Гора за горой зеленеет...

Глава 4. Меркнет сон, душа покидает тело, кровью залиты черепа. Часть 1

2026-07-16T12:59:41.732Z

— Не… — Фан Дуаньин сел рядом с Юань Сюймяо. — Не плачь, ты ведь не провидец, откуда тебе было знать, что на острове Красного песка могут произойти столь жуткие вещи?

Цзи Чуньхуа тоже присела на корточки с другой стороны Юань Сюймяо и мимоходом коснулась его растрёпанных волос. Настроение у неё менялось быстро — вскоре она уже отбросила шокирующее известие, что «Ян Сину взял в плен Цзи Жуюя», и с удовольствием принялась гладить Юань Сюймяо по волосам.

Это же сам Юань Сюймяо! Пусть и не тот, что раньше, но выглядит ведь точно так же? Будь на его месте тот, покойный, она не то что потрепать его по голове, даже прикоснуться ко краешку его одежд не смогла бы.

Суметь дотронуться до изящного и холодного красавчика сложно, до расчётливого и скрытного красавчика — ещё сложнее, а уж до того, кто одновременно изящен и холоден, расчётлив и скрытен — труднее трудного. Превратив волосы Юань Сюймяо в куриное гнездо, Цзи Чуньхуа с удовлетворением заговорила:

— Мы ещё живы, а пока мы живы, можем изменить ситуацию. Да и тебя не назвать тем, кто не разбирается в людях. Пусть Ян Сину и обезумел, но всё ещё держится здравого смысла и не убивает невинных, возможно… мы всё-таки сможем договориться с ним.

С полными слёз глазами Юань Сюймяо кивнул, его голос звучал чуть-чуть гнусаво и обиженно.

— Мы должны выяснить историю «императорской печати» и узнать, что такое остальные «злые духи», упомянутые Ян Сину. Если сможем излечить «императорскую печать» и покончить со злыми духами на острове, Цзи Жуюю, пленённому Ян Сину, волей-неволей придётся сотрудничать с нами, а рудник не попадёт в чужие руки.

Верно, кто сумеет справиться со «злыми духами» на острове Красного песка, тот и будет распоряжаться серебряным рудником.

Но с ними ничего не мог поделать даже брандонский владыка Цзи Жуюй, иначе зачем бы ему объединяться с Ян Сину?

В такой ситуации ты ещё помнишь, что нужно завладеть серебряным рудником для Великой Юнь. Фан Дуаньин похлопал Юань Сюймяо по плечу — пусть паршивец болтает что попало и глаза у него постоянно на мокром месте, будто у трёхлетнего мальца, но и правда не бросает то, чего Юань-шоуфу хотел достичь.

— Ян Сину что, забыл забрать этого человека с собой? — Цзи Чуньхуа пихнула ногой лежащего на земле лучника из Вэйфитца. — Кто он? Почему на иноземце форма Оленьих рабов?

Юань Сюймяо утёр слёзы и поднялся на ноги.

— Он из Вэйфитца, приехал в Великую Юнь торговать вэйфитцким огнестрельным оружием и был приговорён к смертной казни. — Он перевернул иноземца и пригляделся к нему. — Его зовут Сантурас Мандарин.

— До чего странное имя. — Цзи Чуньхуа нахмурилась. — Почему Ян Сину не забрал этого Мандарина?

— Он хоть живой? — спросил Фан Дуаньин. — Ты ведь не сильно ударила его, почему он до сих пор лежит? Либо ты промахнулась, младшая наставница, либо с ним что-то не так.

— Я точно не могла промахнуться, — уверенно возразила Цзи Чуньхуа и приподняла лучника. — Может, Ян Сину бросил его как приманку… А-а-а! — взвизгнув, она отбросила иноземца. — Злые духи!

Фан Дуаньин с Юань Сюймяо одновременно подскочили.

— Где?

Ещё не оправившись от испуга, Цзи Чуньхуа отряхнула руки.

— На его луке и стрелах, у него на шее червяки! По нему ползают червяки!

Фан Дуаньин остановился, а Юань Сюймяо подошёл ближе.

Брошенный на землю Сантурас Мандарин наконец очнулся и с болезненным стоном открыл глаза.

У этого человека, тоже очень белокожего, были красные глаза.

Кто знает, если бы Ляо Юйси не погибла, могла и влюбиться в другого, увидев его.

Но лицо этого красноглазого мужчины выражало ужасные мучения, а на затылке у него зияла рана, в которой кишели схожие с ней цветом розовые нитевидные черви, являя собой кошмарное зрелище.

— Небо! Это и есть злые духи! Он ведь не взорвётся кучей червяков прямо перед нами? — Цзи Чуньхуа мертвенно побледнела и едва не потеряла сознание. Она была способна отрубить голову Су Цинпину на глазах императора Великой Юнь, свободно разгуливать среди могучего многотысячного войска, сражаться с мастерами вроде Су Ваньчжи и Ян Сину — но не могла смотреть, как из тела человека выползает множество червей.

Тем более — ещё живого человека.

Сантурас Мандарин ещё не умер.

Он даже находился в сознании.

Слабо и часто дыша, он устремил взгляд на Юань Сюймяо.

— Ваше превосходительство Юань… — заговорил он, словно на волоске от смерти. — Вы… намеренно отправили нас в ад?

Юань Сюймяо опустился на колени рядом с ним и показал ему пятна болезни на тыльной стороне ладони, а затем склонил голову.

— Прости… Я не знал, что из-за моего приказа вы подвергнетесь здесь таким страданиям. Я… скорее всего, попаду в ад вместе с вами.

Сантурас Мандарин слабо улыбнулся, из ранки на потрескавшейся губе выползло несколько тонких червячков. Выглядело это жутко, но он ещё был жив.

— Ян Сину… надеялся, что я заражу вас «злыми духами»… Он думает… злые духи могут… перемещаться… после смерти человека. — Он покачал головой. — Нет… злые духи берутся… из деревьев.

— Из деревьев? — Юань Сюймяо чуть шире распахнул глаза. — Деревьев?

— Держитесь подальше… от этих деревьев… — страдальчески выдавил Сантурас Мандарин. — Они меняют цвет… Это не черви…

Он кашлянул — что-то встало у него в горле комом.

Фан Дуаньин неожиданно понял, что сейчас произойдёт, схватил Юань Сюймяо за потрёпанную одежду и оттащил подальше.

Под истошные визги Цзи Чуньхуа красноглазый Сантурас Мандарин, прибывший из-за океана удивительный лучник, взорвался и умер, обратившись грудой бледно-розовых червей.

— Я… — Фан Дуаньин взмахнул цзянем, направив удар вперёд, и задействовал накопленную за всю жизнь истинную ци, чтобы наполнить внутреннюю силу «Палящего солнца» до предела. Порыв раскалённого и незримого яростного ветра отбросил брызнувших во все стороны крошечных червей, и наивысшая истинная сила моментально уничтожила их, обратив в пепел.

В конце концов, проклятые твари только-только вырвались и ещё не выросли, потому были очень слабыми.

— Младшая наставница! — крикнул Фан Дуаньин.

Испуганная Цзи Чуньхуа ударила ладонями вперёд, выпустив дикую и прекрасную мощь храма Солнечного света, и вымела ею всю штольню.

Два потока раскалённой истинной силы слились воедино, отчего руда вокруг затрещала, заскрежетала, многие камни раскололись и обрушились. Червяки, только что появившиеся из человеческого тела, сожгло дотла и размололо в пыль.

Юань Сюймяо припал к земле, глядя, как человек в мгновение ока исчез без следа.

Это и есть злые духи?

Всего миг назад он ещё разговаривал.

— К… к-к-какой ужас… — Цзи Чуньхуа обмякла и рухнула на землю. — Я больше не могу…

— Он сказал остерегаться тех деревьев. — Юань Сюймяо уставился на место, где Сантурас Мандарин разлетелся прахом. — Он сказал, что это не черви. Я заразился, должно быть, через кровь морской птицы, а черви, что завелись в нём, взялись с каких-то деревьев на острове? — Он моргнул. — Что за деревья такие? Если это не черви, то что?

— Не знаю. — Цзи Чуньхуа заслонила глаза руками. — Если я тоже подцеплю этих злых духов, убей меня побыстрее. Только не вздумай отпиливать часть моей кости, шлифовать в бусину и носить на поясе, иначе мой призрак от тебя не отстанет.

— Между нами нет ни безграничной любви, ни безбрежной ненависти, — с серьёзным видом возразил Юань Сюймяо. — Даже не мечтай, чтобы я подвесил тебя на поясе.

— Негодный Юань, ты после смерти разговаривать разучился? — пришла в ярость Цзи Чуньхуа. — Кто тут мечтает, чтобы ты носил при себе мою кость? Я — дева несравненной красоты, лицо-цветок, лицо-луна, благороднее нефрита, дороже золота. Сколько мужчин мечтают быть со мной до конца своих дней — но мне на них плевать! А ты… — Она хотела сказать «второсортная подделка», как вдруг вспомнила, что этот паршивец — совершенный меча из школы Киноварного холма, и второсортным его никак не назовёшь. Пришлось проглотить эти слова и злобно бросить: — Такой болван как ты недостоин моей любви и ненависти.

— Вы не могли бы посерьёзнее? — Фан Дуаньин начал размышлять о том, что «нельзя приближаться к деревьям», а эти двое своей руганью сбили его с мысли, так что он тоже разозлился. — Сколько людей погибло на острове? И сколько ещё переносят тяготы, находятся на краю гибели? Если не хотите увидеть, как ещё кто-нибудь превратится в кучу червяков, скорее отыщите решение вместо того чтобы болтать чепуху и сидеть здесь в ожидании смерти!

В гневе Фан Дуаньин излучал грозную силу.

Цзи Чуньхуа с Юань Сюймяо опустили головы и прекратили препираться.

Двое важных особ стали такими послушными, что когда воцарилась тишина, его головокружение как будто даже усилилось. Шагнув назад, Фан Дуаньин пошатнулся, неожиданно левая нога подкосилась, и он рухнул на колени.

Юань Сюймяо перепугался и торопливо подкатился помочь ему — он уже здорово наловчился поддерживать Фан Дуаньина.

— Что с тобой опять случилось?

Тот и сам не понимал, что с ним. Он постоял некоторое время, припав на колено, затем поднял руку — на тыльной стороне ладони тоже проступили жёлто-зелёные пятна.

Юань Сюймяо совершенно растерялся.

— П-почему?..

Стиснув зубы, Фан Дуаньин поразмыслил и указал на его нос.

— Твоя кровь из носа!

— Моя… м-моя кровь из носа? — в полном недоумении переспросил Юань Сюймяо. — Я разбил нос, когда в потоке воды налетел на стену, об тебя не ударялся, как моя кровь могла ни с того ни с сего заразить тебя?

— Да ты всё вокруг кровищей забрызгал, ещё и свечу уронил. — Фан Дуаньин закрыл лицо ладонью. — Чуть сам себя не сжёг… Я подошёл потушить, а когда подбирал свечу, коснулся твоей крови. — Он горько усмехнулся. — А на руке у меня была царапина.

Когда морские волны хлынули в штольню, Фан Дуаньин заработал несколько мелких ранок по всему телу, так-то ничего серьёзного, но, задев кровь Юань Сюймяо, через них заразился «императорской печатью».

— Теперь вы двое и правда связаны клятвой верности и будете вместе до конца своих дней, — пробормотала Цзи Чуньхуа. — Давайте договоримся, мне вас убить до того, как вы станете обугленными трупами, или сжечь после того, как превратитесь в грибницы?

— Нет, нет и нет, — в недоумении замахал руками Юань Сюймяо. — Не говори чепухи. В ближайшее время мы не умрём, раз уж заразились «императорской печатью», сначала нужно выбраться и отыскать, где другая «императорская печать».

— Другая «императорская печать»? — Фан Дуаньин был обескуражен. — Кто?

— Так Цзи Жуюй! Он прожил уже несколько десятков лет, несмотря на болезнь. Чтобы спасти тебя и всех на острове, как можно создать переломный момент, кроме как найти Цзи Жуюя? Кто лучше него понимает, что такое «императорская печать»?

Паршивец говорил весьма разумно, и хотя его манера разительно отличалась, Цзи Чуньхуа заметила проблеск острой проницательности Юань-шоуфу. Будь Юань Сюймяо жив, он произнёс бы эти слова наверняка с иным выражением и другим тоном.

Но определённо он тоже первым делом вспомнил бы о Цзи Жуюе.

Цзи Чуньхуа ощутила капельку радости, но по большей части — сожаление.

***

Ян Сину не ушёл далеко — он ждал, когда оставленные в штольне «злые духи» проявят себя.

Но время шло, а трое не выбегали в ужасе.

Всё-таки Цзи Чуньхуа, Юань Сюймяо и Фан Дуаньин — не простые люди, при виде того, как живой человек взорвался червями, не испугались, как они в своё время.

Сантурас Мандарин, как и Су Жун, был в самом деле хорошим человеком.

Но на острове Красного песка хорошие люди долго не живут.

Утратив интерес, Ян Сину велел другим следовать за троицей, а сам направился к песчаной пещере.

Яму на багровом берегу выкопали вовсе не люди Ян Сину.

То была очень древняя пещера.

Остров Красного песка представляет собой нагромождение подводных камней и рифов над поверхностью моря, песчаная отмель на нём невелика. Только на западе нашлась плоская мель, пригодная для причала, где островитяне возвели плавучий мост, чтобы можно было высадиться с корабля. Особенный красный песок на острове в действительности окрашивается в результате жизнедеятельности крабов «красная дева», которые поглощают и исторгают мелкий галечник. Пусть крабов великое множество, но переработать всё им не под силу, потому подводный риф покрывает лишь мелкий слой песка.

А под багровым песком скрываются крепкие подводные камни.

Пещеры пронизывают весь остров Красного песка, а на востоке его стоит высокая гора, некогда бывшая вулканом. Пещеры в подводном рифе под песчаной отмелью в своё время были жерлом вулкана, однако впоследствии выброс лавы произошёл из восточного кратера, а западный затих.

На протяжении сотен и тысяч лет в такой естественной пещере побывали все, кто некогда жил на острове Красного песка.

И оставили всевозможные диковинные вещи.

Когда Ци Булэ с остальными провалились в пещеру, думали, что окажутся в пучине дракона и логове тигра, что внизу их непременно ждут ловушки со стрелами. Но таковых не оказалось.

Двенадцать стражей гвардии Дунлин упали ровнёхонько в глубокую яму, где всё вокруг покрывал осыпавшийся гравий, разбитая и сломанная посуда, а в стороне валялась даже кухонная плита. Ци Булэ с Лэй Чжэньсанем переглянулись. Они никогда не сходились во взглядах, но сейчас чувствовали полное взаимопонимание — это что за шутки?

Лэй Чжэньсань даже подобрал треснувшую миску, взвесил в руке и потряс — в самом деле, треснувшая миска.

На ней ещё виднелась надпись «Пятый год Ваньюэ», а на другой — «Шестнадцатый год Тяньчжи».

Посуда из Великой Юнь.

Что это значит?

Ци Булэ рывком вскочил на ноги. Отверстие, через которое они провалились, уже снова закрыли. Ян Сину приказал своим замуровать их с брошенной плитой, в пещере, усыпанной кухонной посудой — что он задумал?

Нескольким из двенадцати стражей было всего по восемнадцать-девятнадцать лет. Видя, что они оказались в безопасном месте, один из них не выдержал.

— Ци-дагэ, если здесь только пещера, возможно, Ян Сину просто хочет запереть нас.

«Я и сам знаю, что Ян Сину хочет запереть нас, — подумал про себя Ци Булэ, — но этому наверняка есть причина».

Этот довольно сильный в боевом мастерстве юноша с отличными задатками носил имя Сяо Цуйшу и приходился младшим родичем Сяо Цуйлану.

— Не знаю почему, но я ужасно голоден… — смущённо проговорил он, потерев живот. — Ци-дагэ, если здесь пока безопасно, можно мне перекусить сухим пайком?

Ци Булэ на миг замер, только теперь сообразив, что уже миновал полдень.

Остальные молодые люди из двенадцати стражей тоже закивали — все проголодались.

Ци Булэ есть не хотелось. Побродив среди разбросанной всюду пыльной утвари, он понял, что на самом деле в пещере давно никто не жил и здесь, похоже, нет никаких опасностей, и кивком разрешил остальным подкрепиться и передохнуть.

Самому ему было не до еды — снаружи остался раненый Кабу, неизвестно, живой или мёртвый.

Судьба Юань Сюймяо и Фан Дуаньина, тем более, покрыта мраком.

Лэй Чжэньсань вытащил кусок вяленого мяса и принялся жевать большими кусками.

— Твою ж мать! Я больше десяти лет охранял столицу, а теперь ради какого-то ублюдка вынужден уехать за тысячи ли и терпеть лишения в этом гиблом месте, где даже птицы не гадят! Да будь проклят Юань Сюймяо! Всем и каждому известно, что смазливый Юань за взятки нарушал законы, а гвардия Дунлин ещё и охранять его должна? В мире ещё осталась хоть какая-то справедливость? Император поистине мягкосердечен, раз постоянно вспоминает милости наставника… Да если бы этот негодяй думал о его величестве, не стал бы брать взятки и творить возмутительные деяния.

— Его превосходительство Юань всё-таки вернул благосклонность его величества, — хохотнул Ци Булэ. — И ничего дурного в том, что государь почитает наставника и помнит былую дружбу.

— Да на этом острове, кроме красных крабов, ничего и нет! А! Есть ещё безумец, сбрендивший из-за проклятого Юаня! — холодно усмехнулся Лэй Чжэньсань. — Ты сам слышал этого Ян Сину, он и меня чуть не убедил! Юань как со двором Великой Юнь поступал подло, так и со своими подчинёнными. Как могут три тысячи тяжеловооружённых воинов выживать в этом треклятом месте за Кипящим морем на крохи серебра и провианта!

— И что? — вздохнул Ци Булэ. — Ты хочешь, чтобы его превосходительство Юань был более жадным до серебра и побольше выделял Оленьим рабам, чтобы им получше жилось за Кипящим морем, или чтобы он был менее жадным и пореже совершал то, что вызывает всеобщий гнев?

Лэй Чжэньсань обомлел и не сразу нашёлся с ответом.

— Разве императора не заботит происходящее на заставе Хуэйхайгуань? — спустя долгое время, заговорил он. — Разве не армия Ханьгуань должна заниматься этим? Почему дело доверили Юаню?

— Ты о его превосходительстве Чжан Цзи? — Ци Булэ рассмеялся в голос. — Да он весит больше трёхсот цзиней, несколько паланкинов раздавил, выезжая по делам, а чтобы заниматься заставой Хуэйхайгуань, ему ведь нужно туда добраться? Его превосходительство Чжан способен писать военные трактаты и составлять сборники по стратегии и тактике всех прошлых династий, но что толку? — Он вздохнул. — В заставу Хуэйхайгуань ломятся дикари в два чжана ростом — изгнанные из Брандона жители Колодезного леса пытаются прорваться за Великую стену, чтобы выжить.

— Убить их всех, — холодно отрезал Лэй Чжэньсань. — Посмели нарушить наши границы! Каждый хочет урвать кусочек плодородных земель Великой Юнь.

— Без Оленьих рабов застава давно бы пала. — Ци Булэ покачал головой. — Вообще-то Чжан Цзи всё прекрасно понимает, и всем в армии Ханьгуань это известно. Оленьи рабы в красном… личное войско Юань Сюймяо… такие заметные на заснеженных землях. Его превосходительство Юань велел им облачиться в красное, чтобы все их видели. Он не боялся, что кто-то узнает о его войске — включая и его величество.

— Владеть личным войском — преступление, что карается отсечением головы, — не согласился Лэй Чжэньсань. — Возможно, Чжан Цзи не стал докладывать императору, потому что полагался на Оленьих рабов в защите заставы, а другой бы доложил.

— Цзинь Лэлин? — Ци Булэ расхохотался. — Его превосходительство Цзинь стар и труслив. Он просчитался.

— В чём просчитался его превосходительство Цзинь? — нахмурился Лэй Чжэньсань.

— Три тысячи всадников в тяжёлых доспехах — грозная мощь. С такой силой можно прорваться через заставу Хуэйхайгуань, захватить пять уездов и восемнадцать округов и истребить весь род Пэй до единого. Хотя численность армии Ханьгуань на словах составляет четыреста тысяч, в ней зияют пустоты, а военная сила приходит в упадок, она не способна дать отпор Оленьим рабам. Пусть император юн, он прекрасно это понимает — всё-таки его обучал его превосходительство Юань. Почему прежде его превосходительство Юань не был почтителен с императором? Потому что собрал личное войско. Почему теперь его величество доверяет ему? Его превосходительство Юань вернул благосклонность императора — почему? Потому что у него в самом деле есть личное войско, но теперь он преклонил колени перед его величеством.

Лэй Чжэньсань долго шевелил извилинами, прежде чем понял, о чём говорит Ци Булэ.

— Но теперь Оленьи рабы не повинуются Юань Сюймяо, они взбунтовались! — фыркнул он.

— Предательство Оленьих рабов для Великой Юнь проблема хуже некуда. — Ци Булэ покачал головой. — Если они взбунтовались, войско в три тысячи тяжеловооружённых всадников захватит кто-то другой. Такая беда потрясёт основы Великой Юнь. — Он вздохнул. — Мы люди маленькие, наши слова не имеют веса. Надеюсь, командир сумеет уберечь его превосходительство Юаня, задаст трёпку Ян Сину и отвоюет Оленьих рабов.

— Ян Сину, этот подлый раб, отродье брандонской девки! Неблагодарная тварь! — выругался Лэй Чжэньсань. — Юаню вообще не следовало уважать его! От демона с фиолетовыми глазами добра не жди!

Ци Булэ невольно нахмурился.

— Какое значение имеет, кто его мать и какого цвета у него глаза…

Их беседу прервал дрожащий голос за спиной.

— Ци-дагэ… Кажется, я… не могу перестать есть…

Ци Булэ резко обернулся и увидел, что Сяо Цуйшу подчистую прикончил всё съестное, что было у него при себе, с помрачнённым видом подобрал деревяшку и пытался её грызть.

Остальные юноши, позеленев лицами и опустив головы, пожирали принесённые запасы. Некоторые, покончив со своей порцией, повели голодным взглядом и принялись жевать мешочки из-под провизии.

Придя в ужас, Ци Булэ вихрем подскочил к Сяо Цуйшу и запечатал его акупунктурные точки. Лэй Чжэньсань присоединился к нему, и оба они моментально обездвижили молодых людей, свалив их кучей на землю. Когда подсчитали, оказалось, что восемь юношей неожиданно испытали невероятный голод и принялись тащить в рот что попало, и лишь с двумя не произошло ничего странного.

Уцелели двое братьев — старший Хун Хэ, младший Хун Ли — понятия не имевшие, почему счастливо избежали беды. Забившись в угол и глядя на побледневших товарищей, они тряслись от страха.

— Ян Сину запер нас здесь явно со злыми умыслами! — сказал Ци Булэ. — В этом проклятом месте наверняка есть что-то, отчего люди сходят с ума, лучше скорее уйти отсюда. — Он поколебался в раздумьях: восьмерых им не унести. — Сначала свяжем их, чтобы, когда к ним вернётся способность двигаться, они не могли ничего сожрать.

Лэй Чжэньсань вытащил из-за пазухи особую верёвку, которой гвардейцы Дунлин связывали пленников.

— Живее!

Очень удобно, что каждый из двенадцати стражей носил при себе такую верёвку.

Вскоре они накрепко связали лежащих на земле и разложили подальше друг от друга.

— Уходим! — Ци Булэ с остальными покинули казавшуюся безопасной пещеру с кухонной плитой и углубились в проход.

Как только они ушли, из-за кухонной плиты высыпалось несколько мелких камешков, и дверца давно заброшенного посудного шкафа медленно приоткрылась, образовав небольшой зазор.

В щели показался фиолетовый глаз.

Пока Ян Сину слушал беседу Ци Булэ и Лэй Чжэньсаня, наблюдал, как неожиданно обезумел Сяо Цуйшу, его фиолетовые глаза светились радостью.

Он был вне себя от восторга, ликовал до безумия.

К оглавлению

Глава 6. Издалека приходит весточка из дома... Часть 1

2026-07-13T13:22:58.631Z

Би Цюхань очнулся в опрятной, чисто убранной комнате и увидел перед собой человека, которого и во сне не ожидал узреть так близко.

На нём было сине-зелёное одеяние — по-прежнему необычайно широкий спальный халат, на изящной шее висела каплевидная жемчужина, подчёркивая своим блеском гладкую, прекрасную, точно яшма, кожу. Стоило этому человеку легкомысленным и развязным жестом взмахнуть круглым веером, как щеки Би Цюханя коснулось слабое дуновение.

— Герой Би проснулся? — ласково спросил он.

Би Цюхань резко сел. Как он очутился на джонке Юй Цуйвэя? Неужели все они стали пленниками союза Кровавой жертвы? Бок и поясницу пронзила острая боль, и он с ужасом осознал, что под водой в него вонзили клинок на три цуня и семь фэней, едва не лишив жизни, так что теперь он и пошевелиться не в состоянии!

— Вы все серьёзно ранены. Не дёргайся, не съем я тебя, — рассмеялся Юй Цуйвэй, веером прижав пытающегося встать Би Цюханя. — А-Вань, объясни ему всё, я не разговариваю с твердолобыми поборниками нравственности. — С этими словами он встал и удалился, закрыв за собой дверь — только покачнулись на сквозняке рукава.

А-Вань? Владыка дворца цел? Би Цюхань повернул голову, оглядывая каюту, и увидел, что Ваньюй Юэдань, закутанный в парчовое покрывало, сидит, прислонившись к стене. Он выглядел ужасно бледным, но весёлым на вид.

— Не волнуйся, Цюхань, мы не в плену.

— А где Нань-сюн? — слабым голосом спросил Би Цюхань.

— А-Нань не умеет плавать и наглотался воды, зятю пришлось выбить воду у него из лёгких, чтобы спасти ему жизнь. Сейчас у него жар, и, вероятно, он нескоро встанет на ноги. — Ваньюй Юэдань мягко улыбнулся. — Зато рана почтенного Вэна оказалась несерьёзной, он уже готовит нам лекарства.

— Ваш зять? — Би Цюхань был совершенно сбит с толку. — Зачем вашему зятю спасать его? Разве он не присоединился к союзу Кровавой жертвы Ли Линъяня? — Он уже подумал, не снится ли ему это — как после пробуждения мир мог так измениться?

— Мой зять спас нас всех, — Ваньюй Юэдань высунул кончик языка.

Би Цюхань с полным недоверия взглядом широко распахнул глаза.

Голос владыки дворца был способен смягчить и утешить любую горячность, он легко и радостно улыбнулся.

— Цюхань, ты самый честный и прямой человек, но совсем не разбираешься в людских чувствах. Из-за ненависти к моему зятю ты не понимаешь… — тихо вздохнул Ваньюй Юэдань и прошептал: — Чем Ли Линъянь переманил его на свою сторону? Что мог ему пообещать? Зять стоит во главе злодеев из храма Зажжённых свечей, чего ему недостаёт? Что способно взволновать его настолько… чтобы даже с безразличием предложить своё тело в качестве награды? — Он медленно перевёл взгляд на собеседника — быть может, он ничего и не мог рассмотреть, но Би Цюханю казалось, что эти глаза видят его насквозь. — Цюхань, у зятя есть всё, что только можно пожелать — деньги, богатства, власть, положение, могущество распоряжаться чужими жизнями, даже любовь, что сильнее смерти. У него есть всё… пожалуй, даже слишком много всего. Знаешь, чего он никогда не получал? Только того, что днём и ночью есть у любого простого человека — уважения. Понимаешь? — Он говорил тихо, мягким тоном, без порицания и сожаления, просто спокойно и неторопливо.

Би Цюхань слегка вздрогнул — при одной мысли об Юй Цуйвэе на всех сначала накатывало отвращение, словно по коже ползёт улитка, любому первым приходило в голову слово «демон», никто и никогда не думал относиться к нему… как к обычному человеку.

— Прежде всего человек должен достойно вести себя, тогда и к нему будут относиться с уважением, — упрямо стоял на своём Би Цюхань.

Во взгляде Ваньюй Юэданя мелькнула тень жалости.

— Недостойное поведение может быть лишь своего рода самозащитой, нам с тобой не постичь… Ли Линъянь ничего не обещал моему зятю, зная, что тот ни в чём не нуждается. Единственное, чего у него нет — человека, который понимал бы его, — прошептал он. — Того, кто смог бы понять его страдания, понимаешь, Цюхань? Я не утверждаю, будто мой зять — праведник, только ведь и злодей — всего лишь человек, а никакой не демон. Ли Линъянь просто-напросто сыграл роль задушевного друга и обрёл в лице зятя могущественного союзника, потому что разбирается в людских чувствах и человеческой природе.

— Раз он признал Ли Линъяня близким другом, почему тогда встал на нашу сторону? — Би Цюханю никогда не доводилось слышать такого объяснения, и теперь в мыслях у него всё так смешалось, словно кристально-понятный более двадцати лет мир обратился в хаос.

— Благородный муж готов умереть за родственную душу, за того, кто его понимает, — тихо сказал Ваньюй Юэдань. — Мой зять переметнулся в другой лагерь только потому… что Шэнсян лучше Ли Линъяня разбирается в людских сердцах.

— Шэнсян? — оторопел Би Цюхань.

— Не знаю, что Шэнсян сказал моему зятю, но будь я на его месте, — усмехнулся Ваньюй Юэдань, — ужасно бы разозлился.

Би Цюхань умолк, ожидая объяснения.

— Человек, называющий себя другом моего зятя, никогда не стал бы требовать от него торговать своим телом. Если бы Ли Линъянь правда понимал его горе, то должен был знать, что как раз из-за такого тела… его всегда отвергали. — Владыка дворца неслышно вздохнул. — Сестра любила его, потому что осознавала это. Ли Линъяню не следовало использовать моего зятя как награду — это лишь доказательство, что он никогда не уважал его, и все разговоры о родственных душах были притворством.

Би Цюхань промолчал. Он никогда не понимал, какие горести у такого демона, как Юй Цуйвэй, да и не стремился понять, но после неспешного, мягкого объяснения Ваньюй Юэданя ему показалось, будто… порочный Юй Цуйвэй, злодей из злодеев, презираемый в цзянху, на самом деле заслуживает сочувствия.

— Где мы? — Он не хотел больше слушать из опасения, что все его представления о морали и справедливости окончательно придут в беспорядок, и сменил тему.

— На джонке зятя, — ответил Ваньюй Юэдань.

— Цзюньшань… — Би Цюхань нахмурился: неужели они опоздали на собрание?

Ваньюй Юэдань чуть заметно сдвинул брови. Юный владыка дворца редко хмурился, и сердце Би Цюханя слегка дрогнуло.

— Собрание на горе Цзюньшань — дело уже вчерашнее, говорят… Ли Линъянь зарыл там сотни цзиней пороха, от взрывов горы и реки изменили свой облик, солнце и луна потускнели, но какова обстановка на самом деле, мы узнаем лишь когда доберёмся туда и увидим собственными глазами.

— Что? — перепугался Би Цюхань. — Взрывчатка?

— Угу, — отозвался Ваньюй Юэдань. — Ли Линъянь заявил, что раз не может отыскать убийцу отца, то похоронит вместе с Ли Чэнлоу всех героев Поднебесной.

— Что… — В лице Би Цюханя не осталось ни кровинки. — Этот безумец…

— Не волнуйся, — улыбнулся Ваньюй Юэдань, — я лишь сказал, что Ли Линъянь взорвал Цзюньшань, но говорят, «Небесное око» и «Седовласый» увели героев двумя разными дорогами и где-то укрыли, так что враг разгромил пустой город. — Он всегда тонко чувствовал настроения, и звучание его голоса успокаивало. — Детали случившегося узнаем, когда будем на месте, не переживай, всё хорошо.

Би Цюхань с облегчением выдохнул, ни с того ни с сего ощутил ужасную усталость и лёг.

— Надеюсь, с ними всё в порядке. Это упущение в моём плане навлекло на них неприятности, — пробормотал он и устало спросил, прикрыв глаза: — А где… Шэнсян?

— Можно ли его винить? — улыбнулся владыка дворца. — Он раздражён потерей своих сундуков. К счастью, мой зять пообещал ему в качестве извинения кучу одежды… — Он засмеялся. — Только вот кроличье логово зятю возместить не по силам, хе-хе.

— А люди из союза Кровавой жертвы? — глухо спросил Би Цюхань.

— Позапрошлой ночью наша джонка затонула, а Ли Шиюй, старший брат Ли Линъяня, попытался убить Шэнсяна броском меча, — мягко произнёс Ваньюй Юэдань. — В результате зять рассекающим ударом ладони отправил его в реку, и люди из поместья Гибискусов и храма Зажжённых свечей смешались, увидев, что он обратил оружие против своих. Шэнсян воспользовался суматохой и вытащил меня из воды, прежде чем я успел утонуть. Зять метнул нож и тяжело ранил ту девушку по имени Синсин, после чего бойцы из союза Кровавой жертвы разбежались. А потом мы были слишком заняты тем, что искали вас под водой, чтобы заметить, когда они ушли.

— Он ведь оскорбил Ли Линъяня, не боится дурных последствий? — Би Цюхань, с закрытыми глазами припомнил жуткий облик Юй Цуйвэя в спальном халате и с круглым веером. У него и правда в голове не укладывалось, что такой человек упрётся лишь из-за «уважения» задушевного друга. Поистине люди — странные существа.

— Не знаю. — Юноша покачал головой. — Мой зять — человек здравомыслящий, вероятно, у него свои планы?

В дверь постучали, и в каюту вошёл Вэн Лаолю с двумя чашками целебного отвара.

— Цюхань очнулся?

— Благодарю за заботу, почтенный Вэн, — кивнул Би Цюхань. — Как ваши раны?

— Пустяки, отделался царапинами, — хохотнул Вэн Лаолю, — не стоит беспокоиться. — Он вручил им чашки с лекарством. — Да только из нас тяжелее всего ранены самые сильные в боевых искусствах, под вечер, как бросим судно и сойдём на берег, где повсюду рыскают в поисках нас и пропавших со встречи на Цзюньшань героев злодеи из союза Кровавой жертвы, боюсь, и шагу ступить будет нельзя, даже не знаю, как мы доберёмся до Дунтина.

— У почтенного Вэна пострадала правая рука. — Ваньюй Юэдань отпил маленький глоточек. — Я израсходовал всё скрытое оружие, Цюхань ранен так серьёзно, что не может ходить, А-Нань всё ещё в горячке — все мы сильно пострадали. Единственный способный сражаться — Шэнсян. — Его взгляд стал прозрачным, как вода. — Если бы позапрошлой ночью он не проявил осторожность, у нас не осталось бы ни одного бойца. Мой зять ведь не сможет проводить нас до Дунтина.

— Неужели… нам придётся полагаться на защиту Шэнсяна? — Би Цюхань закрыл руками лицо. — Вы ему доверяете?

— Не остаётся ничего другого, кроме как довериться ему, — мягко ответил Ваньюй Юэдань.

* Су Ши (Сун) «Провожаю весну» (на мелодию «Деляньхуа»)

Пролился дождь, и лик весны ещё прелестней,
Да только по родным тоску не смыть так просто с сердца.
Гора Бэйгу с трёх склонов водами объята —
В причёске девы гребешок зелёной яшмы.
Издалека приходит весточка из дома,
Интересуются: когда взаправду ты вернёшься?
Гоню весну, в хмелю забыться бы скорее —
Не высушит потоки слёз восточный ветер.

К оглавлению

Глава 3. Кости хрупки, и легки одеянья, грань меж смертью и жизнью тонка. Часть 3

2026-07-09T13:07:39.527Z

Как только Ян Сину вошёл в пещеру, сразу же увидел лежащего на земле Юань Сюймяо. С лицом в синяках и мертвенно-бледными губами тот выглядел вылитым покойником.

Он слегка сощурился и встал неподвижно.

Человек слева от него, с луком и стрелами за спиной, некоторое время назад подстрелил Кабу из засады на крыше.

Его необыкновенно длинный лук, изготовленный из белёсого дерева — явно не со Срединной равнины — сильно бросался в глаза.

Мужчина справа от Ян Сину, едва держась на ногах, опирался на полуторный меч, лицо его пестрело жёлто-зелёными пятнами — ещё одна жертва «императорской печати».

Не успел Ян Сину заговорить, как заражённый с мечом первым двинулся вперёд и занёс оружие над Юань Сюймяо, намереваясь пронзить ему грудь.

Он приготовился ударить, но, вдруг увидев отчётливые пятна на тыльной стороне руки Юань Сюймяо, неожиданно замер и не стал опускать меч.

— Жалость одолела, герой Су? — равнодушно спросил Ян Сину.

Названный «героем Су» носил имя Су Жун и был мастером меча. Его приговорили к смерти за убийство четверых бродячих торговцев на горе Цинъюаньшань в уезде Лунсянь, ведь расправа над множеством людей — тягчайшее преступление. Но на самом деле незадолго до того эти «бродячие торговцы» похитили женщину из уезда Сусянь, соседствующего с Лунсянем, силой выдали её замуж за неместного и продали некоему Вану. Два дня спустя они снова сговорились, отняли несчастную у Вана и опять продали некоему Чжоу из соседнего уездного города. Проезжая эти края, Су Жун услышал женский плач, вмешался и сразил четверых злодеев, однако сам попал под преследование властей и был причислен к подозреваемым в убийстве.

Су Жун мастерски владел быстрой техникой меча «Погоня за облаками», будучи добрым человеком, всегда совершал благородные поступки и стоял на защите справедливости. На сей раз он согласился отправиться на остров Красного песка за тысячи ли от Кипящего моря и охранять серебряный рудник для Юань Сюймяо не под принуждением, а добровольно, из благодарности за спасение жизни.

Но пребывание на острове Красного песка обернулось настоящим кошмаром.

На глазах Су Жуна с братьями из Оленьих рабов, оставшимися на острове после ожесточённых сражений с Восточным Си и двумя другими государствами, начали происходить жуткие вещи: они сходили с ума и погибали, заражались неизвестными болезнями, претерпевали телесные изменения, прорастали червями… Остров Красного песка был словно ад на земле, где никогда не знаешь, откуда вылезут чудища. Он упорно держался, но когда его лучшего друга разорвало в клочья, это зрелище выбило почву из-под ног Су Жуна: несметные полчища извивающихся червей разом вырвались из тела его друга, и от живого человека в считанные мгновения остался один скелет.

В таких условиях, где грозило если не безумие, то смерть, даже Су Жун постепенно начал сомневаться в Юань Сюймяо — оставив их на острове Красного песка, Юань-шоуфу больше не возвращался, не посылал вестей и прекратил снабжение едой и водой. Ян Сину заявил, что Юань Сюймяо они нужны были только чтобы отбросить врагов, он прекрасно знал, что на острове полно странностей, но судьба Оленьих рабов его не волновала — умрут, так умрут, не останется живых, кто бы мог проболтаться о секретах серебряного рудника.

И если Оленьи рабы погибнут, его превосходительство Юань всегда может набрать новых.

Как-никак, пока в мире полным-полно несправедливо приговорённых к смерти горемык, его превосходительству Юаню достаточно лишь шевельнуть пальцами и поставить печать, чтобы обеспечить себе непоколебимую верность и безграничную благодарность обречённого.

В конечном итоге Су Жун принял сторону Ян Сину и обнажил меч против прежних товарищей по оружию.

У Цзылун, Цзя Далун, Хань Цзяо, Ван Фэйма и Чэнь Инин отказались подчиняться Ян Сину, захватили «Морского волка» и бежали, взяв курс на Великую Юнь. Про себя Су Жун ликовал, что они спаслись с острова Красного песка.

Он, в отличие от них, заразился странной болезнью и пусть даже всем сердцем желал бежать, уже не надеялся выжить.

Погибло столько людей, и Су Жун, став свидетелем несчётных кровавых трагедий, перед страхом скорой, неизбежной смерти возненавидел Юань Сюймяо.

Не доверься он ему, не оказался бы в таких краях — как и остальные Оленьи рабы. В точности как сказал Ян Сину: «Разве можно назвать благодетелем того, кто вынуждает спасённых плыть через кипяток, ступать по огню и идти на верную гибель?»

Выходит, он с самого начала расплачивался за доброту, которой никогда и не существовало?

Как только Су Жун увидел Юань-шоуфу, все мысли улетучились, осталось лишь желание заколоть его мечом.

Затем он заметил пятна на теле Юань Сюймяо, и его сердце содрогнулось, а в голове совсем опустело.

Его превосходительство Юань тоже заразился.

Значит, возможно, он… не нарочно послал Оленьих рабов умирать здесь?

Быть может, он тоже не знал, что на острове Красного песка полно ужасов, что это ад на земле, где люди погибают без всякой причины?

В этот момент Ян Сину равнодушно спросил: «Жалость одолела, герой Су?»

Су Жуна охватил ужас. За последнее время он уже со всей отчётливостью осознал, что за человек Ян Сину. Стиснув зубы, он попытался опустить меч, но когда остриё достигло груди лежащего, всё-таки не смог нанести удар.

Он дожил до сорока с лишним лет и теперь, связанный болезнью, на пороге смерти всё же цеплялся за последние крохи чести.

— Брат Ян, я всё-таки хочу… спросить его превосходительство Юаня, намеренно он бросил нас в этом месте на погибель… или по неведению… — Голос Су Жуна дребезжал, меч в его руках без конца дрожал, опасно смещаясь то выше, то ниже, будто стоит ему ослабить внимание, клинок сам по себе вонзится в Юань Сюймяо.

Фан Дуаньин, в отдалении затаивший дыхание и прикинувшийся куском породы, прикрыл глаза.

Юань Сюймяо не… не бросил вас одних, и, возможно, дело было не в неведении.

Просто он был весь изранен и умер ещё прежде вас в суровой зимней буре.

Фан Дуаньин помнил: когда он выпустил стрелу, пронзив сердце Юань Сюймяо, тот, обращённый лицом к обледеневшему лесу, до самой смерти… не отводил взгляда от своих Оленьих рабов.

А теперь, здесь и сейчас один из них упрекает его в том, что он «бросил их одних» — поистине удар в самое сердце. Фан Дуаньин даже не осмеливался смотреть на силуэт лежащего на земле — пусть он не Юань Сюймяо, но в то же время и Сюань Сюймяо.

Он не знал, что почувствует этот паршивец, услышав такие слова. Испытает ли он боль и обиду… за того себя из воспоминаний?

Прикинувшийся покойником Юань Сюймяо медленно открыл глаза.

И посмотрел на Су Жуна.

От неожиданности у того дрогнула рука, и меч ни с того ни с сего опустился, едва не проткнув его насквозь.

Ян Сину с усмешкой наблюдал за тем, как он открыл глаза.

— В добром здравии, ваше превосходительство Юань?

Тот сел и вздохнул. Он ничего не сказал Су Жуну, лишь посмотрел Ян Сину в глаза и неторопливо проговорил:

— Да будут свидетелем клятвы Небеса, и яростное солнце, и горячая кровь. Если меня не станет, власть над Оленьими рабами перейдёт к Ян Сину, служившему в ставке генерала Ян Цыбао, и он доведёт до конца все незавершённые дела.

— Да будут свидетелем клятвы Небеса, и яростное солнце, и горячая кровь. Какие знакомые слова. — Ян Сину погладил костяную бусину и тоже вздохнул. — Ваше превосходительство Юань, я был искренен, когда давал вам клятву… что буду бороться за судьбу Оленьих рабов до конца, посвящу этому всю свою жизнь до последнего вздоха без малейших сомнений. — Он сделал паузу. — И до сей поры остаётся так.

Юань Сюймяо вовсе не разозлился, что он отнёсся к клятве Оленьих рабов будто к «задушевным речам», только заметил:

— Тогда я не знал, что обещанию отдать всё ради битвы каждый верен по-своему.

— Сину благодарит ваше превосходительство за понимание и здравомыслие. — В фиолетовых глазах Ян Сину будто бы мелькнула печаль. — Ваше понимание заставляет меня думать, будто у вас не было выбора, кроме как доверить Оленьих рабов мне. — Он взял саблю «Лунных бликов» и приставил к шее Юань Сюймяо. — Вам, ваше превосходительство, прекрасно известна высокая ценность рудника Красного песка… Это деньги, каких никогда не видел даже брандонский владыка Цзи Жуюй… достаточные, чтобы на два-три года наполнить казну Великой Юнь. Вы желаете их… я тоже желаю их… да кто в мире не желал бы? — Он нагнулся и заговорил ему в ухо. — Но в этом месте — на острове Красного песка — лютуют мор, злые духи, чудища и демоны. В битве за остров из Оленьих рабов погиб сто двадцать один человек, а от других странных явлений… двести тридцать шесть. Я заплатил столь огромную цену, а ваше превосходительство держит нас за собак и не желает выделить братьям даже куска мяса… Вы ведь не станете меня винить, что я решил за Оленьих рабов разойтись с вами разными дорогами?

— Не стану. — Юань Сюймяо покачал головой и очень серьёзно пояснил: — Людям свойственны алчность и похоть.

Ян Сину никак не ожидал, что может услышать из уст Юань Сюймяо слова «людям свойственны алчность и похоть», и слегка удивился. А затем тот продолжил:

— Я не стану тебя винить, я тебя убью.

Ян Сину расхохотался.

— Вот теперь я узнаю его превосходительство Юаня! Я знал, что вы должны были оставить себе способ противодействовать Оленьим рабам! Говорите! Мы открыто восстали, что ещё у вас в рукаве, что вы так уверены, будто сумеете меня убить? — «Лунный блик» в его руке прочертил на шее Юань Сюймяо кровавую линию. — Посмотрим, что быстрее — мой клинок или же ваш запасной план.

Фан Дуаньин в отдалении невольно шевельнулся. Он не верил, будто Юань Сюймяо бессилен против сабли Ян Сину, но при виде того, как проявлялось безумие Ян Сину, каким едва живым выглядел Юань Сюймяо, всё-таки сомневался, что тот может сделать?

— Некогда, вступая в ряды Оленьих рабов, все принесли клятву, смазав углы рта моей кровью. Да будут свидетелем клятвы Небеса, и яростное солнце, и горячая кровь. В свою кровь я подсыпал редкий яд из императорского дворца — «порошок пяти духов с одной судьбой». Если однажды Оленьи рабы вызовут моё недовольство, я могу с помощью кровной клятвы заставить вас всех скоропостижно умереть, тихо и незаметно, так что и расследование ничего не покажет. — Под клинком Ян Сину он говорил неторопливо, без малейшего волнения, будто не угрожал врагу, а зачитывал вслух какой-то классический трактат.

Кровная клятва?

«Порошок пяти духов с одной судьбой»?

Фан Дуаньин счёл это маловероятным: во дворце действительно имелся рецепт снадобья с таким названием, но оно относилось к колдовскому искусству и считалось запрещённым, а результат его действия — непредсказуемым. Что же касается клятвы, действие подмешанного яда… основано на крови, а Юань Сюймяо сменил всё своё тело, так какой теперь толк от выпитого тогда запретного снадобья и от данной на крови клятвы?

Годится разве что для запугивания.

Отравление нельзя назвать особо гениальным приёмом, но то, что Юань Сюймяо, не будучи человеком Улиня, додумался подсыпать яд каждому из Оленьих рабов, уже делает его весьма расчётливым и хитроумным гражданским чиновником.

Ян Сину ничуть не удивился услышанному, напротив, радостно улыбнулся.

— Императорскому двору вашей Великой Юнь побольше бы вникать в обыденную жизнь, не ограничивать свой кругозор только личным опытом. Для нас «порошок пяти духов, связанных судьбой» из императорского дворца — сущая мелочь, какой не убьёшь даже тяжело больного героя Су, что стоит рядом с вами. — Он ещё и досадовал, что секретным оружием Юань Сюймяо оказался всего лишь какой-то пустяковый яд.

Фан Дуаньин закатил глаза, думая про себя, что настоящим запасным планом Юань Сюймяо, возможно, был достигший пика совершенствования мастер меча, способный пробить небосвод? Если бы Юань-шоуфу не погиб, с одним только этим «совершенным меча» уничтожить всех Оленьих рабов, вероятно, не составило бы особого труда.

К этому моменту Фан Дуаньин и Юань Сюймяо услышали достаточно, чтобы в общих чертах уловить суть, почему Ян Сину предал своего господина, и что произошло на острове Красного песка. Должно быть, за годы тягот за Великой стеной Ян Сину не имел возможности удовлетворить жажду власти и славы, затем пережил тяжёлый удар сражения на острове Красного песка, здешних ужасов и, наконец, оборвавшегося со смертью Юань Сюймяо на скале Чжишанья снабжения Оленьих рабов. Давние обиды росли и наслаивались одна на другую, и в результате он поднял восстание.

В сущности, Ян Сину, несмотря на всю его одарённость и превосходное боевое мастерство, целеустремлённость и решительность, недоставало убеждённости и сознательности служить государству и народу без личной выгоды. Юань Сюймяо увидел в нём уверенность, непоколебимость и честолюбие, и потому наделил его властью. Но тогдашний Юань Сюймяо был слишком уверен в себе и не понимал, что непоколебимость и амбиции Ян Сину зиждутся не на готовности идти на любые жертвы ради Великой Юнь, а на готовности не останавливаться ни перед чем ради Оленьих рабов.

Одно ничтожное упущение привело к промаху на тысячу ли.

Сейчас рядом с Ян Сину только один лучник и больной Су Жун, едва ли способный удержать в руках меч. Прикинув про себя, что должен справится с ситуацией и взять верх неожиданной атакой, Фан Дуаньин выскочил из укрытия, целясь в загривок Ян Сину!

Когда кто-то вдруг напал из засады, Су Жун торопливо наклонился за упавшим рядом с Юань Сюймяо оружием. Видя его замешательство, тот подобрал меч и протянул рукоятью к нему.

Су Жун взял его и тут же обомлел — зачем Юань Сюймяо подавать оружие собственному врагу?

Лучник не мог стрелять так близко, потому был вынужден отступать и приготовился атаковать, как только удалится на достаточное расстояние. Но едва он сделал пару шагов назад, кто-то за спиной вдруг легонько ударил его в поясницу, и он рухнул с широко раскрытыми глазами, так и не понимая, кто сбил его с ног.

Ян Сину крутанулся, отбросив Фан Дуаньина своим собольим плащом и тут же накинул его снова. Ничуть не торопясь, он поправил одежду и повернул голову к возникшей, подобно духу или призраку, Цзи Чуньхуа.

— Давно не виделись, младшая наставница!

Возле уха Цзи Чуньхуа покачивались подвески-буяо, казалось, с её появлением в руднике посветлело. Когда лучник упал ей в руки, она пригляделась к облику этого человека и воскликнула:

— Ух ты! Житель Вэйфитца! Его превосходительство Юань спас душегуба даже оттуда! — Затем она придержала подвески в волосах и с усмешкой обратилась к Ян Сину. — Ты заранее знал, что я приеду, незачем притворяться. Будто не ты заставил сестрёнку Ляо написать «предсмертную записку», чтобы заманить меня на остров Красного песка? А затем подстроил, чтобы молодой господин Браншо тайно сговорился со мной убить Цзи Жуюя и сделал меня владычицей Брандона?

Ян Сину расхохотался.

— Разговаривать с умным человеком — совсем другое дело! Верно, это был я. — Он надменно посмотрел на Цзи Чуньхуа и Фан Дуаньина. — Цзи Жуюй — калека, я считаю, что он недостоин занимать место владыки Брандона.

— Ты считаешь, что он недостоин, а сам не смеешь, потому подстрекаешь меня захватить трон. — Цзи Чуньхуа вздохнула. — Да ты и впрямь безумец, чувствуешь себя неполноценным, но считаешь непогрешимым. А я говорила, что сестрёнка Ляо не умеет выбирать мужчин. Она всё восхищалась, до чего у тебя необыкновенные и красивые фиолетовые глаза, и мне постоянно казалось, что она оценивает тебя, будто покупает кошку, собаку или редкого скакуна. Кого волнует, фиолетовые ли глаза у мужчины, необычные ли у него волосы?

От её спокойного замечания, будто Ляо Юйси выбрала его как кошку или собаку, Ян Сину пришёл в ярость и мгновенно решил, что эту женщину нельзя оставлять в живых. Он действительно надеялся, что Цзи Чуньхуа согласится сотрудничать с ним, предаст Юань Сюймяо и свергнет Цзи Жуюя. Он давно знал, что братья не ладят, к тому же, в Брандоне всегда почитали владычиц, и Цзи Чуньхуа будет легче захватить власть.

Но она оказалась совсем не такой, как он себе представлял, и отличалась от всех женщин, что он встречал прежде.

Эта женщина превосходно владеет боевым мастерством, ум её переполняют вздорные и порочные идеи, с ней невозможно совладать ни силой, ни убеждением.

Вдобавок она его презирает.

Значит, придётся убить.

Цзи Чуньхуа бросила лучника из Вэйфитца на землю и с лёгкой улыбкой шагнула вперёд.

— Где моя сестрёнка Ляо? Что ты с ней сделал?

Фан Дуаньин направил «Цилиня, узревшего луну» на Ян Сину и с нажимом спросил:

— Где Ляо Юйси? Где Тан Мудань? Куда подевались все Оленьи рабы, что вместе с тобой прибыли на остров Красного песка охранять серебряный рудник?

Сидящий на земле Юань Сюймяо поднял голову, не обращая внимания на Су Жуна с мечом в руках, и уставился на Ян Сину.

Он тоже ждал объяснения… куда делись все пропавшие люди?

— Куда все подевались? — повторил Ян Сину. — И правда… Ты что же, не слышала только что? — Он содрогнулся всем телом, красивое лицо исказилось в жуткой гримасе. — Мор, злые духи, чудища и демоны. В битве за остров из Оленьих рабов погиб сто двадцать один человек, а от других странных явлений… двести тридцать шесть… Ты не слышала?

— Что значит «погибли от других странных явлений»? — крикнула Цзи Чуньхуа.

— Превратились в чудищ. — Справившись с судорогой, Ян Сину постепенно успокоился и снова поправил одежду. — Неужто его превосходительство Юань не знал, что на острове Красного песка лютуют злые духи, и если задержаться здесь слишком долго, сольёшься с ними воедино? — Он указал на Су Жуна и расхохотался. — Взгляните на героя Су, прежде он убивал четверых одним ударом, до чего был могуч и грозен! И вот что с ним стало теперь. А его близкий друг молодой господин Сяо Юй по прозвищу «Муж, устремивший в горы взгляд»? Ох! Он прямо у нас на глазах взорвался грудой червей… А дева Тан Мудань стала целой грибницей — можете ли представить, ваше превосходительство Юань? Эти зелёные пятна на вашем теле появляются одно за другим, сначала сжигают вас дотла, будто огонь, превращая в обугленный труп. А если тело оставить как есть, через три дня на нём вырастет множество грибов… ха-ха-ха… Поистине дивный остров, мы столько лет сражались в Кипящем море, знали только смерть от клинка или пушки, и представить себе не могли, что в мире есть так много диких и жутких способов погибнуть, и правда, словами не описать…

Пусть этот человек и предатель, но, скорее всего, он тронулся умом уже на острове? Изначально Фан Дуаньин ненавидел Ян Сину до мозга костей, но теперь, глядя на него, почувствовал толику жалости.

Сложно сказать, сумел бы он сам сохранить рассудок, обороняя это место несколько месяцев.

— Как… умерла моя сестрёнка Ляо? — медленно спросила Цзи Чуньхуа.

Ян Сину погладил костяную бусину на лиловом плаще.

Зрачки Цзи Чуньхуа слегка сузились.

— Ты…

— Она заразилась, — сказал Ян Сину, — и не хотела закончить так же, как Тан Мудань.

Цзи Чуньхуа закрыла глаза.

— Она была хрупкой красавицей, не способной переносить страдания, и, в отличие от Тан Мудань, не дожила до превращения в обугленный труп. Не волнуйся… Я убил её во сне, чтобы уберечь от мучений. Я отрезал часть её кости, чтобы она вечно была со мною, — прошептал он. — Она так любила меня — пусть даже только за глаза, но всё же была единственной женщиной, пожелавшей ради меня отдать всё, чем владела.

Он с огромной нежностью потёр костяную бусину.

Свежая кость ещё имела бледный цвет крови.

Некоторые говорят, что если в костях осталась кровь, скорее всего, человек страшно мучился перед смертью, отчего кровь проникла в кости.

Но когда человек мёртв, его уже не спросишь. Можно утверждать, будто кровь проникла в кости из-за невыносимой боли, и с той же уверенностью — будто из-за огромной любви.

Юань Сюймяо в оцепенении слушал, как Ян Сину говорил о любимой женщине.

— Что за страшную сказку ты рассказываешь? — непонимающе произнёс он.

Ян Сину только что закончил говорить о Ляо Юйси, настроение его смягчилось, и он не стал спорить с Юань Сюймяо, лишь слегка улыбнулся.

— Изначально я хотел немедленно убить вас, ваше превосходительство Юань, но раз уж вы заразились, однажды тоже окажетесь в «страшной сказке». А ещё… — Он взглянул на Фан Дуаньина. — Стражей, что прибыли вместе с его превосходительством Юанем, я бросил к злым духам. Через несколько дней его превосходительство сможет узреть собственными глазами, как злые духи превратят хороших людей… в страшные сказки.

Фан Дуаньин побледнел от ужаса.

— Ты с ума сошёл? Они явились по высочайшему указу! Если они умрут, император Великой Юнь не пойдёт на примирение с тобой!

— Ш-ш… — Ян Сину радостно улыбнулся. — Они умрут вовсе не от моей руки, их убьют злые духи и зараза… Когда вы все передохнете, я опишу и зарисую обстоятельства смерти каждого в письме и отправлю в Великую Юнь… А затем погружу трупы на ваш корабль, и вскоре Пэй Лун узнает, что в серебряном руднике на острове Красного песка всюду мор и злые духи, и всякий прибывший сюда погибнет непонятной, неописуемой смертью. — Он с удовлетворением посмотрел на отметины болезни на тыльной стороне руки Юань Сюймяо и даже рассмеялся в голос.

— Ты хочешь единолично владеть рудником Красного песка? — Фан Дуаньин сделал глубокий вдох. — Да ты хоть оценил, хватит ли у тебя сил и способностей?

— Я потерял здесь так много людей, что не только рудник, весь этот остров принадлежит мне… Любого, кто посмеет ступить на него, я доведу до безумия и заставлю умереть, — усмехнулся Ян Сину.

Он притянул ближе пошатывающегося рядом Су Жуна и развязал его одежду.

Вся грудь мечника была покрыта круглыми пятнами заразы, из тёмно-синих точек в центре некоторых даже выросли инородные тела. Эти наросты Су Жун уже срезал, не разобрать, что это было, но его тело представляло собой тошнотворное зрелище.

— Вот ваша судьба. — Ян Сину снова завязал пояс Су Жуна и поддержал его. — Не волнуйтесь, я дождусь, пока вы целиком покроетесь наростами и умрёте ужасным образом, прежде чем отослать вас в Великую Юнь. В конце концов, если вы сдохнете слишком быстро, если убить вас слишком рано, юный император Великой Юнь не увидит столь жутких смертей и не откажется от серебряного рудника, чем доставит мне хлопоты.

— Почему ты так уверен, что сам не заразишься странной болезнью и не подвергнешься воздействию «злых духов»? — резко спросила Цзи Чуньхуа. — У тебя есть секретное средство против заразы?

Ян Сину, поддерживая Су Жуна, уже собрался уходить, но, услышав эти слова, усмехнулся.

— Я и сам не знаю, должно быть, на то воля Неба, судьба, как у Сан Гисы в прошлом. — Он не волновался, что Цзи Чуньхуа и Фан Дуаньин внезапно атакуют. Вероятно, излив столько накопившегося на душе, он пришёл в прекрасное расположение духа. — Вы оба слишком сильны в боевом искусстве, Ян Сину вряд ли справится с вами обоими, но, ваше превосходительство Фан, не забывайте, что ваши товарищи в моих руках. А старшая принцесса, боюсь, не знает, что Цзи Жуюй… тоже в моих руках.

Цзи Чуньхуа изумилась и ещё не осознала услышанное до конца, как Ян Сину увёл Су Жуна — однако не забрал лучника из Вэйфитца — и исчез из поля зрения, оставив за собой опустевшую штольню.

Трое оставшихся в пещере переглянулись.

Дело с рудником Красного песка оказалось опаснее и труднее любых ожиданий.

Ян Сину хотел убить Юань Сюймяо, но, обнаружив, что тот подхватил заразу или же «злых духов», обрадовался, передумал, спросил его только о запасном плане против Оленьих рабов и, довольный, удалился.

О чём это говорит? Это говорит о том, что Ян Сину твёрдо уверен: заразившись «императорской печатью», выжить нет никаких шансов.

От того, что на поздних стадиях развития «императорской печати» в пятнах могут вырасти какие-то грибы, Цзи Чуньхуа бросило в дрожь. Более того, Ян Сину сказал, что некоторых ни с того ни с сего разорвало червями… Жуть какая.

— Он сказал, что Цзи Жуюй у него в руках. — У Фан Дуаньина чуть голова не лопалась. — Ян Сину, бесспорно, помешался, заявив, что злые духи его не тронут по воле Неба… А по мне, не в него ли первого вселились эти духи? Ты веришь, что он схватил Цзи Жуюя? Вы верите?

— Цзи Жуюй в самом деле мог явиться на остров Красного песка ради тайных переговоров с Оленьими рабами по поводу серебряного рудника. — Причёска Юань Сюймяо давно пришла в беспорядок, чёрные волосы спутались, и теперь он ни капли не походил на величественного Юань-шоуфу. Не придав значения, что на нём могут вырасти какие-то грибы, он наморщил нос в раздумьях. — Неожиданно напасть и схватить лишённого сил и неходячего Цзи Жуюя для Ян Сину, вероятно, не составило бы особого труда.

— Зависит от того, сошёл он с ума или нет, — заметила Цзи Чуньхуа.

— Да. — Юань Сюймяо слабо вздохнул. — Я… — Он, похоже, не в силах подобрать слова, запрокинул голову и бездумно уставился на тускло мерцающие серебряные жилы.

Юань-шоуфу, суровый и хитроумный, всегда находил ответ на любой вопрос, мог решить любую проблему.

Но Юань Сюймяо сидел здесь, глядя вверх, словно не знал, что сказать по поводу перемен на острове Красного песка.

У него, должно быть, имелось много причин чувствовать беспомощность и искать объяснения.

Но лежащие на поверхности «чувство беспомощности и поиск объяснений» не могли в полной мере выразить, о чём сейчас думал Юань Сюймяо.

Он совершил ошибку?

Чтобы восполнить недостаток серебра в Великой Юнь, чтобы дать стране возможность к спасению, он силой вмешался в борьбу четырёх государств и захватил серебряный рудник.

Он сделал это не ради себя и даже не ради Пэй Луна.

А ради Великой Юнь, которая может погибнуть от того, что нет серебра и нечем платить налоги, ради безвинного народа, за бесценок распродающего своё имущество, ради цзяннаньских ткачих, не понимающих, почему они никак не могут заработать, ради вечно пустой из-за недобора налогов государственной казны, ради всех Ян Цыбао, вынужденных из-за нехватки фуража и провианта незаконно торговать солью и скобяными изделиями.

Он поручил Ян Сину важную задачу.

А в итоге та свела его с ума.

Он послал Оленьих рабов на неизвестный остров, но погиб прежде, чем успел узнать исход сражения, послать подкрепление, отдать какие-либо распоряжения.

Так… чьё упущение в случившемся на острове Красного песка?

Чья ошибка?

Погибло так много людей, столь многие — беспримерно чудовищной смертью, в невообразимых страданиях. Всё это из-за непомерных амбиций Ян Силу, или же… из-за своеволия Юань Сюймяо?

Фан Дуаньин смотрел на него.

Цзи Чуньхуа тоже смотрела на него.

Юань Сюймяо, запрокинув голову, смотрел на блеск серебряной руды.

Он закрыл глаза.

Слёзы потекли по лицу, но он не издал ни звука.

К оглавлению

Глава 5. Бурлит волнами Хуанхэ исток, где ветер яростный свистит свирепо… Часть 2

2026-07-06T13:25:03.492Z

Да это же «Демоноликий обольститель» Юй Цуйвэй, семь-восемь лет назад с отвращением гонимый и преследуемый всеми в цзянху! И впрямь оправдывает своё прозвище: обликом не то мужчина, не то женщина, невыразимо прекрасный и соблазнительный. Голос мужской, но одеяние и круглый веер в руках словно принадлежат лучшей певичке из публичного дома, от сочетания наивысшей красоты и чудовищного уродства замирает сердце. Но, говорят, юных девиц подобная наружность весьма привлекает. Впервые увидев знаменитого злодея Юй Цуйвэя, Вэн Лаолю и Нань Гэ мысленно покачали головами: и что только творится в девичьих умах, что хорошего может быть в этом демоне?

— Братец Юй, — послышался с кормы маленькой джонки весёлый и юный, почти детский голосок. — Ты не расстроен, что брат главы союза умертвил Сяо Цзинцзин? — С этими словами на борт поднялась девушка лет семнадцати с закрученными в «рожки» волосами и в розовом платье. Она указала на мачту, где уже повесили тело ещё вчера дерзившей Сяо Цзинцзин. Кто мог подумать, что грозную предводительницу поместья Гибискусов постигнет столь печальная участь?

Юй Цуйвэй равнодушно скользнул взглядом по трупу Сяо Цзинцзин и, помахивая веером, мягко произнёс:

— Если ты погибнешь, я могу опечалиться, а она разве не заслужила смерти? Меня давно тошнит от подобных ей старух, одержимых страстью. — Он говорил негромко, с нежностью и легкомыслием, к которым примешивалась толика жестокости и безразличия. Услышь его слова мужчина, возможно, захотел бы голыми руками забить его до смерти, но женщины на борту засмеялись.

— Ох, Юй-лан такой негодяй, совершенно бессовестный.

— Как не стыдно, братец Юй, она ради тебя не щадила жизни, ах, ты и правда настоящий губитель! — обворожительно улыбнулась служанка. — Если Синсин пробудет с тобой подольше, ты и её собьёшь с пути своими чарами, вероломный, бессердечный злодей.

— Смотреть противно на подобных людей, — холодно произнёс мужчина в белом с большой джонки. — Не понимаю, что Линъянь увидел в нём хорошего, почему любой ценой решил переманить на свою сторону.

Юй Цуйвэй слегка приподнял круглый веер, изящно прикрыв половину лица, и ласково промолвил:

— Приходи ко мне ночью — и узнаешь, в чём я хорош.

Би Цюхань нахмурился, не в силах слушать дальше. Этот человек, порочный, развратный и жестокий, с самого появления каждым словом и жестом внушал крайнее отвращение. Но засмеялись не только женщины — даже Шэнсян прыснул со смеху. Обернувшись, он увидел, что молодой господин огромными глазами разглядывает Юй Цуйвэя сверху донизу, словно весьма заинтригован им.

— Не дразни его, братец Юй, брат главы терпеть не может, когда над ним подшучивают. — Сидя на носу судна, Синсин хлопнула в ладоши и радостно улыбнулась. — Братья и сестры из храма Зажжённых свечей и поместья Гибискусов, слушайте приказ главы союза! Если сегодня ночью истребите всех на той джонке, глава союза дарует вам награду: братец Юй проведёт с вами целую ночь. Братец Юй — почитаемый властитель храма Зажжённых свечей, обликом прекрасен, точно цветы и луна, как никто сведущ в искусстве любви, в обычный день вам не стоит мечтать и к мизинцу его прикоснуться. Такой случай выпадает лишь раз в тысячу лет, вы уж постарайтесь.

Это… ещё что? Би Цюхань и Нань Гэ почувствовали, как по спинам пробежал озноб: Ли Линъянь не гнушается даже такими средствами, чтобы «даровать награду»! А назначенный наградой человек, не придавая этому никакого значения, стоит и кусает губы, пряча улыбку, словно находит происходящее занятным.

Ли Линъянь поручил дело этой девчонке, а где он сам? От столкновения с омерзительной сущностью союза Кровавой жертвы у Би Цюханя волосы встали дыбом, а в душе в то же время росла тревога: раз Ли Линъянь не здесь, где он сейчас?

— Цюхань, похоже, нам придётся захватить джонку, — беззвучно сообщил ему стоящий рядом Нань Гэ. — Раз Ли Линъянь не появился, полагаю, он устроил засаду на горе Цзюньшань, чтобы завтра одной сетью выловить всех героев!

— Нельзя здесь задерживаться, — согласился Би Цюхань. — Разделимся. Если одному из нас удастся захватить судно, не нужно беспокоиться об остальных, сначала следует предостеречь Цзюньшань!

Нань Гэ кивнул и неожиданно расхохотался так, что задрожал воздух, прокатилась звуковая волна, и у всех загудело в ушах.

— Эй, мерзкие демоны! Прежде чем бороться за награду, сперва достаньте свои мечи! А не то я по неосторожности порежу прекрасный лик вашего господина Юя, тогда поздно будет лить слёзы!

В ответ на его громоподобный крик полетели бесчисленные дротики и тайные стрелы, все из-за спины Юй Цуйвэя — похоже, таким образом некоторые его подчинённые из храма Зажжённых свечей выражали своё возмущение.

Словно подожгли бочку с порохом — со всех четырёх судов на борт спрыгнули бесчисленные тёмные фигуры, засверкали сабли и мечи, пошло в ход всевозможное тайное оружие. Били жестоко, атаковали беспощадно — видно, чары Юй Цуйвэя обладали нешуточной силой.

На превратившейся в поле битвы джонке царил хаос, повсюду разносились призывы к убийству, все атаковали или защищались, и только молодой господин Шэнсян носился туда-сюда в поисках чего-то.

Две женщины принесли для Юй Цуйвэя большое кресло, плетёное из ивовых прутьев, и он с удобством устроился в нём, покачивая круглым веером и наблюдая за разыгравшейся битвой, совершенно безучастный к тому, что за него проливают кровь. Неожиданно заметив мечущегося по палубе юношу в жёлтой одежде, Юй Цуйвэй с любопытством присмотрелся к нему. Все вокруг сражались не на жизнь, а на смерть, и только он оглядывался по сторонам и переворачивал всё вверх дном, словно что-то потерял.

— Что ты ищешь? — понаблюдав за ним некоторое время, поинтересовался он.

Молодой человек поднял голову, и Юй Цуйвэй восхищённо ахнул.

— Что за прелестное дитя!

Юноша моргнул и радостно улыбнулся.

— Дымок потерялся.

— Дымок? — ласково переспросил Юй Цуйвэй. — Что это?

— Большой кролик. — Он очертил размер руками. — Вот такой величины.

— Кролик? — На лице Юй Цуйвэя отразилось изумление, а затем он улыбнулся. — Не этот ли? — И он вытащил что-то из-под кресла. Крупный серый кролик недовольно зашипел на него, оскалив зубы — конечно, это и оказался Дымок Шэнсяна.

— А этот приятель держит нос по ветру — переметнулся на сторону врага, предал родину, завидев красавца, забыл о долге и променял дружбу на любовь, — обрадовался молодой человек в жёлтом и примчался прямо к нему, обнял толстого кролика, отыскал себе на борту судна Юй Цуйвэя табурет, уселся рядом и, опираясь щекой на руку, стал с улыбкой наблюдать вместе с ним за ходом сражения.

— Старик в опасности, полагаю, он не произведёт и двадцати ударов, как его разрубят напополам, — заметил Юй Цуйвэй, обмахиваясь веером. — Не станешь его спасать? Без помощи он точно погибнет.

— Спасать? — уставился на него юноша. — Этот молодой господин ненавидит сабли, копья и дубины. Говорят, оружие слепо, а ну как меня случайно ранят? Я слаб здоровьем, если вдруг погибну от ран, кто будет расплачиваться? Тем более, зрелища созданы, чтобы смотреть их со стороны. Участвовать в них самому, чтобы смотрели другие, совсем не весело. — Он воодушевлённо следил за битвой. — К тому же, с благородством Сяо Би, он скорее сам погибнет, чем допустит, чтобы почтенного Вэна зарубили насмерть.

Юй Цуйвэй издал смешок, способный околдовать душу.

— Не боишься, что Сяо Би пострадает?

Молодой человек в жёлтом вытряхнул из рукава складной веер в золотой оправе, со щелчком раскрыл и указал на Нань Гэ и Би Цюханя, стоящих спиной к спине.

— Если их и так ранят, винить нужно будет не могущество противников, а собственные промахи.

— А-Вань не владеет боевыми искусствами и плохо видит, неужто и за него не беспокоишься? — мягко заметил Юй Цуйвэй, покосившись на него живым и блестящим взглядом.

Юноша с улыбкой обмахнулся веером.

— В любом случае, А-Нань и Сяо Би спасут остальных, о чём мне волноваться?

— Поистине странное дитя. — Юй Цуйвэй тоже покачал веером. — Как тебя зовут?

— Меня зовут Шэнсян, единственный и неповторимый хороший человек, подобного которому в Поднебесной не было и не будет с древности и до наших дней, в кого все влюбляются с первого взгляда. Да(1) Юй… — Весело глядя на собеседника, он вдруг прикрылся веером и что-то тихо сказал ему.

Выслушав, тот чарующе засмеялся — будто дрогнула цветущая ветка.

— Ну разумеется.

Шэнсян снова расплылся в улыбке и продолжил шептаться с ним, прикрывая лицо веером.

На сей раз Юй Цуйвэй задумался и скривил губы.

— Нет.

Шэнсян продолжал шептать ему на ухо.

Теперь Юй Цуйвэй посмотрел на него с улыбкой.

— Не верю.

— Боишься? — сощурился Шэнсян.

Поразмыслив, тот вдруг вздохнул.

— Не боюсь.

На сей раз вздохнул и Шэнсян, а затем сказал ему что-то, чего не расслышал никто, кроме Юй Цуйвэя.

Синсин приподняла тонкие ивовые брови: Юй Цуйвэя и так называли вселяющим ужас демоном, местным чудовищем, а после жестокой закалки в храме Зажжённых свечей он стал ещё более злобным и беспощадным. Зачастую лишь из-за малейшего разногласия он мог отвернуться от союзника и в мгновение ока учинить расправу, о чём же он так радостно разговаривает с этим молодым господином? Несмотря на юный возраст, она, давно следуя за Ли Линъянем, научилась осмотрительности и теперь почуяла, что дело неладно. На сей раз глава союза всё поставил на храм Зажжённых свечей, эти люди готовы рискнуть жизнью, чтобы заполучить Юй Цуйвэя, а если демон-обольститель вырвется из-под власти Ли Линъяня, разве не пошатнутся тогда их надежды на обещанную за убийство награду? Она впилась взглядом в Шэнсяна, прелестное личико мертвенно побледнело — да откуда он взялся? Все испытывают отвращение к Юй Цуйвэю, его не считают за человека даже те мужчины и женщины, что мечтают провести с ним ночь, почему же этот молодой господин не боится? Поразмыслив, она помахала рукой стоящему на носу джонки Ли Шиюю и шёпотом велела:

— Нападай!

Юная Синсин ещё не освоила технику передачи звука, но уже давно передавала приказы Ли Линъяня, так что Ли Шиюй прочитал слова по её губам и увидел, что она указывает на юношу в жёлтом на судне Юй Цуйвэя.

Би Цюхань с Нань Гэ сражались спина к спине. Би Цюхань только что выбил из рук противника серповидную саблю народности Мяо, Нань Гэ сотрясающим ударом ладони тоже отразил атаку врага, как боковым зрением они заметили стоящего на носу большого судна мужчину в белом, слегка развевающемся одеянии.

— Это он тайно напал на меня! — мрачно воскликнул Би Цюхань.

Прежде чем ответить, Нань Гэ резко отскочил назад, со звоном парировал удар, едва не забравший жизнь Вэн Лаолю, толкнул старика в спину, применив силу, так что тот оказался за Би Цюханем, и лишь тогда крикнул:

— Понял! Защищай почтенного Вэна!

Не успели отзвучать слова, как с края борта донёсся крик — Ваньюй Юэдань, противостоящий врагам лишь с помощью скрытых механизмов, отступая, снова запнулся за валяющееся на палубе оружие и упал. В мгновение ока со всех сторон на него обрушились неприятельские клинки. Хотя в момент падения с тела Ваньюй Юэданя вырвался рой серебряных игл, вражеские мечи и сабли уже летели вниз — вот-вот пострадают обе стороны!

Звякнула только что отнятая Би Цюханем серповидная сабля, и один из окруживших юношу — мужчина в парчовом одеянии — рухнул с пронзённым сердцем. Затем раздался беспорядочный звон — Ваньюй Юэдань схватил оружейную стойку, за которую запнулся, и отбил ею два меча и саблю, обрушившиеся на него сверху. От удара его отбросило прочь, «пасти тигра»(2) на обеих руках лопнули, залив его кровью, и следом он сплюнул ещё сгусток крови, но, пусть парирование и далось ему с трудом, троих врагов ранило скрытым оружием, и они беззвучно попадали — неизвестно, живые или мёртвые.

Битва достигла такого ожесточения, что Нань Гэ пришлось отразить атаки более десятка противников, прежде чем он добрался до Ваньюй Юэданя. Глаза Би Цюханя пылали яростью, он вдруг протяжно взревел, окружив себя ореолом силы, и с помощью своей мощной техники меча ранил подряд четырнадцать одетых в чёрное воинов из храма Зажжённых свечей! Всюду на борту валялись отрубленные конечности и хлестала кровь, ни шагу не удавалось ступить, не поскользнувшись на ней. Расправившись с противниками, Би Цюхань остановился, чтобы отдышаться. Кровь заливала его с головы до ног, так что и не разобрать, ранен ли он сам.

— «Окропляя небеса» — великолепный приём! — обворожительно рассмеялась женщина в чёрном, ведущая атаку с левого борта. — Мечники дворца Лазурного свода не зря славятся своим искусством! — Речь её звучала мягко, но длинный чёрный кнут гадюкой зазмеился по палубе, и там, где он со свистом пронёсся, в нос ударила вонь — оружие несло на себе яд!

— Столько крови, — с чувством вздохнул Юй Цуйвэй и поднялся с кресла. С каждым взмахом круглого веера его овевал лёгкий ветерок, отчего тонкое шёлковое одеяние развевалось ещё волнительнее. — Правда не станешь помогать? — спросил он Шэнсяна.

Тот, сидя на табурете, прижимал к себе мягкого кролика.

— Что произойдёт, если я в такой ситуации брошусь в битву? — Он прикрыл глаза, чтобы не смотреть на жестокую схватку. — Во-первых, стоит мне спрыгнуть, меня тут же атакуют, и Сяо Би с А-Нанем придётся спасать ещё одного человека. Во-вторых, если они не успеют прийти мне на выручку, меня зарубят насмерть. По правде говоря, я не так уж силён в боевых искусствах, чтобы называться героем, если не буду им обузой — уже хорошо.

— Но ведь красиво, когда столько крови, ты не находишь? — мягко промолвил Юй Цуйвэй. — К тому же… твоя джонка скоро затонет, если не будешь смотреть, то не увидишь в последний раз своих друзей и моего милого шурина. А ещё… к примеру… — Прежде чем он договорил, Шэнсян уже почувствовал резкий порыв ветра, заморозивший кончик его носа. Юй Цуйвэй же ласково продолжил: — Так ты не увидишь, что кто-то собирается проткнуть тебя мечом.

На джонке Би Цюхань и Нань Гэ обливались потом и кровью, противники нападали бесконечным потоком. Вэн Лаолю и Ваньюй Юэдань были ранены, причём юноша — довольно серьёзно. Несмотря на всё высокое боевое мастерство, под таким градом атак иссякли последние силы, джонка под ногами раскачивалась и уже почти ушла под воду, а Шэнсян тем временем весело болтал и смеялся с Юй Цуйвэем. Сказать, что они не злились на него и не испытывали ненависти, значит солгать. Пусть Би Цюхань сам велел Шэнсяну в случае опасности стоять в сторонке и смотреть, но теперь, когда молодой господин и правда как ни в чём ни бывало распивал чаи на вражеском судне, в его сердце вспыхнула неудержимая ярость! Если бы только что Шэнсян протянул руку помощи Ваньюй Юэданю, быть может, тот бы не пострадал, или ему хотя бы не пришлось через силу отражать атаки противников! Ты ведь обычно так дружен с ним, как можешь так поступать? Неужели, будучи гордым сыном чэнсяна, считаешь свою жизнь ценнее других?

Пока Би Цюхань с Нань Гэ роптали на Шэнсяна, Ли Шиюй беззвучно атаковал его мечом. Сердце Би Цюханя дрогнуло, но отчего-то он не двинулся с места и не выкрикнул предостережения — возможно, он возлагал на Шэнсяна слишком большие надежды, а тот слишком разочаровал его. В этот миг, подобный пролетевшей за луной падающей звезде, палуба под ногами глухо затрещала и раскололась. Он хотел было подпрыгнуть, но на него с горящими жаждой убийства глазами накинулся враг и сбросил под воду.

Река Ханьшуй забурлила, и разрушенные большими неприятельскими судами останки джонки Би Цюханя наконец затонули, утянув за собой множество людей.

Би Цюхань почувствовал, как в глазах темнеет. Речная вода сомкнулась над головой, враги ещё барахтались, по-прежнему рубя направо и налево. Он не слишком хорошо плавал и не знал, что с остальными. Из последних сил попытался подняться на поверхность, как вдруг под ребром его пронзила резкая боль — кто-то пырнул его мечом, заставив выпустить воздух, и он снова стал тонуть. Мысли затопило недоумение: вот так он и умрёт? А как же остальные? Когда он на миг вырвался на поверхность, смутно увидел весьма странную картину, но, увы, толком не разглядел… Из раны под рёбрами выходил воздух, он не мог удержать ни вдоха и как будто чувствовал в воде густой запах крови. Многие ещё боролись с течением, и в голове неожиданно всплыла забавная мысль: настигло ли перед смертью этих людей сожаление, что они погибли ради Юй Цуйвэя? Его сознание постепенно затуманивалось — наверное, так и закончится его жизнь.

(1) Да — уважительный префикс, используется в обращении младшего к старшему.

(2) Пасть тигра — часть ладони между большим и указательным пальцем.

К оглавлению

Глава 24. Испытание весенней страстью. Часть 6

2026-07-02T13:18:09.305Z

Сумерки постепенно редели, небо на востоке приобрело бледно-голубой, точно рыбье брюхо, оттенок. Не в силах больше сидеть на месте, Чжань Чжао резко вскочил и обратился к Гунсунь Цэ:

— Господин Гунсунь, почему Дуаньму ещё не вернулась?

Тот и сам находил это странным.

— Мы с ней договаривались, что как только я уйду, она сразу же отправится следом. Куда опять умчалась эта девчонка?

В глазах Чжань Чжао мелькнула тень тревоги.

— Вы сидите, а я пойду поищу её.

— Гвардеец Чжань, — вздохнул учёный, — эта девчонка до того способная, то сквозь стены проходит, то наряжается в платье из душ, по мне, так ничего с ней не случится. — Помолчав, он добавил: — Лучше наберись терпения и подожди здесь. — Только сказал, как снаружи донесся знакомый топот шагов. Гунсунь Цэ хохотнул. — Ну, что я говорил, помяни Цао Цао, он и появится.

Смущённый его насмешкой, Чжань Чжао бросился открывать дверь, но когда поднял взгляд, готовое сорваться с губ имя «Дуаньму» застряло в горле и никак не шло наружу.

Окинув его взором, Дуаньму Цуй хихикнула.

— Что такое? Стоило мне переодеться, уже не узнаёшь?

Голос определённо Дуаньму Цуй, но весь её наряд и даже лицо явно принадлежали Яо Маньби.

— Не каждая способна переодеться так, как ты, — вздохнул Чжань Чжао.

— Естественно. — Она самодовольно прошествовала в комнату, неторопливо и с необыкновенной грацией заняла место напротив Гунсунь Цэ, затем налила чай, одной рукой взяла чашку, а другую слегка приподняла, прикрывая лицо рукавом, отпила глоточек, скользнула взглядом вокруг — учёный смотрел на неё, будто демона увидел — и обворожительно улыбнулась в ответ.

Гунсунь Цэ задохнулся, не в силах вымолвить ни слова.

— Барышня Дуаньму, скорее преобразись обратно.

— А мне кажется, и так отлично, — размеренным тоном ответствовала она. — Можно походить так ещё дней десять-пятнадцать.

Гунсунь Цэ умолк, в голове его словно что-то рухнуло с оглушительным грохотом.

Дней десять-пятнадцать? Каждый день смотреть, как эта совсем не элегантная барышня столь изысканно пьёт чай, путешествует, разговаривает и даже… чарующе улыбается?

Учёного прошиб холодный пот, он бросил умоляющий взгляд на Чжань Чжао.

Горько усмехнувшись, тот поразмыслил и позвал её:

— Дуаньму, можно тебя на пару слов?

— Что за слова такие, что их нельзя слышать господину Гунсуню?

— Я не желаю слышать, — немедленно поддержал учёный. — Барышня Дуаньму, возможно, у гвардейца Чжаня к тебе серьёзное дело, ступай скорее.

Дуаньму Цуй неохотно последовала за Чжань Чжао. Прикрыв дверь, он потянул её подальше от комнаты.

— Скорее сними с себя платье из душ.

— Хорошо ведь сидит, зачем снимать? — Дуаньму Цуй рассеянно намотала на палец прядь волос, от чего у Чжань Чжао чуть не скрипнули зубы. — Поношу ещё несколько дней, нечасто всё же доводится так нарядиться.

— Господин Гунсунь сказал, что это платье соткано из уцелевших душ хунь и по Яо-мэйжэнь, так что… это не простая одежда, и носить её нехорошо.

— Об этом даже не волнуйся, — самодовольно ответила она. — Кто-то рассеял души Яо-мэйжэнь, и хотя я их соединила, они по-прежнему очень хрупки, не могут ни путешествовать, ни вредить людям. С помощью заклятия я превратила их в платье, совершенно не отличное от обычного.

— Как это не отличное? — вздохнул Чжань Чжао. — Она ведь может слышать?

— Ну и что с того?

— И может говорить?

— Нет, пока я была в доме семейства Яо, просто позаимствовала её голос — только голос, говорила-то всё равно я.

— Что ж, проблема… — протянул Чжань Чжао.

— Почему проблема? — удивилась Дуаньму Цуй.

Он едва заметно улыбнулся.

— Я хотел бы кое-что сказать тебе лично, нехорошо будет, если другие услышат…

— Что же? — Только спросила, и сразу же дошло. — Тогда подожди несколько дней… — зардевшись, промямлила она и развернулась идти обратно в комнату.

Во взгляде Чжань Чжао сверкнули хитрые смешинки, преградил ей путь, быстро наклонил голову и прошептал:

— Дуаньму, если сейчас я обниму тебя, то кого буду обнимать?

И, не дожидаясь её ответа, обхватил её руками за талию.

— Ладно, сниму! — взвизгнула Дуаньму Цуй в следующий миг.

Гунсунь Цэ скучал в одиночестве, как вдруг услышал снаружи визг и вздрогнул от неожиданности. Затем в комнату наконец ступила настоящая барышня Дуаньму. Обрадованный Гунсунь Цэ посмотрел на вошедшего следом Чжань Чжао с одобрением: всё-таки гвардеец Чжань нашёл к ней подход!

Тот не произнёс ни слова. Дуаньму Цуй держала в руках платье, невесомое и прозрачное, будто лёгкая облачная дымка. Подойдя к горшку с пионом, она прочитала про себя заклятие, и в следующий миг дымка изменила очертания, вновь приняла человеческий облик и стала Яо Маньби.

Дуаньму Цуй тихо вздохнула.

— Этой ночью ты тоже утомилась. Скоро взойдёт солнце, возвращайся в пион и восстанавливайся.

Не говоря ни слова, Яо Маньби вдруг прикусила губу, рухнула на колени и принялась отбивать земные поклоны.

— Смилуйтесь, барышня Дуаньму, вы ведь обрекли Цинъэр на верную смерть!

— С чего бы ей умирать? — даже не глядя на неё, неторопливо ответила Дуаньму Цуй. — Она замышляла погубить Чжань Чжао, не заботясь о чужих жизнях, лишь о своей. Раз настолько страшится смерти, не покончит с собой, можешь быть спокойна.

Гунсунь Цэ поначалу слушал, ничего не понимая, а теперь сообразил.

— Барышня Дуаньму, ты так поздно вернулась, чем ещё занята была?

Не ответив ему, Дуаньму Цуй снова обратилась к Яо Маньби с улыбкой.

— Не волнуйся, если твоя младшая сестра умрёт, даю слово, я сожгу для неё кучу ритуальных денег, гораздо больше, чем она собиралась сжечь для Чжань Чжао, буду жечь все сорок девять дней, уж не обижу.

Кто-то вдруг потянул её за рукав. Обернулась — Чжань Чжао покачал ей головой. Презрительно фыркнув, Дуаньму Цуй не стала продолжать.

— Матушка-государыня Яо-фэй, — мягко произнёс Чжань Чжао, — судя по вашим словам, похоже, есть и другая проблема, не проясните ли ничтожному Чжаню?

Он выглядел таким доброжелательным, что Яо Маньби устыдилась ещё сильнее, но раз дело касалось её родной сестры, махнуть рукой и остаться безразличной она не могла. Поколебавшись, в итоге она решилась заговорить о том, что произошло после.

Оказалось, успокоив Яо Чжичжэна на словах, Дуаньму Цуй притворилась, будто уехала, а вскоре снова вернулась — сказать, что уладила вопрос с Чжань Чжао, а что до Лю Сянваня, говорят, он отбывает глубокий траур и три года не сможет жениться, поэтому не может подобающе встретить новобрачную. Семейство Яо может подготовить малый паланкин и отправить Яо Маньцин к нему.

Яо Чжичжэн кипел от ярости и негодования и, само собой, не соглашался. Но Дуаньму Цуй доступно объяснила ему: Цинъэр уже беременна, навсегда такое не утаишь, и к тому времени репутация семьи Яо будет полностью разрушена, так что лучше уж сыграть свадьбу побыстрее. Она обладала до того лихим красноречием, сплетала слова так искусно, что у Яо Чжичжэна голова пошла кругом, и, не подумав как следует, он позвал домоправителя и приказал назавтра подготовиться к проводам новобрачной.

Однако Яо Чжичжэн не совсем уж худо соображал, немного погодя он снова опомнился и почуял неладное: как это императорская наложница глубокой ночью, совершенно без сопровождения выступает посредником между семьями Яо и Лю — как ни посмотри, прямое нарушение этикета. Вдобавок, раз уж Лю согласились, должны же были отправить хоть кого-то?

Когда он озвучил свои сомнения Дуаньму Цуй, той стало лень выкручиваться словами — так или иначе, дело сделано — и она без лишних разговоров оглушила его ударом ладони.

Вырубив, связала его верёвкой, заткнула рот кляпом и затолкала под кровать, а затем с широкой улыбкой отыскала домоправителя и сообщила ему, что хозяин захандрил. Завтра с утра следует отослать невесту и больше не спрашивать указаний хозяина, как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

Домоправитель, тоже вынужденный присутствовать на ночном представлении, испытывал отвращение к поступкам младшей барышни и в глубине души сочувствовал горю своего господина. Раз уж хозяин отдал распоряжения, а старшая барышня подтвердила, само собой, он сделает, что требуется.

К этому моменту любой проницательный человек уже догадался: в семействе Лю и знать не знали об этом уговоре, так разве пустят они за ворота свадебный паланкин семейства Яо? А когда разразится скандал, разве не станут Яо посмешищем для всего Лунсяня? И тогда Яо Маньцин не сможет ни попасть к Лю, ни вернуться домой, ей некуда будет податься и, как сказала Яо Маньби, останется только умереть.

Услышав об этом, Чжань Чжао нахмурился и наконец посмотрел на Дуаньму Цуй.

— Дуаньму, ты поступила несколько неподобающе.

— Что тут неподобающего? — фыркнула та. — По сравнению с некоторыми женщинами, что понесли от кого-то дитя и решили подбросить постороннему человеку, я гораздо милосерднее.

— Барышня Дуаньму, я прекрасно понимаю, о чём ты думаешь, — заговорил прежде молчавший Гунсунь Цэ. — Но пусть барышня Яо и жестока, всё же не заслуживает смерти.

— По законам мира людей, такое преступление действительно не карается смертью, но… — медленно проговорила Дуаньму Цуй и с беспомощным видом развела руками. — Но разве не существует справедливости небесной, что воздаёт кару без промаха? Когда не справляются мирские законы, разумеется, в дело вступают небеса. А кто, как не бессмертные, исполняют волю небес?

Наконец она самодовольно улыбнулась.

— Сама я не хочу создавать ей трудностей, просто небеса не могут смотреть, вот и воспользовались моей рукою, дабы преподать ей урок. Иначе подобные люди станут наглеть ещё больше, считая, что небеса ни на что не годятся.

Что бы ни говорили Чжань Чжао и Гунсунь Цэ, она одно что повторяла:

— Что я могу поделать, небеса не в силах терпеть такое.

Напоследок зевнула.

— Пойду спать.

Яо Маньби, похоже, очень боялась её, не стала останавливать, даже умолять не посмела, только с надеждой посмотрела на Гунсунь Цэ и Чжань Чжао. Кашлянув, учёный предпринял последнюю попытку.

— Барышня Дуаньму, даже если бы ты не проучила барышню Яо, всё равно ей жилось бы несладко — хозяин Яо наверняка сурово наказал бы её, так к чему тебе учинять ей неприятности?

— Нет! — В данный момент Дуаньму Цуй мыслила совершенно ясно, без малейших помех, потому разложила всё подробнейшим образом. — Барышня Яо получит от отца за то, что тайно блудила с Лю Сянванем и понесла дитя. В глазах Яо Чжичжэна этим поступком она опорочила репутацию семьи, потому и наказывать её следует по семейным порядкам. Это только за один должок расплата, а с Чжань Чжао кто рассчитываться будет? Неужели никто не спросит с неё за попытку погубить Чжань Чжао, ветер стихнет да волны успокоятся — и ничего ей не будет за содеянное?

Гунсунь Цэ на миг обомлел и проглотил готовые сорваться с языка возражения: слова Дуаньму Цуй и правда звучали довольно здраво, строго говоря, Яо Маньцин совершила два преступления. Первое — блуд с Лю Сянванем, за него Яо Чжичжэн накажет её вне зависимости от того, замешан ли Чжань Чжао. Второе — замысел подставить Чжань Чжао, а ведь такой человек, как он, докладывать на неё властям не станет. И что же, дело так и останется в прошлом, будто перевёрнутая страница?

Нет уж, так не пойдёт. На сей раз даже Гунсунь Цэ счёл дело несколько несправедливым: просто так Чжань Чжао столько дней просидел в темнице? Просто так они с его превосходительством Бао, получив письмо, не находили себе места от волнения? Будущее Чжань Чжао и его доброе имя едва не были уничтожены, можно ли просто так спустить это с рук Яо Маньцин, сделав вид, будто ничего не случилось?

— Кроме того, — со всей серьёзностью продолжала Дуаньму Цуй, — Чжань Чжао, у тебя есть мы, и бессмертная, и призрак помогли тебе благополучно спастись от беды. А если бы она подстроила ловушку не тебе, а кому-то другому? Как бы справился этот бедняга? Её замыслы столь жестоки, почём знать, не навредит ли она в будущем ещё кому-то своими уловками? Если не преподать ей урок, тогда, выходит, Небеса и правда слепы?

Договорив, она пошла к дверям, у порога снова обернулась и бросила напоследок:

— Так или иначе, я не стану возвращаться её спасать. Пока рассвело, если в силах сдержать сострадания, вы ещё можете стать добряками для семейства Яо!

Когда она хлопнула дверью, Чжань Чжао и Гунсунь Цэ обменялись растерянными взглядами и некоторое время молчали.

Неразрешимый вопрос: идти или нет.

После долгой паузы, Гунсунь Цэ наконец испустил тяжёлый вздох.

— Гвардеец Чжань, безусловно, благородный муж должен придерживаться широких взглядов и по возможности прощать, но если будешь постоянно проявлять терпимость, лишь поспособствуешь развитию спеси у порочных, впутаешь безвинных в несчастье. Яо Маньцин поступила очень жестоко… — Тут он чуть помедлил и посмотрел на Яо Маньби. — Матушка-государыня Яо-фэй, кровные узы сильны, в вашем стремлении защитить младшую сестру нет вины, однако, прошу, подумайте о справедливости — если бы гвардеец Чжань доложил о ней властям, какие последствия ждали бы семейство Яо? Теперь же её, как невесту, всего лишь отвергнет семейство Лю, на мой взгляд, барышня Дуаньму уже проявила снисхождение.

Яо Маньби онемела.

Об этом она совершенно не подумала: а ведь правда, Чжань Чжао — безвинно пострадавший, с какой стати он не должен искать справедливости? В самом деле, доложи он властям, всем стало бы известно о скандальной связи её младшей сестры с мужчиной и коварном замысле погубить придворного чиновника, и тогда репутация всей семьи была бы втоптана в грязь — разве осталась бы хоть малейшая возможность спасти положение? Гунсунь Цэ прав: сейчас всего-то семейство Лю откажется породниться с нею, и пусть пойдут сплетни, но посторонние не смогут учинить серьёзных неприятностей, достаточно притвориться, будто ничего не слышали — и дело с концом. Выбрав меньшее из двух зол, Яо Маньби тяжело вздохнула и постепенно исчезла, вернувшись в пион. Изначально раскрытые лепестки свернулись в бутон, словно цветок пал духом и больше не желал иметь дел с невзгодами мирской жизни.

Хотя Гунсунь Цэ сам привёл эти доводы, ему тяжело было видеть Яо Маньби в таком состоянии.

— Гвардеец Чжань, — тихонько вздохнув, обратился он к Чжань Чжао, — мы все трудились ночь напролёт, давай отдохнём, пока есть возможность. А в полдень пообедаем и покинем Лунсянь.

Кивнув, тот направился к себе.

Проходя мимо комнаты Дуаньму Цуй, он на миг остановился, хотел было постучать, но внутри не было слышно ни шороха. Предположив, что она уже легла спать, собрался идти дальше, как в комнате вдруг вскрикнули.

Вздрогнув от испуга, Чжань Чжао торопливо постучал в дверь.

— Дуаньму, что стряслось?

Не получив ответа, он встревожился, вложив силу в запястье, сдвинул запертый изнутри засов, толкнул дверь и ворвался в комнату.

Дуаньму Цуй чинно сидела за туалетным столиком, одетая в серебристо-голубое нательное бельё, её блестящие, как атлас, иссиня-чёрные волосы ниспадали до талии.

— Как ты вошёл? — удивилась она, повернув голову к Чжань Чжао.

Он не находил слов: вероятно, она и не слышала, как он стучался.

— Почему ты кричала?

Вопрос вернул Дуаньму Цуй к неумолимой реальности. Она скривила губы, будто вот-вот расплачется.

— У меня появился седой волос.

Опешив, Чжань Чжао опустил взгляд на её волосы.

— Где?

— Я неожиданно увидела его, когда распустила причёску, только моргнула, и уже не знаю, где он. — Она принялась перебирать пряди. — Чжань Чжао, помоги мне проверить.

И она наклонила голову.

Приблизившись, он посмотрел и покачал головой.

— Нет ничего.

Дуаньму Цуй подняла голову и зыркнула на него.

— Да что ты так разглядишь? Не можешь посмотреть внимательнее?

Чжань Чжао только и оставалось слегка наклониться и осторожно раздвинуть пряди её волос. Мягкие и шелковистые, они источали тёплое и тонкое благоухание. Уголки губ Чжань Чжао невольно поползли вверх.

— Тебе показалось, по-моему…

Он вдруг умолк.

Среди бесчисленных иссиня-чёрных волосков в самом деле затесался один белоснежный.

Дуаньму Цуй обладала острым чутьём.

— Нашёл?

Не решив, как лучше ответить, Чжань Чжао поколебался, прежде чем отозваться.

— Угу.

— Тогда выдерни его.

Подушечками пальцев он слегка прижал корни её волос, а другой рукой очень быстро дёрнул, опасаясь сделать ей больно.

Однако для Дуаньму Цуй столь ничтожная боль не шла ни в какое сравнение с тем, какой удар нанесло ей обнаружение седины. Она уставилась на белый волос в руке Чжань Чжао, то серея, то бледнея лицом, в глазах вскипели слёзы.

— У меня появилась седина! — вдруг всхлипнула она и, невзирая на присутствие Чжань Чжао, подошла к кровати, легла и накрылась одеялом с головой, хныча из-под него. — Старею.

Чжань Чжао несколько растерялся. Он более-менее понимал чувства Дуаньму Цуй, но не до такой степени: он не вполне представлял, что означают седые волосы для женщин.

Не зная, что делать с тонким белоснежным волоском в руках, Чжань Чжао вздохнул. Приблизившись к кровати, он похлопал по одеялу.

— Дуаньму.

Не обращая на него внимания, Дуаньму Цуй лишь всхлипнула, точно маленький зверёк.

Ему стало и смешно, и жалко её.

— Всего лишь один седой волосок, ничего страшного. — Раз на него не обращали внимания, он забормотал. — В детстве, когда я учился грамоте, один мой соученик начал седеть с юных лет, потом он ходил к лекарю, а тот сказал, что седина не обязательно от старости, от чрезмерной усталости даже у молодых может появиться пара седых волос.. — Сделав паузу и не заметив шевеления, он продолжал. — В последние дни со всеми хлопотами ты переутомилась умом и телом, вот и результат… У Цзысюй(1) поседел за одну ночь тоже потому что страшно устал…

Сравнение было до того возмутительным, что барышня под одеялом резко села на кровати. От неожиданности Чжань Чжао едва не свалился на пол.

— К чему ты упомянул У Цзысюя? — грозно вопросила она. — Боишься, что я не поседею за ночь?

Ни в чём не повинному Чжань Чжао пришлось беспомощно оправдываться.

— Я имел в виду, у тебя всего один седой волосок…

— А я тебе скажу, откуда он взялся! — Дуаньму Цуй наконец нашла виновника. — Разве не от беспокойства за тебя? Что за Храбрец с Юга, закалённый цзянху, пал от руки девицы из терема? Господин Гунсунь рассказывал, что прежде ты часто бывал отравлен и стал неуязвим для сотни ядов, так почему на тебя подействовало какое-то весеннее снадобье? Ладно, сам невезучий, так ещё и других за собой тянешь!

Колокольчики звенят, сводят осенью счета!

Что ещё мог сказать Чжань Чжао? Только промолчать, и молчание сейчас стало для него лейтмотивом.

Дуаньму Цуй чувствовала себя всё более обиженной.

— Когда господин Гунсунь принёс мне известие, я так опечалилась, что ни пить, ни есть не могла…

Как припоминал господин Гунсунь впоследствии, барышня Дуаньму не пила, ни ела из привередливости в еде, а когда блюда соответствовали её вкусам, уминала их с радостью…

— К счастью, у бессмертных тело покрепче, чем у простых людей, иначе со мной случилось бы то же, что с У Цзысюем…

У Чжань Чжао едва заметно дёрнулся уголок рта.

— Правда, после потери волшебной силы, не могу наслаждаться свободой, как бессмертные, стоит только опечалиться, как можно поседеть, так и до морщин недалеко… — От нахлынувшей печали Дуаньму Цуй снова рухнула в постель, благо, на сей раз не стала накрываться одеялом, изображая труп.

Помолчав, она горестно пробормотала:

— Называется, завела плохого друга по ошибке, почему у меня седой волос появился, когда с тобой произошла беда? Господин Гунсунь и его превосходительство Бао знакомы с тобой гораздо дольше меня, они тоже должны были поседеть…

Чжань Чжао открыл рот, чтобы что-то сказать, но она продолжала его игнорировать.

— Теперь я обречена, ты ведь из тех, от кого одни проблемы, говорят, то клинком ранен, то копьём, то отравлен, то злым духом одержим…

— Эй, когда это я был одержим духами? — запротестовал Чжань Чжао

Дуаньму Цуй не обращала на него внимания.

— Если сейчас ты попал в беду, и у меня появился седой волос, потом ещё какая неприятность случится — так не пройдёт и нескольких лет, как я смогу потеснить Бессмертного Старца Южного полюса на его месте…

Чжань Чжао не знал, плакать или смеяться.

— Дуаньму, да разве так легко я попадаю в беду?

— Кто тебя знает… — невнятно пробормотала она.

Он улыбнулся, решив больше не препираться с нею, укрыл её одеялом и шепнул:

— Выспись хорошенько, и всё пройдёт.

Вздохнув, Дуаньму Цуй прикрыла веки, длинные ресницы трепетали, однако ничего больше она не сказала.

Чжань Чжао немного посидел у кровати, слушая, как выравнивается её дыхание, и наконец тихонько поднялся, чтобы уйти. Только отвернулся, как Дуаньму Цуй шёпотом окликнула его:

— Чжань Чжао.

Когда он оглянулся, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, мягко блестящими, как чёрная яшма, и будто бездонными.

— Чжань Чжао, надеюсь, ты проживёшь спокойную и благополучную жизнь, — отчётливо и серьёзно сказала она.

А затем закрыла глаза — всё-таки и правда очень устала.

Чжань Чжао застал на месте и простоял так неизвестно сколько, глаза заволокло дымкой слёз.

— Дуаньму, — наконец прошептал он, — мы с тобой оба можем прожить благополучную жизнь.

Она крепко спала, и неизвестно, услышала ли его слова.

***

В этот момент Яо Маньцин наконец ступила во внутренний двор дома Лю.

Она поправила распахнувшиеся полы одежд, пригладила растрепавшиеся волосы и с улыбкой посмотрела на мертвенно-бледного Лю Сянваня.

— Теперь тебе известно, что я способна на всё, — нежно улыбнулась она. — Так или иначе, идти мне некуда, потерять лицо уже не боюсь, если не позволишь мне войти, встану у ворот дома Лю и расскажу, как Лю Сянвань соблазняет и бросает женщин, опозорю тебя перед всеми. Гордый муж среди ночи перелезает к барышне через стену… Ах, точно, у тебя ведь ещё и не стоит, во время утех приходится полагаться на весеннее снадобье…

— Сучка! — На шее Лю Сянваня вздулись вены, он схватил Яо Маньцин за волосы.

От боли у той выступили слёзы, однако на лице по-прежнему играла улыбка.

— С этих пор мы — одна семья. Относись ко мне хорошо, и я не забуду проявлять осмотрительность в речах и поступках. Будь вежливым и дружелюбным, и мы станем жить в мире и согласии, проживём спокойную и благополучную жизнь.

(1) У Цзысюй (?-484 гг. до н.э) — государственный деятель и военачальник; родился в царстве Чу, в молодости был вынужден бежать в царство У, где зарабатывал на жизнь игрой на флейте.

К оглавлению

Глава 5. Бурлит волнами Хуанхэ исток, где ветер яростный свистит свирепо… Часть 1

2026-06-29T13:17:39.283Z

Джонка двигалась на восток, затем повернула на юг. До горы Цзюньшань оставались сутки пути.

Миновало три дня с тех пор, как Шэнсян покинул резиденцию чэнсяна.

Только-только опустилась ночь, Нань Гэ с Би Цюханем, похоже, обсуждали какие-то техники боевых искусств, Вэн Лаолю жарил рыбу на полузакрытой кухне.

Черепашка ползала по палубе, стукаясь панцирем о доски, а когда подбиралась слишком близко к борту, толстый кролик зубами хватал её за хвост — прятать его глупое земноводное не умело — и оттаскивал назад.

Ваньюй Юэдань сушил одежду. Он почти не видел, да к тому же был владыкой дворца Лазурного свода, но с этим прозаическим делом справлялся весьма умело.

Казалось, у него получалось всё, за что бы он ни брался. Вот взять рыбалку — пусть и неудачно закинул удочку, а всё же выловил черепашку.

— А-Вань, есть ли что-то, что ты делаешь без изящества? — Шэнсян, разумеется, ничем полезным не занимался. Он переоделся в мягкий халат-пао цвета «желтизна гусёнка» и лежал на палубе, подперев ладонями подбородок, совершенно не опасаясь по неосторожности испортить драгоценное одеяние.

Когда вещи высохли, Ваньюй Юэдань взял таз и стал на ощупь складывать их.

— Нет.

Шэнсян с интересом посмотрел на него.

— А что ты будешь делать, если я сейчас натяну верёвку, чтобы ты споткнулся? — Он покосился на бельевую верёвку у ног юноши, явно замышляя недоброе.

— Хм… — задумался Ваньюй Юэдань. — Вероятно, её рассечёт лезвие в моём сапоге, — ответил он с самой нежной и мягкой улыбкой.

Шэнсян разочарованно опустил взгляд на его обувь.

— Да сколько всего на тебе навешано? Не тяжело так ходить?

— Всего на мне тринадцать механизмов со скрытым оружием, — всё с той же ласковой улыбкой, доброжелательно и терпеливо поведал владыка дворца. — Нет, не слишком тяжело.

— А-Вань, да ты просто волк, — сказал Шэнсян. — Страшный серый волк в овечьей шкуре.

Сложив одежду, Ваньюй Юэдань повернулся к нему с усмешкой и подмигнул.

— Я и сам так думал, пока не встретил тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего такого, — с улыбкой ответил юноша, — просто здорово встретить себе подобного. — Прижав к себе охапку вещей, он медленно удалился в крытую часть джонки, и Шэнсян услышал, как он сказал Вэн Лаолю: «Благодарю за труды, почтенный Вэн».

Себе подобного?.. Кролик потёрся о хозяина, и Шэнсян щёлкнул его по носу. Тот с возмущённым писком отбежал и злобно зыркнул на него издалека.

Молодой господин всё играется с питомцем! Вэн Лаолю с неодобрительным видом высунулся с кухни.

— Ужин подан.

Хотя остроумная идея поймать противников, раскинув рыболовную сеть, вызвала восхищение, и он даже перестал считать Шэнсяна совсем уж ни на что не годным богатеньким бездельником, но всё равно ворчал про себя всякий раз, как видел расточительные и небрежные развлечения молодого господина. Он всегда презирал этих сынков влиятельных господ, не знавших ни голода, ни страданий. Ну проявил один из них смекалку, и что с того?

На корме шептались Нань Гэ с Би Цюханем — с невозмутимым видом обсуждали боевые искусства и одновременно обменивались тайными сообщениями, используя технику передачи звука.

— Враги со всех сторон.

Кивнув, Би Цюхань вслух заговорил об акупунктурном искусстве школы Эмэй, а беззвучно произнёс:

— До Дунтина всего около сотни ли, а там уже места населённые. Если союз Кровавой жертвы планирует нападение, у них осталась лишь сегодняшняя ночь и примерно тридцать ли.

— Маленькая джонка следует за нами давненько, — усмехнулся Нань Гэ. — Если бы не твоё терпение, я бы уже несколько раз велел Вэн Лаолю развернуться, чтобы напасть на них.

— Не стоит действовать опрометчиво, — бледно улыбнулся Би Цюхань. — С той джонки лишь следят за нами, Ли Линъяня на ней наверняка нет.

— Ты всё надеешься, что нынче ночью он лично поведёт атаку? А если сегодня он не появится?

Би Цюхань с затаённой тревогой сделал медленный вдох.

— Это-то меня и беспокоит. — Он обернулся на реку. — Если он не появится, мои усилия потрачены впустую, да ещё и тебя, Нань-сюн, подверг огромной опасности.

Вскинув красивые брови, Нань Гэ встал на корме, элегантно заложив руки за спину.

— Все мы из цзянху, какие могут быть разговоры, подверг ты меня опасности или нет? Кто желает спокойствия, тот возвращается домой и качает дитёнка. — Он шагнул вперёд, спиной к Би Цюханю. — Даже если сегодня и не выманим Ли Линъяня, поучаствовать в великом сражении — всегда удача. Мне безразлично, явится он или нет, достаточно будет и увидеть того мастера, что ранил тебя, Цюхань. Меня разве что беспокоит, что твой владыка дворца не владеет боевыми искусствами…

— Не волнуйся, Нань-сюн, он способен постоять за себя, даже не владея боевыми искусствами. — Подняв голову к небу, он, казалось, прикидывал, когда начнётся нападение. — Вот только Шэнсян увязался за мной, а я совсем не уверен, что смогу обеспечить его безопасность… Нынешняя битва несомненно потрясёт цзянху. Хотя у Шэнсяна неплохое боевое мастерство, но…

— О молодом господине тоже не стоит беспокоиться, — хохотнул Нань Гэ. — Цюхань, ты видел только, как он дурачится, но знаешь ли ты, что у него на уме?

Би Цюхань слегка вздрогнул: что на уме у Шэнсяна? Этот взгляд, который порой похож на стекло, печальный силуэт, ненароком оброненный вздох…

— Наверное, лишь его кролику известно, что у него на уме? — бросил он с деланым равнодушием. — Явно ничего хорошего.

— Он думает о чём-то мучительном? — Нань Гэ не сводил взгляда с яркой луны. — Как ни удивительно, у меня постоянно такое чувство.

— Но он всегда так радостно улыбается, — холодно заметил Би Цюхань. — И вообще весельчак.

— Потому я и говорю, что не понимаю… о чём всё-таки думает Шэнсян? — Нань Гэ вздохнул и тут же испустил протяжный свист. Кусты на берегу зашуршали — похоже, он вспугнул зверей и птиц. — Он такой же странный человек, как ваш владыка дворца… — Его ухо слегка шевельнулось, и разговор о Шэнсяне резко закончился. — Четыре джонки окружают нас, они приближаются!

— Ужин! Подан! — перебил их кто-то, постучав ложкой по мачте. — Неужто вы решили сегодня голодать, чтобы завтра задарма поесть на горе Цзюньшань? Идёмте ужинать.

Обернувшись и увидев недовольное лицо молодого господина, Нань Гэ с Би Цюханем почувствовали, будто зрение их обманывает и Шэнсян, которого они только что обсуждали, — лишь образ, случайно возникший в результате недопонимания. Шэнсян только такой, как сейчас перед ними, и другого быть не может.

Невольно улыбнувшись, Би Цюхань постарался ответить как можно мягче.

— Сегодня поужинать не получится…

Что-то стукнуло, и они втроём обернулись на звук. Ваньюй Юэдань, встав у борта на колени, опустил в реку «пойманную» им черепашку и задержал руку в воде, словно наслаждаясь тем, как волны перекатываются между пальцев.

— Цюхань! Впереди… впереди судно идёт прямо на нас! — Вэн Лаолю с изменившимся лицом выскочил на палубу, всё ещё сжимая в руке палочки для еды. — Большая джонка пряталась в зарослях, нападение было спланировано заранее!

— И слева. — Ваньюй Юэдань, закрыв глаза, стоял на коленях у борта, так и не убирая руку из воды. — Вероятно, быстроходная джонка среднего размера. Встречное течение сильное и стремительное, но у судна длинный и узкий корпус.

— Ни ужина, ни предупреждения, — вздохнул Шэнсян. — Вон там, — указал он ложкой за корму. — Что там за чёрное пятно? Только не говорите мне, что ещё одна джонка.

Нань Гэ с улыбкой указал направо.

— Хотел бы я тебя утешить, но и там ещё одна.

На носу этой джонки висел яркий жёлтый фонарь. Четыре судна медленно приближались, зажимая их джонку в кольцо.

На баке правой джонки кто-то в чёрном, держа в руках плошку с короткой свечой, зажигал фонарь.

— Свеча… — прошептал Би Цюхань. — Белая свеча длиной два цуня два фэня.

— Глубоко в горах безмолвных, где никак не отыскать пути, только при свечах зажжённых в дымке распускаются цветы. — Ваньюй Юэдань всё стоял на коленях с закрытыми глазами. — Как и ожидалось… Ли Линъянь прибег к помощи храма Зажжённых свечей.

Этой тёмной и ветреной ночью два великих лабиринта цзянху, дворец Лазурного свода и храм Зажжённых свечей, неожиданно оказались по разные стороны. Вот только первый представляли лишь Би Цюхань с Ваньюй Юэданем, а из второго прибыло целых четыре джонки — неравное соотношение сил было пугающе явным.

— Владыка дворца Лазурного свода отправился в путешествие не только чтобы найти лекаря, но и по той причине, что расположенный в таинственном месте храм Зажжённых свечей присоединился к союзу Кровавой жертвы Ли Линъяня? — спросил Нань Гэ.

Не открывая глаз, Ваньюй Юэдань лишь мягко улыбнулся.

— М-м, храм Зажжённых свечей и дворец Лазурного свода связаны брачными узами, властитель храма — муж моей старшей сестры.

— А? — поразились Вэн Лаолю с Нань Гэ. Храм Зажжённых свечей и дворец Лазурного свода связаны брачными узами? Что за непостижимое родство!

— Мой зять… — Ваньюй Юэдань вздохнул. — Его фамилия Юй, имя — Цуйвэй.

— «Демоноликий обольститель» Юй Цуйвэй! — Вэн Лаолю переменился в лице. — Как дворец Лазурного свода мог отдать дочь подобному губителю? Да он же и выглядит-то так, что не поймёшь — мужчина или женщина! Говорят, ещё прежде чем бежал в храм Зажжённых свечей, этот демон перепортил сотни юношей и девушек цзянху, как же твою сестру, золотую ветвь с яшмовыми листьями, выдали за такое отродье?

Помолчав, Ваньюй Юэдань слегка усмехнулся.

— Но сестра любила его, — прошептал он, открыл глаза и медленно поднял голову к луне, для него, наверное, расплывчатой и туманной. — Вы знаете только, что храм Зажжённых свечей — последнее пристанище для самых дурных и порочных людей цзянху, изгнанных отовсюду, но мне также известно, что это ещё и загон для диких зверей. Кто сильнее в боевом мастерстве, тот и становится властителем храма… Приказы его незыблемы, как гора, никто не смеет ослушаться их, потому что власти он добился настоящей силой, и непокорность означает смерть, — медленно объяснил он. — Выжить в храме Зажжённых свечей стоит огромного труда, а выжить и сохранить при этом достоинство — и того сложнее. Не знаю, каким образом зять стал властителем храма, но любого, кто занимает это место, ждут жестокие битвы, бесконечные провокации и неожиданные нападения.

Тут все невольно испытали толику сочувствия к прежде ненавистному «Демоноликому обольстителю» — кто стал бы творить злодеяния, зная, какие страдания ждут впереди?

— Зять до сих пор держится на месте властителя храма, — продолжал Ваньюй Юэдань. — На третий год, как он захватил власть, сестра из любопытства встретилась с ним. — Он тихонько вздохнул. — Пять месяцев спустя она вышла за него замуж.

— Почему вы не остановили её от прыжка в огненную яму? Раз уж храм Зажжённых свечей такое место, как ты мог спокойно отпустить туда свою сестру? — Вэн Лаолю это казалось попросту уму непостижимым. Простому человеку и правда не уразуметь деяния дворца Лазурного свода: выдать дочь за соблазнителя, ненавидимого во всём цзянху, главаря ужасных злодеев — всё равно что лишить её счастья до конца жизни.

— Когда сестра вышла замуж, я был ещё совсем юным, мне в то время исполнилось только четырнадцать, — мягко улыбнулся Ваньюй Юэдань. — Тогда я тоже не понимал, почему отец с матушкой не остановили её? Одно время мне даже казалось, что они слишком слепо следуют правилам, потому что сестра была… очень красивой и нежной девушкой, — тихо проговорил он. — Я ненавидел их за то, что они позволили ей выйти замуж.

— Омерзительная репутация Демоноликого обольстителя широко известна, — фыркнул Би Цюхань. — Если бы не чрезмерная доброта вашей сестры, разве её одурачили бы так легко? А в итоге ещё и… — Он закрыл рот и умолк.

— Что такое огненная яма? Что такое несчастье… — неторопливо вставил кто-то. — Что такое злодеяния и пороки, что такое быть обманутым… могут сказать лишь те, кого это коснулось. Даже смерть из-за него не обязательно заслуживает скорби… — Когда Шэнсян говорил, он не смотрел ни на кого из присутствующих, не удавалось уловить, куда же устремлён его взгляд.

Все растерянно, поражённо, потрясённо, со всевозможным удивлением уставились на Шэнсяна. С чего бы избалованному молодому господину говорить такие слова? Разве не должен он подскочить в ярости, проклиная Демоноликого обольстителя за злодейства, а сестру Ваньюй Юэданя — за ужасную глупость?

— Если она чувствовала себя счастливой, значит, так оно и было. — Ваньюй Юэдань наконец отвёл взгляд от луны. — Я понял эту истину лишь после её смерти.

— Вашу сестру погубил Юй Цуйвэй, — холодно возразил Би Цюхань. — Владыка, разве вы забыли, что из-за её гибели все во дворце Лазурного свода поклялись вечно враждовать с храмом Зажжённых свечей? Именно этим Юй Цуйвэй свёл в могилу старого владыку, неужели вы могли забыть?

Лицо Ваньюй Юэданя, озарённое лунным светом, полнилось нежной печалью.

— Сестра по собственной воле пошла на смерть, она ни о чём не сожалела.

— Пф! Позвольте не согласиться, — бесстрастно произнёс Би Цюхань.

Ваньюй Юэдань улыбнулся одними глазами.

— М-м… Это потому что ты, Цюхань, в отличие от меня, держишься своей позиции.

В этот момент раздался треск ударов — неприятельские суда, со всех сторон окружив их джонку, проломили её борта. Палуба резко закачалась, на реке поднялась высокая волна, и плеснувшей водой Ваньюй Юэданю по локоть промочило рукав.

— Ай-яй-яй, простите, виновата. — Волну подняло как раз длинное и узкое быстроходное судно, замеченное юношей по речному течению. Вспыхнули огни — на четырёх судах, взявших их джонку в тиски, подняли горящие лампы. На быстроходной джонке стояла одетая в чёрное женщина с ямочками на щеках. — Юй-лан(1), это же ваш нежный шурин, юный владыка дворца Лазурного свода, молодой господин Ваньюй?

Человек со свечой откинул занавес каюты, и оттуда выплыл мужчина с круглым веером в руках, в волочащемся по палубе одеянии.

— А-Вань, я ведь говорил, что тебе лучше оставаться во дворце. Всё-таки цзянху — не дворец Лазурного свода, здесь не забудут рубануть мечом только потому, что ты нежный и заботливый, не исключено даже, что найдут это занятным и погубят тебя.

Спальный халат-чанпао из струящейся белоснежной ткани с безмерно широкими рукавами, столь же длинным подолом и вышитым на спине огромным чёрным мотыльком, придавал ему неземное изящество и обманчивую беззащитность. Небрежно накинутое одеяние соскользнуло с плеча, подчеркнув точёные ключицы и гладкую кожу. В зыбком свете огней его облик в самом деле потрясал: жуткая граница тянулась от края левого глаза до уголка рта, разделяя лицо на две неравные части — справа кожа нежная и белая, черты прекрасные, словно предсмертный вздох опавшего лепестка, слева же плоть чудовищно изуродована, будто на неё плеснули кипящим маслом.

* Вэнь Тинъюнь (Тан) «Строки о холоде в приграничье»

Здесь яньских луков тетива туга, здесь инеем покрыта черепица,
Орёл прорежет стынь, раскрыв крыла, на степи острым глазом покосится.
На миг взметнётся горсточка песка — и гуси белые галдят тревожно,
В ярдангах тысячи копыт гремят — вздымая пыль, отряд несётся конный.
Бурлит волнами Хуанхэ исток, где ветер яростный свистит свирепо
И тучи северные гонит прочь, лишь облачка в небесной выси реют.
Под вечер вышли из Юйлинь в поход, на север спешно двигается войско,
Встревоженные камни и песок летят вокруг, дробясь о плащ соболий.
Я твёрд в решимости служить стране, чтоб чтили в тереме Линъянь заслуги,
Но ежегодно в письмах на парче мне разрывает сердце боль разлуки.
Какую славу принесёт портрет, написанный умелою рукою,
Когда жену заставит и детей лить слёзы, становящиеся кровью?

(1) Лан — форма обращения к молодому мужчине.

К оглавлению

Глава 24. Испытание весенней страстью. Часть 5

2026-06-25T13:12:59.999Z

Гунсунь Цэ выпил уже четыре чашки чая и, наливая пятую, призадумался: эта барышня должна была только словом перемолвиться с лекарем, неужто в ученицы к нему пошла?

И тут шумным вихрем в комнату ворвалась Дуаньму Цуй с перекошенным лицом.

— Господин Гунсунь, идёмте к Чжань Чжао.

Яо Чжичжэн не стал возражать, чтобы они снова посетили Чжань Чжао, однако недовольства уже не скрывал. Хотя падение Яо Маньцин в воду являлось не более чем «случайностью», в его глазах главным виновником всех несчастий всё равно был Чжань Чжао.

Ради дела Гунсунь Цэ пришлось сказать несколько дипломатичных слов, Дуаньму Цуй же таким терпением не обладала: от начала до конца стояла с кислым, будто у мачехи, видом, уже решив про себя: если этот старый хрыч не согласится, кинуть его в чан — и никаких разговоров!

Наконец, вновь увидев Чжань Чжао, Гунсунь Цэ перевёл дух и посмотрел на неё.

— Барышня Дуаньму, теперь-то можешь сказать, что ты выяснила?

Чжань Чжао замер и тоже взглянул на Дуаньму Цуй. Похоже, она злилась на кого-то, и судя по всему, очень сильно.

Не глядя ни на кого, с угрюмым лицом она во всех подробностях поведала об увиденном и услышанном.

Когда она договорила, повисла тишина. Гунсунь Цэ в оцепенении застыл на месте, походный фонарь в его руках как будто тоже потрясённо замер — даже пламя не шевелилось.

— Значит, случившееся с гвардейцем Чжанем было заранее подстроено, – спустя долгое время пробормотал он. — Раз барышня Яо уже носит дитя под сердцем… то и её кровь той ночью…

Неожиданно вспомнив о чём-то, он хлопнул ладонью и вздохнул.

— Точно, сегодня, когда её вытащили из воды, я заметил у неё над локтем порез. Неужели так называемая «девственная кровь» на самом деле…

Вскоре он снова нахмурился.

— Странно, у неё не должно быть ни вражды, ни ненависти к гвардейцу Чжаню, зачем понадобилось так подставлять его? Разве что в семействе Яо знали, что он приехал расследовать дело Яо-мэйжэнь, и умышленно воплотили этот коварный замысел?

Пока он размышлял вслух, Дуаньму Цуй только слушала и не перебивала, но когда речь зашла о пропавшей императорской наложнице, вдруг покачала головой.

— Нет, это дело не имеет отношения к Яо-мэйжэнь.

— Не только господин Гунсунь, я и сам гадаю, не связано ли случившееся с Яо-мэйжэнь, — удивился Чжань Чжао, — Дуаньму, отчего ты так уверена, что она здесь ни при чём?

Дуаньму Цуй вздохнула. Пришлось поведать, как она собрала разрозненные души Яо Маньби.

— Я расспросила Яо-мэйжэнь. После того как вошла во дворец, она почти прекратила переписку с семьёй, о тайном сговоре с ними с целью побега из Запретного города даже речи быть не могло. К тому же, кто-то рассеял её души. Прежде она довольствовалась пребыванием во дворце, россказни о том, что она собрала одежду и ценности и ранила ночных дежурных — полнейшая чушь.

Поражённый Чжань Чжао хотел было задать ещё несколько вопросов, но Дуаньму Цуй разволновалась и топнула ногой.

— Чжань Чжао, не беспокойся пока о Яо-мэйжэнь, сначала позаботься о себе. Теперь вся правда раскрылась, и тебе больше не нужно терпеть эту грязь, я сама пойду к старикашке Яо Чжичжэну. Его дочь тайно встречалась с кем-то, а вину решила взвалить на тебя, у него совсем ни стыда ни совести? — она уже развернулась и сделала пару шагов, как за спиной раздался голос Чжань Чжао.

— Дуаньму.

Она раздражённо вернулась.

— Ну что ещё?

— Почему, с твоим-то характером, ты постоянно так волнуешься? — вздохнул он.

Глаза Дуаньму Цуй немедленно округлились.

— Волнуюсь? Даже не знаю, из-за кого же я волнуюсь? А ты недоволен этим? Так я перестану волноваться, делай, что хочешь, хоть завтра женись на этой барышне Яо и живи с ней до седых волос.

Чжань Чжао прыснул со смеху.

— Чем больше говоришь, тем меньше смысла.

Дуаньму Цуй слово всегда держала: действительно прекратила волноваться, более того, даже не смотрела в сторону Чжань Чжао и слегка прикрыла глаза с видом расслабленным, точно у Будды за распитием послеполуденного чая.

Гунсунь Цэ посмеялся про себя, однако всё же на сердце у него было неспокойно, и вскоре он снова печально нахмурился.

— То, что ты выяснила, барышня Дуаньму, безусловно, весьма полезно, но всё равно что капля в море в освобождении гвардейца Чжаня. Подумала ли ты вот о чём: разве с имеющимися уликами выйдет доказать, что той ночью он не посягал на её честь?

Дуаньму Цуй не проронила ни звука.

— Она может полностью отрицать, что воспользовалась весенним снадобьем, поскольку у нас нет веских доказательств, что той ночью гвардейцу Чжаню что-то подсыпали. Её прежние сношения с другим мужчиной и посягательство гвардейца Чжаня — совершенно разные вещи. Найденная тобой зацепка лишь доказывает сомнительное поведение барышни Яо, однако не способна очистить имя гвардейца Чжаня. Даже если мы сможем доказать, что той ночью она подсыпала ему весеннее снадобье, ей достаточно будет стоять на том, что он её изнасиловал, и тогда ему уже не выйти сухим из воды.

Молча выслушав, Дуаньму Цуй не сказала ни слова.

— Теперь-то понимаешь? — слегка улыбнувшись, шёпотом спросил Чжань Чжао.

— Что понимаю? — покосившись на него, медленно проговорила Дуаньму Цуй. — Так или иначе, я не-е-е-е волну-у-уюсь.

Она так растянула слова, да ещё с таким безразличным видом, что Чжань Чжао скрипнул зубами.

— Когда вы двое уже начнёте хоть немного волноваться? — вздохнул Гунсунь Цэ. — Нашли время дурачиться. — Он вдруг ощутил невыразимую усталость. Фонарь осветил его постаревшее за эти несколько дней лицо, морщины как будто стали глубже, чем раньше.

Он всерьёз тревожился за Чжань Чжао. Гунсунь Цэ был гораздо старше его и куда лучше понимал трудности и опасности чиновничьей службы. Если дело не разрешится добром, Чжань Чжао не только окажется в тяжёлой ситуации, но в конечном итоге может и попасть в тюрьму, быть закован в цепи — и ему не хотелось становиться свидетелем такого исхода. В его глазах Храбрец с Юга, в ярком наряде и на норовистом скакуне, чья слава давно гремела в цзянху, был всё равно что юный родственник, нуждающийся в наставлениях и, казалось бы, брюзгливой заботе старшего поколения.

«Когда вы двое уже начнёте хоть немного волноваться? Нашли время дурачиться».

Дуаньму Цуй замерла — невесть отчего её вдруг затопило чувство вины.

— Господин Гунсунь… — Она запнулась. — На самом деле я… очень волнуюсь.

Ничего не сказав, Гунсунь Цэ лишь улыбнулся. В тусклом свете фонаря его улыбка выглядела усталой и беспомощной.

Дуаньму Цуй стало немного грустно.

— Господин Гунсунь, не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю.

Всё так же ничего не отвечая и улыбаясь, учёный медленно развернулся и пошёл прочь.

Он немного горбился, шаги звучали тяжелее. До сего момента Дуаньму Цуй никогда прежде так явственно не осознавала: Гунсунь Цэ перед нею уже совсем старик.

Её глаза увлажнились.

— Я обязательно что-нибудь придумаю, — прикусив губу, упрямо прошептала Дуаньму Цуй.

Кто-то ласково взял её за руку.

— Чжань Чжао… — Она подняла на него затуманенный взор, совсем не скрывая своей печали и некоторой обиды.

— Дуаньму, господин Гунсунь не сердится на тебя, — только и мог мягко произнести Чжань Чжао, не зная, как её утешить.

— Угу, — чуть слышно отозвалась она, повесив голову.

Чжань Чжао никогда не видел её такой — похожей на провинившегося ребёнка, и это неожиданно тронуло самую нежную часть в глубине его души.

— Дуаньму. — Он принял беззаботный вид и слегка улыбнулся. — Будет здорово, если ты овладеешь техникой прохождения сквозь стены.

— Почему? — Она подняла голову и посмотрела на него, веки слегка покраснели, но в душе затеплилось удовлетворение: просто не скажу тебе, что уже овладела, а выберу момент и напугаю!

— Потому что… — Чжань Чжао сделал паузу, приподняв уголки губ. Его взгляд, прозрачный и чистый, лишённый тревоги и нерешительности, лучился сосредоточенной и ясной искренностью. Он слегка наклонился к её уху и прошептал: — Дуаньму, я хочу тебя обнять.

Поначалу Дуаньму Цуй не отреагировала, а потом её лицо неожиданно зарделось, даже на ушках проступил прелестный румянец.

— Вот как… — Она сглотнула, притворяясь непринуждённой, но говорила сбивчиво и сумбурно. — Я… я ещё не освоила как следует, нужно ещё попрактиковаться… иначе… застряну посередине. Эм, главное — дело, сейчас дело не терпит промедления, нужно придумать, как тебя вызволить, нужно хорошенько подумать. Застревать не годится, я ведь тогда выбраться не смогу. Э-э, найти решение. Я ведь сражалась, смогу отыскать способ… ещё попрактикуюсь… эм… и придумаю…

В конце концов у неё в голове всё превратилось в кашу, она уже и сама не знала, что болтает.

Чжань Чжао с улыбкой наблюдал за её растерянностью.

— К слову о способе, — медленно проговорил он, — вообще-то есть у меня один, что я хотел бы предложить генералу Дуаньму на рассмотрение.

***

Как Яо Чжичжэн ни ломал голову, понять всё равно не мог: Гунсунь Цэ и Чжань Чжао вместе служили в управе Кайфэна, и говорят, близко дружили, как же вышло, что переговоры зашли в тупик?

Когда начало темнеть, несколько десятков приказных из уездной управы ворвались во двор, грозными криками разогнав слуг семейства Яо, двинулись прямиком в подвал, заковали Чжань Чжао в ручные и ножные кандалы и, подталкивая, увели в тюрьму.

Сопровождал их Гунсунь Цэ.

Когда Чжань Чжао вывели под стражей из подвала, он ещё и холодно усмехнулся.

— Сам накликал на себя беду, так распрощайся с жизнью.

У Яо Чжичжэна глаза на лоб полезли: пусть сам он бросался суровыми обвинениями, но в душе не желал раздувать скандал — ведь что тогда будет с репутацией его семьи?

Беспомощно наблюдая, как уводят Чжань Чжао, он так разволновался, что не мог как следует выразить мысль.

— Господин Гунсунь, как, как же так?

Гнев того ещё не рассеялся.

— Как может придворный гвардеец четвёртого ранга, которому дозволено в высочайшем присутствии носить саблю, вести себя будто захолустный дикарь? Видать, разбойничьи повадки ещё не искоренил. Кто не желает по-хорошему, получит по-плохому, или думает, я не посмею его наказать?

— Но как же… моя дочка… — Яо Чжичжэн от тревоги не знал, как и быть, как вдруг в душе его зародились сомнения. — Господин Гунсунь, не собираетесь ли вы лишь на словах бросить его в темницу, а потом тайком освободить?

Гунсунь Цэ с усмешкой взмахнул рукавом.

— Ежели не верите, ваше превосходительство Яо, так сами наведайтесь в уездную управу и проверьте.

Яо Чжичжэн прекрасно понимал, что не следует портить отношения с Гунсунь Цэ, однако в порыве отчаяния не мог думать обо всём и в самом деле последовал за ним в тюрьму. У него на глазах Чжань Чжао бросили в темницу, замотали двери тяжёлой цепью и навесили огромный замок.

Оказавшись в безвыходном положении Яо Чжичжэн был вынужден склонить голову перед Гунсунь Цэ.

— Господин Гунсунь, я, старик, вовсе не желал, чтобы дошло до такого скандала, пусть даже наказан его превосходительство Чжань, но ведь и репутация моей дочери…

Тот отнюдь не стал ему угрожать.

— Вашему покорному слуге поневоле пришлось пойти на такой шаг. Чжань Чжао не знает высоту неба и толщину земли, следует преподать ему горький урок. Однако, будьте покойны, ваше превосходительство, я знаю меру.

Ничего не поделаешь, пришлось Яо Чжичжэну пока что оставить уговоры и вернуться в свою резиденцию. Чем дольше он размышлял, тем тоскливее становилось, хотел было смочить пересохшее горло, поднял заварочный чайник — а в нём пусто. Выйдя из себя, он швырнул чайник на пол, и осколки фарфора со звоном разлетелись во все стороны.

Вдруг его робко окликнули:

— Отец… что…

Услышав, что уездные приказные увели Чжань Чжао, Яо Маньцин перепугалась и попросила кормилицу разузнать, откуда ветер дует.

Пока она не попадалась на глаза Яо Чжичжэну, он ещё терпел, а как увидел, только сильнее разгневался, подошёл широким шагом и отвесил такую затрещину, что Яо Маньцин споткнулась и налетела на стоящий рядом столик.

— Бесстыжая дрянь! Ты разрушила репутацию семьи Яо!

От удара у Яо Маньцин звенело в ушах, лопнувшая губа кровила. Тётушка Чжан со сжавшимся от жалости сердцем поспешила поддержать её, заливаясь слезами.

— Хозяин, так ведь всё этот Чжань виноват, и барышню он опозорил…

Яо Чжичжэн с холодной усмешкой указал на дочь пальцем и разразился руганью.

— Этот Чжань, безусловно, мерзавец, но и ты вовсе не невинна. Вслух я не спрашивал, но умом понимаю кристально ясно: если бы той ночью ты, как положено, оставалась в своей комнате, разве появилась бы у него такая возможность? Твоя же собственная идея сбежать тайком среди ночи навлекла на тебя беду. Не зря говорят: мухи на неразбитые яйца не садятся, будь ты чиста, с тобой и не случилось бы такой неприятности! Думаю, и этот Чжань счёл твоё поведение непристойным, вот ни в какую и не соглашался на тебе жениться!

Глаза Яо Маньцин наполнились слезами, она крепко прикусила губу и не проронила ни звука. После гневной тирады на Яо Чжичжэна накатила горечь, он снова ударил себя в грудь и топнул ногой.

— И за какие только грехи в нашей семье уродилась такая дрянь. Сестра твоя вела себя благородно и правильно — и удостоилась стать наложницей императора, а ты что устроила? Как ей теперь людям в глаза смотреть? По мне, так и выдавать тебя замуж за этого Чжаня не стоит, лучше покончи со всем сама!

Услышав такие слова, Яо Маньцин наконец не выдержала и зарыдала. Тётушка Чжан, опасаясь, как бы и правда чего не случилось, и уже не заботясь о хозяине, уговорами и понуканиями увела Яо Маньцин в её покои. Вслед им Яо Чжичжэн рвал и метал, гневно крича:

— Плачет она! Ещё хватает стыда реветь!

Тем временем Гунсунь Цэ, спровадив Яо Чжичжэна, перемолвился парой слов с Чжань Чжао и поспешил на постоялый двор. Прежде они договорились, что он и Дуаньму Цуй найдут другое жилище и затем продолжат расследование. Комнату на втором этаже в дальнем правом конце выбрали за тишину и спокойствие. Едва он вошёл, услышал несколько раздражённый голос Дуаньму Цуй.

— Барышня Яо, я уже исчерпала все добрые уговоры, согласна ты или нет?

Гунсунь Цэ со вздохом прикрыл за собой дверь, прошёл пару шагов внутрь и увидел, как Дуаньму Цуй с крайне нетерпеливым выражением лица сердито сверлит взглядом стоящий на столе пион. Сейчас солнце клонилось к западу, и в проникающих сквозь оконный переплёт тусклых лучах хилый пион, одиноко торчащий в горшке, выглядел невыразимо жалостливо.

Гунсунь Цэ шагнул вперёд.

— Что, не соглашается Яо-мэйжэнь?

— Угу, в общем-то, как и ожидалось, одного помёта гады всегда будут поддерживать своих, — ответила Дуаньму Цуй и вдруг пришла в ярость: — Знала бы заранее, стала бы тебя спасать? Веришь или нет, я хоть сейчас могу убрать твою подпорку, и твоя душа тут же рассеется.

Гунсунь Цэ промолчал, опустив взгляд на стебель цветка, перевязанный чёрным волосом.

Пион в горшке даже не пошевелился.

— Оставь, сестринская привязанность глубока, она не может заставить себя поступить так, — утешил он Дуаньму Цуй.

Та развернулась и пошла к дверям, как вдруг с топотом прибежала обратно и холодно усмехнулась пиону.

— Я и без твоей помощи найду способ покарать семейство Яо, погоди и увидишь, на что я способна!

Закончив с угрозами, она повернулась к учёному.

— Идёмте, господин Гунсунь!

Не успел он ответить, как сбоку вдруг раздался глухой женский голос.

— Барышня Дуаньму, постойте, пожалуйста.

***

В ночной тишине, когда колотушки уже давно отстучали первый большой час, Яо Чжичжэн, пусть и пережил за день немало волнений и тревог, всё-таки погрузился в царство снов. Время от времени он то хмурил брови, то облизывал губы, и всё ворочался с боку на бок, видимо, в попытках принять более удобную позу.

Неожиданно грянул оглушительный гром, словно в ворота осаждённого города ударили тараном, а затем за стены с криками ворвались отряды солдат. Яо Чжичжэн подскочил, не сразу сообразив, где вообще находится, и сел в постели в оцепенении. Снаружи донёсся суматошный топот и взволнованный голос домоправителя:

— Хозяин, скорее вставайте, старшая барышня вернулась.

С-старшая барышня?..

Сердце Яо Чжичжэна пропустило удар: старшая барышня — неужели Маньби?

В немалом потрясении он сунул ноги в туфли, смяв задники, схватил лежащую у изголовья одежду и бросился открывать ворота. Дул довольно сильный ветер, и фонарь в руках домоправителя раскачивался взад-вперёд, а в тусклом свете он заметил, что верхнее платье у того надето наизнанку — видимо, тоже вскочил с постели в спешке.

— Ты только что сказал, что старшая барышня вернулась?

— Да, старшая барышня, матушка-государыня Яо-фэй ожид-дает в приёмной…

Не успевая расспросить подробнее, Яо Чжичжэн чуть не падая бросился в приёмную, домоправитель с фонарём следовал за ним по пятам. На полпути Яо Чжичжэн заметил, что в девичьем тереме тоже зажгли лампы. Проследив за его взглядом, домоправитель поспешил добавить:

— Матушка-государыня велела позвать и младшую барышню.

Яо Чжичжэн отозвался односложно, обращать внимания на Яо Маньцин было некогда, в голове всё словно смешалось, и лишь одна мысль вдруг вырвалась на первый план: всё это хорошо, но как Маньби могла вернуться домой?

С тех пор как Маньби вошла во дворец, прошло много лет, каждый год она посылала лишь простые и краткие письма, больше похожие на формальные отписки. К тому же, ведь не было слухов, чтобы в последнее время государь дозволял наложницам навестить родных? Но пусть даже так, Маньби всего лишь мэйжэнь, как до неё очередь могла дойти?

В смысле, вернулась и вернулась? Так ведь ещё и среди ночи.

С такими мыслями он ступил за порог и вошёл в приёмную. Внутри ярко горели лампы, по обе стороны выстроилась дворцовая стража, в центре стояла женщина — тонкие брови полумесяцем слегка подведены, волосы уложены в высокую причёску, украшенную жемчугами и драгоценными шпильками, одета в роскошное платье из шёлковой парчи. Её благородный облик поистине заставлял преклониться перед нею. Заметив, что он вошёл, она подняла взгляд, и от её величественной манеры держаться у него пересохло в горле, а колени непроизвольно подогнулись.

— Приветствую матушку-государыню.

Пусть даже они связаны кровными узами как отец и дочь, правилами обращения придворных с правителями пренебрегать не следует.

— Не нужно церемоний.

Яо Маньби держалась не холодно, но и не тепло, в голосе её звучала некоторая отчуждённость. Ничего не подозревая, Яо Чжичжэн только хотел заговорить, как поспешно вбежала Яо Маньцин с кормилицей Чжан. В отличие от отца, она не стала придерживаться строгого этикета и, увидев, Яо Маньби, удивилась и обрадовалась.

— Сестра.

С холодной улыбкой Яо Маньби раскрыла ладонь, и стоящий сбоку страж обеими руками поднёс меч, держа его высоко над головой, и почтительно передал ей.

Клинок в три чи, ножны отделаны жемчугом и нефритом, сразу видно — вещь непростая. Неужели императором пожалован? Да быть того не может…

Пока Яо Чжичжэн строил догадки, Яо Маньби вдруг усмехнулась и швырнула меч на пол. Раздался грохот, клинок выпал из ножен на половину чи с лишним. На лезвии ещё не высохла кровь, и её запах тотчас распространился вокруг.

— О несчастье в семье мне уже прекрасно известно. — Яо Маньби заговорила, подчёркивая каждое слово: — Чжань Чжао всего лишь какой-то гвардеец, однако осмелился на столь тяжкое преступление, подобные чиновники ни к чему!

Сердце Яо Чжичжэна сжалось, голос слегка задрожал.

— Маньби, ты что же…

— Я уже обезглавила его!

Эти слова Яо Чжичжэн перенёс ещё терпимо, зато у Яо Маньцин потемнело перед глазами, и она рухнула как подкошенная. Тётушка Чжан бросилась вперёд поддержать её, Яо Маньби окинула их ледяным взором и велела кормилице:

— Приведи её в чувство.

Тётушка Чжан дрожащей рукой ущипнула губной желобок Яо Маньцин. Немного погодя та очнулась, бледная, как бумага, без единой кровинки. Она переглянулась с кормилицей, на обеих лица не было.

— Маньби, вовсе не обязательно было обрекать Чжань Чжао на смерть, — вздохнул Яо Чжичжэн.

Слабо улыбнувшись, Яо Маньби присела за столик.

— Цинъэр всё-таки моя младшая сестра, государева свояченица. То, что Чжань Чжао оскорбил её — уже непростительное поведение, так ещё и отказался жениться на ней? Моя сестрёнка сможет выйти за кого пожелает, ведь разве не достаточно одного моего слова?

— Может, и так, только всё же репутации был нанесён ущерб, а репутация… — пробормотал Яо Чжичжэн, всё ещё охваченным тревогой.

Яо Маньби улыбнулась.

— Вы ступайте пока, отец, я давно не виделась с Цинъэр и хотела бы поговорить с ней наедине.

Казалось, будто она спрашивает мнения Яо Чжичжэна, а на самом деле тон её был непреклонным. Взмахнула рукавом, и стражи с обеих сторон отступили. Яо Чжичжэн пусть и с неохотой, но вынужден был тоже удалиться. Краем глаза заметив, что тётушка Чжан всё ещё стоит на месте, будто душа отлетела, он невольно рассердился и шёпотом упрекнул:

— Ты ещё здесь!

Только тогда кормилица пришла в себя, в смятении шагнула прочь и споткнулась о порог, едва не рухнув лицом вниз. Вскоре все покинули приёмную. Яо Маньби встала, неторопливо приблизилась к Яо Маньцин и, взяв её за руку, ласково произнесла:

— Цинъэр, нам с тобой выпала редчайшая возможность снова встретиться, давай воспользуемся ею и наговоримся всласть.

Яо Маньцин медленно подняла голову, в глазах её стояли слёзы.

— Сестра, зачем непременно надо было казнить этого… его превосходительства Чжаня?

— Я ведь только что объяснила: за оскорбление вышестоящих лишить головы — ещё лёгкое наказание. А что, по-твоему, не следовало?

Помолчав, Яо Маньцин выдавила улыбку.

— Нет, просто отец прежде говорил, что хочет ускорить мою свадьбу с его превосходительством Чжанем.

— В мире не счесть хороших мужчин, и многие пожелают породниться с нашей семьёй, — усмехнулась Яо Маньби. — На другой день обсужу это с отцом и подберу тебе достойного мужа. — Тут она слегка вскинула изящные брови и спросила с шутливым укором: — Раз уж речь зашла… Цинъэр, может, твоё сердце уже кем-то занято?

На миг обомлев, Яо Маньцин неловко поднялась на ноги и с запинкой проговорила:

— Сестра, я ведь не могу повлиять на выбор.

— Почему это ты не можешь повлиять на выбор? — Лицо Яо Маньби сделалось высокомерным. — Я государева наложница, чтобы выдать тебя замуж за кого угодно, достаточно лишь одного моего слова. Вот только… — В её голосе зазвучали нотки досады. — Жаль, что тебе никто не люб. Что ж, может, тогда доверишься выбору сестрицы? У меня есть неплохой вариант на примете…

Яо Маньцин вдруг вскинула голову.

— Сестра, ты правда можешь?

— Что? — притворно не поняла Яо Маньби. — Помочь выбрать тебе подходящего мужчину?

— Нет, — торопливо замотала головой Яо Маньцин, — что можешь выдать меня за того, кто мне нравится…

— Разумеется, — невозмутимо ответила та. — Тебе кто-то приглянулся?

Яо Маньцин шевельнула губами и вдруг бухнулась на колени перед ней.

— У Цинъэр и правда есть любимый, умоляю сестрицу о помощи.

Яо Маньби помогла ей подняться.

— Мы же сёстры, к чему церемониться. Скажи мне, как зовут твоего возлюбленного.

Вне себя от радости Яо Маньцин во всех подробностях поведала ей о Лю Сянване.

Внимательно выслушав её рассказ, Яо Маньби слегка кивнула и со вздохом произнесла:

— Оказывается, твоё сердце давно занято. Судя по твоим словам, этот молодой господин Лю явно не безразличен к тебе, если бы вышло ускорить дело, поистине получился союз, заключённый на небесах. Жаль только, влез этот Чжань Чжао, правду говорят — ничто хорошее не даётся легко.

Сердце Яо Маньцин затрепетало. Прикусив губу, она опустила голову и не проронила ни слова.

Удивившись повисшему надолго молчанию, Яо Маньцин подняла голову и невольно испугалась: лицо её сестры окутала скорбь, со щеки сорвалась слезинка.

— Сестра, ты… — растерялась она.

Качнув головой, Яо Маньби утёрла промокнула уголки глаз краем рукава.

— Я просто подумала, до чего у тебя несчастная судьба, Цинъэр. Устроить твой брак с Лю Сянванем несложно, но среди всех мужчин Поднебесной нет такого, кого не волновала бы чистота девушки, а ты уже потеряла целомудрие с Чжань Чжао, и этот Лю Сянвань непременно затаит в душе обиду, и тогда… ах… — У неё перехватило дыхание, слова не шли с языка.

Сердце Яо Маньцин сковало невыразимой мукой. Поколебавшись, она собралась с духом и прошептала:

— Не переживай, сестра, послушай, что я тебе скажу… Я вовсе не потеряла невинность с Чжань Чжао.

Яо Маньби замерла.

— Правда?

Взгляд её блеснул радостью, однако скрытая подолом рука крепко сжалась.

— Правда, — с некоторым самодовольством подтвердила Яо Маньцин. — Сестра, Цинъэр всё же прочла несколько святых книг и понимает, что добродетельная женщина не прислуживает двум мужчинам, что для девушки репутация важнее всего. К тому же, в моём сердце один только молодой господин Лю, разве я позволила бы другому мужчине осквернить моё тело?

— Но ведь… — Яо Маньби незаметно стиснула зубы. — Мне сказали, что этого Чжань Чжао поймали на месте преступления…

Яо Маньцин улыбнулась.

— Тогда он не соображал от страсти, пытался домогаться меня, но я изо всех сил позвала на помощь, прибежали слуги, и мне удалось сохранить чистоту.

— А капли крови…

— Я порезала руку, чтобы пролить кровь.

— А плод в твоём чреве…

— Это дитя молодого господина Лю…

Яо Маньцин вдруг осеклась, в сердце постепенно проник холодок.

— Сестра, откуда ты узнала, что я беременна?..

Лицо Яо Маньби стало холоднее льда, взгляд пронизывал стужей. Яо Маньцин внезапно охватило обманчивое чувство, будто женщина перед нею — вовсе не её старшая сестра.

— Цинъэр. — Её голос звучал бесстрастно и ровно. — Скажи мне честно, почему той ночью Чжань Чжао домогался тебя?

— Сестра… — растерялась Яо Маньцин.

— Говори правду! — резким тоном велела Яо Маньби.

— Потому что… потому что… — Яо Маньцин замялась, её била дрожь. — Он был под действием снадобья…

— Ты подмешала?

Яо Маньцин промолчала.

— Прежде я всё никак не могла сообразить, а теперь понимаю, — ласково промолвила Яо Маньби, погладив её по щеке. — Цинъэр, ты тайно встречалась с Лю Сянванем и понесла от него, а потом по какой-то причине семья Лю затянула с тем, чтобы послать сватов, ты растерялась и, опасаясь, что отец обнаружит, придумала свалить всё на другого. Момент удачно совпал с приездом Чжань Чжао, и ты подстроила ему ловушку, так?

— Сестра… — Яо Маньцин натянуто улыбнулась.

— Не перебивай, я ещё не закончила. — Голос Яо Маньби стал ещё спокойнее. — Изначально ты планировала свалить вину на Чжань Чжао, чтобы отец вынудил его взять тебя в жёны. Ведь после свадьбы никто не обнаружил бы позорных поступков, совершённых тобой прежде, верно? А что до дитя под сердцем, всегда можно устроить выкидыш, и тогда ни к чему не подкопаешься. — Она вдруг слегка улыбнулась. — К счастью, ты оказалась куда прозорливее, той ночью не позволила Чжань Чжао добиться своего, иначе, выйдя замуж за господина Лю, не смогла бы жить с чистой совестью.

Поначалу оробевшая Яо Маньцин, увидев её улыбку, тут же выдохнула с облегчением и порозовела.

— Тогда я думала, что выйти за Чжань Чжао тоже сгодится, да только в решающий момент вспомнила молодого господина Лю и не смогла заставить себя, вот и стала звать слуг на помощь. И правда, Небеса сжалились надо мною, теперь моё желание исполнится, и я смогу жить в мире и согласии с тем, кого люблю. Значит, всё видит владыка небесный, и страдания мои были не напрасны.

— Верно… — прошептала Яо Маньби. — Всё видит владыка небесный…

Тут она резко изменилась в лице и с силой отвесила Яо Маньцин пощёчину.

— А Чжань Чжао? — зло крикнула она. — Я обезглавила его, отняла жизнь невиновного, с этим, по-твоему, что делать?

Не ожидавшая удара Яо Маньцин на миг заслонилась руками, а потом опомнилась, с рыданиями подползла к Яо Маньби и обняла её колени.

— Не сердись, сестра, я понимаю, что поступила дурно, я сожгу побольше ритуальных денег для его превосходительства Чжаня, буду часто ходить в храм и молиться бодхисаттвам о его скорейшем перерождении…

Яо Маньби расхохоталась в голос, а слёзы струились по её щекам.

— Сожжёшь побольше ритуальных денег? Чжань Чжао для тебя стоит лишь пачки ритуальных денег? Что же ты меня не спросила, согласна ли я с таким раскладом?

Яо Маньцин охватило смятение и непонимание.

— Я всё-таки твоя младшая сестра… Как бы то ни было, Чжань Чжао — чужой человек… — Она не успела договорить, потому что раздался грохот — кто-то пинком распахнул запертые двери.

Яо Чжичжэн, похоже, был не в состоянии твёрдо стоять на ногах, и его поддерживали, а точнее говоря — силой держали дворцовые стражи. Он трясущейся рукой указал на Яо Маньцин и пошевелил дрожащими губами, но не смог вымолвить ни слова.

Только что, когда он вышел из приёмной, его схватили стражи. Хотел закричать — ему заткнули рот. Не в силах пошевелиться, он краем глаза заметил таким же образом обездвиженных домоправителя, тётушку Чжан и остальных своих слуг.

Ошеломлённый Яо Чжичжэн первым делом подумал, что столкнулся с грабителями, разоряющими семьи, но потом вдруг понял, что некоторые из стражей выглядят знакомо… совсем как уездные приказные, что прежде увели Чжань Чжао… А затем ему стало уже не до них — его вниманием завладели обрывки беседы в приёмной — какие-то фразы звучали очень тихо, и он расслышал не всё, однако это не помешало ему растолковать разговор полностью.

Под конец его словно окатили ведром ледяной воды — всё тело с ног до головы сначала онемело, а затем забило неудержимой дрожью.

Он не забыл краем глаза проследить за выражениями лиц посторонних. Вот так несчастье! Столько людей услышало о таком позоре, как ему теперь людям в глаза смотреть? Репутация семьи Яо, всего их рода… разрушена, полностью уничтожена.

Яо Чжичжэн несколько потерял присутствие духа, в ушах у него гудело, будто звенело эхо барабанов и гонгов, ноги обмякли, как лапша, и он практически повис на удерживающем его «дворцовом страже». А затем кто-то с грохотом пнул створки дверей…

Лицо Яо Чжичжэна утратило все краски, мускулы на нём дёрнулись.

— Вы ясно расслышали всё, что сказала ваша дочь, хозяин Яо? — донёсся снаружи чей-то голос.

Яо Чжичжэн растерянно обернулся. К нему приблизился худощавый человек в сине-зелёном одеянии, и даже не видя лица, он уже понял, что это Гунсунь Цэ.

— Рас… расслышал, — только и мог ответить он.

— Вот и славно, — усмехнулся Гунсунь Цэ. — В таком случае, у вас больше нет претензий к нашему гвардейцу Чжаню из управы Кайфэна?

Яо Чжичжэн то серел, то бледнел лицом, но и слова не сказал.

Не желая преследовать загнанного в тупик противника, Гунсунь Цэ тоже не стал на него давить, бросил стоящей в приёмной Яо Маньби почти неуловимый взгляд и махнул рукой. Толпа заранее подготовленных «дворцовых стражей» поняла намёк и бесшумно удалилась.

— Коли нет, тогда вашему покорному нужно в уездную управу, попросить приказных отпустить его превосходительство Чжаня. Выдающийся человек, придворный гвардеец четвёртого ранга подвергся такой несправедливости и до сих пор заперт в темнице. Хорошо, если его превосходительство Чжань будет снисходителен и простит обиду, если же нет… — Гунсунь Цэ сделал многозначительную паузу. — В мире есть по крайней мере одна истина — все могут требовать справедливости, верно?

Завершив свою речь, он не стал дожидаться ответа Яо Чжичжэна и, взмахнув рукавом, с усмешкой удалился.

В совсем недавно шумной приёмной моментально воцарилась тишина. В голове у Яо Маньцин всё смешалось, она неосознанно спряталась за старшей сестрой.

— Маньби… — хриплым голосом позвал первым пришедший в себя Яо Чжичжэн и поспешил подойти ближе. — Маньби, придумай что-нибудь… придумай какое-нибудь решение.

— Какого решения вы от меня ждёте, отец? — вскинув бровь, криво улыбнулась та.

— Этот Чжань Чжао… не пойдёт на примирение. Если этот скандал выйдет наружу, с репутацией нашей семьи будет покончено…

— Репутация? — Яо Маньби усмехнулась. — Отец, а чем славится семейство Яо? Поколениями крупных учёных или же большими добрыми делами? Почему же я не помню, что за репутация у нашей семьи?

Яо Чжичжэн осёкся, всё сильнее ощущая, что не узнаёт стоящую перед ним дочь. Поразмыслив, он вдруг содрогнулся и, запинаясь, спросил:

— Т-только что… ты ведь говорила, что уже казнила Чжань Чжао?

— Вы думаете, отец, у меня есть столь огромные возможности, чтобы казнить высочайше назначенного чиновника четвёртого ранга?

У Яо Чжичжэна снова дыхание перехватило. Все события нынешней ночи казались странными и нелогичными, и дай ему время, он непременно заметил бы неладное — в действительности, у него с самого начала были подозрения: как Маньби могла вернуться?

Просто в дальнейшем вдруг навалилось одно за другим, без всякой возможности исправить положение, так что он совершенно растерялся.

— Маньби… — Тон Яо Чжичжэна смягчился. — Мы ведь одна семья… Как ты можешь помогать чужим против собственной сестры… Пострадает один — пострадают все… Цинъэр, безусловно, поступила дурно, и я как следует накажу её, но сейчас важнее всего…

— Прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, отец, — улыбнулась Яо Маньби. — Не переживайте, я могу заставить Чжань Чжао замолчать. Что до Цинъэр… — Тут её голос зазвучал более ласково. — Она желает выйти за Лю Сянваня. Проще простого, достаточно лишь одного моего слова.

К оглавлению

Глава 4. Весенний ветерок на десять ли не знает равных. Часть 2

2026-06-22T13:20:42.602Z

Утром следующего дня.

Нань Гэ с похмелья мучился головной болью, Би Цюхань ещё не вышел из медитации, Вэн Лаолю мастерил удочку, чтобы по-настоящему порыбачить на берегу. Ко времени когда поднялся Ваньюй Юэдань, на корме кто-то стоял.

Ещё только занимался рассвет, и со своим плохим зрением он лишь смутно различил человеческий силуэт, но кто это — разглядеть не мог, так что окликнул по наитию:

— Шэнсян?

— Я здесь. — Голос, однако, раздался из-за спины — Шэнсян высунул голову из окна каюты позади Ваньюй Юэданя, а затем громко крикнул ему: — Яйцом поименованный, скорей возвращайся внутрь, перед тобой старая ведьма!

И без его предупреждения юноша уже отступил на три шага, как вдруг запнулся о разложенную рыболовную сеть и рухнул на палубу.

— Что стряслось? — Услышав шум, Вэн Лаолю примчался с берега, но врезался в Нань Гэ, который как раз выходил из каюты, и, охнув, едва не свалился за борт.

— Хи-хи… — раздался тихий смешок, сверкнула очаровательная и прелестная улыбка, тень в мгновение ока оказалась перед Ваньюй Юэданем и почти схватила его за грудки. — Какой нежный братишка…

Оказалось, на джонку совершенно бесшумно проникла женщина — в чёрном одеянии, длинноволосая, высокая, с соблазнительными изгибами. Несмотря на обворожительный смех, атаковала она без малейшего снисхождения — даже прежде, чем коснулась Ваньюй Юэданя, сорвавшийся с её пальцев вихрь уже продырявил его рукав.

Не имей он способа дать отпор, атака оставила бы у него в груди дыру. Вэн Лаолю и Нань Гэ, у которых после столкновения лбами до сих пор перед глазами плясали звёзды, в один голос вскрикнули. Би Цюхань к этому моменту всё ещё не вышел из медитации, иначе, с его-то бдительностью, разве не заметил бы, что на борту шастает враг?

Когда женщина в чёрном почти схватила Ваньюй Юэданя, вдруг послышалось тихое жужжание, в воздухе как будто что-то мелькнуло, и она, вскрикнув от боли, резко развернулась и стремительно убежала прямо по волнам.

— Пересечь реку, ступая по воде! — потрясённо воскликнул Нань Гэ. — Неужто это «Дева весеннего ветра» Сяо Цзинцзин? — Сяо Цзинцзин по прозвищу «Дева весеннего ветра», глава союза Десяти тысяч цветов из поместья Гибискусов, пользовалась большим влиянием в своих краях. И неожиданно в одиночку произвела нападение здесь — этот ход Ли Линъяня поистине поражал. Техника цингуна Сяо Цзинцзин под названием «Весенний ветерок на десять ли не знает равных» считалась лучшей в цзянху — она позволяла преодолеть любые препятствия: хоть пройти по снегу, не оставляя следов, хоть пересечь реку, ступая по воде. Её боевое мастерство не было особенно высоким, но один только поразительный цингун принёс ей славу во всей Поднебесной.

Когда она атаковала Ваньюй Юэданя, он чем-то ранил её, заставив отступить с бешеной скоростью. Вэн Лаолю в изумлении уставился на него, не в состоянии осознать, что этот доброжелательный юноша носит при себе механизмы со скрытым оружием.

— До чего лихо ты выстрелил иглой изо рта! — восхищённо цокнул языком Шэнсян, помогая Ваньюй Юэданю подняться на ноги. — Скрытый механизм, установленный на зубах, приводимый в действие языком — опасная штука. Ты спрятал во рту несколько серебряных игл и ещё преспокойно ешь всё подряд! Не боишься случайно перепутать иглу с рыбной косточкой и лишиться жизни, когда механизм сработает? — Остальные не разглядели, чем он ранил Сяо Цзинцзин, а он, со своим превосходным зрением, заметил, как Ваньюй Юэдань приоткрыл рот, и вылетевшая между зубов игла вонзилась в грудь женщине.

Юноша сверкнул улыбкой.

— Дело привычки. Даже если и лишусь жизни по неосторожности, невелика беда. — Выпрямившись, он отряхнул пыль с одежды.

Шэнсян всё восторгался тем, как сработал скрытый у него во рту механизм. Придвинувшись к Ваньюй Юэданю, он тихонько зашептал ему на ухо.

— Слушай, мне в голову пришла гениальная мысль, как использовать это твоё скрытое оружие.

— Какая же? — заинтересовался тот.

— Тактика красавчика, — притянув его ближе, воровато и чрезвычайно тихо прошептал Шэнсян. — Твоя милая и безобидная внешность идеально подходит для соблазнения женщин. К примеру, однажды ты решишь заделаться благородным героем, искореняющим зло, а злодеем окажется жестокая демоница, прекрасная как цветок. Тогда ты мог бы найти возможность поцеловать её в губы, привести в действие механизм и выпустить иглу, злодейка испустит дух, не успев опомниться, и не поймёт, как умерла, даже когда предстанет перед Яньло-ваном в чертогах преисподней.

Услышь эти слова Би Цюхань, непременно бы покраснел от гнева и отругал его за вздорные речи, Нань Гэ бы разве что посмеялся, однако Ваньюй Юэдань серьёзно обдумал идею.

— Звучит разумно. — Он даже улыбался всё так же вежливо и приятно. — При случае попробую.

— А ты подающий надежды юноша, — похвалил молодой господин, погладив его по голове. — Умница.

От Шэнсяна веяло тонким сладким ароматом, который чувствовался сильнее, когда он стоял так близко, чтобы шептать на ухо. Ваньюй Юэдань с удовольствием вдохнул полной грудью — он никогда не упускал возможности насладиться чем-то приятным. Пусть ему только восемнадцать, в определённом отношении он понимал гораздо больше кого бы то ни было.

— Сильный противник. — Дверь каюты Би Цюханя медленно отворилась, и он вышел наружу с белым, как снег, лицом, держа в руках обломок меча, завёрнутый в правый рукав. Кровь тонкой струйкой стекала по лезвию, придавая ему жуткий вид.

Улыбки сползли с лиц всех присутствующих. Ваньюй Юэдань плохо видел, что произошло, но почувствовал, как сладкий аромат резко сменился запахом крови, и тихо произнёс:

— Шум на востоке, удар на западе!

— Верно! — подтвердил Би Цюхань. — Сяо Цзинцзин отвлекла вас, пока кто-то проник в мою каюту. — Он бросил обломок меча на палубу. — Удар был жестокий.

— Целью Ли Линъяня должен быть я, почему… — Нань Гэ изменился в лице. — Неужели он хочет истребить нас всех до единого?

— Ли Линъяню всегда нравилось убивать целыми семьями, — холодно заметил Би Цюхань. — Он предпочтёт расправиться с тысячей человек, чем упустить хоть одного. Раз ты на этой джонке, то и все на ней должны умереть. — Когда он отбросил обломок, все увидели, что ладонь у него рассечена лезвием. Рана не слишком серьёзная, но добрую половину месяца он не сможет в полную силу пользоваться этой рукой.

— А где тот, кто ранил тебя? — Шэнсян заглянул в каюту и, похоже, огорчился, когда не увидел там никого.

— Сбежал по воде! — От лица Би Цюханя веяло такой стужей, что оно казалось мертвенно-бледным.

— То есть, Сяо Цзинцзин передала свою особую технику цингуна тому, кто напал на тебя. — Нань Гэ вдруг усмехнулся. — Почему мне кажется, что он соблазном заманил Сяо Цзинцзин в свои сети? «Весенний ветерок на десять ли не знает равных» — её тайный трюк и главная сила, неужели она передала его просто так?

— Любовничек… — Шэнсян даже не успел договорить, как лицо Би Цюханя слегка потемнело.

— Противник невероятно силён в боевом мастерстве, человек явно незаурядный, не следует огульно оскорблять его.

— Любовник есть любовник, будь он хоть первым воином в цзянху… — Шэнсян и не думал слушать его нравоучения, как послушный ребёнок, и закатил глаза. — Тем более, он неожиданно пырнул тебя из засады, с чего бы его ещё мастером называть…

— Ладно-ладно, как скажешь, я был неправ. — От его нескончаемой болтовни у Би Цюханя начинала болеть голова. Он ответил спокойно — спор с молодым господином только выведет его из себя.

Пока остальные болтали, Вэн Лаолю поднял якорь. Джонка уже стала мишенью союза Кровавой жертвы, и пусть они ожидали такого развития событий — Би Цюхань и надеялся с помощью Нань Гэ привлечь внимание союза и тем самым отыскать возможность переубедить или же усмирить Ли Линъяня — но постоянные и ожесточённые нападения в открытую, тайные покушения и попытки посеять раздор поистине повергали в трепет. Кровожадность и свирепость Ли Линъяня превзошли ожидания Би Цюханя, но уж лучше пусть он сосредоточится на их джонке, чем продолжит вырезать невинных в цзянху.

— А-Вань. — В какой-то момент Шэнсян начал звать юношу так, вероятно, сочтя прозвище «яйцом поименованный» слишком труднопроизносимым. Он не видел никаких причин считать чем-то особенным, что в их джонке «истребят всех до единого», с воодушевлением подхватил только что изготовленную Вэн Лаолю удочку и поманил Ваньюй Юэданя. — Давай порыбачим?

— Давай. — Владыка дворца явно не мог толком ничего разглядеть, но взял всученную Шэнсяном удочку.

— Закидывай! — нацепив на крючок кусочек окорока, провозгласил тот.

Ваньюй Юэдань замахнулся, и наживка погрузилась в воду далеко от борта. Если бы он закинул не кусок окорока, возможно, Вэн Лаолю восхитился бы его мастерским движением, но сейчас лишь криво усмехнулся.

Би Цюхань отвернулся, чтобы не смотреть на их дурачества, и тяжело вздохнул, правда не зная, что и сказать.

Каким местом эти двое похожи на людей, только что переживших нападение? Нань Гэ стало смешно, он покосился на дрыхнущего на палубе кверху лапами толстого серого зверька и тихонько фыркнул: они что, этого кролика-мясоеда ловят? Кто ловит рыбу на окорок?

— О!.. — зашумели двое «рыбаков», затем последовал взрыв хохота и восторженные крики Шэнсяна: — Клюёт, клюёт!

Би Цюхань на миг опешил, не в силах поверить, что никогда не удившие Шэнсян с Ваньюй Юэданем так быстро поймают рыбу, и обернулся посмотреть.

— Ты поймал черепаху! — продолжал кричать Шэнсян.

Черепаху? Би Цюхань поражённо проследил, как Вэн Лаолю с Нань Гэ поспешили посмотреть на улов, цокая языками от удивления — и увидели, что леска запуталась узлами, за которые имела несчастье зацепиться маленькая, с ладонь, черепашка. Когда она втягивала лапу в панцирь, потянула леску — так Ваньюй Юэдань её и «поймал».

И это называется «ловить рыбу»? Очевидно, он так плохо закинул удочку, что леска завязалась мёртвым узлом, вот и «выудил» черепашку. Переглянувшись, Нань Гэ с Вэн Лаолю не выдержали и расхохотались в голос.

Эй! Несчастной черепашке сегодня попросту не повезло встретиться с губительной звездой, так её ведь любой мог «поймать»? Би Цюхань снова раздражённо отвернулся, притворившись, будто ничего не видел — ясно ведь, что все они в опасности, но, пока рядом весельчак Шэнсян, как будто можно ни о чём не беспокоиться?

Джонка удалялась на восток, а вдалеке неясной тенью следовало за ней судёнышко поменьше.

— Над чем они смеются? — подперев ладошками подбородок, с любопытством спросила совсем юная девушка с закрученными в «рожки» волосами.

На носу джонки медитировала длинноволосая женщина — не кто иная, как Сяо Цзинцзин. Потемнев лицом, она промолчала.

— Они все скоро умрут, что тут смешного? — пробормотала себе под нос девушка. — Глава союза быстро расправится с ними. — Она перевела презрительный взгляд на Сяо Цзинцзин и досадливо покачала головой. — Говорят, ты женщина безжалостная и хитроумная, а по-моему, на деле ничего из себя не представляешь, даже допустила, чтобы тебя так серьёзно ранил человек, не владеющий боевыми искусствами.

— Я была неосторожна, — с закрытыми глазами выдавила Сяо Цзинцзин. — В следующий раз точно убью парочку из них.

— А не будет следующего раза, — с сожалением покачала головой девушка. — Глава тебя не простит.

На лице Сяо Цзинцзин неожиданно отразился ужас.

— Синсин…

Та прижала яшмовый пальчик к губам.

— Тс-с… Хоть тётушкой меня назови — бесполезно. Не проси меня, я хоть и мягкосердечная, но этого твоего благородного господина Юя глава тебе не отдаст. — Синсин сделала жалостливое лицо. — Лучше прыгни отсюда сама, ты ведь не умеешь плавать? А с таким тяжёлым ранением не сможешь воспользоваться цингуном? Не оправдывайся, только разозлишь главу союза.

— Я… между прочим, убила Фань Нунъэра, как ты можешь утверждать, что от меня никакой пользы? — Мертвенно побледнев, Сяо Цзинцзин резко вскочила на ноги.

— Ой, прости, — Синсин показала ей язык, — но Фань Нунъэра приказала убить я, а не глава союза. — Она улыбалась всё так же невинно и простодушно. — Так или иначе, ты уже передала свою технику цингуна брату главы союза, если тебя оставить, брат главы рассердится.

— Ах ты змеюка, скорпионша… — Сяо Цзинцзин даже не успела выругаться, как вдруг ей по шее ударили, она без предупреждения рухнула с вытаращенными глазами, не сомкнув веки даже после смерти!

— К чему так долго болтать с нею? — послышался низкий притягательный голос. — Неужто ты хотела дать ей возможность уйти, предлагая прыгнуть в реку? Синсин.

Девушка снова высунула язык и широко улыбнулась.

— Что вы, брат главы союза, как можно?

Мужчина в белом, одним ударом ладони прикончивший Сяо Цзинцзин, выглядел лет на двадцать восемь и обладал довольно приятной наружностью. Он открыто улыбнулся Синсин.

— Это Линъянь велел тебе звать меня «братом главы союза»?

— Сама придумала, — поразмыслив, ответила она, но не успела договорить, как мужчина в белом осторожно отвёл волосы с её лба.

— Зови меня Шиюй, — нежно проговорил он. — Какая жалость, что такая, как ты, следует за Линъянем.

— Брат главы хочет меня соблазнить? — даже не моргнув глазом, улыбнулась девушка. — Синсин ещё маленькая, к тому же… Синсин нравится глава союза, а не брат главы. — Ей было не больше семнадцати лет, на вид не отличишь от прелестной невинной служаночки, но жёсткость и бессердечие её речей и поступков внушали ужас.

— Что в нём хорошего? — Ли Шиюй был родным старшим братом Ли Линъяня, главы союза Кровавой жертвы. Его рука соскользнула со лба Синсин и опустилась на её шею, медленно сжимаясь. — Почему всем кажется, будто я ему уступаю?

Девушка не испугалась и не рассердилась.

— Этого я не знаю, — с ослепительной улыбкой ответила она.

— Что в нём хорошего? Он повёл тебя за собой, чтобы творить злодеяния, научил тебя убивать людей, разве ты не испытываешь к нему ненависти? — Ли Шиюй холодно посмотрел на Синсин. — Он — лис, а ты — скорпион.

— Тогда брат главы — тигр. — Улыбка Синсин стала ещё ярче, она обеими руками подперла подбородок. — Мы все кусаемся.

С ледяным взглядом Ли Шиюй медленно разжал руку.

С большой джонки в отдалении без конца доносился смех.

— Да над чем они так хохочут? — Синсин с любопытством повернула голову в сторону джонки. — Их послушать, так это весело, когда вас преследуют, чтобы убить?

— Они все праведники из знаменитых праведных школ. Разумеется, они отличаются от нас.

— М-м, они праведники, а мы — злодеи. — Синсин тихо вздохнула и прошептала: — Может… хорошим людям живётся веселее, чем плохим.

— Линъянь выразил надежду, что они умрут прежде, чем доберутся до Дунтина, верно? — сменил тему Ли Шиюй.

— Само собой, глава союза желает истребить их всех, никого не оставить в живых. — И снова Синсин даже не моргнула. — Они все такие противные.

К оглавлению

Глава 3. Кости хрупки, и легки одеянья, грань меж смертью и жизнью тонка. Часть 2

2026-06-18T13:10:16.717Z

Фан Дуаньин сдвинул брови.

— Неужто твоя подруга — Тан Мудань? Или «Жемчужная дева» Ляо Юйси?

Цзи Чуньхуа тоже на миг нахмурилась.

— Ляо Юйси.

— Мы получили предупреждение Тан Мудань — она примотала его к игле и выстрелила в крыло морской птицы. В нём тоже говорилось: «Все мертвы, не приходите». — Лицо Фан Дуаньина посерело. — Но как разные люди могли написать одинаковое послание? Тан Мудань сроду не училась грамоте, эти слова начертаны не ею. Полученное тобой письмо написано собственноручно Ляо Юйси?

Цзи Чуньхуа вытащила из-за пазухи лоскут ткани — точно такой же, как была намотана на метательную иглу.

Фан Дуаньин взглянул: этот лоскут был побольше и, помимо начертанных углём слов «Все мертвы, не приходите», на нём набросали карту с указанием на местоположение острова Красного песка.

— Похоже, послания написаны одной рукой. — На Фан Дуаньина произвёл впечатление этот утончённый почерк. — Тут ещё и карта, так всё-таки: тебя призывали не приезжать или же приехать?

Цзи Чуньхуа не особенно придала этому значения.

— Почерк Ляо Юйси, она превосходно владеет живописью и каллиграфией. Вот только она всегда декламировала стихи и писала парные надписи, рисовала и пела в Цзяннани, сама не понимаю, как она вдруг оказалась на острове Красного песка, это очень странно. — Она присела и потрясла Юань Сюймяо — по ощущению, паршивец должен был немедленно очнуться, однако тот даже не шевельнулся и по-прежнему лежал с закрытыми глазами.

— Ляо Юйси присоединилась к Оленьим рабам. — Фан Дуаньин вздохнул. — Она была среди Оленьих рабов, охранявших рудник Красного песка.

— А? — поразилась Цзи Чуньхуа. — Как могла такая утончённая и благородная юная девушка вынести тяготы жизни Оленьих рабов? Не иначе как её обманул Ян Сину? — Она продолжала возиться с Юань Сюймяо, но тот, как его ни вертели, оставался безвольным, будто тряпичная кукла, и не приходил в себя.

— Ты знаешь и Ян Сину? — обрадовался Фан Дуаньин.

— Я давно говорила, что все, кому он служит, умирают, и убеждала сестрёнку держаться от него подальше, — с неприязнью процедила Цзи Чуньхуа. — Либо он приносит несчастья, либо проблема в нём самом. Но Ляо-мэймэй, как назло, полюбила его за красоту — она привыкла видеть образованных и воспитанных учёных Великой Юнь, так что фиолетовые глаза Ян Сину и его огромный рост казались ей на редкость привлекательными. Не понять мне, почему она оценивает мужчин как собак…

После беспорядочных выходок Юань Сюймяо у Фан Дуаньина не осталось сил поражаться словам Цзи Чуньхуа. Он снова вздохнул.

— «Сабля изобилия» барышни Ляо упала в затопленный грот, весьма вероятно, саму её постигло несчастье.

— С тех пор как я узнала, что она на острове Красного песка, уже предвидела беду. — Цзи Чуньхуа не впервые оказалась в цзянху и заранее была готова к наихудшему исходу. — Это место таило опасности ещё до открытия серебряного рудника, здесь находится колыбель рода правительниц Брандона, и говорят, именно здесь родилась владычица Сан Гиса. По легенде, она взяла с собой в военный поход злых духов, потому сражавшиеся с ней люди из Колодезного леса постоянно страдали от заразы и погибали, ещё не вступив в бой. В течение многих лет среди малочисленных жителей острова Красного песка существовал своего рода культ поклонения злым духам — говорят, тем самым, что принесла с собой Сан Гиса. По слухам, злые духи следом за ней направились в Брандон и больше не возвращались, но об этом говорится лишь в сказках да личных записках, кто знает, как всё было на самом деле.

— Злые духи? Зараза? — Фан Дуаньин наклонился и приподнял руку Юань Сюймяо. — Такая?

Увидев жёлто-зелёные отметины на тыльной стороне ладони Юань Сюймяо, Цзи Чуньхуа пришла в ужас.

— Императорская печать! Это и есть злые духи Сан Гисы… Но они исчезли уже несколько столетий назад, почему вдруг появились вновь?

Тоже очень странно. Фан Дуаньин повторно осмотрел себя, чтобы убедиться, что на его теле нет таких пятен. Но Юань Сюймяо, в отличие от него, всего лишь подержал одеяло и уже подцепил «императорскую печать» — неужели она всё же разносится людьми?

Цзи Чуньхуа тоже быстро осмотрела себя, удостоверилась, что здорова и не заразилась от того, что вертела Юань Сюймяо так и сяк. Как и Фан Дуаньин, она пришла в сильное замешательство: как же передаётся эта болезнь? Если она заразна, то на теле Юань Сюймяо проявилась слишком быстро, а на её — слишком медленно. Если же это не зараза, то что?

— Возможно, в Брандоне эта штука и исчезла несколько столетий назад, но на острове Красного песка никогда не пропадала, — задумчиво предположил Фан Дуаньин. — На мой взгляд, судя по узору из «императорских печатей» на старом одеяле в казармах, ещё до обнаружения серебряного рудника жители острова, вероятно, поклонялись этим «злым духам». Если люди их почитали, быть может, зараза не так страшна?

Но Цзи Чуньхуа покачала головой.

— В год после ухода Сан Гисы всё на острове Красного песка было стёрто с лица земли — произошло извержение вулкана, и почти все жители погибли. Именно поэтому Сан Гиса повела выживших островитян на войну, в конце концов разбила жителей Колодезного леса и основала государство Брандон. Если и существовал культ «императорской печати», то уже в последующих поколениях, не видевших лично, как выглядели злые духи, принесённые Сан Гисой. — Она снова осмотрела бессознательного Юань Сюймяо, на сей раз проявив некоторую заботу: вытянула два пальца и направила немного истинной силы в его межбровье, проверяя состояние внутренних органов и чудесных меридианов.

Едва истинная сила коснулась его, Юань Сюймяо внезапно распахнул глаза.

Энергия меча остановила силу Цзи Чуньхуа в акупунктурной точке ин-тан над переносицей, не позволяя продвинуться дальше.

Когда поток морозной энергии меча хлынул из тела Юань Сюймяо, Фан Дуаньин развернулся и отбежал подальше, вплотную к рудоносной породе. Он слишком натерпелся от проявлений этой силы и при одном её упоминании приходил в ужас.

Цзи Чуньхуа вобрала истинную ци обратно. Юань Сюймяо открыл глаза, однако сам ещё не очнулся. Она собственными глазами увидела, как на его шее возникло ещё одно жёлто-зелёное круглое пятно, но, по мере того, как затухала морозная энергия меча в межбровье, постепенно исчезло.

Эта сокрушительная, всё уничтожающая, ни во что не ставящая небеса и землю мощь подавила даже странную болезнь.

Но отметины на руках Юань Сюймяо остались — видимо, она лишь сдерживала «императорскую печать», а не исцеляла.

— В легендах говорилось, что за злой дух эта «императорская печать»? — В сердце Фан Дуаньина проник страх: открывший глаза, но не пришедший в сознание Юань Сюймяо показался ему ещё сильнее похожим на мертвеца.

Цзи Чуньхуа ощупала безвольное тело и, не видя количество отметин, сочла, что он легко переносит болезнь. Размышляя над этим, она ответила:

— Цзи Жуюй правит Брандоном несколько десятилетий и наверняка знает эти тайны. Но он много лет в ссоре с Цзи Цююэ, они с детства не ладили, поэтому мне тоже известно немногое…

Фан Дуаньин потёр нос и не удержался от вопроса.

— А Цзи Жуюй… всё-таки из Брандона или нет?

Цзи Чуньхуа бросила на него странный взгляд.

— Нет, конечно, ведь его фамилия Цзи. Брандонская знать носит фамилии Браншо, Бранзен, Бранхольм — все они выходцы из страны Колодезного леса. Цзи Жуюй же — из храма Солнечного света… В отличие от остальных, мы унаследовали фамилию от Жёлтого императора.

Выходит, Цзи Жуюй, иностранец, считающий себя потомком Жёлтого императора, бежал в Брандон, стал наложником владычицы, а затем убил её и сам занял трон? Фан Дуаньин только глаза вытаращил: похоже, глубокие познания Цзи Чуньхуа в распутстве и разврате передаются из поколения в поколение и превосходят пределы воображения такого скромного жителя Великой Юнь, как он сам.

— Пусть мы и не в ладах с Цзи Жуюем, но однажды он возвращался в храм Солнечного света, уже после того как стал владыкой Брандона. — Цзи Чуньхуа задумалась. — Он приехал молить Цзи Цююэ спасти ему жизнь. Тогда я была ещё маленькой, но вроде бы он подхватил какую-то страшную болезнь. — Она опустила взгляд на Юань Сюймяо. — Если мне не изменяет память, скорее всего, то была «императорская печать».

— Твой отец сумел излечить его? — Фан Дуаньин выдохнул с облегчением: хотя Юань Сюймяо выглядел ни живым, ни мёртвым, ему всё равно казалось, что он не может умереть, но если кто-то способен исцелить его от «императорской печати», конечно, так будет лучше.

— Нет, — покачала головой Цзи Чуньхуа, — не смог.

— А? — Фан Дуаньин был потрясён. — Но разве Цзи Жуюй не жив и здоров? Если «императорская печать» не губительна для человека, а просто передаётся, почему её называют «злыми духами» или «заразой»?

— Цзи Жуюй некогда был старшим последователем в храме Солнечного света. В боевом искусстве не уступал Цзи Цююэ, теперь же вынужден передвигаться в кресле-коляске, а его боевое мастерство разрушено до основания. — Она слегка нахмурилась, глядя на Юань Сюймяо. — От «императорской печати» нет лекарства. Не знаю, как распространяется эта болезнь — возможно, она связана с владычицами Брандона, с племенем Сан Гисы. Это ведь принесённые Сан Гисой «злые духи»… Неужели вы, высадившись на остров, натолкнулись на какого-то чудом уцелевшего потомка из её рода?

— Потомка Сан Гисы? — Фан Дуаньин покачал головой. — Исключено. Кроме тебя, мы ещё не встретили здесь других людей.

Цзи Чуньхуа ещё больше растерялась, лицо её выражало недоумение.

— Помню, когда болезнь обострялась, Цзи Жуюй был не в своём уме, всё повторял, что его пытают огнём. — Она указала на пятна на руке Юань Сюймяо. — Во время приступов эти пятна становятся необычайно раскалёнными, кожа мертвеет, образуются рубцы от ожогов. Если у больного появляется очень много пересекающихся пятен, вся плоть чернеет, обугливается и отмирает. От этого ноги Цзи Жуюя обуглились, совсем как если бы сгорели в огне, и теперь он стал неходячим калекой.

— «Императорская печать»… будто клеймо, что дух предка ставит и ставит раскалённым железом, пока человек не умирает? — прошептал Фан Дуаньин.

— Но обстоятельства его превосходительства Юаня иные, нежели у других людей, — задумчиво проговорила Цзи Чуньхуа. — Пусть Цзи Жуюй силён в боевом мастерстве и смог внутренней силой сдержать развитие болезни, но боевое искусство храма Солнечного света основано на яростном пламени. Энергия же меча в теле его превосходительства Юаня способна заморозить воду… Возможно, как раз сумеет побороть «императорскую печать»?

Фан Дуаньин всё сильнее волновался.

— А если не сумеет… тогда он… Юань Сюймяо… — Он тряхнул головой, вдруг ощутив себя совершенно измотанным. Если не сумеет, и Юань Сюймяо снова погибнет, то… что станет с Великой Юнь? — Его энергия меча то есть, то нет, что если во время приступа она исчезнет, и он умрёт?

Цзи Чуньхуа лишилась дара речи.

— Э-э… Он не слишком везучий, не исключено, что и правда умрёт.

Фан Дуаньин одарил её гневным взглядом.

— Я ещё жив, хватит болтать о моей смерти, — слабым голосом проговорил лежащий на земле, будто труп, Юань Сюймяо, поднял руку и взглянул на пятна заразы. — Вероятно, эта штука распространяется через кровь.

— Кровь? — Фан Дуаньин уже привык к тому, как он неожиданно восстаёт, будто оживший покойник, и не выразил особого изумления. — Откуда взялась кровь? — нахмурившись, спросил он.

— На борту судна, пока мы добирались сюда, я схватил большую птицу, — тихо ответил Юань Сюймяо, — под крылом у неё было скрытое оружие…

Когда он вытащил стальную иглу, кровь морской птицы залила ему лицо.

— Вряд ли можно заразиться, подержав одеяло. Кровь той птицы брызнула мне в глаза. — Юань Сюймяо сел. — Полагаю, «императорская печать» распространяется по кровотоку. Достаточно беречься от ран и не касаться заражённого и грязного, и всё должно быть в порядке.

А почему кровь морской птицы оказалась заразна?

Почти наверняка заражённая кровь была на скрытом оружии Тан Мудань.

— Судя по звукам снаружи, те, кто подорвал нас на склоне горы, войдут на рудник, чтобы отыскать труп Юань Сюймяо, — негромко проговорил он. — Сяо Цзи, спрячь этого Бран… этого Братишку, что лежит на земле. Малыш Фан, я притворюсь мёртвым. — Затем он улёгся обратно и застыл неподвижно. С открытыми глазами, синяками на лице и бледными губами, да ещё и пятнами заразы на руках, он выглядел точь-в-точь как погибший не своей смертью.

Фан Дуаньин заподозрил, что только что, когда он лежал и не шевелился, как раз практиковался изображать труп — до того вышло похоже.

Цзи Чуньхуа издала смешок, подняла бесчувственного «Браншо» и отступила по тому же тайному ходу, откуда пришла.

Фан Дуаньин прислонился к стене и задержал дыхание.

Он весь перепачкался в рудной пыли и в темноте почти сливался с породой вокруг, точно так же слабо мерцая серебром.

Когда удалилась увешанная драгоценностями Цзи Чуньхуа, слабое мерцание жемчуга и яшмы тоже исчезло, и вся штольня погрузилась во мрак и мёртвую тишину.

Вскоре из тайного хода, которым она пришла, медленно выплыл Ян Сину во главе троих людей в красном.

После обрушения грота на утёсе, этот проход остался единственным способом попасть на серебряный рудник.

Ян Сину привёл к нему усиленную охрану, долго ждал и, так и не дождавшись, чтобы Юань Сюймяо вышел, повёл людей на поиски.

Пусть его превосходительство Юань не силён в боевом мастерстве, но Ян Сину прекрасно знал, что он за человек. Расчётливый и дальновидный, одинаково безразличный, что к другим, что к себе — гораздо опаснее обычных мастеров боевых искусств вроде Ци Булэ.

Жемчужная подвеска на лиловом лисьем плаще Ян Сину тихонько постукивала о сабли на его поясе.

Он учился истинному мастерству у Ян Цыбао и превосходно овладел парными саблями, носящими имя «Лунные блики на встречном течении».

Клинки со столь благозвучным именем подарила ему Ляо Юйси. За то, чтобы знаменитый мастер-оружейник выковал эту пару сабель, она выложила целое состояние. Но теперь рядом с Ян Сину не было и тени Ляо Юйси.

О «Лунные блики» стучала не жемчужина, а бусина из свежей кости.

К оглавлению

Глава 4. Весенний ветерок на десять ли не знает равных. Часть 1

2026-06-15T14:01:38.885Z

Ночью на заставе Белой рыбы приготовили несколько местных деликатесов побережья Ханьшуй и вытащили пару кувшинов вина.

Ваньюй Юэдань выглядел самым юным, самым изящным и хрупким, однако пить умел лучше всех. После нескольких десятков чаш даже Би Цюхань с Нань Гэ раскраснелись от выпитого, а он по-прежнему излучал умиротворение и не только не захмелел — от него даже не пахло вином.

Все думали, что попойкой больше всех заинтересуется Шэнсян, но молодой господин заявил, что не любит вино, прихватил пару тарелок и отправился на берег реки посмотреть на белых рыб.

Когда закуски почти доели, желтоватое лицо Гу Иньфэна тоже слегка порозовело.

— Известие принёс нам торговец контрабандной солью, который путешествует по Ханьшуй, Фань Нунъэр. Прежде он с уважением относился к нашей заставе Белой рыбы, должно быть, на него надавили, иначе, я уверен, он бы не посмел. — С этими словами Гу Иньфэн одним глотком осушил чашу.

Очевидно, его весьма разозлила чья-то провокация и действия Би Цюханя. И Шаньцин, похоже, был куда великодушнее и, после того как всё разрешилось, не держал обиды.

— Но благодаря ему я снова встретился с дружище Нанем, — рассмеялся он, — так что Нунъэр, можно сказать, оказал нам услугу, не придирайся к нему, дагэ.

— Стану я к нему придираться или нет, зависит от того, будет ли он слушаться нас, — фыркнул Гу Иньфэн. — Он что, держит нашу заставу за большую белую рыбу, отданную на растерзание?

— Глава Гу уже отправил людей на поиски Фань Нунъэра? — кашлянул Би Цюхань.

Тот лишь снова фыркнул, что можно было считать за ответ.

Нань Гэ, однако, не обращал внимания на их беседу. Слегка захмелев, он принялся петь, отбивая такт ударами по мечу.

— Таков великий муж в своей природе —
Неукротимый духом, одарённый,
Неудержимой страсти преисполнен.
Взгляните на деянья Цао Маня,
На диск луны над Воробьиной башней,
На доблесть и отвагу Чжан Цзяньфэна,
Над домом Ласточки весенний ветер…
Когда он в гневе, рёв подобен грому,
Нутро его и воля твёрже камня —
И только перед винной чашей всё иначе.
Один на бренном свете нашем
Луны чарующей клинок способен
До совершенства отточить героя(1).

Другие не могли разделить его печали. Для него, красивого и элегантного мужчины, будущее не было бесплотными мечтами, а расстилалось яркой парчой, но по неосторожности он на десять лет оказался в подчинении у женщины… а когда наконец вырвался из-под чужой власти, постарел, изменился и уже не чувствовал себя прежним человеком. Будь здесь Шэнсян, быть может, он и понял бы его горе, выраженное в словах «один на бренном свете нашем луны чарующей клинок способен до совершенства отточить героя». Нань Гэ искренне изливал в песне свою тоску по прежним вольным странствиям — после одного лишь отрывка слёзы полились ручьём. Подняв чашу, он читал стихи, будто никого нет рядом.

Остальные оторопели от его пения и плача и растерянно переглянулись, не понимая, что с ним такое.

— Почему же, кукушка, всегда
Ты других так торопишь домой,
А сама не вернёшься никак?
Ляодунский журавль в бессмертьи своём
Всё резную колонну искал,
В море чёрные птицы, кружа над волной,
Не забыли дорогу в Уисян.
Путь из У и до Шу недалёк,
Оперение цело твоё,
Что ж на ветер восточный не ляжешь крылом?
Почему остаёшься в безлюдных лесах
И цветы окропляешь кровавой слезой?

Би Цюхань с Гу Иньфэном нахмурились, не понимая, о чём поют эти двое, но после куплета Ваньюй Юэданя Нань Гэ зарыдал уже в голос, омывая меч слезами.

— Цюхань, ты ведь учился подольше меня, старика, о чем пел ваш… ваш молодой господин, что он так расплакался? — Вэн Лаолю пребывал в полнейшем недоумении.

Би Цюхань покачал головой — он ничего не смыслил в поэзии и совсем не понимал, о чём поёт Ваньюй Юэдань.

— Вот о чём… — Глаза И Шаньцина увлажнились, он глубоко вдохнул, осушил чашу одним глотком и шёпотом объяснил: — Кукушка, о, кукушка, ты так торопишь меня вернуться домой, но почему не вернёшься сама? Ляодунский журавль и ласточки над морем ещё помнят о родине, места прежних царств У и Шу не так далеки, у тебя прекрасные крепкие перья, самое время воспользоваться восточным ветром и лететь на запад, так почему же ты сидишь на дереве в диком лесу и кровавыми слезами окропляешь ветви? — У него перехватило дыхание, и он вдруг разразился смехом. — Десять лет назад… десять лет назад мы с братом Нанем едва закончили обучение мастерству, и нас переполняла гордыня. Разве могли мы вернуться домой, не совершив великих подвигов? Пусть дома хорошо, но что понимает ребёнок, не покидавший дома… что понимает… — Они с Нань Гэ были хорошими друзьями, изначально схожими по характеру, и он, бормоча себе под нос, тоже увлёкся. — Зачем сидеть на дереве в безлюдном лесу и проливать кровь на цветущие ветви… Почём я знаю? Откуда мне знать?

Би Цюхань с Гу Иньфэном нахмурились ещё сильнее — у них в голове совершенно не укладывалось поведение подобных безумцев, и пусть они слышали, что Ваньюй Юэдань пел о кукушке, не могли взять в толк, о чём тут лить слёзы.

На миг прекратив постукивать пальцами, Ваньюй Юэдань продолжил:

— Смысла нет тосковать о расцвете и гибели царств —
Сколько в жизни отмерено славы, почёта, богатств?
Точно так же Цзиньцзян свои воды несёт —
Только Спящий дракон улетел в небеса.
Где тот всадник, коня посылавший в галоп?
Зеленеют, как прежде, вершины Юйшань.
Не ослабить сей узел тревог,
Убеждаешь напрасно меня —
Где тебе мою скрытую горечь понять?
По фуцзяньской дороге меж гор
Возвратиться не поздно в родные края,
Как за службу меня наградят.

Когда он закончил, самозабвенно рыдавший Нань Гэ вдруг с одобрительным возгласом ударил кулаком по столу.

— «Где тебе мою скрытую горечь понять?», прекрасно сказано! — Он неожиданно звонко рассмеялся, хотя лицо ещё было залито слезами. — За эти слова ничтожный Нань уважит тебя тремя чашами! — И он действительно трижды наполнил себе чашу вином и выпил до дна.

Несмотря на внешнюю хрупкость, Ваньюй Юэдань пил наравне с остальными. Вместе с Нань Гэ он осушил три чаши вина и улыбнулся.

— Всё ещё впереди, пока человек жив, как можно опускать крышку гроба?

— Хорошо сказано! Пока человек жив, как можно опускать крышку гроба? — пробормотал И Шаньцин. — Дружище Нань, хоть нам с тобой и не везло десять лет, но всё-таки впереди у нас есть ещё десять лет, а потом — ещё десять! О чём плакать? Выпьем!

Наблюдая за хаосом на пиру, Би Цюхань мысленно покачал головой: Нань Гэ с И Шаньцином по натуре подвержены страстям, и кто знает, сколько ещё они предавались бы рыданиям, если бы не вмешательство Ваньюй Юэданя! Он невольно порадовался, что владыка дворца сейчас с ними. Несмотря на молодость, Ваньюй Юэдань всегда и везде поступал самым уместным образом. Именно поэтому он завоевал уважение сотен искусных воинов дворца Лазурного свода — никакое боевое мастерство не могло сравниться с мудростью и здравомыслием.

— Докладываю главе заставы. — Снаружи подошёл худой и невысокий мужчина и прошептал на ухо Гу Иньфэну несколько слов.

Сдвинув брови, тот фыркнул и отослал его.

— Фань Нунъэр сознался, кто велел ему принести ложную весть? — спросил Би Цюхань.

— Он мёртв, — бесстрастно ответил Гу Иньфэн.

— Мёртв? — шёпотом переспросил Вэн Лаолю. — Убили, чтобы убрать свидетеля?

— Нет, чтобы показать свою мощь, — мрачно отозвался глава заставы. — Они оставили записку, что он убит союзом Кровавой жертвы.

Ли Линъянь совсем обезумел! Би Цюхань изменился в лице.

— О чём ещё говорилось в записке?

— Что если Нань Гэ, как родной сын Нань Биби, не пожелает присоединиться к союзу Кровавой жертвы, чтобы отомстить за отца, то недостоин был родиться, и союз Кровавой жертвы именем Неба совершит справедливость и отнимет его жизнь, — холодно ответил Гу Иньфэн. — И что союзу Кровавой жертвы известно о предстоящем собрании на горе Цзюньшань для противостояния Ли Линъяню, когда придёт время, они тоже прибудут к Дунтину и покажут Поднебесной, что такое истина и справедливость.

Иначе говоря, если Нань Гэ «не пожелает присоединиться» к союзу Кровавой жертвы и не покинет их немедленно, то всю дорогу их будут преследовать убийцы? Би Цюхань резко ощутил, как на него навалилась огромная ответственность, и невольно испустил тяжёлый вздох.

— Нань-сюн…

На щеках Нань Гэ ещё не высохли слёзы, но он уже улыбался.

— Незачем спрашивать, больше всего я ненавижу, когда мне угрожают, — небрежно обронил он, а затем добавил: — Если кто-то снова станет шантажировать меня тем, что лишит жизни — извините, такие угрозы уже намозолили мне уши, и теперь я к ним совершенно глух.

— Мы защитим тебя. — Голос говорившего прозвучал очень мягко. Эти в высшей степени самонадеянные слова первым произнёс самый нежный и юный среди них. Ваньюй Юэдань даже слегка улыбнулся, совершенно не принимая угрозы союза Кровавой жертвы всерьёз.

И Шаньцин с Гу Иньфэном начали понимать, почему Би Цюхань с таким почтением относился к восемнадцатилетнему юноше. Отнюдь не каждому смертному дано обладать таким талантом и характером, подобным жемчугу и нефриту, что таят в себе сияние и не выставляют его напоказ.

Великолепный ужин подошёл к концу. Би Цюхань обменялся любезностями с Гу Иньфэном и поднялся из-за стола, приготовившись попрощаться и вернуться на джонку. Нань Гэ первым добрался до дверей, но заметил, что Ваньюй Юэдань идёт, держась за стену, и вернулся проводить его к выходу.

Покинув заставу Белой рыбы, они направились к реке.

Джонка стояла на якоре, залитая безмолвным лунным светом.

Обменявшись с хозяевами прощальными жестами, Би Цюхань и остальные неторопливо приблизились к берегу. Джонка темнела вдалеке, на борту царила полная тишина, как будто там никого не было.

На носу, обхватив колени, неподвижно сидел человек, глядя на отражение луны в реке.

Кто это?

Тёмная джонка под яркой луной, тишина над студёной рекой. После оживлённого пиршества увидев одинокий силуэт над прозрачной водой, они невольно замедлили шаг, неожиданно ощутив, как в лицо ударил почти заунывный холодный ветер.

Вдруг человек слегка пошевелился, медленно погладив существо на руках. Зверёк встопорщил уши и дёрнул ими.

Кролик? Шэнсян? Верно, все, кроме него, покинули джонку ради ужина. Но кто мог узнать Шэнсяна, неожиданно увидев его таким? Озорного и улыбчивого избалованного господина, создающего шума и оживления больше, чем что-либо ещё?

— В чём дело? — тихо спросил Ваньюй Юэдань, плохо видевший джонку и силуэт на ней.

Остальные выдохнули, словно очнувшись ото сна, и запрыгнули на борт.

Шэнсян с улыбкой поднял голову.

— Вернулись?

Когда он улыбнулся, у всех почти сразу же стёрлась из памяти холодная и безрадостная картина. Нань Гэ моментально заметил на полу две тарелки — еда была едва тронута, похоже, недостающие пару рёбрышек съел кролик.

— Ты не ужинал?

— Забыл, — не задумываясь, ответил Шэнсян.

Би Цюханя и Вэн Лаолю резко одолели угрызения совести — они забыли, что молодой господин остался на джонке совсем один, и допоздна распивали вино на заставе Белой рыбы. Шэнсян… прождал их так долго?

— Давай я составлю тебе компанию. — Ваньюй Юэдань на ощупь подобрался к нему и сел рядом. Он не видел движений Шэнсяна, однако весьма естественно принял такую же позу — обняв одно колено, свесил другую ногу за борт и покачал ею. — Приятный ветерок.

Шэнсян повернулся к нему и скорчил рожицу.

— Я не ел мяса, только лепёшки. — Хитро сощурившись, он принюхался к Ваньюй Юэданю. — Хм… ханьшуйские устрицы, жареная в масле свежая рыба, «пьяные» креветки, приготовленные на пару крабьи клешни, суп из серебряного карпа, ай-яй, ещё и вяленое мясо в меду и тушёная по-красному вырезка, вот это да! — От его громкого восклицания юноша чуть не подскочил. — Дунфэнское вино с цветками сливы! Столько всего съел и ещё что-то влезет? Ты что, обжора?

У молодого господина поистине прекрасный нюх. Би Цюхань только глаза вытаращил и онемел от изумления — сам он даже не обратил внимания, что вообще ел.

— Подавали отличное вино и великолепные яства, а молодой господин Шэнсян предпочёл в одиночестве есть лепёшки? — хохотнул Нань Гэ и сел с другой стороны от него. — В чём же причина?

— Молодой господин не ест дары моря, — серьёзно ответил Шэнсян. — Их надо чистить, выковыривать кости — всё это жутко хлопотно. — Он сунул кролика Ваньюй Юэданю и похлопал себя руками, стряхнув кучу хлебных крошек. — А если набивать живот рыбным филе, легко растолстеть.

Ох… Вэн Лаолю с Би Цюханем криво усмехнулись — только ли из-за того, что «хлопотно» и «легко растолстеть» он в одиночестве жевал лепёшки?

— Уже поздно, Шэнсян, иди спать, — вздохнул Би Цюхань, не зная, что ещё сказать молодому господину.

— Жалко же еду выбрасывать. — Обнимая кролика, Ваньюй Юэдань свободной рукой взял с тарелки жареное рёбрышко. — Давай я поем с тобой, Шэнсян? — И он действительно приступил к еде, будто только что ничего не ел и теперь может управиться ещё с таким же количеством закусок.

Шэнсян широко распахнул глаза.

— Ладно, раз ты ещё можешь есть, не постесняюсь присоединиться. — Он схватил с тарелки рёбрышко и откусил большой кусок.

Нань Гэ был всё ещё навеселе — вина он выпил немало, но к блюдам едва притронулся. При виде того, как Шэнсян с Ваньюй Юэданем принялись состязаться, он с хохотом схватил тарелку и вскочил на ноги.

— А ну верни! — Следуя за ним, точно тень, Шэнсян пинком отправил пьяного Нань Гэ в реку. Бултых! Вместе с рёбрышками тот плюхнулся в воду, а следом донёсся страдальческий крик: — О нет, моя еда!

К счастью, у берега было мелко, и Нань Гэ, поднявшись на ноги, потряс головой, не вполне понимая, что произошло.

— Шэнсян, ты что пинаешься?

Но благовоспитанно сидящий на борту джонки Ваньюй Юэдань уже почти расправился со свиными ножками на втором блюде, а остатки с интересом скормил кролику.

Когда Шэнсян пнул Нань Гэ и вернулся назад, было уже поздно — последний кусочек исчез во рту его питомца. Он зыркнул на Ваньюй Юэданя.

— Ты и правда обжора, даже двое столько бы не съели!

Даже объевшись жирного, Ваньюй Юэдань сохранял нежный и хрупкий облик.

— Благодарю за похвалу, молодой господин Шэнсян, — улыбнулся он.

— Эй! Почему я оказался в реке? — в замешательстве спросил Нань Гэ, стоя в воде.

— Тебе невыносимо захотелось броситься в реку, — брякнул Шэнсян и вернулся к перепалке с Ваньюй Юэданем. — Я не похвалил тебя, а обозвал.

— Неужели? — добродушно отозвался тот.

— Естественно. — Шэнсян сочувственно погладил его по голове. — Дитя есть дитя, совсем не понимает, когда взрослые его ругают, бедняжка. Ничего, молодой господин тебя научит. Впредь знай: если кто-то называет тебя обжорой, ни в коем случае не думай, будто он тебя хвалит — он тебя обзывает.

— Вот как… — мягко улыбнулся Ваньюй Юэдань.

Даже владыка дворца потерпел поражение от острого языка Шэнсяна. Стоящие в сторонке Би Цюхань и Вэн Лаолю не удержались от смеха.

— Почему я бросился в реку? — спросил Нань Гэ.

— Это тебя самого надо спрашивать, мне-то откуда знать? — закатил глаза Шэнсян.

— Да? — по-прежнему в замешательстве отозвался тот.

Все разразились хохотом.

На джонке загорелись огни, и холодная одинокая тишина растворилась без следа, сменившись весёлым оживлением.

* У Вэньин (Сун) «Несёт паденье городам, погибель царствам…» (на мелодию «Дунфэн дии чжи»)

Несёт паденье городам, погибель царствам,
Нежней цветов, неуловимее тумана —
Весенний ветерок на десять ли не знает равных.
Опасней, чем Си Ши, её очарованье
И безмятежней, чем Тайчжэнь, её манеры,
Ей не нужны ни тушь, ни пудра, ни румяна —
Затмит собою фей реки Лошуй и гор Ушаньских.
Ах, отчего покои девы несравненной
Скрывает в глубине своей резной роскошный терем?

Один лишь лунный свет коснётся белой кожи,
Один лишь ветерок лицо её ласкает,
Цветы посрамлены изысканной красою,
На зависть гибким ивам стройный стан изящен.
Вы танцевать и петь её не призывайте —
Вспорхнёт цветною тучкой и на небо вознесётся.
Вскружит всем голову в Янчэне и Сяцае —
Вы вспомните, как некогда Сун Юем воспевалось.

(1) Чэнь Жэньцзе (Сун) «Преподношу другу» (на мелодию «Циньюаньчунь»)

Таков великий муж в своей природе —
Неукротимый духом, одарённый,
Неудержимой страсти преисполнен.
Взгляните на деянья Цао Маня,
На диск луны над Воробьиной башней,
На доблесть и отвагу Чжан Цзяньфэна,
Над домом Ласточки весенний ветер…
Когда он в гневе, рёв подобен грому,
Нутро его и воля твёрже камня —
И только перед винной чашей всё иначе.
Один на бренном свете нашем
Луны чарующей клинок способен
До совершенства отточить героя.

Полжизни с книгой и мечом — и нет заслуг достойных.
Лишь в праздности с двумя великими сравнюсь с лихвою.
На набережной пение красавиц
И полные нефритовые чарки,
Вокруг цветущий пышно красный персик,
Сверкающие в воздухе монеты…
Три года езжу по почтовым трактам,
И толщиной с вола уж накопилось свитков —
Да в ящиках пылится половина.
Скажите, друг мой, вот вы знали,
Чем чин высокий должен быть доволен?
Прекрасными пейзажами Янчжоу.

К оглавлению