Violate me

2026-02-27T09:04:33.394Z

Долгожданный выходной в общежитии группы XLOV обволакивал тишиной благодатной истомы. Солнечный свет, густой и ленивый, прорезал полумрак общей комнаты, выхватывая из воздуха медленно танцующие пылинки. Хён тонул в углу дивана, закутанный в просторный худи, и единственным движением в этом застывшем мире было легкое скольжение его пальца по тёплому стеклу смартфона.

Тик-ток стал его тихим убежищем. В эти редкие часы покоя он любил искать фанатские эдиты — не для самолюбования, а для чего-то большего. Это был ритуал, наполнявший теплом. Он искренне восхищался тем, как Иволь видят мир, как ловят мимолётные взгляды и жесты, сплетая из них целые вселенные. Каждый лайк, каждый тщательно подобранный кадр под любимую песню ощущался как щедрый поток любви, в котором он с удовольствием купался. Это всегда поднимало настроение, напоминая о смысле всей этой круговерти.

С легкой улыбкой на губах он листал ленту. Вот смешной мем с их последнего шоу, вот красивый клип на его вокальную партию... И вот — очередной эдит по «Лавандес». Шип его и Руи. Хён фыркнул. В комментариях бушевал привычный ураган: «ОНИ ТОЧНО ВСТРЕЧАЮТСЯ!», «СМОТРИТЕ КАК ОН НА НЕГО СМОТРИТ!». Это всегда смешило его. «Как же любят некоторые преувеличивать, — подумал он, — ну какие отношения? Веселье, дружба, фансервис, работа — да. Но не больше...»

Любопытство, однако, взяло верх. Почему они в этом так уверены? Он стал искать целенаправленно. И чем дальше, тем тише становился его внутренний смех. На экране мелькали знакомые моменты: выступления, влоги, живые эфиры. И камеры — эти вездесущие, беспристрастные глаза — ловили то, мимо чего он, возможно, проходил вживую: взгляд Руи. Не мимолётный, не случайный, а затяжной, изучающий, будто бы ищущий что-то на его лице. Это, конечно, льстило. Руи был ярким, магнетичным, и его внимание всегда было приятной игрой. Но теперь, в этой тишине, эта игра начала обрастать новыми оттенками.

Мысль, неожиданная и резкая, пронзила сознание: «Если здесь, в нашем простом контенте, такое видят... то что же творится в разделе по Барбиз?» Ведь Руи с его темпераментом и правда порой не знал берегов в выражении эмоций, но чаще всего этот поток был направлен на... Умути. Лидера. На того, с кого Руи, казалось, глаз не сводил вовсе. Это было общеизвестным фактом, как цвет неба.

Пальцы сами собой вывели в поиск: «xlov barbiez». Превьюшки видео посыпались каскадом. Одно зацепило сразу. На заставке — Руи и Умути в серых пушистых костюмах с прошлого фансайна. Они целовались. Хён моргнул. Такого точно не было. Никогда. На съемках царил строгий, почти семейный, профессионализм. «Ого, AI...» — прошептал он про себя, ощущая внезапный холодок интереса, и нажал на видео.

Мир в комнате сузился до яркого прямоугольника экрана. Дыхание застряло в горле. Это было не просто наложение картинок. Это была история. Режиссура. Кадр: Руи вживую, проводит языком по губе, его взгляд темный, задумчивый. И — резкий монтажный переход — в его воображении, смонтированном безжалостным ИИ, проносились кадры: он прижимается губами к губам Умути, целует его, страстно и беззвучно. Потом смена перспективы: Умути смотрит на Руи с задумчивым лицом, а в его «мыслях» — те же самые поцелуи, но уже более жаркие, откровенные, губы чуть приоткрыты.

Реальность и искусственная фантазия переплетались так мастерски, так кинематографично, что граница между ними колебалась и таяла. А довершал всё текст песни, звучащий будто бы из их сердец — прямой, откровенный, о жажде прикосновений и интимного тепла.

Хён не заметил, как привстал, облокотившись на подлокотник. Его глаза были распахнуты от шока. Он перешел на страницу автора. Еще видео. И еще. Целая вселенная, в которой он не жил, но которая существовала здесь, в этих цифровых чертогах.

И вот снова тот серый, пушистый дуэт на фоне нейтральной стены. ИИ-сгенерированный поцелуй, настолько качественный, что хотелось искать изъяны в текстурах кожи и не находить их. А затем, как удары сердца, вклинивались реальные кадры с того самого фансайна: Руи, специально прильнувший к Умути, чтобы потереться пахом о его колено и постучать пальчиками по плечу, его пожирающий взгляд, скользящий вниз и моментально возвращающийся вверх. И Умути. Всегда сдержанный, контролирующий лидер. Камера ловила его взгляд, задержавшийся на Руи, когда тот отворачивался к залу. И этот взгляд замирал на его губах. На долю секунды дольше, чем того требовал фансервис. Настолько дольше, что в тишине одинокой комнаты этот монтажный акцент звучал оглушительно.

Хён выронил телефон на колени. Звук легкого стука о ткань казался невероятно громким. Тишина вокруг больше не была уютной. Она была плотной, звонкой, наполненной эхом несуществующих, но таких убедительных поцелуев. Он смотрел в солнечную полосу на полу, но видел другое: эти взгляды, эти жесты, эти серые пушистые силуэты, сплетенные воедино чьей-то настойчивой, почти маниакальной, верой. И самое страшное заключалось в том, что эта чужая вера, как холодная вода, начала просачиваться в щели его собственной уверенности, заставляя сомневаться в простых и ясных вещах.

Эмоции, бурлящие внутри, требовали выхода. Хён не мог оставаться один с этим открытием. Он вскочил с дивана и вылетел в коридор, его голос, срываясь от волнения, эхом разнёсся по пустынному пространству:

— Ребята! Эй, идите сюда! Срочно! Вы не поверите!

Первым появился Умути. Дверь комнаты отворилась беззвучно, и на пороге возник лидер, словно материализовавшись из тени. На носу покоились строгие очки в тонкой оправе, а выражение лица было таким, будто его оторвали от решения задачи мировой важности. Что, в общем-то, так и было — в его руках был планшет с черновиками будущего камбэка. Для Умути выходных не существовало в принципе.

— Что случилось? — его голос звучал ровно, но с лёгкой, едва уловимой нотой раздражения. Он вышел скорее чтобы размять затекшие плечи и наконец-то вдохнуть аромат чая, чем из-за криков. Он даже не завтракал ещё, с головой уйдя в работу с самого пробуждения.

Следом, с грохотом и ворчанием, следом за лидером выполз Руи, на ходу натягивая на голый торс мятый белый топ.

— Ё-моё, Хён-а, тебя что, режут?! — проворчал он, сонно протирая глаза. — Что там может быть такого удивительного в наш законный день отсыпания?

— Сейчас покажу! Только нужен... Хару тоже! — Хён уже ломился к младшему. Макнэ сидел, не отрываясь от монитора, за которым шла оживлённая игра.

— Мне? Нафига? — буркнул Хару, но, увидев маленькую толпу в коридоре, с театральным вздохом отодвинулся от стола. — Ладно, ладно. Пять минут. И чтоб оно того стоило.

Четверо переместились на кухню, создав странную, сонную какофонию. Умути молча поставил чайник. Руи с шуршанием принялся вскрывать первую попавшуюся пачку чипсов, прислонившись к столешнице. Хару, ковыряя в зубах, лениво плюхнулся на стул. Хён, нервно перебирая ногами, дождался, когда все хоть как-то сосредоточатся.

— Смотрите, — его голос дрогнул от предвкушения. — Нашёл в тик-токе. По... Барбиз.

Блондин включил видео на полную громкость, положив телефон посередине стола.

Тишина, наступившая на кухне, была оглушительной. Даже чайник будто замер, перестав набирать обороты. На экране искусственный интеллект творил свою откровенную, гиперреалистичную магию, сплетая их тела и лица в историю, которой не было.

У Умути невольно приоткрылся рот. Он медленно снял очки, как бы не веря глазам, и протёр их край футболки. В его обычно непроницаемом взгляде мелькнул настоящий, неприкрытый шок, смешанный с чем-то ещё — с болезненным любопытством.

Хару, казалось, моментально протрезвел. Его раздраженная улыбка сменилась широкой, заинтригованной ухмылкой. Он присвистнул тихо, оценивающе.

— Вау, — выдохнул младший.

А вот Руи вздрогнул так, будто его ударило током. Пачка чипсов выскользнула из его обмякших пальцев и полетела на пол. Он инстинктивно подхватил её в воздухе, но взгляд его не отрывался от экрана, пока видео не закончилось. В его глазах читалась не просто неловкость, а настоящая паника, быстро маскируемая под попытку сориентироваться.

— Вау, это... — его голос, обычно такой уверенный и громкий, предательски задрожал. — Как они...

— Чудеса искусственного интеллекта, Руи-хён, — с лёгким смешком вставил Хару, откидываясь на спинку стула. — Вот и мы попались на этот крючок. Выглядит жарко, ничего не скажешь.

Умути, отложив очки и собравшись, сделал глоток воздуха. Его голос вновь приобрёл ровные, аналитические интонации, но внимательный слушатель мог уловить лёгкое напряжение в нижних регистрах.

— Интересный, конечно, выбор песни для эдита. Хорошо, видео не особо популярно... Хотя, — красноволосый слегка нахмурился, размышляя вслух, как стратег, — возможно, такой контент мог бы дать нам дополнительный хайп. При этом мы-то здесь ни при чём. Мы ведь такого не делаем.

Последнюю фразу он произнёс чуть твёрже, словно утверждая не столько для других, сколько для себя самого.

— Блин, какая у вас спокойная реакция! — воскликнул Хён, разочарованно обводя их взглядом. — Я ожидал, что вы будете орать, особенно ты, Руи!

Хару зевнул и поднялся.

— Ну, я ору внутри, — пошутил макнэ, потягиваясь. — У меня, в отличие от вас, созерцающих своё цифровое порно, впереди потная катка в онлайне. А это, канешн, круто, но играть куда интереснее. Развлекайтесь.

Он лениво махнул рукой и удалился в свою комнату, оставив троицу в странном, наэлектризованном молчании.

Руи, всё ещё бледный, также сидел на стуле. Его пальцы бесцельно теребили края пачки чипсов, но открыть её он так и не мог, будто забыл, как это делается.

— Хён-а... — его голос прозвучал приглушённо. — А дашь телефон? Можно... ещё раз посмотреть.

Он забыл про еду, протянув руку. В его глазах была навязчивая, почти болезненная необходимость убедиться, пересмотреть, впитать.

— О-о-о, вижу, тебе понравилось! — засмеялся Хён, немного сбитый с толку такой серьёзной реакцией, но всё же передавая телефон. — Ну смотри, изучай наши ненастоящие похождения.

Руи взял телефон, и его взгляд снова прилип к экрану. Умути, не говоря ни слова, встал и подвинулся, будто чтобы налить себе воды. Но он остановился прямо за спиной Руи, его взгляд поверх его плеча тоже был прикован к мерцающему экрану. Они снова слышали слова песни, теперь уже в тишине кухни, без помех. Каждая строчка, откровенная и резкая, врезалась в сознание:

«I want to kiss you on the mouth
(Я хочу целовать тебя в губы).
Take my tongue and lead it southbound
(Возьми мой язык и иди вразнос).
Baby, put some faith in me
(Детка, верь в меня хоть немного).
Put your waist in my face
(Прижмись бёдрами к моему лицу).
Come on, violate me
(Давай, изнасилуй меня).
I want you to violate me
(Я хочу, чтобы ты изнасиловала меня).»

Они оба прекрасно знали английский. Они понимали всё. Каждое слово.

В голове Умути, за его каменной маской, метались обрывочные, панические мысли: «Неужели настолько видно? До какой степени это прёт наружу, если фанаты это ловят и монтируют? Это же... это так красиво получилось. Слишком красиво. Как будто кто-то увидел мою самую запретную мысль...»

А в сознании Руи бушевал иной шторм, полный горькой самоиронии и стыда: «Боже, как же я лезу, а? Всё так очевидно. Всё написано на моём тупом лице. Он знает. Он точно всё знает и просто... игнорирует. Специально. Я ему надоел со своим приставанием. И этот эдит — просто кривое зеркало, которое выставляет всё то, какой я жалкий».

В этот момент раздался резкий звонок телефона Хёна. Он вздрогнул, выхватил аппарат из оцепеневших пальцев Руи.

— Алло? Да, я... А, понял. Сейчас, — он кивнул, не глядя на других. — Ребята, я пойду в комнату.

И он ушёл, даже не взглянув на них, оставив на кухне гробовую тишину, разбиваемую только настойчивым шипением закипающего чайника и тяжёлым, сдавленным дыханием двух человек, застывших у стола с экраном, который теперь был тёмным, но продолжал пылать у них в головах.

Тишина на кухне после ухода Хёна стала густой, звонкой, наполненной невысказанным. Шипение чайника, наконец вскипевшего, прозвучало как взрыв. Умути медленно, с преувеличенной сосредоточенностью, наливал кипяток в чашку, клал заварку. Его движения были ритуально медленными, давая себе время собраться. Взгляд его скользнул по спине Руи, застывшей в неестественной скованности. Тот уставился в пачку чипсов, но взгляд его был пустым и направленным куда-то внутрь себя, в самый эпицентр бури.

— Некоторые Иволь, похоже, очень… шаловливы, раз создали такое, — проговорил Умути, пытаясь вернуть почву под ногами, вложить в голос лёгкую, почти начальственную снисходительность. Звучало это неестественно, как заученная реплика.

Руи, казалось, не услышал. Или услышал сквозь гул собственных мыслей. Его губы чуть дрогнули, и слова вырвались наружу тихо, почти шёпотом, будто он думал вслух, забыв, что не один:

— Мы так красиво смотримся вместе…

Он ахнул, резко вдохнув, и глаза его метнулись к Умути, полные мгновенной паники и стыда. Словно он выдал государственную тайну.

Лидер ответил не сразу. Он лишь тихо усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки. Было что-то сложное — удивление, растерянность, и капля той самой нежности, что пряталась за лидерской маской. Он отставил свою чашку и, не говоря ни слова, подошёл к Руи со спины. Близко. Так близко, что брюнет почувствовал исходящее от него тепло и лёгкий запах чистого хлопка и нестираемого стресса.

— Тебе похоже нужна помощь, — спокойно произнёс Умути, и его руки мягко, но уверенно обхватили пачку чипсов, которую всё ещё бессильно сжимали пальцы Руи. Его пальцы коснулись пальцев друга, и тот вздрогнул, будто от удара током, но не отдернул руку. Он замер, затаив дыхание, чувствуя, как Умути аккуратно берёт контроль над злополучной упаковкой.

Умути ловко вскрыл пачку, и хрустящий звук разорванного пакета прозвучал как выстрел в тишине. Он протянул её обратно Руи, его взгляд был тёплым и в то же время аналитическим, будто он изучал реакцию.

— Конечно, красиво, — произнёс Умути, и в его голосе снова зазвучали ровные, почти деловые нотки. — Мы же буквально два вижуала группы. Эстетически такое сочетание… работает.

Он сделал паузу, затем, будто невзначай, провёл ладонью по взъерошенным после сна волосам Руи, поправляя непослушную прядь. Прикосновение было быстрым, почти братским, но от него по спине брюнета пробежала молния. Умути усмехнулся, и в этой усмешке появилась едва уловимая, игривая опасность.

— Больше всего мне понравился момент, — продолжил лидер, опуская голос так, что его слова стали будто доверительной тайной, — где ты облизнул губы, а потом посмотрел сначала мне на пах, а потом на лицо. Молодец. Это было… очень сексуально. Теперь, видимо, это разбирают на эдиты.

Руи замер. Стыд, паника и какое-то дикое, иррациональное удовлетворение смешались в нём в клубок. Он проглотил комок в горле. Голос его звучал хрипло, когда он ответил, глядя прямо перед собой, а не на Умути:

— Спасибо. Но я это сделал не ради кадра. У тебя тогда стоял, и я не мог не заметить.

Он сам остолбенел от своей же смелости. В голове застучала паническая мысль: «Всё, конец. Я только что это сказал. Вслух». Но отступать было поздно. Адреналин толкал его вперёд. Руи резко встал со стула, его движения были немного деревянными от напряжения. Он намеренно медленно взял чипсину из открытой пачки и, не отрывая темного, вызова полного взгляда от глаз Умути, целиком засунул её в рот. Жест был грубым, почти животным, и совершенно не похожим на его обычную игривость.

Умути не отвёл глаз. Его улыбка не спала, а лишь стала… уже. Острее. В его взгляде вспыхнул азарт, интерес хищника, наконец-то увидевшего настоящую добычу, а не её тень.

— Ого, — тихо выдохнул лидер, и в этом слове прозвучало настоящее удивление. — Так ты специально тогда всё крутился около меня?

Умути тоже поднялся. Не отступая, а напротив — сокращая дистанцию. Он встал сзади Руи, так близко, что тот чувствовал его дыхание у себя на затылке. Ладонь Умути легла на его спину, между лопаток, и медленно, плавно провела вниз, по позвоночнику. Поглаживание было не успокаивающим, а изучающим. Собственническим.

— Чего ты добивался, шалунишка? — прошептал Умути ему прямо в ухо, и его голос потерял всякую деловитость, став низким, бархатным и смертельно опасным.

Руи не обернулся. Он замер, чувствуя, как тепло другого тела приближается вплотную к его спине. Танцор сказал это в пространство кухни, в сторону окна, но слова были адресованы только одному человеку.

— Явно не только восторга фанатов.

Ответ повис в воздухе, густой и тяжёлый. Умути сделал последний, решающий шаг. Теперь их тела разделяла только тонкая ткань одежды. Руи почувствовал, как ладонь Умути, тёплая и широкая, легла на его оголённый живот. Пальцы лидера скользнули по напряжённым мышцам пресса, медленно, почти лениво, исследуя каждый рельеф через тонкий хлопок топа. Прикосновение было настолько интимным, настолько выходящим за все рамки их привычных взаимодействий, что Руи вздрогнул всем телом.

— Для чего ты провоцировал меня? — прошептал Умути, и его губы почти касались уха Руи. Голос был низким, густым от сдерживаемой силы. — Зная, что у меня стояк. Говори.

Пальцы впились в плоть живота чуть сильнее, не причиняя боли, но утверждая власть. Руи дрожал, как в лихорадке. Его раскусили. До самой сути. И вместо стыда его вдруг накрыла волна освобождения.

— Чтобы… — голос Руи сорвался, он сглотнул. — Чтобы ты сделал со мной… то, о чём говорится в той песне.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Руи услышал, как Умути резко, почти с хрипом, вдохнул. А затем лидер не выдержал. Всё его железное самообладание рухнуло в одно мгновение. Он резко прижал брюнета спиной к себе, обхватив его другой рукой за талию, вдавив его ягодицы в свой пах, где напряжённая выпуклость сквозь ткань брюк не оставляла сомнений. Горячий выдох обжёг ухо Руи.

— Изнасиловал тебя? — прорычал Умути прямо в ушную раковину, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, дикая ярость – ярость на себя, на эту ситуацию, на месяцы сдерживания.

От этого слова, от грубого, животного звука его голоса, от неоспоримой твердости, впивающейся в его ягодицы, Руи перехватило дыхание. Ноги его действительно подкосились, стали ватными и не слушались. Он не упал только потому, что Умути держал его с почти болезненной силой. И тогда из груди Руи вырвался звук — сдавленный, протяжный, позорно откровенный стон, который он не смог бы сдержать, даже если бы хотел. В отчаянии, в полной потере контроля, он инстинктивно, почти судорожно, вжался ягодицами в пах Умути, ища большего давления, большего контакта.

Это движение стало последней чертой. Последним сигналом. От маски не осталось и следа. Оставалась только эта взрывоопасная, не знающая берегов правда.

Сцена была натянута, как струна, готовая лопнуть. После слов Руи и его непристойного движения навстречу, Умути не отпустил его. Наоборот, его хватка стала ещё плотнее, а дыхание горячим и целенаправленным в самом чувствительном месте — у сгиба шеи и уха.

— Отвечай, — повторил Умути, но уже другим тоном — низким, вязким, полным опасной игры. Он не ждал ответа словами. Он ждал реакции тела.

И Руи выдал её — долгий, сдавленный стон, который тот попытался заглушить, прикусив собственную губу. Но Умути услышал. Услышал и усмехнулся, уголок его рта приподнялся в холодной, почти жестокой ухмылке.

Его руки, сильные и цепкие, сжали бёдра Руи прямо через тонкую ткань розовых пижамных штанов. Не лаская, а сжимая — так, чтобы пальцы впивались в мышцы, оставляя под тканью обещание будущих синяков, отметин собственности и насильственной близости. Он наклонился ещё, и его губы нашли мочку уха Руи. Не поцелуй. Укус. Острый, влажный, заставляющий всё тело танцора вздрогнуть и выгнуться дугой, непроизвольным движением втиснув ягодицы ещё плотнее в пах Умути.

— Тсс, тише, — прошептал Умути на ухо, чувствуя, как под ним дрожит каждый мускул. — Ты же не хочешь, чтобы все услышали, что мы тут делаем?

Он не стал медлить дальше. Одним резким, хорошо рассчитанным движением, используя их одинаковый рост как рычаг, Умути с силой наклонил Руи вперёд, прижимая его грудью и животом к холодной столешнице.

Брюнет ахнул, его руки инстинктивно вытянулись вперёд, пальцы скользнули по пластику. Он не сопротивлялся. Он дрожал — мелкой, предательской дрожью желания и страха, смешанных воедино. Его спина выгнулась, непроизвольно подставляя таз.

Умути стоял сзади, его дыхание стало тяжёлым. Он хотел его напугать. Хотел растянуть этот момент, чтобы Руи прочувствовал всю унизительность и животный ужас происходящего. Медленно, со слышимым шуршанием ткани, он спустил с Руи те самые розовые пижамные штаны до середины бёдер. Под ними не было белья.

Умути шумно, намеренно громко втянул воздух, как будто оценивая картину. Его ладонь, широкая и горячая, легла на обнажённую, напряжённую ягодицу. Он провёл рукой медленно, ощущая под пальцами шелковистость кожи и дрожь, пробегающую по ней. Руи выгнулся ещё сильнее, издав сдавленное, похожее на стон мычание. Его поза была откровенной мольбой.

— Оу, — тихо произнёс Умути, и в его голосе зазвучало фальшивое удивление. — Прям настолько хочешь? Тебя даже ничего не смущает?

Одной рукой он продолжал удерживать Руи прижатым к столу, а другой запустил пальцы в его волосы на затылке, сжал их в кулак и потянул голову назад, выгибая шею. Умути приник к его уху так близко, что губы касались кожи.

— Например, что нас могут услышать? — прошептал лидер, и каждый слог был как удар хлыста. — Или увидеть? Хён может вернуться. Хару — выйти за водой. Они увидят, как их главный танцор, Руи, стоит, согнувшись пополам на кухне, с голой задницей, мокрый от желания и готовый на всё.

Но для Руи в этот момент не существовало никого. Мир сузился до жара за своей спиной, до холодного стола под щекой, до невыносимого, пульсирующего желания внизу живота. Он стонал, низко и прерывисто, и его таз, словно помимо его воли, делал мелкие, похабные движения назад, наталкиваясь на твёрдый, чётко очерченный через ткань брюк бугорок возбуждения Умути. Он хныкал, отчаянно и по-детски, от собственной невоздержанности. Его собственный член, твёрдый и болезненно чувствительный, был прижат к краю столешницы. С каждым движением, с каждым толчком тела назад, он бился о пластик, оставляя на нём прозрачные, липкие капли предэякулята. Картина была невероятно развратной, и Умути видел это.

Умути закусил собственную губу, чтобы не издать звук. Чувство, когда его член упирался в голую, подрагивающую от нетерпения плоть, было почти невыносимым. Он хмыкнул, пытаясь сохранить хоть тень контроля.

— Я, конечно, всё понимаю, доступный ты мой, — сказал он голосом, сиплым от напряжения, — но знаешь… не имею привычки носить в кармане домашних штанов презервативы.

И для пущей ясности, для усиления издевки, он толкнулся бёдрами вперёд, позволив своему возбуждению через несколько слоёв ткани грубо упереться в ту самую точку, которой Руи так жаждал прикосновения.

Ответом был срывающийся, полный отчаяния стон.

— Я чистый… — выдавил Руи, его голос сорвался на хриплый шёпот. — Пожалуйста…

Это «пожалуйста», произнесённое в таком контексте, было белым флагом, полной капитуляцией. И Умути знал. Он давно подозревал, наблюдая за намёками, за слишком частыми уединениями Руи после определённых шуток или взглядов. Он подозревал, что эта доступность — не просто игра.

Столешница была холодной и липкой под его щекой, но внутри Руи горел костёр, разожжённый страхом и постыдным предвкушением. Он слышал, как за спиной Умути расстёгивает ширинку, и тело танцора напряглось в ожидании грубого вторжения, боли, которую он одновременно боялся и жаждал как доказательства.

Умути приставил к нему себя. Набухшая, пульсирующая головка упёрлась в напряжённое, но податливое мышечное кольцо. Он сделал короткий, пробный толчок бёдрами — не для того, чтобы войти, а чтобы почувствовать. И ощутил то, что заставило его зрачки расшириться в темноте кухни.

Умути встретило плотное, обжигающе горячее, но податливое напряжение. Вход, хотя и тугой, был слишком гладким, слишком подготовленным. Не было резкого крика боли, только глубокий, сдавленный выдох и судорожное сжатие пальцев Руи на краю стола.

Препятствия не было. Вернее, оно было — плотное, обжимающее, но… мокрое. Неестественно скользкое. Не та сухая, сопротивляющаяся узость, которую можно ожидать в подобной ситуации. Это было похоже на то, как входят в подготовленное, жаждущее тело. Гладко. Чудовищно легко.

«Растянут», — холодно констатировал мозг лидера. Остатки смазки — синтетической, слегка липкой, с едва уловимым ароматом — смешались с естественной влагой тела, создав непристойную, предательскую скользкость. Умути на мгновение замер, и его дыхание, горячее и тяжёлое, обожгло спину Руи. Он понял всё. Утренний душ. Тайные приготовления. Руи буквально готовил себя для этого. Для того, чтобы его взяли вот так: грубо, на кухне, без нежностей.

Умути не удивился. Он лишь коротко, презрительно хмыкнул, и звук этот был полон понимания всей глубины этой постановки. Он вошёл чуть глубже, заявляя о своём праве на то, что и так было предложено. И прежде чем продолжить, он с силой шлёпнул ладонью по обнажённой ягодице под собой — звучно, метя, ставя свою печать.

Умути не стал церемониться. Используя эту похабную, готовую влажность, он снова рванул бёдрами вперёд одним мощным, безжалостным и глубоким толчком. Раздался лишь влажный, неприличный хлюпающий звук и сдавленный, перехваченный стон Руи, в котором было больше шока от внезапного глубокого заполнения, чем боли. Умути вошёл до самого основания, животом прижавшись к холодной, влажной от пота коже ягодиц, ощутив внутри всю ту горячую, дрожащую плотность, которую Руи так старательно для него подготовил.

Первые фрикции были яростными, карающими. Умути прижимал Руи к столу всем своим весом, каждым толчком вбивая его тело в жёсткий пластик. Брюнет стонал в такт, его пальцы скребли по поверхности, ноги дрожали. Но это было ещё только начало.

Затем Умути изменил угол. Он отпустил одну руку, которой прижимал Руи, и вместо этого обхватил его за горло — сбоку, положив ладонь на переднюю часть шеи и сжав. Не чтобы перекрыть дыхание полностью, а чтобы контролировать. Чтобы чувствовать, как под его пальцами бьётся учащённый пульс.

— Тише, — прошипел лидер, и начал двигаться быстрее, меняя ритм на более резкий, порывистый.

Он потянул Руи на себя, отрывая его грудь от стола, выгибая его спину дугой. Теперь танцор опирался только на кончики пальцев и на ту самую хватку на своей шее. Его голова запрокинулась на плечо Умути, рот был приоткрыт, из него вырывались прерывистые, хриплые выдохи. Лидер задрал его топ, обнажив вздымающийся в такт их бешеным движениям пресс, соски, твёрдые от возбуждения и трения об одежду. Холодный воздух коснулся влажной кожи, и Руи вздрогнул.

Свободной рукой Умути нащупал член Руи — твёрдый, пламенеющий, обильно смазанный собственными выделениями и прижатый к его собственному животу. Он обхватил его, начав дрочить в такт своим жёстким, глубоким толчкам сзади.

Руи поплыл. Мир сузился до хватки на горле, до грубых тычков, разрывающих его изнутри, до жаркой ладони на его самом чувствительном месте. Воздуха не хватало. Он задыхался, но это удушье не было паникой — оно было частью кайфа, острым, головокружительным спуском в небытие. Звон стоял в ушах, в глазах темнело, плясали искры. Он хрипел, и каждый хриплый выдох совпадал с толчком Умути и движением его руки. Он был на грани, на самой острой бритве между жизнью, сознанием и всепоглощающей разрядкой.

И когда Руи уже почти отключился, его тело обмякло, Умути отпустил его горло. Руи судорожно, со свистом вдохнул, и приток кислорода ударил в голову, сделав все ощущения в сто раз ярче. Но передышки не было. Рука Умути соскользнула с его члена и впилась ему в бедро, снова с той же болезненной, оставляющей синяки силой. А зубы Умути впились в бок его шеи — не укус, а скорее захват, пометка клыками, обещание синяка, который придётся скрывать.

В это же время рука, дрочившая его, вернулась к своему занятию, движения стали быстрее, точнее, безжалостнее. И этого Руи уже выдержать не мог. Волна, которую он сдерживал всем своим существом, накрыла его с головой.

Он кончил с громким, всхлипывающим, почти плачущим стоном, выгибаясь в неестественной дуге. Спазмы пронзили его, и он выстрелил на стол длинными, густыми полосами, тело билось в мелкой судороге. Но Умути не остановился. Рука, дрочившая его, тут же убралась, не выжимая последние капли, а вместо этого ладонь — влажная от его же предэякулята — резко прижалась к его рту, глуша следующие стоны.

А движения сзади не просто продолжились — они стали яростнее, животнее. Умути вколачивал его в стол с новой силой, используя его абсолютную беспомощность и то, как анус Руи, всё ещё содрогающийся в конвульсиях оргазма, судорожно и горячо сжимался вокруг него. Член Руи, всё ещё твёрдый и чувствительный после кульминации, продолжал подрагивать и истекать остатками спермы, пачкая кухонный стол.

Последнее, интимное сжатие изнутри, вызванное оргазмом Руи, стало концом и для Умути. Он не выдержал. Подавив низкий, сдавленный стон, он вонзился в танцора последним, глубоким, до предела толчком, кусая его шею уже по-настоящему, оставляя болезненную отметину, и кончил.

Горячая пульсация, поток, заполняющий изнутри — Руи почувствовал всё, каждый спазм, каждый выброс. Его глаза закатились, и он прохрипел что-то невнятное в ладонь Умути, его собственное тело слабо дергалось в ответ на эти внутренние толчки.

Умути, тяжело дыша, почти мыча, резко, почти грубо, всовывает два пальца своей свободной руки — те самые, что были влажны от смазки и его собственных выделений — в приоткрытый, влажный от стонов и его ладони рот Руи. Жест окончательный, унизительный, утверждающий власть. И в тот же миг, пока Руи давился, чувствуя вкус соли и себя на языке, Умути провёл шершавым языком по только что оставленному укусу на его шее — жест странный, почти ласковый, жутко интимный на фоне всей этой жестокости.

Тишина после спазмов оргазма была густой, звонкой, наполненной лишь тяжёлым дыханием и бешеным стуком сердец. И два тела, всё ещё соединённые самым интимным, самым грязным образом, в луже стыда, спермы и реализованных самых тёмных фантазий.

Затем его рука, всё ещё лежавшая на влажном прессе Руи, скользнула вверх, к подбородку. Сильной, но уже не причиняющей боли хваткой он повернул к себе голову брюнета. Их взгляды встретились. В глазах Руи — полная опустошённость, растерянность и остаточное, тлеющее пламя. В глазах Умути — тяжёлая, тёмная власть и что-то ещё, сложное, невысказанное.

Не говоря ни слова, Умути притянул его лицо к своему и впился губами в его полуоткрытый рот. Это не был нежный поцелуй. Это было продолжение обладания, но в новой форме. Его язык грубо вторгся внутрь, вкус был сложным — соль, металл, собственность. В то же время его другая рука, скользнувшая вниз, снова легла на вздымающийся живот Руи, не сжимая, а почти оглаживая его, чувствуя под ладонью каждый вздрагивающий мускул. Он всё ещё был внутри него, и это соединение придавало поцелую невыносимую, шокирующую интимность.

Руи застонал прямо в его рот — глухой, сдавленный, полный капитуляции и чего-то похожего на благодарность. Его собственная рука, до этого беспомощно лежавшая на столе, поднялась и вцепилась в влажные от пота волосы Умути. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, поглубже, зарыться пальцами в пряди, как в якорь в этом бушующем море ощущений и стыда. Они замерли в этой позе: соединённые в самой сокровенной точке, сплетённые в поцелуе, который был и битвой, и капитуляцией, и странной, искажённой нежностью.

Именно в этот момент, когда они полностью выпали из времени и пространства, забыв обо всём, кроме вкуса друг друга и жара между тел, дверь на кухню резко распахнулась.

— Чем вы тут занимае… — голос Хена, весёлый и громкий, оборвался на полуслове.

Картина, которая предстала перед ним, была даже более шокирующей, чем та, что он мог себе представить.

Они стояли у стола. Умути — сзади Руи, лицо повёрнуто от двери, а губы были всего в сантиметре от губ танцора. Сам Руи стоял, полуобернувшись, его спина была прижата к груди Умути, топ задран. Его лицо, запрокинутое для поцелуя, было обращено к Хёну, глаза, мгновение назад закрытые от наслаждения, теперь распахнулись в абсолютном, животном ужасе. По его шее стекали красные следы от укусов, губы опухшие, влажные.

Они резко оторвались друг от друга, как будто их ударило током. Звук отрывающихся губ прозвучал неприлично громко. В воздухе повисла ледяная, сюрреалистическая тишина, в которой был слышен только общий резкий вдох.

Действия были синхронными и паническими. Рука Умути, которая только что ласкала пресс Руи, молниеносно метнулась вниз, прикрывая ладонью его оголённый пах от взгляда Хёна, инстинктивно пытаясь скрыть самую уязвимую и очевидную часть этой сцены. Его другая рука рефлекторно сжала плечо Руи, будто пытаясь или оттолкнуть его, или, наоборот, инстинктивно прикрыть своим телом.
Руи, в свою очередь, попытался присесть, чтобы скрыть нижнюю часть тела за столом, но был зафиксирован на месте хваткой Умути. Его собственная рука судорожно потянулась, чтобы натянуть спущенные штаны.

Оба стали красными до корней волос, их груди тяжело вздымались, на лбу и висках блестел пот. На лице Умути не осталось и следа от недавней тёмной страсти — только паническая, леденящая пустота, а затем мгновенно натянутая, жёсткая и совершенно не достигающая глаз маска. Он даже попытался сделать что-то вроде улыбки, которая получилась скорее оскалом.

Весь этот каскад реакций — отрыв от поцелуя, прикрытие, шок — занял меньше секунды.

Хён стоял в дверях, его мозг, кажется, полностью отказался обрабатывать информацию. Его взгляд скользнул по разгорячённым, испуганным лицам, по неестественной позе, по руке Умути, прикрывающей то, что не должно быть прикрыто в обычной жизни.

— …бля, — наконец выдохнул блондин, и это было даже не слово, а констатация полного краха реальности.

— Пиздец… — эхом, шёпотом, полным смертельного стыда, прошипел Руи, закрывая глаза.

Это стало спусковым крючком. Хён дёрнулся назад, как ошпаренный, и с силой, сотрясающей косяк, захлопнул дверь. Грохот прокатился по всей общаге.

— ТВОЮ МАТЬ! — его приглушённый, но отчаянный крик донёсся из-за двери.

Внутри кухни воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только прерывистыми, похожими на рыдания вдохами двух людей, всё ещё стоящих в центре урагана, который они сами и вызвали, но который теперь вышел из-под всякого контроля. Физическая близость сменилась ледяной пропастью взаимного ужаса от того, что их увидели. И Умути наконец медленно, очень медленно, убрал свою руку.

В это время Хён спиной прислонился к прохладной поверхности двери и медленно, как в замедленной съёмке, сполз по ней вниз, опустившись на корточки. Уши горели огнём, по лицу разливалась краска. Он закрыл лицо руками, но под веками продолжала стоять та самая картина: вспотевшие, напряжённые тела, алые следы на бледной коже, шокированные, полные похоти глаза Руи и эта жуткая, натянутая улыбка Умути.

— Мда… — прошептал он в ладони, нервно хихикая. — Показал эдит… Господи, боже мой…

Он закрыл глаза, но это не помогало. Внутри, на внутреннем экране, снова и снова прокручивалась увиденная сцена. "Как же фанаты иногда зрят в корень", — подумал вокалист с горьковатой иронией, и эта мысль заставила его фыркнуть. Эдиты с ИИ оказались просто бледной, детской пародией на ту грубую, влажную, потную и шокирующе настоящую реальность, свидетелем которой он только что стал.

После оглушительного хлопка двери и отчаянного крика Хёна на кухне воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было услышать биение собственного сердца. Секунду, другую они просто стояли, застывшие, как памятники самим себе, прислушиваясь к отдающимся в ушах гулу и собственной предательской одышке.

А потом напряжение, натянутое до предела, лопнуло.

Первым сорвался Умути. Короткий, отрывистый звук, не то хрип, не то смешок, вырвался у него из груди. Он звучал нервно, почти истерично. Руи, всё ещё прижатый к нему спиной, почувствовал, как дрогнуло его тело. И эта вибрация, этот сбой в непробиваемой обычно броне лидера, стал спусковым крючком.

Руи рассмеялся. Тихий, сдавленный смешок, который быстро перерос в настоящий, истерический хохот. Он закрыл рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы, сотрясая всё его тело, заставляя сжиматься мышцы живота и ануса… напоминая о том, что Умути всё ещё внутри него. От этого осознания он захихикал ещё громче.

— Он… он больше тут есть не сможет, — выдавил Руи сквозь смех, слёзы брызнули у него из глаз. — Бедный Хён-а… он… «что у вас тут происходит?» — передразнил он тоненьким голоском, и это было так нелепо и так ужасно одновременно, что Умути тоже рассмеялся в ответ.

Его смех был глубже, но таким же неровным, сбитым с толку. Он опустил лоб на плечо Руи, и его грудь вздрагивала. В его глазах, когда он поднял их, не было ни ярости, ни расчёта. Они были яркими, почти сияющими от адреналина, смущения и странного, дикого облегчения. Тайна была раскрыта самым кошмарным образом, и теперь не оставалось ничего, кроме как признать это.

— «Твою мать», — прошептал Умути также передразнивая блондина, всё ещё смеясь, и медленно, очень медленно, вышел из Руи.

Руи ахнул от нового, уже знакомого ощущения пустоты и липкости, но смех не прекратился. Это была истерика, нервный сброс всего ужаса, стыда и невероятного, запретного счастья.

Умути, всё ещё улыбаясь этой новой, растерянной и мягкой улыбкой, развернул Руи к себе лицом. Его движения теперь были совсем другими — нежными, почти робкими. Он аккуратно, с какой-то несвойственной ему заботой, поднял пижамные штаны Руи и завязал их. Затем его пальцы мягко обхватили запястье брюнета, осторожно отводя его влажную ладонь ото рта.

— Ну всё, перестань, — сказал Умути тихо, но не приказывающе, а скорее успокаивающе.

Он притянул Руи за талию, прижал к себе — уже не в порыве ярости или похоти, а в порыве чего-то гораздо более сложного и пугающего. И поцеловал. Не так, как раньше — не властно, не грубо.

Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй. Поцелуй, в котором было извинение, вопрос, потрясение и та самая нежность, которую Умути так тщательно хоронил где-то очень глубоко. Он гладил его бок ладонью, чувствуя, как под пальцами всё ещё бегут мелкие судороги послесмеха.

Руи замер. Его истерика стихла, сменившись шоком другого рода. Он не ожидал этого. Не ожидал такой ласки. После всего. Его сердце ёкнуло, а затем забилось с новой, сладкой силой. Он был счастлив. Счастлив так, как никогда прежде — с головокружительной, пугающей ясностью.

Когда Умути оторвался, Руи не дал ему уйти. Он поднял обе руки и взял лицо Умути в свои ладони, как что-то бесценное и хрупкое. Его пальцы мягко скользнули по скулам, по линии челюсти. И затем он начал целовать его в ответ. Не один раз, а снова и снова — в губы, в щёки, в уголки глаз, в лоб — короткими, лёгкими, стрекозиными поцелуями, которые были полны благодарности, обожания и безрассудной радости.

Умути не сопротивлялся. Он стоял, позволив Руи осыпать себя этими поцелуями, и его собственная улыбка стала шире, настоящей, такой, какой её редко кто видел. Он закатил глаза, смущённый и тронутый этой внезапной лавиной нежности, и тихо, счастливо рассмеялся, обняв Руи крепче.

— Ну всё, успокойся, ну, — пробормотал он, но в его голосе не было и тени прежней строгости, только тепло и лёгкое, счастливое головокружение.

В этой кухне, пропахшей сексом, среди следов их бурного столкновения, они нашли нечто новое — хрупкое, неожиданное и невероятно настоящее, выросшее из самого сердца хаоса. И пока снаружи доносились приглушённые звуки улицы, они стояли, прижимаясь друг к другу, как два соучастника, которые только что потеряли всё и обрели нечто гораздо большее.

Хёну нужно было отвлечься. Срочно. Забыть. Он вскочил, оттолкнулся от двери, как от чего-то раскалённого, и почти побежал по коридору.

Всё ещё пунцовый и с бешено колотящимся сердцем, он ввалился в их комнату с Хару.

Тяжело дыша, будто только что пробежал марафон, Хён с силой трёт ладонью лоб, пытаясь стереть запечатлевшуюся там картину.

— На кухню… сейчас не ходи, — выдыхает блондин, его голос звучит хрипло и на полтона выше обычного. В нём слышны и остаточный шок, и смущение, и срочное предупреждение.

Хару, не отрывая взгляда от монитора, где вовсю идёт перестрелка, лишь слегка поводит бровью. Его палец не прекращает нажимать на левую кнопку мыши.

— Я и не собирался, — невозмутимо бросает он в ответ, его голос — полная противоположность: ровный, спокойный и полностью поглощённый виртуальным миром.

— Хару, Вигуки из реал? — выпалил Хён, запыхавшийся, всё ещё красный.

— Естественно, — не оборачиваясь, буркнул Хару, отчаянно клацая мышкой.

— Ну так вот… Барбиз, похоже — тоже, — произнёс Хён, закусывая нижнюю губу, чтобы не выдать смешок, который смешивался с остатками шока внутри него.

На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только стрельбой из колонок. Плечи Хару дёрнулись. Он медленно, очень медленно повернул голову, уставившись на Хёна. Его лицо выражало целую гамму эмоций: от непонимания, через догадку, до полного, безоговорочного «испанского стыда». Он сморщился, будто съел лимон, хмуро поднял бровки, и по его губам проползла кривая, понимающая ухмылка.

— Ахаха… окееей, — протянул он, делая огромные глаза и тут же отводя взгляд обратно на экран, будто надеясь, что монитор его поглотит. — Как скажешь. Ничего. Не хочу. Об этом знать.

Хён, не говоря больше ни слова, плюхнулся на свободный стул рядом. Он молча взял второй геймпад.

— Врубай на двоих, — сказал он, и его голос прозвучал почти нормально.

Он не собирался ничего рассказывать. Никогда. Но он знал, что уже никогда не сможет забыть то, что увидел. И каждый раз, когда они втроем будут стоять перед камерой для группового фото, каждый раз, когда Умути положит руку Руи на плечо, а тот улыбнётся своей самой солнечной улыбкой, Хён будет видеть не это. Он будет видеть влажный блеск в их глазах, алые отметины на коже и ту звенящую, животную тишину, нарушаемую только прерывистым дыханием. Он стал хранителем их самого грязного и самого настоящего секрета. И теперь ему предстояло с этим жить, притворяясь, что играет в видеоигру, в то время как в десяти метрах от него, за тонкой стенкой, мир только что перевернулся с ног на голову.

И даже когда Хён через несколько часов, краснея, зашёл на кухню за водой и обнаружил её идеально чистой, он понял, что в их мире кое-что навсегда изменилось. Синяки под одеждой на бёдрах Руи и тот застенчивый, не от мира сего взгляд, которым он теперь иногда ловил взгляд Умути, были красноречивее любых фанатских эдитов. Это была уже не игра в намёки, а тихое, уютное знание, которое они носили в себе, как драгоценность, случайно найденную в самой грязи. Их история начиналась не с нежного признания, а с фанатского эдита, шока и стыда, но именно это сделало её такой прочной. И теперь, когда Умути поправлял прядь волос Руи перед выходом на сцену, его пальцы касались кожи чуть дольше, а в уголках глаз таилась та самая улыбка — смущённая, настоящая и обещающая, что после всех концертов, хайпа и криков фанатов их ждёт тишина общей комнаты, где можно будет просто молчать, держась за руки, больше не скрывая, что твоё счастье — в тепле ладони другого человека, который прошёл с тобой через огонь и вышел из него, чтобы наконец научиться просто… любить. Без ИИ, без камер, без сценариев. Просто так.

Elliniki 💜

Violate me