая возбудимость, сверхбдительность, «сканирующее» внимание), в то время как другие (например, недостаточная концентрация на учебной деятельности) могут быть «побочными эффектами» этой стратегии.

Соединяя симптоматику СДВГ и динамическую модель развития, адаптации и привязанности (DMM), Патриции Криттенден и Гунхильд Кулботтен, подробно рассказывают о стратегиях привязанности вообще и о тех стратегиях привязанности, в частности, которые демонстрируют поведение гипервозбуждения, так похожее на поведение ребёнка с СДВГ. Но тут я адресую вас к самой статье, так как данный материал повторяется во многих статьях и является коротким описанием динамической модели развития, адаптации и привязанности (DMM).

Однако обратим внимание на такие сложные описательные части модели DMM, как модификаторы, которые тоже упоминаются в статье для объяснения поведения Бенджамина и его мамы.

Что такое модификатор? Это особенность поведения человека, чья стратегия привязанности перестала работать. Раньше эта стратегия была успешной: отношения сохранялись, опасность преодолевалась, потребности так или иначе удовлетворялись хотя бы на приемлемом уровне. Но в какой-то момент что-то происходит в отношениях и привычные способы взаимодействия перестают работать, становятся недостаточными или (чаще) избыточными.

Статья содержит упоминание о трех «модификаторах»-состояниях: депрессивное, дезориентированное и вторжение запрещенного негативного аффекта. Симптомы СДВГ, с их нарушением внимания, импульсивностью и гипервозбуждением очень сходны с тем, что в динамической модели развития, адаптации и привязанности (DMM) рассматривается как «стратегия, находящаяся в состоянии дезориентации». То есть, то состояние внутренней растерянности и конфликта, когда привычное уже не помогает.

Стратегия считается находящейся в состоянии «дезориентации», если: 1) маркеры конкретной стратегии типа АВС присутствуют во время оценки, но 2) они не выполняют защитной функции, а человек демонстрирует 3) устойчиво высокий уровень возбуждения (например, беспокойные действия, заикание, настолько быструю речь, что она становится непонятной) и 4) неуверенность относительно источника угрозы или опасности либо, наоборот, цели, на которую должна быть направлена самозащита. В ответ на это 5) человек ищет поддержку от интервьюера. Другими словами, дезориентированные люди не могут определить, есть угроза или нет, или, предполагая её наличие, не понимают, когда и где она может возникнуть. Они также не знают, как реагировать на угрозу.

При проведении интервью для исследования стратегии привязанности у Бенджамина, выяснилось, что он был дезориентирован в связи с семейными проблемами и пытался справиться с смятением внутри себя в связи с совершенно непонятными ему процессами, происходившими в жизни взрослых членов семьи. Вероятно, для того, чтобы как-то объяснить себе ситуацию и принять те обстоятельства, которые привносили в его жизнь нестабильное поведение отца, Бенджамин использовал стратегию А8, которая

характеризуется заимствованным дискурсом (например, гипотетическими утверждениями, минимизацией аффекта, дистанцированием языка), заимствованной семантической памятью и заимствованной эпизодической памятью. То есть у Бенджамина не было признаков собственной точки зрения в речи, мыслях или эпизодических воспоминаниях; все это он заимствовал у взрослых, обычно у своей матери.

Также дополнительно Бенджамин демонстрировал паттерны стратегии С5, связанные с проявлениями аффекта, спутанностью внешних событий, когда порой невозможно было понять, кто именно пострадавший в его истории, а также рассказывал о частом использовании обмана во взаимоотношения. Интонации его голоса часто менялись, он издавал много невербальных звуков (шмыгал, кашлял и т.п.), что также свидетельствует о сильном аффекте и проявлении стратегии, типа С, но также сходно и с проявлениями при СДВГ.

…Бенджамин был дезориентирован. Об этом свидетельствует и то, что наиболее часто повторяющейся фразой в его стенограмме было вторгающееся «Понимаете?» (ikke sant – норв.), которое встретилось десять раз со ссылкой на только что произнесённые им слова, что предполагает, что сам Бенджамин не был уверен, имели ли его слова смысл.

Размышляя о рассказе Бенджамина в ходе интервью, мы уже отметили, что он и сам не слишком хорошо разбирается в том, что происходит вокруг него, как устроены отношения в семье, кто тот надежный человек, который может прийти на помощь в критической ситуации. Результаты интервью привязанности, которое провели с его матерью, также указывает на наличие запутанности, дезорганизованности и сложностей восприятия реальности.

Как будто мама Бенджамина так же, как и сын не слишком хорошо понимает, в какой последовательности и что происходит, что здесь правильно, а что нет, каковы причины и следствия различных событий и поступков. Несмотря на то, что по свидетельству интервьюера, мать Бенджамина выглядит вполне любящей и заботящейся о сыне, но хаос, который виден в её рассказе, не дает ей возможности быть действительно поддерживающим взрослым для мальчика. Таким образом, семейные обстоятельства и неспособность матери быть источником поддержки и утешения, стали причиной того, что для самозащиты Бенджамин вел себя так, чтобы быть всегда готовым к неожиданным и непонятным неприятностям.

Косвенно адаптивность таких стратегий подтверждается и исследованиями семей, где растут дети с диагнозом СДВГ.

Согласно исследованию Ladnier и Massanari (2000), дети с СДВГ зачастую растут в семьях, которые имеют три общие неблагоприятные характеристики: 1) отсутствие здоровых взаимоотношений между двумя близкими взрослыми; 2) постоянное воздействие крика, критики, сарказма и насилия; 3) родительское воспитание без уважения, дисциплины, структуры и последовательности.

Все эти черты были характерны для семьи Бенджамина. Мы предположили, что такой ранний опыт мог привести к выработке самозащитной стратегии, которая характеризуется 1) повышенной возбудимостью; 2) быстрым реагированием (импульсивность); 3) проявлением интенсивных, побуждающих к защите чувств (т.е. неспособность регулировать эмоции).

Отдельное внимание в статье уделено замешательству Бенджамина относительно того, откуда получена информация, что является достоверным, а что нет. В отношении сведений о реальности у Бенджамина в голове возникает довольно сильный хаос, такой что он даже сам сомневается, может ли передать события словами связно. Осмысляя этот факт, авторы статьи пишут:

Замешательство относительно источников информации является определяющей чертой дезориентации в DMM. Оно часто приводит к тому, что информация из несовместимых источников рассматривается как одинаково значимая в настоящем. <…> То есть люди, с одной стороны, упускают релевантные причинно-следственные связи, а с другой – находят причинно-следственные связи там, где их нет. <…>

Дефицит внимания представляет собой неспособность различать релевантные и нерелевантные стимулы и играет ключевую роль в диагностике СДВГ. Дети с СДВГ легко отвлекаются, испытывают трудности с концентрацией внимания и мало что оставляют вне поля сознания. Им кажется, что все стимулы имеют для них первостепенное значение. Это явно перекликается с описанием дезориентированного типа привязанности.

Завершая статью выводами идеями для терапии, П. Криттенден и Г. Кулботтен, указывают на то, что работа с детьми, имеющими диагноз СДВГ, не должна предполагать работу отдельно с ребенком или отдельно с родителем, предполагая формирование полезных навыков у каждого. Важнее научить их создавать диаду, где и ребёнок, и родитель будут чувствовать себя в безопасности. Несмотря на то, что навыки саморегуляции важны, но пока ситуация будет непонятной и тревожной для ребенка, он продолжит использовать свою самозащитную стратегию.

«Если бы я знала тогда, что знаю сейчас…»

2026-01-11T16:43:00.639Z

Я хочу рассказать вам о статье Патриции Криттенден «Если бы я знала тогда, что знаю сейчас: целостность и фрагментация в терапии жестокого обращения с детьми и пренебрежения их нуждами». Это мой небольшой пересказ, сопровождающийся цитатами. Может быть, прочитав этот текст, вы прочитаете и статью, заинтересуетесь темой и, так же как я, захотите всё больше и больше узнать о динамической модели развития, адаптации и привязанности (DMM).

Статья начинается с глубоко личной и болезненной истории автора. Тридцать лет назад Патриция Криттенден и её муж были вынуждены отказаться от опеки над двумя приемными дочерями, так как многолетняя терапия не дала результатов, а ситуация в семье становилась опасной. В тот момент система социальной помощи оказалась бессильной, а сама Криттенден, будучи профессионалом, чувствовала поражение.

«Что произошло? Почему я была не в состоянии найти способ исцелить этих двух маленьких девочек любовью или терапией? Почему их мать применяла насилие к ним и бросила? Почему несколько приемных и усыновивших семей отказались от них? Что пошло не так? Почему никто из армии социальных работников, психологов и психиатров, кто наблюдал за ними в течение 25 лет, не смог помочь? Что профессионалы должны были знать, чего мы не знали тогда?»

Этот личный кризис стал основой для размышлений П. Криттенден и в дальнейшем привел к разработке Динамической модели развития, адаптации и привязанности (DMM). Патриция Криттенден приходит к выводу, что традиционные методы психотерапии и психиатрической помощи часто терпят крах, потому что они фокусируются на поведении и внешних симптомах, игнорируя глубинные механизмы самозащиты, которые формируются у ребенка в неблагоприятных условиях хронической опасности.

«Кто такие родители, жестоко обращающиеся со своими детьми? <…> Большинство таких родителей желают для своих детей того же, что и мы для своих: безопасности и утешения. Большинство из нас хотя бы иногда делают для своих детей то, что делают жестоко обращающиеся: шлепают их, не реагируют, когда нужна реакция или реагируют неуместно. Большинство родителей, жестоко обращающихся с детьми, не страдают психическими заболеваниями, а большинство из нас не полностью свободно от искаженного восприятия. Наконец, такие родители, как правило, знают о поведении детей и методах воспитания столько же, сколько и другие родители их социально-экономического уровня. Родители, допускающие жестокое обращение с детьми, не являются равнодушными, странными, психически нездоровыми или недостаточно осведомлёнными. <…> Отличия между нами и ними, казавшиеся настолько очевидными 40 лет назад, становятся все менее ясными.

Тем не менее, мне кажется, что жестоко обращающиеся с детьми родители отличаются от других в двух моментах. Во-первых, в детстве они сталкивались с бо́льшим количеством угроз, а во взрослом возрасте живут в более неблагоприятных условиях и больше тревожатся о потенциальных рисках. Во-вторых, в течение своей жизни они получали мало утешения. Опасность и недостаток утешения стали для меня ключевыми понятиями в понимании жестокого обращения с детьми и пренебрежения их нуждами, а также в облегчении страданий, вызванных этим опытом».

Динамическая модель развития, адаптации и привязанности, разработанная П. Криттенден дает новый взгляд на различные стратегии поведения и симптомы психических расстройств. Они становятся тем, что позволило человеку приспособиться к постоянной опасности, которой невозможно было избежать. Так если для безопасности важно «делать правильное» и быть достаточно послушным, то ребенок, а потом и взрослый будет мастерски игнорировать собственные чувства и желания, что характерно для стратегии поведения привязанности типа А.

Если же последствия твоих поступков почти всегда непредсказуемы – сегодня тебя будут ругать за то, что вчера хвалили, то такой человек будет испытывать трудности в выстраивании причины и следствия, ориентируясь в первую очередь на свои эмоции. Мир вокруг него как будто неподвластен пониманию и меняется совершенно произвольно, отнюдь не в лучшую сторону. Если мы представим это, то скорее всего нас охватит тревога.

«Паттерн [поведения] типа C использует негативный аффект [т.е. тревогу, страх и т.п.] как основной источник информации и исключает когнитивный компонент - логику, поскольку в их опыте последствия оказывались непредсказуемыми. Основной принцип такой стратегии: «Действуй в соответствии со своими чувствами и сопротивляйся попыткам других заставить тебя поступать иначе».

Однако чувства не являются прямым и четким руководством к действию. Тревога вызывает возбуждение, повышенную бдительность и готовность реагировать, но не предлагает конкретной реакции. Более того, тревогу можно рассматривать как сочетание трёх чувств, которые вызывают несовместимые реакции. Это гнев, который мотивирует агрессивное поведение; страх, побуждающий к бегству; желание утешения мотивирующее приближение с любовью. Любое из этих чувств может разрешить проблему, но при их одновременном проявлении поведение почти наверняка будет несогласованным и неэффективным».

Таким образом, давным-давно, еще в детстве, каждый из нас выработал свой собственный способ справляться с опасностями окружающего мира. Это может быть сбалансированный способ, сочетающий логическое понимание и признание чувств, но может быть и отказ от чувств во имя спасения или отказ от понимания, так как оно кажется невозможным.

С этим прошлым и этими способами сохранить себя, мы, как и все другие люди, как и те родители, которые агрессивно ведут себя по отношению к детям, - пришли во взрослую жизнь.

«Насилие над детьми и пренебрежение их потребностями – это межличностные явления. <…> Понимание того, что родители воспринимают как опасность [например, определенное поведение ребенка: плач или крик как манипуляция, даже если ребенку еще нет и года] и как они стратегически реагируют на угрозу, включая способы поиска и оказания утешения, имеет решающее значение для изменения их отношений с ребенком и стратегии самого ребенка».

Сложные стратегии поведения в ответ на опасность часто предполагают очень смешанные чувства, в которых человек не может разобраться. Особенно если предположить, что эти чувства настигают его в состоянии острого стресса. Для поведения привязанности, связанного со стратегиями типа А характерно смешение ложного позитивного и истинного негативного аффекта. И тогда не понятно, я удовлетворена тем, что всё сделала правильно или зла и испугана? Гнев, страх и стремление к утешению тоже идут рука об руку, проявляясь порой одновременно. «Специалистам необходимо знать, что разгневанные люди обычно напуганы, а испуганные люди часто злятся, и что те и другие нуждаются в утешении».

Примером такого поведения может стать известный анекдот о том, как клиент приходит к психологу и говорит: «Доктор, почему со мной не хотят разговаривать? Почему все отворачиваются от меня? Никто не обращает на меня внимания, почему? Может хоть ты мне поможешь, гнусный противный старикашка?».

Очевидно, что чувства клиента, пришедшего за помощью и утешением, включают в себя ярость и отчаяние.

Еще одно смешение, подробно рассмотренное в статье П. Криттенден – это смешение сексуального возбуждения и тревожного возбуждения. И следующая за ним смесь утешения и сексуального удовлетворения. Хотя эти чувства относятся к разному возрасту, но они очень сходны.

«Поведение, направленное на утешение, поразительно похоже на сексуальное поведение. Близкий телесный контакт, нежные, успокаивающие прикосновения, тихие голоса и уединённые, безопасные места ассоциируются с комфортом. Другой человек, который чувствует то же, что и вы, и чьи ритмичные покачивающиеся движения синхронны с вашими, дарит вам спокойствие. Детали этого списка важны, потому что эти действия вовлекают нас в интимные отношения. Детям нужно, чтобы их успокаивали, и они чувствовали спокойствие. Как и взрослым. Близость с другим человеком, особенно с тем, кто мудрее, сильнее и заботится о нашем благополучии, не только делает нас счастливыми, но и защищает от опасности. <…> В семьях, где тревога постоянна, а опасность угрожает часто, люди отчаянно нуждаются в утешении, но редко могут его получить. Если защита не помогает людям сблизиться в доверительных отношениях, в некоторых случаях секс может помочь достичь этой цели».

Поведение ребенка или взрослого, его рассказ о собственных чувствах, далеко не всегда отражает истинное состояние, даже если сам человек уверен в своей искренности. Ранние паттерны поведения порой (хотя и не всех, и не всегда) уводят нас в волшебный лес Алисы, где всё не то, чем кажется.

«Родители, жестоко обращающиеся с детьми, демонстрируют схожие искажения в поведении. Родители, применяющие жестокие наказания, могут вести себя агрессивно из- за страха причинить вред своим непослушным, шумным или склонным к рискованному поведению детям. Если в детстве их самих строго наказывали, непослушание становится сигналом об опасности. Когда их дети непослушны, разум побуждает их к действию из страха перед нарушенным правилом. Воспоминания о страхе и страх в настоящем сливаются воедино; наказание, которое они получили, и наказание, которое они применяют, сливаются воедино. Позже они смогут лишь сказать, что ребёнок плохо себя вёл и должен научиться слушаться».

Патриция Криттенден смотрит на деструктивное поведение ребенка или родителя, как на способ получения защиты и утешения в условиях опасности. Этот способ был создан так рано, что включается буквально автоматически. И хотя многие взрослые потом жалеют о том, что сделали, но часто не могут остановить свое поведение в моменте. Возможно, обстоятельства, в которых сформировалась эта стратегия, давно ушли в прошлое, но фрагментация восприятия - нет. Поэтому взрослый и вполне разумный человек действует как будто закрывает глаза на свои или чужие чувства, на последствия тех или иных поступков, что может выглядеть странно.

«Терапия должна быть направлена на интеграцию - информации, психологических функций, семей и их отношений. Без такой интеграции невозможно достичь целостности. Для специалистов игнорирование человечности у неблагополучных родителей приводит к фрагментации их собственной психической деятельности и разрушению подопечных семей. <…> Фрагментация проблемы и наших решений не только не решает проблему жестокого обращения с детьми, но часто ее усугубляет. Привычные дихотомии «виновный/жертва», «правильно/неправильно», «родитель/специалист» и «взрослый/ребенок» искажают реальность. Если я чему-то и научилась за эти 30 лет, так это тому, что обвинять легко, но оставаться при этом справедливым или способствовать благополучию детей – почти невозможно. Наказывать легко, но исцелять – трудно».