Гора за горой зеленеет...

Глава 12. Суждено нам вдали друг от друга мечтам предаваться! Часть 2

2026-10-19T01:46:05.544Z

Уданшань.

Ваньюй Юэдань по-прежнему руководил тушением пожара и спасением людей, когда вдруг раздался чей-то крик: за пределами огненного кольца, вне досягаемости языков пламени собирались некие мерцающие точки.

— Ядовитые твари! — заорал Медноголовый монах.

Запертые в кольце огня переменились в лице. Как только образовался зазор, к нему устремилось множество бражников, узоры на крыльях которых напоминали мёртвые головы. Те, кто уже бросился вперёд, с истошными воплями попадали на землю, облепленные насекомыми.

— Берегитесь летающих ядовитых тварей, скорее за огненный заслон! — неожиданно крикнул с вершины обители Жун Инь.

Кто-то утянул Ваньюй Юэданя за собой в пылающее кольцо. Преследовавшие его бражники с треском сгорели в пламени и осыпались на землю дождём. Потушенный зазор снова подожгли, и теперь даже Ваньюй Юэдань оказался заперт в огненном круге. Все беспомощно переглянулись в ужасе от коварства Ли Линъяня: неужели нынешней ночью все они так и погибнут в его западне?

— Шимэй! — завопил кто-то в кольце огня.

С края круга раздался визг — два бражника сели на щёку девушки в красном. Даочжан Цинхэ обернулся на звук и выхватил меч, чтобы смести насекомых. Девочке не больше шестнадцати, разве не будет она сожалеть всю жизнь, если на лице останутся следы от укусов ядовитых тварей? Только он взмахнул мечом, как пламя вдруг поугасло, и десятки «мёртвых голов» ринулись в огненное кольцо, мгновенно окружив его сверху донизу.

— Даос! — Медноголовый монах, размахивая «Лунным зубом», бросился на помощь другу, не подумав, что своей боевой лопатой пусть и прихлопнет бражников, но заодно и неизбежно раскроит замечательную голову даочжана Цинхэ.

— Невежественный монах. — Фу Гуань пытался спасать людей, но, видя такое дело, был вынужден отвлечься и парировать боевую лопату, чтобы уберечь даоса. — Убить его собрался?

Медноголовый монах оторопел и отвёл оружие. Вокруг него закружили несколько бражников, лицо его налилось краской от напряжения — и бить нельзя, и не бить не годится.

— Шимэй! Спасите мою шимэй, кто-нибудь, спасите мою шимэй! — завопил испуганный юноша в сине-зелёном, стремительно бросился к девушке в красном и протянул руку, чтобы снять с её лица ядовитых тварей.

— На твоей лысой башке, тупой монах! — поспешно крикнул Фу Гуань — два бражника опустились на лысину Медноголового монаха, и толстяк оцепенел с «Лунным зубом» в руках, кружась следом за насекомыми.

— Не двигайтесь, всё будет хорошо, — раздался неподалёку мягкий голос, в котором звучала улыбка. Следом за почти нежной усмешкой в пламени что-то сверкнуло, девушка в красном ахнула, Медноголовый монах резко пригнулся — насевшие на них жуткие бражники неожиданно попадали на землю, а в тельце каждого блестели серебряные иглы не толще волоса.

От ядовитой пыльцы бражников лицо девушки пошло иссиня-чёрными пятнами, и даочжан Цинхэ, ещё даже не оправившись от испуга, поспешил дать ей пилюлю с противоядием. Он обернулся на спасителя с серебряными иглами — им оказался юноша в голубом, с мягкими и утончёнными чертами лица, не кто иной как Ваньюй Юэдань.

— Мальчик, ты ведь незрячий? — изумился Медноголовый монах. — Неужто слышал, где летают эти мерзкие твари?

Ваньюй Юэдань поспешно отступил на пару шагов, уклоняясь от сверкнувшего за спиной клинка — сейчас из-за ядовитых бражников толпа народа в огненном кольце лицом друг к другу размахивала оружием без остановки, и он даже не знал, кто эти люди.

— Не слышал.

— Не слышал? — ещё больше удивился монах. — Как же тогда ты подстрелил их?

Спокойно и открыто улыбнувшись, Ваньюй Юэдань поднял правую руку и повернул узкую ладонь с тонкими пальцами — в свете пламени ногти поблёскивали необычным бледно-розовым цветом.

— «Орхидейные иглы!» — воскликнул Фу Гуань, узнав предмет с первого взгляда.

Тонкие лучики морщинок в уголках глаз юноши приподнялись, придавая ему радостное выражение.

— М-м.

Медноголовый монах с даосом Цинхэ переглянулись: «Орхидейные иглы» — скрытое оружие с пружинным механизмом, о котором десятки лет назад ходили легенды. Сделано оно в высшей степени искусно: в накладных ногтях из тонких яшмовых пластинок спрятано по тридцать серебряных игл толщиной меньше волоса. Говорят, поскольку «Орхидейные иглы» необычайно тонки, то стреляют всего лишь на пять чи, а за пределами этого расстояния падают и много вреда нанести не способны. Но если серебряные иглы в пределах пяти чи встретят препятствие, тончайший слой белого воска сотрётся, нанесённое на них снадобье вызовет онемение, и жертва упадёт на землю. Действие снадобья быстрое и очень сильное, но когда сойдёт на нет, вреда человеку не будет — всё ж таки не яд. Поэтому «Орхидейные иглы» не прославились смертоносностью, но всё же были известным скрытым оружием.

Как «Орхидейные иглы» оказались у столь молодого человека? Поражаясь про себя, Фу Гуань услышал, как Ваньюй Юэдань снова заговорил.

— Я выпустил сто пятьдесят серебряных игл, но сбил лишь четырёх бражников.

Медноголовый монах с даочжаном Цинхэ опустили головы: на земле и правда поблёскивало множество игл, он в самом деле не слышал насекомых. Но даже так поразительно, что восемнадцатилетний юноша сумел убить летающих туда-сюда ядовитых тварей и спасти людей.

— Я признателен тебе, малец! Благодарю! — громко провозгласил Медноголовый монах.

Молодой человек в сине-зелёном помог подняться девушке в красном и посмотрел на почти столь же юного Ваньюй Юэданя: поблагодарить — как-то неловко, промолчать — не подобает, так и застыл на месте, глядя на него. Но Ваньюй Юэдань уже поправил одежду и звонко произнёс:

— Бражники сильно ядовиты, остановитесь все, закройте зазор в кольце огня и сядьте спиной к спине!

Но где ожесточённо сражающейся толпе обращать на него внимание? Целиком сосредоточившись на драке, они даже бражников не заметили. Вскинув бровь, Ваньюй Юэдань сделал пару шагов вперёд, встал в центре пылающего круга и взмахнул рукавами.

— Остановитесь!

Огонь шумно вспыхнул — неизвестно, что развеял Ваньюй Юэдань, взмахнув рукавами, но все учуяли странный травянистый запах, а затем пламя взвилось выше и ярче, преграждая путь бражникам «мёртвая голова»! Когда до их ушей донёсся приказ, напуганные яростью огня, они один за другим остановились и повернулись к нему. Красивый и хрупкий молодой человек взглянул на небо и мягко улыбнулся. Речь его звучала вовсе не властно, а даже ласково.

— Остановитесь пока и сядьте спиной к спине.

В повисшей на миг тишине все растерянно переглянулись. Некоторые чуть поколебались, но всё-таки не нашли оснований выказывать неповиновение. Нежный юноша, заложив руки за спину, улыбался, однако никому не оставил возможности протестовать, так что приходилось подчиняться его приказам. Половину горения палочки благовоний спустя и свои, и чужие смирно сидели в огненном кольце, лицом к полыхающему пламени и ядовитым насекомым за его пределами, и молча ожидали удобного случая для спасения.

Все недоумевали про себя: откуда взялся этот юноша в голубом, из какой он семьи? Судя по его самообладанию, не похоже, что впервые вышел из тростниковой хижины. Если не мелкая рыбёшка, то кто он? Кем он может быть?

Теперь снаружи смутно доносились голоса Жун Иня и Юй Сю. Ваньюй Юэдань со своим острым слухом разобрал несколько слов вроде «тактика» и «построение стрелков». Эти двое наверняка без проблем справятся со спасением. Он моргнул, на миг захотелось закрыть глаза — от яркого пламени они болели — но на лице по-прежнему играла лёгкая улыбка. Он держал обстановку под контролем, но внутри закипало другое чувство — воспоминания полуторагодовалой давности затопили мысли, душу охватило волнение. В этот момент выдержка сменилась жестоким удовлетворением, заставляя без конца вспоминать те слова: «Если он умрёт, ты будешь властвовать над Поднебесной».

Властвовать над Поднебесной…

Он знал, что временно захватил господство над сознанием толпы в огненном кольце: сказал сесть — и все сели, а прикажи прорываться — все бросились бы на прорыв. Иными словами, сейчас он держал жизнь и смерть этих людей в своих руках.

Ощущение не как во дворце Лазурного свода — на сей раз в его власти судьбы чужих, незнакомых с ним людей.

Он медленно прикрыл глаза под наплывом чувств — пожалуй, слишком безжалостным, вынудившим его отчётливо вспомнить тот момент, когда он выдернул меч, и ощущение, как кровь Ян Сяочжун заливала его руки.

Отчётливо вспомнить охвативший его ужас, когда он услышал эти слова.

А ещё — тепло стекающей по пальцам крови и весь последовавший кошмар.

Если появится возможность, если позволит случай, сможет ли он развязать себе руки, чтобы во главе дворца Лазурного свода завоевать Поднебесную?

Сможет ли?

Станет ли?

Ваньюй Юэдань — мужчина, что желает властвовать над Поднебесной?

Он улыбнулся подлинно нежной улыбкой, среди раскалённого ветра и полыхающего огня его переполнял смех.

Невыразимо.

Будда говорил: несказуемо.

— Ли Линъянь построил стрелков снаружи, все пригнитесь к земле, укройтесь от стрел за телами павших! За каждую выпущенную стрелу я буду убивать одного из его людей!

Когда из-за огненного кольца донёсся мрачный голос Жун Иня, запертые внутри испуганно зашумели. Прежде чем страх утих, сквозь пламя залпом полетели стрелы. Фу Гуань с даочжаном Цинхэ вскочили на ноги, чтобы остановить их. Вскоре стрелы были повсюду, они прорвали огненный барьер, и в кольцо залетело немало ядовитых бражников, всё заполонили крики боли и визги ужаса, словно на земле воцарилась преисподняя.

Ваньюй Юэдань словно оказался в пространстве хаоса: из огня непрестанно летели длинные стрелы, голоса вокруг сливались в гомон. Он плохо видел и неясно слышал, только и мог, что медленно отступать в толпе. Он услышал, как мимо пронеслась стрела, едва не задев его, и ощутил кожей горячее и холодное — за спиной брызнула струя крови. Ваньюй Юэдань обернулся, и кто-то повалился к его ногам. Помогая подняться раненому, он задел пронзившее грудь древко, и тёплая кровь снова обагрила его руки. Кто ранен этой стрелой? Человек в его объятиях мёртвой хваткой вцепился в его одежду, похоже, страдая от ужасной боли.

— Ты… ты…

Крики и шум вокруг заглушали голос, он даже не мог разобрать, держит мужчину или женщину? Предельно нежно он коснулся лица этого человека — кожа молодая, волосы растрепались и намокли от крови, но на щеке остались лёгкие следы…

— Ты… та девушка? — мягко спросил он.

В его объятиях, пронзённая стрелой, лежала та девушка в красном, совсем недавно спасённая им. Она кивнула и приоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но уже не смогла издать ни звука — из груди, рта и носа хлынула кровь.

Но что бы она ни хотела сказать, Ваньюй Юэдань всё равно не расслышал бы. В огненном кольце, среди мечущихся людей и беспорядочно разящих клинков, он почти ничего не слышал и не видел. Юное и хрупкое тело в его руках била жестокая дрожь, кровь пролилась на землю и намочила его туфли, издалека донёсся душераздирающий крик: «Шимэй!». Девушка вцепилась в его одежду и не отпускала. Помедлив мгновение, он осторожно наклонился к ней и в царящем хаосе, где любому грозила опасность, поцеловал её в губы.

С её губ срывалось слабое и обжигающие дыхание, он почувствовал слёзы, стекающие по её щекам, а когда поднял голову, она медленно разжала руку и умерла.

Он помолчал у тела девушки, подобрал с земли древесный лист и положил ей на грудь.

Столкнувшись с такой гибелью полтора года назад, он, возможно, пролил бы слёзы.

Но теперь он мог улыбаться так, чтобы людям казалось: подобная смерть — не самое печальное на свете, и, быть может, скоропостижная кончина — своеобразная нежность небес к чистым душой.

— Ли Линъянь стоит под абрикосовым деревом в трёх чжанах и шести чи от зала Поворота, кто уверен в себе и не боится ядовитых насекомых, может попытаться убить его стрелой! — Голос Жун Иня, доносившийся с вершины обители Возвращения к истине, звучал спокойно и хладнокровно, что восхитило его — сам Ваньюй Юэдань такой мощью не обладал. Юй Сю от начала до конца молчал, но дал знать о своём присутствии снаружи. Юноша счёл это особым складом характера.

Повсюду раздавались вопли и стоны, пламя разгоралось всё сильнее, люди обжигались от жара, задыхались от густого дыма. Ситуация в обители всё ухудшалась, число убитых и раненых возрастало. Слушая эти звуки, Ваньюй Юэдань вдруг отчётливо вспомнил: вообще-то, совсем скоро ему предстоит жениться.

При мысли о свадьбе улыбка на его лице стала ещё нежнее и прекраснее.

За пределами обители в Удане свистел пронизывающий ветер, захлёстывая гору потоками холода, пробирающего до костей. Это была ночь суровой поздней осени.

В тревожной, леденящей ночи людей овевал раскалённый воздух, жажда убийства полыхала бушующим пламенем. Кто выживет, кто умрёт? Всё подобно спутанным струнам, и играют на них столько человек, что даже сами они не ведают, как рвутся струны.

Клинки звенели рядом и в отдалении, сталкиваясь как легко, так и тяжело, и среди ночи пожаров и кровопролития, кто-то в огне запел низким, протяжным голосом:

— Ночь за ночью пруд Диких гусей воспевают с тоской,
Горы-реки на тысячи ли скрыты мглой ледяной,
Утром рано за войском пришлось возвращаться назад,
Лишь вздыхать остаётся, вздыхать, и вздыхать…
Видишь, сломана шпилька златая в красных шёлковых рукавах?
Только вчера ещё в житницах вдоволь хватало зерна,
А сегодня на башнях высоких полыхает пожар,
Кто назавтра узрит груды истлевших костей на брегах?
Их накроет волной, за волною волна.
Кто мог знать, что живые один за другим сменятся на мертвецов?
Скажешь ты, что в итоге увянуть несравненной красе суждено,
И в чертогах нефритовых османтуса цвет опадёт…
Клятвы вечной любви, что даны в Долгой жизни дворце,
Обернулись рыданием горьким на склоне Мавэй(1) —
Всех учёных мужей и красавиц такой ждёт удел.
Кто сказал, трудно с жизнью расстаться своей, перейти мост Найхэ?
Кто сказал, у Источников Жёлтых не взобраться на гору мечей?
Кто сказал, холодеешь от ужаса в масле кипящем в котле?
Мимо зеркала Истинной сути пройдя полпути,
Кто угодно признает: мерзавцы с душой почерневшей страшны(2)…

Кто же пел стылой ночью в бушующем пламени, о чём была его негромкая песня? О любви? О жизни и смерти? О богатстве и бедности? О подвигах и благодарности? О человечности? В этой зловещей и тревожной ночи, казалось, всё должно превратиться в невесомый пепел в пылающих огнём небесах и развеяться по холодной, чистой и равнодушной земле уданских гор.

В преддверии бури, что грянет вот-вот, все горы злой ветер наполнил(3).

(1) Отсылка к истории танского императора Сюань-цзуна и его любимой наложницы Ян-гуйфэй. Во время восстания Ань Лушаня, Сюань-цзун, вынужденный бежать из столицы, по требованию охраны приказал Ян-гуйфэй повеситься. Произошло это на склоне Мавэй.

(2) Мост Найхэ — мифический мост между миром живых и загробным царством. Жёлтые источники — загробный мир. Гора мечей — утыканная клинками и лезвиями гора в загробном мире, на которую бросают грешников. Зеркало Истинной сути (в другом варианте — зеркало греха) — зеркало в загробном судилище, в котором отражаются все дурные поступки нечистых душ.

(3) Измененная цитата из стихотворения:
Сюй Хунь (Тан) «Восточная башня Сяньяна»

Взойду на вершину стены городской в тоске по далёкому дому,
Тростник, тополя, кущи ив над водой — всё берег родной мне напомнит.
Туманною дымкой окутан поток, за храмом скрывается солнце,
В преддверии бури, что грянет вот-вот, всю башню злой ветер наполнил.

В заросший, заброшенный некогда сад слетаются под вечер птахи,
Средь жёлтой листвы, у пустого дворца об осени плачут цикады.
Не спрашивай, путник, о прошлых делах, расцвете и гибели царства,
Смотри: как и прежде, течёт Вэй-река, бежит на восток неустанно.

К оглавлению

Глава 5. Рыбы кровавые все уж умчались, небесная дева мертва. Часть 1

2026-10-15T01:41:05.642Z

Юань Сюймяо, подвешенного за шею, вдруг утащили в другую штольню над пещерой. Хотя произошло всё в мгновение ока, из-за огромной силы натяжения верёвка едва не задушила его насмерть.

Но в штольне наверху никого не оказалось, наброшенная ему на шею верёвка была обёрнута вокруг простого вала, а другим концом привязана к огромному камню.

Теперь этот камень висел в расселине.

Только что кто-то набросил верёвку на Юань Сюймяо и ногой отшвырнул валун.

Камень рухнул вниз, верёвка натянулась, а Юань Сюймяо на другом конце полетел вверх.

В момент, когда его вздёрнули, он, благодаря своей ловкости, разорвал петлю, да и узел оказался не скользящий, а мёртвый, иначе пойманный мог и скончаться повешенным.

В этой совершенно новой штольне серебряная руда сверкала ещё ярче, так что Юань Сюймяо видел всё вокруг вполне отчётливо. Старинный вал, через который перекинули верёвку, явно соорудили уже много лет назад. Рядом с ним валялись сгнившая бочка — изначально в щели под валуном была вода, и некогда её набирали с помощью этого вала.

Эта пещера оказалась гораздо больше, чем виденные им прежде штольни. Сделав несколько шагов, он увидел громадную каменную ступу для дробления руды, а в глубине — кухонную печь. Юань Сюймяо в общих чертах знал, что техника выплавки серебра заключалась в следующем: рудный порошок с приготовленным на пару клейким рисом скатывали в маленькие шарики, высушив, нагревали в печи на сильном огне, наконец, добавляли кусочки свинца, снова многократно плавили на древесном угле, и в результате получалось чистое серебро.

В этой пещере имелись каменная ступа и кухонная печь, но ни следа плавильного горна — по-видимому, здесь готовили только шарики из серебряного порошка и клейкого риса, а затем отправляли их в другое место.

Но и каменная ступа, и печь давно повредились и не подлежали восстановлению, здесь не добывали серебро по меньшей мере несколько десятков, а то и сотню лет.

Остолбенев, Юань Сюймяо оглядывал огромную пещеру полным замешательства взглядом, даже позабыв искать, кто же затащил его в это место.

Он в оцепенении застыл перед примитивной, сложенной из разных камней печью, уставившись на то, что находилось за нею.

Там, среди рудного шлака и щебня лежал обугленный до черноты труп.

В отличие от обычных обожжённых тел, это осталось целым, и даже под толстым слоем пыли всё ещё удавалось разглядеть, что оно принадлежало женщине.

Останки пролежали здесь невесть сколько лет, но на них сохранилось несколько золотых нитей — следы золототканого одеяния. Парча, расшитая золотом, была в моде среди богачей и знати сотню лет назад, в период процветания Великой Юнь, теперь же золото и серебро стали слишком дороги, и их больше не использовали для производства тканей.

В левой руке неизвестная ещё сжимала кинжал, по-прежнему сверкающий холодным блеском — явно не простое оружие.

Эта женщина, одетая в вытканное золотом парчовое одеяние, не истлела до костей, а превратилась в почерневший, высохший труп со смутно различимыми чертами лица, словно подверглась воздействию дыма и жара, но не полностью сгорела. На обугленной коже виднелись остатки засохшей грибницы, после её смерти некогда разросшейся на всём теле, а затем целиком погибшей.

Она тоже была жертвой «императорской печати».

Юань Сюймяо медленно шагнул вперёд.

Рядом с обугленным телом виднелось несколько слов.

Их нацарапали кинжалом, вонзая его глубоко в породу, и спустя сотню лет они всё ещё оставались отчётливыми.

«Неправедно добытое богатство, и ненависть в крови клокочет, в серебре…»

Что есть в серебре, неизвестная нацарапала кончиком клинка, и разглядеть окончание не удавалось.

Юань Сюймяо опустился на колени перед высеченными иероглифами и принялся легонько касаться надсечек. Вокруг царила такая темнота, что выражения его лица было не разобрать.

— Давно не виделись, ваше превосходительство Юань, — неторопливо произнёс кто-то во тьме. Голос исходил то ли из глубины штольни за обгоревшим трупом, то ли же из пещеры над головой.

Всё ещё водящий пальцами по высеченной надписи Юань Сюймяо поднял голову.

— Цзи Жуюй? — спросил он спустя несколько мгновений.

Говоривший во тьме издал смешок.

— Двигаться мне затруднительно, потому не выйду вам навстречу. Никогда бы не подумал, что мы с вами увидимся при подобных обстоятельствах, ну надо же такому случиться.

Юань Сюймяо моргнул.

— Что с вами сделал Ян Сину?

— Он думает, я скоро умру от болезни, — усмехнулся Цзи Жуюй, — потому приковал меня под землёй железными цепями. — Сделав короткую паузу, он кашлянул. — Хорошая новость заключается в том… он не знает, что у меня протезы вместо ног, и надел оковы на них.

— А плохая — в том, что вы правда скоро умрёте от болезни? — спросил Юань Сюймяо.

Цзи Жуюй засмеялся, затем вздохнул.

— Плохая новость в том, что я и правда скоро умру от болезни, вдобавок, и вас постигнет та же участь.

Не придав значения последнему замечанию, Юань Сюймяо продолжал одновременно беседовать с Цзи Жуюем и ощупывать резьбу на стене.

— «Императорская печать» в самом деле так страшна, как говорят? Даже вы не справились с нею? За несколько десятилетий так и не нашли способа спастись?

— В молодости мне очень хотелось жить, — сказал Цзи Жуюй. — Теперь мне уже шестьдесят шесть, и тяга к жизни не столь сильна.

Ощупав последнюю черту, Юань Сюймяо прикрыл глаза.

— «Императорская печать»… что же это такое? О чём вы хотели мне сказать, затащив сюда?

— Вы умный человек, ваше превосходительство Юань. Мне прекрасно известно, зачем вам нужен этот серебряный рудник. Обстановка на острове Красного песка непредсказуема, здесь всюду во множестве происходят чудовищные несчастья. Поскольку Брандон держался от этого места на почтительном расстоянии, мы и не знали о существовании рудника. Вот почему, когда четыре государства стали бороться за серебро, я обратился за помощью к Великой Юнь, подписал договор о «союзе змееволка» в надежде, что равное распределение долей подарит временный мир. — Чуть передохнув, он продолжил: — Но секреты острова Красного песка значительно превзошли мои ожидания.

— Вы не знали, что здесь есть «императорская печать»? — уточнил Юань Сюймяо.

— Я многого не знал, — усмехнулся Цзи Жуюй, — в конце концов… Я и о Брандоне очень многого не знал и не хотел знать. — Он не избегал говорить о своей узурпации власти. — Владычицы Брандона вели род с острова Красного песка, владели чёрным шаманским колдовством. На войне их противников часто поражали заразные болезни, и враги терпели поражение без боя. Но когда я познакомился с Сан Юань, считал это всего лишь легендами.

Сан Юань и была последней владычицей Брандона, взявшей Цзи Жуюя в наложники.

— Как вы заразились? — нахмурился Юань Сюймяо.

Цзи Жуюй — лучший последователь храма Солнечного света, старший родич Цзи Чуньхуа, и в своё время наверняка не уступал ей в боевом искусстве, разве мог так легко заразиться?

— Все те… кто даже мало-мальски сближался с потомками Сан Цисы(1), были заражены, уж тем более те, кто имел с ними телесную близость, — ответил Цзи Жуюй и хохотнул. — Все называют меня жестоким злодеем, который убил жену, чтобы захватить власть, и беспощадно истребил весь род владычиц. А некоторые говорят: то, что после женоубийства и узурпации трона я лишился боевых способностей и потерял обе ноги — возмездие владычицы… ха-ха-ха…

— Вы обнаружили, что Сан Юань навредила вам? — вздохнул Юань Сюймяо.

— Верно! Она первой причинила мне зло, потому я её убил.

Хотя голос Цзи Жуюя звучал слабо, но, когда он говорил о любви и ненависти прежних лет, в нём по-прежнему кипела убийственная энергия, достойная последователя храма Солнечного света.

— Она намеренно причинила вам вред? — снова вздохнул Юань Сюймяо.

— Нет, — признал Цзи Жуюй. — Однако она прекрасно знала, что несёт в себе заразу, просто ей было всё равно. В Брандоне почитают владычиц, которые являются носительницами заразы и могут заразить любого, однако сами от неё не страдают. Потому они, и глазом не моргнув, умышленно использовали заразу как тактический приём, отравили и изгнали жителей Колодезного леса и основали государство Брандон. Их подданным вменялось в обязанность преподносить своих сыновей и дочерей роду владычицы в супруги или же добиваться их сострадания, чтобы произвести потомков, более устойчивых к заражению «императорской печатью». За сотню с лишним лет Брандон превратился в то, что мы видим теперь — люди Колодезного леса живут вдали от родных краёв, в обледеневшем лесу, где питаются сырым мясом и пьют кровь животных, а потомки рода владычиц хрупки и бессильны.

— Так дело в том, что вы чужеземец, — осенило Юань Сюймяо. — За сотню с лишним лет владычицы породнились со многими в Брандоне, и большинству людей стала не страшна зараза, но вы отличались от них.

— Я убил Сан Юань и уничтожил весь род владычиц, сто восемьдесят восемь мужчин и женщин рода Сан, носителей этой чудовищной заразы, — бесстрастно произнёс Цзи Жуюй. — Зачем было оставлять столь смертоносное средство?

Помолчав, Юань Сюймяо не сразу нашёлся, что и сказать, только опять вздохнул.

— Я провёл в Брандоне почти пятьдесят лет и считаю, что отдал ему все силы, — продолжал Цзи Жуюй. — Но я в самом деле не знал, что «императорская печать» ещё осталась где-то в мире, и не знал, что зараза, носителями которой был род Сан Цисы, возможно… происходит из серебряного рудника Красного песка. Теперь мы с вами оказались в руках Ян Сину, вы также заражены этой болезнью. Если мы не будем сотрудничать, Ян Сину, не разбираясь в значимости вещей, в безумстве своём распространит «императорскую печать» по всему острову, и тогда, боюсь, погибнет ещё больше людей.

Юань Сюймяо медленно поднялся на ноги и, запрокинув голову, посмотрел в пустоту над головой.

— Вы наверняка что-то замышляете, — изрёк он через некоторое время.

Цзи Жуюй на миг умолк, а затем из штольни над головой вдруг раздался взрыв смеха.

— Ваше превосходительство Юань, вы чудом избежали смерти, и вас не трогает стремление к высшему благу для Поднебесной? Я думал, раз вы излили всю кровь своего сердца ради Великой Юнь, были готовы плыть через кипяток и ступать по огню, сможете сопереживать мне, найдёте во мне родственную душу, а вы говорите, будто я что-то замышляю.

— Мне кажется, в вас слишком сильны стремление убивать и желание жить… — ответил Юань Сюймяо. — Но никто не совершенен, и в скрытых замыслах нет ничего дурного. «Высшее благо для Поднебесной»… увы, у каждого в Поднебесной своё видение высшего блага. В прошлом я не понимал этого и вопреки всему взял на себя ответственность исполнить чужие планы… — Он пробормотал несколько слов и тут же очнулся. — Я не стану держать вас в плену, мы будем сотрудничать, сначала поймаем Ян Сину, отыщем истоки «императорской печати», и если в итоге не удастся исцелиться, тогда… тогда… — Он понизил голос и прошептал: — Тогда мы вместе умрём на острове.

Произнесённые им сначала несколько фраз показались Цзи Жуюю нехарактерными для прежнего Юань Сюймяо, и он слегка изумился, услышав же последнее предложение, покатился со смеху.

— Как и следовало ожидать от его превосходительства Юаня! Если не сумеем достичь желаемого, то умрём вместе.

(1) Прим. пер.: ранее я подумала, что это иноземное имя и переводила его как «Сан Гиса», однако по следующим главам стало ясно, что всё-таки тут иной случай. В предыдущих главах на телетайпе уже исправила.

К оглавлению

Глава 12. Суждено нам вдали друг от друга мечтам предаваться! Часть 1

2026-10-12T01:46:32.450Z

Лошуй.

В тридцати ли от истока реки, между зелёной горой и бегущей водой, разбросаны около десятка деревень, в каждой — не более дюжины жилищ с бамбуковыми изгородями и деревянными домами. К изгородям привязаны коровы, на задних дворах расхаживают утки и куры, все от мала до велика живут в мире и согласии, всюду царит гармония и безмятежность.

Этой ночью ярко сияли звёзды, веял осенний ветерок, даруя прохладу. Во всех деревнях пышно цвели османтусы, и воздух, напоённый их изысканным благоуханием, пьянил сердце и душу.

— О, сколько дум витает и желаний,
Их не опишешь даже в книге,
Повсюду вихри западного ветра,
Надежд заветных все цветы опали.
Благоуханье делит одиночество со мною,
И в каждом цуне — мириады нитей и волокон.
Пускай сдувает прочь порывом,
Безмолвно сосчитаю расставанья.
Забыв вернуться, снова погружаюсь в размышленья:
Нет ныне никого, кто спросит
О тех следах былого инея и снега.
За десять лет обида не поспела.

Всю жизнь я чахну, даже не осознавая,
Всю горечь сердца исчерпала,
Её вложила в ледяные струны,
Где отыскать мне родственную душу?
Мой дух истаял, став почти что тоньше нити шёлка,
Он в тень укромную под яркою луной вернётся.
Всегда со мною остаются
Отметины неясных сновидений.
С кем поделиться, как мирские узы иллюзорны?
Одна как за двоих лью слёзы,
Желанья прошлых лет уже угасли.
Когда влюблён, тоска всего сильнее.

Среди деревень звучал девичий голос: она то смеялась, то пела, а потом совсем развеселилась.

— А-Нуань, иди сюда, почитай мои новые стихи…

Окошко одного из деревянных домов с бамбуковыми изгородями распахнулось, в нём показалась девушка в платье оттенка «желтизна гусёнка» и, подперев руками подбородок, улыбнулась.

— Мне кажется, Сяоцю, ты пока слишком мала писать столь надрывные строки, даже жениха ведь ещё не нашла, а уже поёшь, заливаясь плачем…

Плавно подошедшая снаружи девушка в белом ахнула и сплюнула в сердцах.

— Несносная А-Нуань, да ведь все такие стихи пишут, чего ты надо мной потешаешься? Сама-то умеешь? Во дворце столько народу, и только ты никогда не писала стихов…

Десяток с небольшим заурядных и мирных деревушек, на самом деле, представляли собой загадочный и непостижимый дворец Лазурного свода, о котором в цзянху ходят легенды, куда посторонним и шагу ступить непросто! А девушки, что подшучивали друг над другом, были дочерьми старейшин дворца. Одну звали Хэ Сяоцю, другую — Вэньжэнь Нуань.

— А я не умею, — хихикнув, ответила Вэньжэнь Нуань. К восемнадцати годам она выросла доброй и нежной, изящной и необыкновенно спокойной. Её отец Вэньжэнь Хэ, прославленный герой цзянху, удалившийся на покой, принадлежал к старшему поколению дворца Лазурного свода.

Хэ Сяоцю снова сплюнула.

— Ты вот-вот выйдешь замуж за Сяо Юэ, не каждой так повезло, конечно, ты не понимаешь, что у других на душе… — Она запнулась, слегка порозовела и возмущённо отвернулась.

Но Вэньжэнь Нуань в окошке продолжала улыбаться.

— У других на душе тяжело.

Скрывая смущение, Хэ Сяоцю сердито топнула ногой.

— Несносная А-Нуань, женитьба на тебе испортит жизнь Сяо Юэ на восемь перерождений наперёд!

Вэньжэнь Нуань выбросила из дома засушенный цветочек.

— Могу уступить его тебе.

Хэ Сяоцю подобрала цветок, толкнула дверь и вошла в комнату подруги. Та, расслабленно опираясь на подоконник, любовалась пейзажем.

— Пф, будь довольна, что наш Сяо Юэ из всех во дворце выбрал тебя.

— Он ведь не любит меня. — Вэньжэнь Нуань отвернулась от окна, взяла мандарин и протянула ей. Девушки уселись рядышком и принялись болтать.

— Чушь! — возмутилась Хэ Сяоцю. — Если он тебя не любит, почему выбрал невестой?

Вэньжэнь Нуань в изумлении уставилась на неё широко распахнутыми глазами и лишь спустя долгое время рассмеялась.

— Все знают, что Юэдань любит Ян-шицзе…

— Ян-шицзе ведь уже мертва, — слабым голосом пробормотала Хэ Сяоцю. — Правда не понимаю, как она могла… так поступить с Сяо Юэ…

— Кому такое понять? — Вэньжэнь Нуань печально вздохнула. — И кто знает, кому с кем лучше быть? То лишь владыке небесному известно… кто кому должен в этой жизни…

Полтора года назад Ян Сяочжун, дочь защитника Ян Чжунсю, оторвав половину карты подземелий Тайцинцунь, в сговоре с мастерами ядов из школы Небесной бабочки организовала ночное нападение на двенадцать деревень дворца Лазурного свода и пыталась убить старого владыку Ваньюй Можу. Лучший ученик дворца Би Ляньи был вынужден тяжело ранить Ян Сяочжун, Ваньюй Юэдань собственными руками предал её смерти, а Ян Чжунсю с тех пор ушёл в добровольное заточение. Ни для кого во дворце не было секретом, что Ваньюй Юэдань относился к Ян Сяочжун с огромной привязанностью и нежностью. Все только с горечью вздыхали, что она совершила подобное, и с тех пор, из уважения к нему, никто не упоминал об этом. Год спустя госпожа Ваньюй, заботясь о сыне, попросила его выбрать невесту из двадцати девушек дворца, и его избранницей стала Вэньжэнь Нуань, дочь Вэньжэнь Хэ.

— Пф, просто Сяо Юэ был по молодости неопытен… — Хэ Сяоцю тоже вздохнула. — По мне, так ты во всём лучше Ян-шицзе, если не считать твоей болезни. — Она украдкой оглядела Вэньжэнь Нуань с головы до ног. — Сегодня выглядишь бодро, похоже, неплохо подлечили.

Та скорчила ей рожицу.

— Лекарь сказал, хорошо ещё, что жива. Полагаю, Юэдань решил жениться на мне из жалости, побоялся, что иначе я умру, не успев выйти замуж, — безмятежно пошутила она.

Хэ Сяоцю покосилась на неё, долго разглядывала и наконец рассмеялась.

— С таким настроем не удивлюсь, если ты и до ста лет доживёшь — ни на кого не сердишься, ни с кем не гуляешь, только бездельничаешь да ленишься или закрываешь глаза на заботы. Как ни крути — не умрёшь, так что я не переживаю.

Говорят, мать Вэньжэнь Нуань разрешилась на шестом месяце, и малышка родилась слабенькой, все считали, что долго не проживёт — однако ей, к немалому изумлению врачевателей, удалось лениво дотянуть до восемнадцати лет.

Вэньжэнь Нуань тоже засмеялась.

— Когда нам с тобой стукнет по восемьдесят, будем так же болтать и есть мандарины, сидя здесь. — Она посмотрела вдаль, на утят за окном. — Будем так же кормить уток, разводить цветы, удить рыбу и петь, договорились?

— К тому времени сажать цветы и ловить рыбу будут наши внуки, к чему нам утруждаться? — расхохоталась Хэ Сяоцю. — Идёт, в восемьдесят лет встретимся здесь. — Снова взглянув на подругу, она тихонько вздохнула. — Ты выйдешь замуж за Сяо Юэ, а я ещё даже не знаю за кого.

— Кто бы то ни был, ты будешь счастлива, — с улыбкой сказала Вэньжэнь Нуань.

— Мы обе будем счастливы. — Хэ Сяоцю прикончила мандарин. — Я наелась, пойду поиграю в вэйци с твоим отцом! — И она вышла из комнаты.

Вновь подперев подбородок руками, Вэньжэнь Нуань проводила взглядом её силуэт. Холодный звёздный свет заливал весь двор, цветки вьюнка на изгороди уже осыпались, в воздухе разливался пьянящий аромат османтуса. Её ресницы чуть дрогнули, на губах расцвела лёгкая улыбка, в мыслях зазвенели исправленные строки:

Немного дум витает и желаний,
Небрежно закрываю книгу,
Беспечны вихри западного ветра,
А у цветов опавших нет печали.
Благоуханье в небеса струится одиноко,
И в каждом цуне — мириады нитей и волокон.
Тотчас сдувает прочь порывом,
Я даже не считаю расставаний.
К чему, забыв о возвращении, в сомненьях медлить?
Не нужно задавать вопросов:
Следы ушедшего былого в этом снеге.
А прошлых лет обиды кто упомнит?

Всю жизнь я чахну, сознавая то прекрасно,
Опять порывы ветра грянут —
И холодеет сердце, рвутся струны,
Не понимаю родственную душу.
Воспоминания извечно затмевают разум,
К луне я возвращаюсь, отражённой в винной чаше.
Опять со мною остаются
Отметины неясных сновидений.
Мирские узы испокон столетий иллюзорны
И слёз пролитых редко стоят,
Зачем всю жизнь свою на чувства тратить?
Не нужно чувств, они изранят сердце.

Очистив ещё один мандарин, она снова тихо вздохнула. С того, что произошло между Юэданем и Ян-шицзе, минуло больше года. Что творится на душе у такого мужчины, как он? Ей в голову вдруг пришла неожиданная мысль: если однажды она умрёт от болезни, а у Юэданя в руках окажется лекарство, способное вернуть к жизни мёртвых, кого он спасёт? Ян-шицзе? Или её, лично выбранную добродетельную жену? Она до сих пор помнила тот день полтора года назад, ту ночь бушующего пламени и напрасного кровопролития.

Той ночью Ян Сяочжун походила на холодную и прекрасную бабочку в своём изумрудно-зелёном с ярко-фиолетовым платье, сидящем плотно по фигуре, такого насыщенного цвета, что захватывало дух от восхищения. Той ночью в деревне Тайцинцунь полыхали пожары, и когда она вместе с остальными подошла посмотреть, опасность уже миновала, а жизнь Ян Сяочжун висела на волоске. Она не знала, что произошло до этого, но ту фразу ей никогда не забыть. Той ночью, среди разрушенных домов и пылающего огня залитая кровью Ян Сяочжун приподнялась в объятиях Ваньюй Юэданя, свирепо улыбнулась и указала на Ваньюй Можу: «Если он умрёт, ты… ты… сможешь… завоевать всю Поднебесную…»

Эти слова и сейчас звучали в памяти столь же отчётливо, как тогда. Вэньжэнь Нуань спокойно взирала на отцветающие вьюнки за окном. Ян-шицзе слишком хорошо понимала Юэданя, потому и произнесла такие слова, совершила такой поступок — всё потому, что слишком любила его. Если не станет непритязательного и лишённого амбиций старого владыки, не будет его влияния, если дворец Лазурного свода полностью перейдёт Юэданю, сможет ли он один властвовать над всей Поднебесной?

Юэдань мягкий, почтительный, участливый, спокойный, вежливый, утончённый — но не только.

Возможно, если пожелает, он сможет властвовать над Поднебесной. Вэньжэнь Нуань частенько задавалась вопросом: не ошиблась ли Ян-шицзе? Она знала, что он может, но не спросила, хочет ли он? Но кто знает, желает ли властвовать над Поднебесной Ваньюй Юэдань, кроме него самого? Так же, как никто не знает, что он испытывал после смерти Ян-шицзе: печаль и горечь, муки совести и стыд, раскаяние или же страдания? Как никто не знает, почему решил жениться на ней. Юэдань — хороший человек, он всегда ей нравился, однако никто не может принимать решения за него, а он никогда не давал другим понять, чего желает.

Захлопали крылья — прилетел почтовый голубь и принялся расхаживать по её подоконнику взад-вперёд. Вэньжэнь Нуань отвязала с его лапки письмо и развернула. Внутри обнаружился бережно засушенный, полупрозрачный и изящный жёлтый цветочек дикой травы с гор Удана. Подняв его повыше, чтобы лучше рассмотреть, она улыбнулась — из-за плохого зрения Ваньюй Юэдань редко писал письма, но это был уже двадцать второй цветок, посланный им домой. Похоже, путешествие в цзянху оказалось приятным, и он пребывал в чудесном настроении.

* Цзян Куй (Сун) «Приснилось на праздник фонарей» (на мелодию «чжэгутянь»)

На восток свои воды Фэйшуй всё несёт беспрестанно,
Жаль, что в прошлом посеял любовной тоски семена я.
Её облик во сне, по сравненью с портретом, неярок,
Крик грачиный меня неожиданно вырвет из мрака.
Не взошла ещё зелень весной, а виски уж седые,
Так давно мы расстались, что боль на душе притупилась.
Кто предвидел, что из году в год ночью лотосов красных
Суждено нам вдали друг от друга мечтам предаваться!

К оглавлению

Глава 25. Кошмар в императорском городе. Часть 3

2026-10-08T01:42:52.568Z

Дуаньму Цуй проспала до позднего утра.

Быть может, оттого, что постель во дворце была особенно мягкой и удобной, пробудившись утром, она не пожелала вставать, а перевернулась на другой бок, снова заснула и увидела удивительный сон: ей приснилось, как ханьский У-ди, спрятав руки в рукава, бродит вокруг бронзовой статуи бессмертного на террасе Сбора росы.

Ханьский У-ди, можно сказать, стоял первым в ряду правителей, стремившихся достичь бессмертия. Поверив заверениям алхимиков, он считал, что употребление в пищу смеси упавшей с небес благодатной росы с растёртым в порошок нефритом дарует вечную жизнь, потому возвёл во дворце Построения порядка террасу, а на ней поставил бронзовую статую коленопреклоненного бессмертного, держащего в руках блюдо для сбора благодатной росы. В то время Ян Цзянь забрал Дуаньму Цуй ненадолго пожить в небесных чертогах. Каждый день маясь от скуки и безделья, она находила удовольствие в подглядывании за миром смертных и больше всего любила лежать на краю Нефритового омута в один чи, наблюдая за разнообразием человеческих жизней. Водоём этот, как следовало из названия, имел правильную четырёхугольную форму, длиной и шириной в один чи, казался совершенно бездонным, и вода в нём напоминала зелёный нефрит. Чтобы заглянуть в мир смертных, требовалось прочесть заклинание, во время чего крошечный омут подёргивался лёгкой дымкой, в нём завихрялись течения и поднимались высокие волны, а немного погодя водная гладь вновь становилась чистой, отражая несметное множество людских дел столь же отчётливо, будто зеркало — так ясно, что их можно было коснуться рукой. Проще говоря, почти как просмотр телевизора с множеством каналов на выбор — и Дуаньму Цуй полюбился сериал с императорским дворцом, про ханьского У-ди в поисках бессмертия.

Чаще всего она как раз смотрела на бронзового бессмертного, что каждый день собирал благодатную росу, а когда наполнялась крошечная чаша, караулившие придворные слуги, будто бесценное сокровище, поспешно смешивали её в надлежащих дозах с нефритовым порошком и подносили Лю Чэ. Дуаньму Цуй обожала смотреть, как Лю Чэ принимал снадобье, лицо его, полное довольства и гордости, поистине приводило её в восторг. Несколько раз, когда Ян Цзянь проходил мимо, она ещё и спрашивала его:

— Этот император что, на голову болен?

Ян Цзянь устремлял на неё пристальный взгляд.

— Ничком лежишь, в тебе ни крупицы манер небожительницы не осталось?

Её вдруг озарило вдохновение.

— Дагэ, а давай я плюну ему в блюдо, всё ж таки слюна бессмертной.

Ян Цзянь бесцеремонно поднял её и поставил на ноги.

— Ещё раз так ляжешь, быстро отправлю в Инчжоу.

Один говорил о востоке, другая — о западе, будто утка с курицей, они не понимали друг друга.

Ханьский дворец…

Потерев голову, Дуаньму Цуй зевнула, поднялась с кровати и накинула одежду. Действительно, в Ханьском дворце происходило немало такого, что казалось ей новым и необычным — вот только почему ей ни с того ни с сего приснился Лю Чэ?

Когда она полусонно открыла двери, её тут же поприветствовали ожидавшие снаружи дворцовые служанки, вскоре ей принесли медный таз с водой для умывания и шёлковое полотенце, помогли сменить одежду и сделать причёску. Только она привела себя в порядок, Иньчжу, приближённая служанка вдовствующей императрицы, велела подать завтрак и накрыть на стол.

Время близилось к полдню, а ей, несмотря на это, даже завтрак приготовили. Иньчжу взмахом руки отослала посторонних и лично наполнила ей пиалу жидкой кашей из рассыпчатого риса высшего сорта.

— Пока барышня Дуаньму сладко спала, приходил его превосходительство Чжань, — пряча улыбку, сообщила она.

— Чжань Чжао? — удивилась Дуаньму Цуй. — Зачем он приходил?

— Разумеется, к вам, — подразнила Иньчжу, — уж явно не ко мне. Даже если и искал меня, так только чтобы распорядиться приготовить лекарство да сварить кашу…

Губы Дуаньму Цуй невольно изогнулись в улыбке.

Будучи юными девушками, поболтав и пошутив, они быстро сошлись. Дуаньму Цуй, опустив голову, ела кашу, Иньчжу, подперев ладошками щёки, наблюдала за ней.

— Барышня Дуаньму, его превосходительство Чжань ведь в вас влюблён?

— Чушь, — закатила глаза Дуаньму Цуй.

Иньчжу надула губы.

— Барышня Дуаньму, у придворных слуг зрение, обоняние и слух во сто крат острее, нежели у людей не из дворца, мы в одном слове можем уловить множество скрытых смыслов. Чтобы понять намерения его превосходительства Чжаня, мне и одного глаза достало бы, что уж говорить о двух.

— Влюблён так влюблён, — медленно промолвила Дуаньму Цуй, — раз хочет любить, я ведь не могу ему запретить?

Иньчжу уставилась на неё, будто призрака увидела.

— Да вы шутите, заполучили его и невинной притворяетесь! Знаете, сколь многие во дворце сохнут по гвардейцу Чжаню?

— Выходит, Чжань Чжао тоже многим нравится? — Этого Дуаньму Цуй и правда не знала.

Вздохнув, Иньчжу неопределённо указала наружу.

— Барышня Дуаньму, вы представляете, как много во дворце служанок? Но сколько здесь мужчин? Только его величество, а остальные — дворцовые евнухи, о них и говорить не стоит. Среди караульных стражей есть несколько симпатичных, да только и их редко удаётся увидеть. А потом его превосходительство Чжань высочайшим указом получил должность придворного гвардейца, с его рангом и обликом, да ещё и грозным боевым мастерством, он даже со слугами обращается скромно и приветливо, кто же не полюбит такого человека? Что говорить о толпе влюблённых служанок, у меня и самой сердечко чаще бьётся, стоит ему поговорить со мною, — с улыбкой на устах призналась Иньчжу, не пытаясь скрыть своих чувств.

Дуаньму Цуй тоже улыбнулась, как будто гордясь, что другим тоже нравится Чжань Чжао.

Глядя на неё, Иньчжу вдруг вздохнула.

— Вы — настоящая счастливица, барышня Дуаньму. Его превосходительство Чжань такой добрый, наверняка очень заботливый. А некоторые обликом хороши, да нутром нелюди… — Она неожиданно понизила голос. — Слышали про его превосходительство Чжана из Цензората?

— А… м-м, — неопределённо отозвалась Дуаньму Цуй. Знала бы заранее, что во дворце нужно будет сплетничать!

— Такой вежливый и элегантный человек, внешне возвышенный и утончённый, а в постели способен замучить женщину до смерти. Говорят, его недавно почившая наложница как раз от того и умерла…

Не понимая, как разговор зашёл в такую степь, Дуаньму Цуй ощутила ужасную неловкость и немедленно сменила тему:

— Иньчжу, вчера, когда я вместе с его превосходительством Бао вошла во дворец, обронила шпильку.

— Правда? Дорогую?

— Не то чтобы дорогую, просто она мне осталась от матушки, было бы жаль потерять. Ты не могла бы помочь мне поискать?

— Во дворце много самых разных людей, барышня Дуаньму, — нахмурилась Иньчжу. — Если кто-то подобрал, найти будет трудно.

— Помню… — Дуаньму Цуй сдвинула брови. — Вроде бы у ворот бокового зала к западу от Императорского канала она ещё была при мне, а потом повернула голову — уже нет… И рядом, кажется, проходила какая-то пожилая женщина…

— Боковой зал к западу от Императорского канала? — Иньчжу задумалась. — Ворота были заперты? Это опочивальня Яо-мэйжэнь.

— Наверное… да… — уклончиво отозвалась Дуаньму Цуй. — Я и сама точно не помню.

— Тогда, скорее всего, та старушка и подобрала. Не помните, как она выглядела? Может, получится отыскать.

— Кажется, ещё помню… — Сердце Дуаньму Цуй дрогнуло. — Иньчжу, найди мне кисть и тушь, я её тебе нарисую.

Вскоре принесли запрошенное. Дуаньму Цуй для вида поводила кистью, дрожащим кончиком проводя неровные линии, и кое-как набросала чудовищный человеческий силуэт. У Иньчжу живот заболел от хохота.

Дуаньму Цуй с притворным недовольством скомкала лист и отбросила в сторону, а затем поднялась и вытолкала Иньчжу из комнаты.

— Когда ты смотришь, я волнуюсь, ступай пока, я нарисую в одиночестве.

— Ай, какая же художница боится, что другие смотрят на неё за работой? — хихикнула Иньчжу, когда Дуаньму Цуй её выдворила. Постояв под дверями, она внезапно вспомнила, что ещё не приготовила чай с цветами османтуса, который вдовствующая императрица велела подать после полудня, и во всю прыть поспешила к главному залу, да так торопилась, что на повороте в кого-то врезалась.

— Ваше превосходительство Чжань… — Не было нужды поднимать голову — по тёмно-красной чиновничьей форме с узором из небесно-синих облаков на нижней кайме она уже поняла, кто перед ней.

Как и следовало ожидать.

— Барышня Иньчжу, — улыбнулся Чжань Чжао. Он держался столь же спокойно и вежливо, как обычно, но хитрая Иньчжу уловила толику смущения.

Это её тоже не удивило: пусть Чжань Чжао часто бывал во дворце, его визиты к вдовствующей императрице можно было пересчитать по пальцам, и каждый из них являлся чистой формальностью, вроде сопровождения его превосходительства Бао. Сегодня же солнце взошло на западе — ещё только пополудни, а явился уже второй раз.

— К барышне Дуаньму? Она проснулась, заперлась в комнате и рисует, почему-то никому не позволяет смотреть, — не дожидаясь вопроса, протараторила она, будто просеивая бобы через сито, а затем развернулась и, украдкой хихикая, убежала.

Проводив её взглядом, Чжань Чжао с горькой усмешкой покачал головой.

Сказать, что он не понимал мысли девушек при дворе, значило бы недооценивать его. Вспомнить только, как он впервые явился на высочайшую аудиенцию и в башне Воинской славы получил прозвище «Придворный кот» — всю дорогу дворцовые служанки украдкой бросали на него взгляды, некоторые собирались вместе и о чём-то шушукались, а потом вдруг следовал взрыв смеха, и у каждой по лицу разливался румянец.

Тогда он и сам покраснел до ушей.

Ещё он помнил, как сопровождавший его императорский гвардеец Сян Тяньци с опытным видом утешил: «Со временем тоже привыкнете, герой Чжань… Эти девчонки… Во дворце ведь не происходит ничего нового…»

Всякий услышал бы закадровый голос: во дворце не происходит ничего нового, а тут вдруг незнакомое лицо, да ещё и прежде доходили слухи, как он талантлив и грозен, а теперь, когда явился во плоти, как же не указывать на него, как не обсуждать? Быть может, его образ даже задержался в полночных грёзах дев на женской половине.

Как-то раз придя во дворец, он заплутал и спросил у служанки, где боковая дверь, и уже на следующий день братья из дворцовой гвардии принялись подтрунивать над ним: «Ваше превосходительство Чжань, вам в сердце запала служанка императрицы?»

Ему не требовалось спрашивать, он и так прекрасно понимал: множество людей следят за любым его движением и словом, обо всё докладывают. Потому с тех пор он стал осторожным в речах и осмотрительным в поступках, избегал задерживаться во дворце надолго, а столкнувшись с кем-либо, вёл себя в меру вежливо, но держался на почтительном расстоянии. Со временем, пусть за ним продолжало наблюдать множество глаз, неприличные слухи постепенно сошли на нет.

На сей же раз во дворце оказалась Дуаньму Цуй, и все его усилия пошли прахом.

Он был почти уверен: не минует и пары дней, как вокруг Дуаньму Цуй соберётся группа людей, что будут издалека, не оставляя следов, перемывать ей косточки: как выглядит эта барышня, как она красится, как высоко её происхождение… А ещё несколько дней спустя обсуждения породят в сердцах людей симпатию или неприязнь, одни, возможно, подружатся с нею, а другие станут смотреть с отвращением, за спиной закатывать глаза, тайком, незаметно, строить козни, чтобы она опозорилась у всех на виду…

Пусть даже ничего этого не произойдёт, он всё равно не хотел, чтобы Дуаньму Цуй погрязла в пучине придворных толков и пересудов. Во дворце десятилетиями жизнь течёт медленнее, чем во внешнем мире, дни наполнены горестями, скандалы возникают из ничего, и сколько тайн, принесённых снаружи, перетирали в порошок, разламывали на кусочки и пристально рассматривали, обсуждали вновь и вновь, до того, что становилось невыносимо слушать? Будь то правда или ложь, он не желал, чтобы её впутали в это… Мелкие волнения неожиданно запутались сотнями и тысячами узлов, словно нити паутины, отчего Чжань Чжао стало несколько не по себе. Сделав глубокий вдох, он отбросил подальше зародившиеся мысли о пустяках.

Кстати, Иньчжу ведь сказала, что Дуаньму Цуй… рисует?

Что это она рисует?

Дуаньму Цуй и не подозревала, о сколь многом раздумывает Чжань Чжао снаружи.

Она торжествующе потирала руки перед беспрестанно дрожащей кистью, которую ценой огромных усилий заставила вертикально повиснуть над листом бумаги.

А затем принялась за дело, которое и по сей день процветает в современном мире ужастиков независимо от гражданства, происхождения и возраста.

Призывание духа.

— У Даоцзы(1)? У Даоцзы? У Даоцзы? — с таинственным видом шёпотом позвала она писчую кисть.

Когда кисть не пошевелилась, Дуаньму Цуй разочарованно протянула:

— Быть не может, уже переродился?

У Даоцзы за кадром негодовал: я жил в империи Тан, прошла уж не одна сотня лет, с чего бы мне не переродиться?

Поразмыслив, она сменила цель.

— Янь Либэнь(2)? Янь Либэнь? Янь Либэнь?

Янь Либэнь любезно пояснил за кадром: позвольте доложить, бессмертная, ваш покорный слуга тоже был человеком династии Тан и уже переродился.

……

Всё потому, что барышня Дуаньму была человеком иного круга, не особенно разбиралась в мире искусств ранней Сун, а немногие известные ей художники происходили из древности. После нескольких безуспешных попыток призвать духа, она наконец задохнулась от ярости.

— Пусть явится кто-нибудь, кто умеет рисовать!

Писчая кисть вдруг резко дёрнулась несколько раз, а затем чуть наклонилась, будто её взяли в руку, и замерла.

Тихонько выдохнув, Дуаньму Цуй медленно протянула руку и коснулась кончика кисти, будто поглаживая его.

— Помню, прошлой ночью… — Мысли понеслись, всем существом она погрузилась в созерцание и будто во сне опять вошла в опочивальню Яо-мэйжэнь, под кроватью оперлась на руки и медленно повернула голову.

В этот миг её взгляд застыл.

Она увидела только лицо и причёску старухи, не разглядела её одежду — под кроватью было слишком темно…

В то же время кисть, ведомая незримой рукой, заскользила по бумаге…

Рука с кистью поднималась, набрасывала контуры, перемещалась, поворачивалась, надавливала кончиком, добавляя штрихи, вращалась, нанося округлые мазки…

Двигаясь чрезвычайно тихо, Чжань Чжао вошёл и закрыл дверь. Он сделал несколько шагов к Дуаньму Цуй, понял, что её лучше не беспокоить, тут же остановился неподалёку от неё и опустил взгляд на лист бумаги перед нею.

Неизвестный художник работал с полной отдачей, всё ещё прорисовывая тончайшим кончиком кисти морщины на лице старухи.

Чжань Чжао нахмурился — пожилая женщина выглядела, можно сказать, обычной, за исключением причёски — как будто все волосы были зачёсаны назад, а спереди никак не уложены.

Кисть вдруг резко остановилась, будто истратив все силы, и в изнеможении упала на пол. В тот же миг Дуаньму Цуй, часто и тяжело дыша, сильно задрожала всем телом.

— Дуаньму. — Чжань Чжао быстро шагнул вперёд поддержать её.

Открыв глаза, Дуаньму Цуй посмотрела на него, словно хотела что-то сказать, а затем перевела взгляд на портрет.

— Этот узел… — Очевидно, причёска и ей показалась странной.

Они ещё некоторое время разглядывали портрет. Чжань Чжао осенило первым:

— Должно быть, это висячий узел.

— Висячий узел? — не совсем поняла Дуаньму Цуй.

— Сейчас мало кто делает такую причёску, вот я и не сразу вспомнил, — улыбнулся Чжань Чжао. — Но всё же изредка встречал в юности, когда скитался по цзянху.

Он изобразил ей жестами.

— Все волосы зачёсывают назад, а концы связывают и собирают в маленький узел. Украшение довольно простое, на первый взгляд кажется, будто волосы ничем и не связаны.

— Висячий узел… — пробормотала Дуаньму Цуй, будто в рассеянности.

— В чём дело? — Заметив её странное поведение, Чжань Чжао слегка вскинул бровь, во взгляде мелькнуло недоумение.

Дуаньму Цуй не ответила ему — ей снова вспомнился утренний сон.

Под конец сновидения служанка ханьского дворца осторожно собрала благую росу из ладоней бронзового бессмертного на террасе Сбора росы, наполнила чашу, всыпала в неё нефритовый порошок, похожий на мелкие крупинки снега, затем аккуратно поставила на поднос и, держа его обеими руками, почтительно понесла к восседающему на троне правителю У-ди. Торжественному и величественному лицу императора она не уделила ни капли внимания — её взгляд неотступно следовал за причёской служанки.

Висячий узел ханьского дворца.

Преисполнившись подозрений, Чжань Чжао переспросил ещё трижды, и только тогда Дуаньму Цуй рассказала, как прошлой ночью встретила старуху в опочивальне Яо-мэйжэнь.

Выслушав, Чжань Чжао нахмурился.

— Ты что, совсем не была готова, когда появилась эта старуха?

— Кто сказал, что я совсем не подготовилась? Конечно, я… — Дуаньму Цуй запнулась. — Конечно, я… ну, это.

— Что? — не отставал Чжань Чжао.

— Я ведь… ударила её ногой. — Дуаньму Цуй принялась усердно подтягивать доводы: — А потом она больше не появилась, может, и померла от моего пинка?

— Чушь! — Чжань Чжао и смешно стало, и злость взяла. — Впредь не вздумай самовольно принимать решения и поступать так опрометчиво.

— В смысле, самовольно принимать решения? — не поняла Дуаньму Цуй.

— Когда отправилась в покои Яо-мэйжэнь, не могла предупредить меня?

— Вы сами пригласили меня расследовать дело, — вспылила она.

— Тебя пригласили расследовать дело, а не рыскать одной где попало. Впредь, собираясь куда-то пойти, сначала посоветуйся со мной.

— Эй! — разозлилась Дуаньму Цуй. — Чжань Чжао, ты хоть знаешь, что значит «в бою генерал иногда принимает решения против указов правителя»? Если что-то неожиданно случится, кто ещё побежит сначала докладывать тебе? К тому времени и лилейник уже остынет(3). К тому же, перед отъездом во дворец, мне не говорили, что я должна уведомлять тебя.

— А теперь я говорю, — быстро нашёлся Чжань Чжао.

— А я не буду, — ещё быстрее ответила Дуаньму Цуй.

Повисло неловкое молчание, они уставились друг на друга, никто не желал уступать.

Наконец Дуаньму Цуй пошевелилась первой — скатала портрет и, фыркнув, развернулась уходить, но Чжань Чжао преградил ей дорогу. Вскинув подбородок, она постучала свитком ему по плечу.

— Посторонитесь, гвардеец Чжань.

Чжань Чжао вздохнул про себя: ну что за барышня, только слово поперёк ей скажешь, сразу нос воротит, ещё и с таким удовольствием разыгрывает незнакомку.

От безысходности только и оставалось подвинуться и пропустить её.

Дуаньму Цуй, будто горделивый петух… Эм, или когда речь идёт о бессмертных, лучше сравнить с павлином? В общем, она торжествующе сделала пару шагов и обернулась.

— Гвардеец Чжань?

— М-м? — невольно отозвался Чжань Чжао.

— Вы ведь читали писания мудрецов. — Она приняла строгий вид. — Мужчина и женщина, передавая что-то, не должны касаться друг друга. Нечего вам постоянно рыскать по девичьим покоям.

— Я… — не зная, смеяться или плакать, Чжань Чжао не успел оправдаться, как она уже с надменным и задиристым видом удалилась. Замерев на месте, Чжань Чжао долго стоял с недоумением и беспомощностью на лице. — Рыскать?

Рыскать?

Подобный глагол, лишённый изящества и достоинства, неподходящий для величественных, утончённых мест, куда больше годится для скачущих в лесу макак, как можно применять его к нашему гвардейцу Чжаню? Позвольте мне от лица всего народа выразить исключительное недовольство подбором слов барышни Дуаньму.

(1) У Даоцзы — художник династии Тан, причисляется к четырём отцам-основателям китайской живописи.

(2) Янь Либэнь — один из крупнейших художников раннего периода династии Тан.

(3) Лилейник уже остынет — поговорка, восходящая к традициям уезда Цидун провинции Хунань. Там блюда из лилейника подавали в конце пиршества, и если гость появлялся, когда уже и они остыли, остальные в шутку говорили «лилейник уже остыл», выражая таким образом упрёк, чтобы не стыдить его напрямую. В дальнейшем выражение стало означать упущенную из-за опоздания возможность.

К оглавлению

Глава 11. И душу весна опьяняла в «саду развлечений весёлых»... Часть 2

2026-10-05T01:46:03.795Z

Обитель Возвращения к истине уже находилась на грани разрушения, вокруг стоял гомон, внутри находиться было опасно, промедление — смерти подобно.

Когда Ваньюй Юэдань, Нань Гэ и Юй Сю поспешно вернулись к уданской обители, пламя уже взвилось до небес. Мрачный, словно отлитое из бронзы божество, Жун Инь в одиночестве стоял на вершине в порывах пронизывающего ветра. Только два белых силуэта рванулись туда в неожиданной атаке, как Нань Гэ и Юй Сю тут же ринулись за ними. Ваньюй Юэдань запрокинул голову: в непроглядно-чёрном небе среди языков пламени мелькали силуэты людей. До чего шумная и кровавая ночь! Его тонкие, изящные брови слегка приподнялись, придающие облику мягкость и тепло мелкие морщинки в уголках глаз разгладились. Больше года назад… его затуманенные глаза уже видели такую же шумную и кровавую ночь… та ночь… как и нынешняя, столь же опаляла жаром, столь же пронизывала холодом.

Посмотрев на грозных воинов на вершине обители, он с улыбкой повернул голову и повысил голос.

— Небеса милосердны ко всему живому. Обращаюсь к тем, кто в огненном круге! Если перестанете считать нас врагами, мы погасим огонь и пощадим вас! Кто не желает умирать, бросьте оружие! — Как только слова прозвучали, из огня полетело оружие, и Ваньюй Юэдань возглавил тушение пожара.

Он не владел боевыми искусствами, искры пламени сверкали прямо у висков, от дыма и жара его зрение становилось всё более расплывчатым, в десяти шагах вокруг в уши били рыдания, крики боли и звон клинков, но никто не знал, что перед глазами Ваньюй Юэданя стояла такая же ночь…

Ночь, когда сильная и отважная девушка своей ледяной яростью напугала его, будто неоперившегося птенца…

Ночь, что полыхала пожаром, но обдавала необъяснимым, зловещим холодом.

Ночь на берегу Лошуй, когда несть числа было убитым и раненым, когда кровь лилась рекой и не утихали шум и крики.

Та ночь…

На берегах реки Лошуй — двенадцать деревень дворца Лазурного свода.

Это случилось прошлым летом, когда ему было семнадцать.

На третий день пятого лунного месяца.

Сумерки пятого месяца словно были созданы для весенних танцев: иволги и ласточки порхали среди всевозможных, чарующих и прекрасных нежно-жёлтых, розовых и белых цветов, над плетёной оградой, между деревьев. От птичьего щебета хотелось улыбаться, и он как раз улыбался, обсуждая «Книгу перемен» со вторым старейшиной Вэньжэнь Хэ, дядюшкой Вэньжэнем. Снаружи с топотом ворвалась Сяоцю, дочь главы «палаты Изобилия» дворца Лазурного свода, и хохоча сообщила, что сегодня вечером Ян-шицзе нарядилась в цветочное платье. Он тоже посмеялся. Этой девчонке Сяоцю нравилось подшучивать над ним с Чжун-цзе, однако ничего удивительного: кто из всех трёхсот-четырёхсот обитателей дворца Лазурного свода не знал, что Ваньюй Юэдань и Ян Сяочжун, дочь защитника Ян Чжунсю, — пара? Поначалу многие считали, что разница в возрасте между семнадцатилетним Ваньюй Юэданем и двадцатичетырёхлетней Ян Сяочжун слишком велика, но госпожа Ваньюй вовсе не возражала, напротив, с улыбкой говорила, что Юэ-эр с детства любил, когда за ним ухаживали, и даже в невестки она хотела подыскать девушку, способную окружить его заботой. Дочь защитника Яна своим упорством и в самом деле вызывала у всех во дворце благоговейный трепет, ни боевым мастерством, ни способностями не уступала мужчинам, а суровое выражение её лица и ледяной взгляд распугали невесть сколько ухажёров. Некоторые говорили даже: хорошо, что Ваньюй Юэдань не способен толком разглядеть облик сей хладнокровной богини убийств, иначе они могли и не сойтись. Услышав такие слова, он лишь улыбнулся, не подтвердив их, но и не опровергнув.

Он слышал, что в тот день она нарядилась ярко, но видел на ней лишь фиолетовое и не разглядел других цветов. Вообще-то ей не к лицу были цветастые наряды, неудивительно, что Хэ Сяоцю смеялась над ней. Во всём дворце только Сяоцю любила такие, даже бездельница-дочка дядюшки Вэньжэня обычно носила однотонные платья, а уж Ян Сяочжун — и вовсе только белое или чёрное. Увы, в прошлом году ему было всего семнадцать, он всегда жил счастливой жизнью и даже не подумал: не могло ли неподходящее платье быть предупреждением о том, что произошло той ночью? Или своего рода зловещим предзнаменованием… А теперь, пусть даже он уже научился подозревать, не у кого было спросить, и некому больше было одеваться в такие наряды.

В тот день она оделась в тёмно-фиолетовое с изумрудно-зелёным платье, рукава развевались на ветру, будто крылья пёстрой бабочки. Её тяжёлый меч с тёмным клинком, «Сизая сталь», в сочетании с ярким нарядом придавал ей невыразимо жуткую дикость. Той ночью Ян Сяочжун возглавляла охрану двенадцати деревень дворца Лазурного свода, должна была обеспечить безопасность их жителей и в случае вторжения немедленно оказать сопротивление врагу. Её боевого мастерства, отваги и знаний вполне хватало, чтобы взять на себя такую ответственность.

Издалека он видел, как она с мечом в руке ходит дозором по каменным глыбам на окраине деревни, её высокий, изящный и элегантный силуэт и энергично вскинутая голова словно говорили: что такое «безопасность»? Это она с мечом в руках!

— Сяо Юэ, Сяо Юэ. — Хэ Сяоцю оттащила его от чайного столика. — Идём, я расскажу тебе смешную историю про Жирного Цзяо из деревни Чжанцзяцунь(1).

Ваньюй Юэдань с сожалением попрощался к Вэньжэнь Хэ и покладисто последовал за ней наружу.

— Чжанцзяцунь граничит с нашими деревнями, — с улыбкой сказал он на ходу, — жители её не знают, что здесь одни люди Улиня, конечно, им не по нутру смотреть, как мы целыми днями бездельничаем, не возделываем землю и не рубим дрова.

— Как мы можем счастливо жить без наставлений из Чжанцзяцунь? — фыркнула совершенно не согласная Хэ Сяоцю. — Да к тому же не прислушиваться к замечаниям Жирного Цзяо, а он ещё и утверждает, будто все мы воры и разбойники, и все наши двенадцать деревень живут на краденые деньги! — Двенадцать деревень дворца Лазурного свода были разбросаны на берегу у истоков Лошуй вперемешку с обычными поселениями, жили в них просто и непримечательно, не трудились на земле, но имели достаток, что вызывало осуждение некоторых жителей Чжанцзяцунь. Цзяо Дасюн, самый непримиримый среди них, частенько приходил возмущаться в Гуцзюйцунь(2), где жила Хэ Сяоцю, поэтому она его терпеть не могла. В особенности она его возненавидела после того, как старый владыка дворца услышал об этом и попросил прославленных и великих мастеров Улиня заниматься земледелием и разводить кур.

Когда Хэ Сяоцю заговорила про «Жирного Цзяо», Ваньюй Юэдань лишь слегка улыбнулся.

— Так что с ним?

— Вчера он снова приходил ругаться, и шум дошёл до Хуандецунь(3), где живёт А-Нуань, — с довольным видом сообщила Хэ Сяоцю. — А недавно ведь прошёл дождь? А-Нуань как раз вытащила отсыревший стол просушиться на солнце, увидела, что Жирный Цзяо опять скандалит и написала водой на столе «Убить Цзяо Дасюна».

Ваньюй Юэдань сохранял прежнее добродушие и ничуть не порицал озорство этой «А-Нуань».

— Вот как? — с улыбкой спросил он. — А-Нуань вчера была в хорошем настроении.

— Вчера прекратился дождь и выглянуло солнце, ты же знаешь эту несносную девчонку А-Нуань, у нее девять с половиной дней из десяти прекрасное настроение, — со смехом ответила Хэ Сяоцю. — В итоге Цзяо Дасюн не выдержал, тут же унёс стол, чтобы подать жалобу чиновникам — мол, у нас тут разбойничья деревня, да ещё и убить грозятся, даже предупреждение написали.

Ваньюй Юэдань вскинул изящные брови.

— А ты увязалась посмотреть на представление?

Хэ Сяоцю цыкнула на него.

— Не гадай, Сяо Юэ, а слушай меня. — Ей с детства нравился Ваньюй Юэдань, но, увы, ему нравилась Ян Сяочжун. Однако, хотя она и не могла выразить свои чувства, всё равно любила проводить время с ним. — Ага, я пошла посмотреть. Ты даже не представляешь, какая была потеха. Жирный Цзяо приволок стол к воротам приказа и давай бить в барабан, чтобы его приняли. Тут выходит чинуша и спрашивает: ты зачем стол притащил? Глядь — негодница А-Нуань всех разыграла, от написанного водой уже и следа не осталось. Жирный Цзяо весь аж покраснел со злости, угадай, что он потом сказал? — Она хихикнула и посмотрела на Ваньюй Юэданя, наклонив голову набок.

— Где уж мне угадать? — добродушно подыграл он ей. — Что он сказал?

— Он сказал, — с серьёзным видом провозгласила Хэ Сяоцю, — «Этот стол стоит десять медяков, а со скидкой — восемь, не желаете ли приобрести?»

— А этот Цзяо Дасюн не дурак, — рассмеялся Ваньюй Юэдань.

Хэ Сяоцю аж закашлялась, давясь хохотом.

— Говорю тебе, несносная А-Нуань та ещё проказница, я чуть не лопнула со смеху. Надо отдать должное находчивости Жирного Цзяо, иначе разве получилась бы такая потеха? Ха-ха-ха… насмешили меня вчера.

При упоминании «А-Нуань» улыбка Ваньюй Юэданя стала ещё нежнее и безмятежнее.

— Она всегда такая.

Они говорили о Вэньжэнь Нуань, обожаемой дочке Вэньжэнь Хэ, с которым он только что пил чай и обсуждал «Книгу перемен». Ян Сяочжун и барышня А-Нуань были полными противоположностями: одна сурова и холодна, другая ласкова нравом и любит бездельничать.

— Сяоцю, иди ужинать, — окликнула госпожа Хэ, и девушка, попрощавшись с Ваньюй Юэданем, отправилась домой.

Он как раз думал вернуться в свою деревню Тайцинцунь(4), где в простом и никак не украшенном деревянном доме, ничем не отличном от остальных, жили владыка дворца Лазурного свода Ваньюй Можу, его жена Хуан Вэньсю и сам Ваньюй Юэйдань. Он неторопливо шагал домой, как неожиданно рядом пронеслись тени — десятки чёрных силуэтов проскользнули мимо него и ворвались в жилище его отца! Он остановился, изменившись в лице: двенадцать деревень дворца Лазурного свода расположены в боевом порядке, вокруг несёт дозор отряд стражи, возглавляемый Ян Сяочжун, внутри и снаружи — четыре заслона охраны, как эти люди прорвались через строгий караул и неожиданно появились в окрестностях Тайцинцунь? Следует понимать, что Тайцинцунь находилась в центре двенадцати деревень, и тому, кто не знаком с территорией дворца Лазурного свода, невозможно добраться сюда, не потревожив несколько рядов защиты! Кто-то из дворца им помог! Когда он подумал об этом, неизвестные уже добежали до его дома, а в следующее мгновение стоявший у дверей Чэнь Чжунлянь, старший сын главы Чэня, рухнул на землю с посиневшим лицом, явно отравленный сильным ядом. Даже глаза Ваньюй Юэданя сумели разобрать эти губительные тёмно-лиловые пятна! Он в ужасе вскинул голову, постройки дома с грохотом воспламенились, отец с матерью выпрыгнули из окна. Отец рванулся к нему, крича, чтобы он бежал, но на полпути его задержали по меньшей мере пятнадцать человек со скрытыми лицами — очевидно, цель нынешнего налёта заключалась в убийстве Ваньюй Можу. Ветер раздувал пламя пожара, разносил повсюду фиолетово-чёрный дым, и всякий, кто оказывался в нём, падал на землю. Вскоре в пятнадцати чжанах вокруг его дома воцарился кромешный ад. В соседних деревнях Хуандецунь и Гуцзюйцунь быстро заметили, что на владыку дворца напали, и поспешили на помощь. Воздух в мгновение ока наполнился звоном оружия, криками боли и брызгами крови. На миг он утратил способность видеть и слышать, всё казалось ему сном, но очнуться его заставил фонтан крови, окативший руки. Влага потекла по его пальцам, скатываясь вниз. Он опустил взгляд на обагрённые руки, а когда поднял голову, неожиданно крикнул:

— Где Ян Сяочжун? Где Ян Сяочжун со своим отрядом? Где охрана внутренних покоев дворца и её командующий?

Кто-то промчался стрелой и вынес его за пределы поля битвы.

— Молодой господин Ваньюй, весь отряд внутренней охраны погиб за пределами Лохуацунь(5)!

Он вцепился в руку спасителя и, овладев собою, спросил:

— Как они погибли?

Увёл его с поля боя не кто иной, как лучший ученик дворца Лазурного свода — Би Ляньи.

— Убиты мечом в сердце! — помедлив, ответил он.

Он ещё сильнее сжал руку Би Ляньи и раздельно спросил:

— Каким мечом?

— Молодой господин, вам лучше уйти отсюда в комнату подчинённого и отдохнуть там.

— «Сизой сталью»? — спросил он. — Это была «Сизая сталь»?

На сей раз Би Ляньи ответил быстро.

— Нет.

Он один за другим разжал пальцы и отпустил запястье Би Ляньи.

— Где Ян Сяочжун?

— Не знаю. — После этого он замолчал.

— Немедленно отправь людей в комнату Ян Сяочжун, пусть проверят, где сейчас её меч. Затем я хочу, чтобы ты лично отправился в битву и сорвал платок с каждого, кто сегодняшней ночью скрывал лицо! — Его тон стал гораздо более твёрдым, спокойным и грозным, чем прежде. Он знал, что сейчас Би Ляньи смотрит на него с некоторым удивлением — этот мягкий и хрупкий молодой господин очень редко — или даже никогда — не проявлял такого яростного напора, будто, вкусив отчаяния, вопреки всему исполнился ещё более дерзкой и жестокой силы. Властностью и непоколебимым спокойствием он даже превосходил старого владыку дворца!

— Слушаюсь! — Получив приказ, Би Ляньи удалился.

Точёные белые пальцы Ваньюй Юэданя снова сжались, ладони были влажными от забрызгавшей их крови. Стиснув её в горсти, он с мягкой и нежной улыбкой устремил взгляд на преисподнюю впереди, где полыхал пожар и мелькали силуэты людей.

Рядом начали толпиться люди, многие собрались, чтобы его защищать. Никто не знал, как далеко в этот момент выпорхнуло его сердце, так далеко, что почти вырвалось из груди, пробыло слишком долго вдали от тепла его тела, и теперь в его учащённом биении чувствовалось что-то холодное и незнакомое, трепет, от которого ему хотелось оплакивать себя, и восторг, охвативший его с головы до ног.

Вскоре Би Ляньи вернулся с докладом.

— «Сизая сталь» и Ян Сяочжун пропали, неизвестно, пострадала ли она от рук разбойников.

Он мягко улыбнулся и указал на землю под ногами.

— Копайте на три чи в глубину, но достаньте мне «Сизую сталь».

Договорив, он услышал вокруг приглушённые возгласы потрясения и понял, что когда протянул руку, кровь с пальцев потекла на землю, и это зрелище напугало юное поколение, никогда не видевшее резни.

— Почему молодой господин считает, что «Сизую сталь» спрятали?.. — наконец решился спросить кто-то. — Разве Ян-шицзе могла погибнуть, как вы… как вы можете сомневаться в ней…

Ваньюй Юэдань обернулся на звук, устремив почти незрячие глаза на задавшего вопрос. Он смотрел на него так долго, что успела бы сгореть палочка благовоний, а потом вдруг ласково улыбнулся.

— Она отвечает за караул сегодня ночью, но сейчас враги ворвались сюда, стража мертва, а где же она?

Его собеседник вытаращил глаза и разинул рот — говорит-то Ваньюй Юэдань верно, но ведь она его возлюбленная, как он может относиться к ней с такой чёрствостью? Не только ни малейшего беспокойства не проявил, но даже первым делом заподозрил её? Пока он ошарашенно замер, Ваньюй Юэдань очень мягко и неторопливо добавил:

— Я ведь знаю её лучше кого бы то ни было, не так ли?

К этому моменту Би Ляньи вступил в битву. Он был силён в боевом мастерстве и с рождения не страшился ядов. Сражение длилось уже довольно долго, но дворец Лазурного свода быстро захватил преимущество. Нападавшие оказались мастерами из школы Небесной бабочки, известной своими отравителями. После вмешательства Би Ляньи ситуация начала склоняться в их пользу, и через время, достаточное, чтобы пообедать, половина из тридцати восьми неприятелей с замотанными лицами пала.

Девятнадцать из тридцати восьми сражались мечами. С помощью техники дворца Лазурного свода «взмах жуи» Би Ляньи одним движением срывал вуали с лиц противников без единого промаха. Этот приём происходил от движения жезлом жуи, которым жених в первую брачную ночь поднимает красное покрывало с невесты, разве мог он провалиться? Но когда он попытался сдёрнуть вуаль с девятнадцатого из противников, тот неожиданно уклонился, мало того — ещё и атаковал в ответ. Би Ляньи сдвинул брови, это же… Он резко сменил тактику и обрушил на противника мощный вихрь ударов техники «коралловое изголовье», которую в качестве основы боевого мастерства обязательно осваивали все девушки дворца Лазурного свода. Мощь, с которой Би Ляньи исполнял приёмы, потрясала. Противник, обменявшись с ним несколькими ударами, был вынужден уйти в защиту, и спустя десяток с лишним ударов наблюдавшие со стороны ахнули: все увидели, что неприятель тоже использовал семьдесят два приёма техники «коралловое изголовье» — да это же мастер из своих!

Ваньюй Юэдань слушал вздохи толпы, пока остальные рыли землю в поисках меча. Менее половины большого часа спустя, когда Би Ляньи завладел преимуществом в бою, отправленные на поиски меча доложили, что «Сизая сталь» была закопана под абрикосовым деревом в деревне Хуандецунь. Когда меч отыскали, все во дворце Лазурного свода один за другим переменились в лице. Ян Чжунсю, отец Ян Сяочжун, сокрушённо всхлипнул и неожиданно резко крикнул:

— Сяочжун, это в самом деле ты?

Бой завязался ожесточённый, услышав эти слова, человек в вуали стал вихрем сменять удар за ударом, атакуя Би Ляньи колющим приёмом «чарка вина у Сиху». Тот отвёл гибкий меч и дал отпор, противники обменивались ударами с молниеносной скоростью, орудуя мечами более яростно, чем если бы дрались кулаками и ногами. Наблюдатели со стороны побледнели — столь стремительная схватка, одно неосторожное движение, и прольётся кровь! Неожиданно Ян Чжунсю бросился к сражающимся.

— Сяочжун! Ты…

Едва он сделал шаг, как стоявший рядом Вэньжэнь Хэ надавил ему на акупунктурную точку, воин с вуалью на миг замер, и гибкий меч Би Ляньи вошёл ему в спину и вышел из груди — одним ударом пронзив сердце!

— А-а-а… — страшным, нечеловеческим голосом закричал Ян Чжунсю, будто это его сердце пронзили мечом, а затем Вэньжэнь Хэ ладонью вырубил его, чтобы обрушившееся горе не подорвало его душевное здоровье и не нанесло серьёзный вред телесному. Би Ляньи сорвал вуаль с поверженного противника, и всем предстало лицо ответственной за сегодняшний дозор Ян Сяочжун!

Люди вокруг потрясённо охнули, многие высказывали непонимание и недоверие, задаваясь вопросом: не заморочили ли ей голову чем-то?

Свежая кровь хлестала из её груди и спины, Би Ляньи не стал вытаскивать меч и плавно отскочил назад. Брызжущая кровь не оставляла пятен на фиолетовом одеянии, а наоборот, как будто придавала ему ещё больше яркости. Она осела на землю, обеими руками сжимая пронзивший грудь гибкий меч и часто дыша, лицо мертвенно побледнело.

Но в её глазах не было раскаяния, они по-прежнему горели ярким огнём несгибаемой воли, словно вся эта ночь, когда она навлекла вторжение врагов, поджигала и убивала, на самом деле стоила того, чтобы пожертвовать своей жизнью и броситься в полымя, ни о чём не сожалея!

Она ничего не сказала и даже не вскрикнула, когда её пронзили мечом, только впилась взглядом в Ваньюй Юэданя, учащённо дыша. Грудь, обтянутая немыслимо ярким платьем, вздымалась, словно весь её мир рушился до основания.

Он не должен был видеть этот взгляд, однако увидел его.

А увидев, медленно приблизился к ней, присел на землю, осторожно прислонил её к своему плечу, легонько пригладил растрёпанные волосы и мягко спросил:

— Зачем?..

Ян Сяочжун мотнула головой, задыхаясь ещё сильнее. Вдруг охваченная каким-то порывом, она стиснула в руке выпавшую из причёски прядь его волос и раздельно проговорила:

— Ради тебя… я… предам всё огню и мечу… без малейших сожалений… до смерти не…

Его улыбка была нежной и печальной.

— Ради меня?

Она кивнула, изо всех сил цепляясь за его волосы и одежду, оставляя жуткие кровавые отпечатки.

— Ради… тебя…

— Как тебе хватило жестокости убивать ради меня… — Не счесть, сколько он хотел сказать в тот момент, но вырвалось лишь беспомощное: — Как ты могла…

— Эти презренные людишки тебе не ровня… — Она отпустила его волосы и пальцами глубоко впилась в его шею, а потом в плечо. — Пусть умрёт хоть тысяча, хоть десять тысяч — мне всё равно, лишь бы остался ты… всё ради тебя…

Он прикрыл глаза, а когда снова открыл их, улыбнулся мягко и спокойно.

— Почему ради меня… ты подослала убийц моему отцу?

Она неожиданно приподнялась и, указывая на Ваньюй Можу, строго изрекла:

— Если он умрёт, ты… ты… сможешь… завоевать всю Поднебесную… — В её глазах вспыхнул странный огонь, она произнесла ясно и отчётливо: — Если он умрёт, ты будешь… властвовать над всей Поднебесной!

Люди дворца Лазурного свода стояли рядом, и с ужасом слушали её, все взгляды сосредоточились на сияющем лице Ян Сяочжун.

— Такой человек, как ты… такой, как ты… рождён… чтобы…

Её слова резко оборвались — в этот миг Ваньюй Юэдань выдернул гибкий меч из её спины, кровь хлынула из раны, Ян Сяочжун неожиданно впилась зубами в его запястье и перестала дышать, не закрыв глаза и после смерти.

Все присутствующие ощутили, как от самых ног побежал холод — как он мог… как мог…

— Ты убил Ян-шицзе… — Слишком поздно решившаяся подойти Хэ Сяоцю в оцепенении смотрела на него и в звенящей тишине бездумно проговорила: — Ты… ты убил… её…

— Она совершила преступление, — наконец ответил Ваньюй Юэдань, отбросив меч, залитый кровью. Его руки, одежда и обувь тоже были в крови, уже не разобрать — чьей.

— Как ты мог… убить её? — Хэ Сяоцю указывала на него пальцем, бледная как смерть. — Ты… ты…

— Она сказала то, чего не следовало говорить…

— Она должна была умереть немедленно, — раздался позади звучный глубокий голос Хэ Чуюня, отца Хэ Сяоцю. — Она подстрекала алчные притязания в младшем поколении дворца Лазурного свода, нельзя было позволить ей говорить.

— Но она… — Хэ Сяоцю всхлипнула на полуслове, в оцепенении глядя на этот ад на земле, усеянный трупами погибших.

— Всем во дворце следует извлечь урок из случившегося сегодня, вот к чему приводит жажда власти, — наконец заговорил Ваньюй Можу, отец Ваньюй Юэданя, но все сомневались, насколько этими словами можно обобщить произошедшее этой ночью.

Правда ли Ян Сяочжун жаждала власти?

Ваньюй Можу по характеру был непритязателен, не стремился доказать своё превосходство. Если он будет жить, ни в коем случае не позволит никому использовать мощь дворца Лазурного свода, чтобы господствовать над цзянху. Если же умрёт, то место владыки дворца перейдёт к Ваньюй Юэданю.

Ян Сяочжун повторяла, что он непременно сможет править Поднебесной, поэтому, не жалея жизни, хотела убить Ваньюй Можу, чтобы Ваньюй Юэдань «властвовал над Поднебесной» — и потому без сожалений устроила резню и пожары. Жажда власти ли это?

Той ночью Хэ Сяоцю с рыданиями пришла к Вэньжэнь Нуань, и та утешала её, что это не было жаждой власти.

Она сказала: это было лишь пламенной любовью женщины, что перешла рамки нравственности, совести, здравомыслия и даже человечности. Ян Сяочжун не была плохим человеком, но совершила преступление, тяжкое преступление. Юэдань не плохой, просто слишком здравомыслящий и всё делает безупречно — и как раз потому, что он во всём чересчур безупречен, то и производит впечатление безжалостного. Она сказала, что уверена, в душе Юэдань страдает и сожалеет, потому что каким бы спокойным ни казался внешне, всё-таки он очень мягкий человек.

В конце концов поверив ей, Хэ Сяоцю выплакалась и заснула, зато Вэньжэнь Нуань, сидя в темноте, долго думала и никак не могла разобраться — зачем он выдернул меч?

Сделав это, Юэдань хотел убить Ян Сяочжун или же свои амбиции?.. Хотел уберечь устои уединённости дворца Лазурного свода или же своё собственное сердце, в котором постепенно зарождалась жажда власти и нежелание довольствоваться малым?

Она очень долго размышляла, но так и не поняла.

Она знала лишь то, что видела собственными глазами.

Как бы то ни было, она знала: только с виду казалось, будто Ваньюй Юэдань спокойно вытащил меч, на самом деле это вышло по неосторожности.

Он вовсе не желал смерти Ян Сяочжун, просто не мог больше слушать, просто на него неожиданно обрушились чрезмерное волнение, потрясение, страх, гнев, растерянность, и то, что он вдруг потерял контроль над собой, привело к кровавому исходу — он случайно выдернул меч и убил любимую девушку.

Возможно, все сочли его здравомыслие несколько хладнокровным, спокойствие несколько безжалостным, но кроме того, он не сделал ничего дурного. Только Вэньжэнь Нуань видела, что он никогда в жизни не сможет сбежать от случайно совершённой ошибки.

Если он умрёт, ты будешь властвовать над Поднебесной.

Вэньжэнь Нуань смотрела в беспредельную ночь за окном. Пусть Ян-шицзе мертва, но она видела, что с того момента, как Ян Сяочжун укусила Юэданя, он вырвался из кокона, превратился в бабочку и уже… не будет прежним.

Больше никогда не будет прежним.

Она не знала, сожалел ли он, мучился ли он, но была уверена: Юэдань никогда больше не будет прежним.

Ваньюй Юэдань, разумеется, не знал, что о нём после того дня думала Вэньжэнь Нуань, его воспоминания застряли на моменте, когда Ян Сяочжун смотрела на него со странным блеском в глазах, заливая его кровью. Она сказала: «Если он умрёт, ты будешь властвовать над Поднебесной». Он выдернул меч, убив её, под предлогом искоренения зла в зародыше, и с тех пор та ночь превратилась в его кошмар.

Под лёгкой улыбкой скрывалась неизвестная никому и неизлечимая рана, с тех пор его зрение ухудшилось до такой степени, что он почти не различал предметы, в особенности бушующее пламя и свежую кровь.

А этой ночью он видел не только пламя, но и кровь.

Такой же шум, такие же пронзительные крики, только он больше не стоял в эпицентре резни, а людей убивала не она.

Когда он улыбался перед бушующим пламенем и ступал по пролитой крови, в сердце разливалось трудно выразимое чувство.

Эти переживания Ваньюй Юэданя оставались никому не известны, когда он призывал спасать людей, всем вокруг казалось, что этот хрупкий красивый юноша делает всё размеренно, разрешает проблемы по порядку и безупречно, и даже в такой скверной ситуации, похоже, чувствует себя весьма непринуждённо.

А в тот же день за тысячу ли…

(1) Чжанцзяцунь — деревья семьи Чжан.

(2) Гуцзюйцунь — деревня древних хризантем.

(3) Хуандецунь — деревня жёлтых бабочек.

(4) Тайцинцунь — деревня великой чистоты.

(5) Лохуацунь — деревня опавших цветов.

К оглавлению

Глава 4. Меркнет сон, душа покидает тело, кровью залиты черепа. Часть 4

2026-10-01T01:47:49.231Z

Бросаясь от одной мысли к другой, он поднял цзянь и ткнул им в грудь оболочки в сине-зелёных лохмотьях.

Человеческая кожа шевельнулась, скользнув в сторону, и в этот момент Фан Дуаньин увидел, как из отверстий в ней высунулось множество извивающихся нитей — наполняла этот кожаный мешок вовсе не плоть и кровь, и не призраки, а сплошная масса нитей и усиков. Червеобразные щупальца, толстые и тонкие, ужасающие на вид, имели довольно знакомый розоватый оттенок.

Фан Дуаньин, правой рукой произведя укол оружием, одновременно с силой взмахнул левым рукавом, послав яростный поток истинной ци полусырой тканью. Следом за краем одежды энергия ци, словно клинок, устремилась к оболочке в сине-зелёных лохмотьях — занося цзянь, он уже рассчитал, куда увильнёт эта тварь.

Истинная ци Фан Дуаньина со свистом рассекла человеческую кожу.

Под ударом оболочка с треском развалилась на две части, верхняя и нижняя половины рухнули к ногам Фан Дуаньина, из рассечённого кожаного мешка вывалилось нечто округлое и в мгновение ока опутало его сапоги.

Почувствовав, как что-то пробралось ему в сапог и ощутив болезненный укол на своде стопы, Фан Дуаньин пришёл в небывалый ужас — нечисти, притворившейся человеческой кожей, удалось возродиться в чужом теле, обманом заставить его разрубить уже испорченную оболочку и, воспользовавшись случаем, неожиданно атаковать его самого!

Он оторвал прицепившиеся к сапогам усики и поднял омерзительный комок повыше.

Шпилька Цзи Чуньхуа оказалась очень острой и всё-таки проткнула эту тварь. В бледном свечении жемчужины Фан Дуаньин увидел, что у подобранного им комка имеется человекоподобная круглая голова, из которой растёт несметное множество неравномерных по толщине щупалец, будто у тысяченогого осьминога.

Часть щупалец чудища уже заползла ему в сапог, но не вонзилась ему в стопу.

Тварь забарахталась и попыталась отодвинуться.

Расставшись с человеческой кожей, эта мерзость утратила возможность говорить. Фан Дуаньин не вполне понимал, был ли услышанный им голос следствием того, что тварь управляла глоткой и дыхательными путями трупа, или же она каким-то образом обманывала слух. Но в руках, если бы не угроза вторжения щупалец, она представляла собой не более чем кусок мягкой плоти.

Рядом другой тысяченогий монстр, всё ещё в облике Цзян Чэндина, издавая странный нечеловеческий смех, поднял обескровленные руки. Из-под ногтей высунулись тончайшие усики и зашевелились в воздухе — зрелище омерзительное и тошнотворное.

Но выглядели эти тонкие, розоватые червячки довольно знакомо… Фан Дуаньина вдруг осенило — разве не такие же вырвались из тела того красноглазого лучника в штольне? Перед смертью он сказал: «Берегитесь деревьев, а не червей» — а эта тварь определённо не червяк!

Не куча червяков, зародившихся в теле, а единое целое.

У твари имелись и тончайшие усики, чтобы поддерживать оболочку, будто пальцами рук, и толстые щупальца, способные управлять туловищем и ногами, что позволяло ей носить человеческую кожу, точно облачение.

Без человеческой кожи тысяченогий монстр оказался очень хрупким. Когда он попытался опутать Фан Дуаньина и не преуспел, тот сжал пальцы и раздавил часть щупалец, превратив их в кучку вялых, склизких отростков. Однако покалеченная тварь, похоже, страшно боялась Фан Дуаньина, поскольку, пострадав от его руки, не атаковала в ответ, а изо всех сил принялась уползать прочь, будто чудовищем была вовсе не она, а он.

Э? Фан Дуаньин схватил монстра за покалеченные щупальца и приподнял — оставшимися проклятая тварь со всей мочи пыталась отстраниться от него подальше. Не утрать она доступ к человеческой глотке, не иначе как зашлась бы истошным визгом. В свете беспорядочно качающейся жемчужной шпильки Фан Дуаньин увидел, как бледное сине-зелёное пятно на руке медленно расплылось — и из одного круга с точкой превратилось в два.

Будто на тыльной стороне его ладони возникла пара зелёных глаз.

Он внезапно ощутил, как по спине пробежал озноб — осьминогоподобная мерзость явно боялась «императорской печати» как змеи или скорпиона, даже не посмела вторгнуться в его плоть и жаждала лишь спастись бегством. Видимо, «императорская печать» гораздо страшнее этой нечисти, способной притворяться духом и прикидываться демоном. Но если хорошенько подумать — пока злой демон со мной, мне нечего бояться.

Поэтому Фан Дуаньин замер лишь на миг, после чего немедленно оторвал окровавленный лоскут от своей одежды, завернул тысяченогую тварь в два слоя и закрепил мёртвым узлом.

Чудище, вероятно, с рождения только пожирало людей, и никто не заматывал его в мешок, тем более, пропитанный столь пугающей его кровью, потому сжалось в комок, и Фан Дуаньин отшвырнул его подальше.

Он не знал, сможет ли эта тварь вырваться из окровавленного свёртка и снова преобразиться, но перед ним оставалась ещё одна, так что некогда было беспокоиться обо всех вероятностях.

«Цзян Чэндин» совершенно отличался от чудища, оставшегося без человеческой кожи, жуткие щупальца высунулись из всех его пяти органов чувств и медленно потянулись к Фан Дуаньину.

Человеческая голова, из всех семи отверстий которой одновременно лезут усики-щупальца, на вид страшнее любого призрака. Увы, Фан Дуаньин уже догадался, чего боится эта тварь, цзянем прочертил на заражённой руке порез и окропил «Цзян Чэндина» кровью.

В этот момент у него даже возникло ощущение, будто он разбрызгивает собачью кровь против нечистой силы…

Как только полетели капли свежей крови, щупальца «Цзян Чэндина», едва соприкоснувшись с ними, тут же втянулись, прячась в человеческой коже, и надёжно укрылись. Он поднял руку, по-прежнему державшую оружие Цзян Чэндина.

Это была самая обычная писчая кисть из зелёного бамбука.

Но в руках Цзян Чэндина она становилась коротким оружием для ударов по сухожилиям и акупунктурным точкам прославленной техники «Кисть высоких бамбуков Юйшань».

Сейчас эта кисть всё ещё находилась в оболочке его руки, только он уже не сжимал её в пальцах.

Она проткнула насквозь кожу тыльной стороны руки и ладони.

Перед смертью Цзян Чэндин собственным оружием продырявил себе руку.

Фан Дуаньин вскинул «Цилиня, узревшего луну». Только что, когда он увидел, как тысяченогий монстр в человеческой коже протискивается сквозь щель в скале, у него уже волосы на голове зашевелились, но всё-таки больше от потрясения, чем от ужаса.

Теперь же, при виде оружия Цзян Чэндина, торчащего из руки, он внутренне похолодел от страха.

И его однажды постигнет такая же участь?

Настанет ли день, когда он «Цилинем, узревшим луну» пронзит себе горло?

И как далёк этот день?

Сколько же людей погибло в страшных муках на острове Красного песка?

И как сильно они… точнее, как сильно он сам возненавидит Юань Сюймяо перед смертью?

Они знали Юань Сюймяо немного дольше, все поверили его лжи, все безудержно желали верить, что он способен что-то изменить, надеялись увидеть, как он и правда что-то свершит, сумеет спасти и одних, и других, сумеет дать отпор врагам, защитить страну, сумеет удержать накренившийся дворец от падения, уберечь народ от горестей и бед.

Они были готовы отдать жизнь в бою.

А не погибнуть чудовищной смертью на чужбине, вдали от родины.

«Цзян Чэндин» с проткнутой собственным знаменитым оружием рукой замахнулся схватить его. Фан Дуаньин, мыслями пребывая в смятении, тяжело ударил цзянем, чтобы размозжить ему голову.

Достаточно раздавить тысяченогого монстра в кучку слизи, и можно не бояться никаких его уловок.

Как только он замахнулся цзянем, внезапно ощутил позади лёгкий ветерок — чья-то рука надавила ему на три жизненно-важные точки на спине.

В последний миг перед тем, как течение истинной ци прервалось, Фан Дуаньин резко обернулся. Человек позади него слегка улыбнулся и прошептал:

— Командир, спаси меня, я умираю!

— Ты… — Фан Дуаньин повалился на землю.

Тот человек подхватил его.

И впрямь… нечеловеческая тварь лишь притворяется, будто способна говорить по-человечески.

А за обманом по-прежнему стоят люди.

К оглавлению

Глава 11. И душу весна опьяняла в «саду развлечений весёлых»... Часть 1

2026-09-28T12:57:44.663Z

К этому моменту даосская обитель на вершине горы полыхала пожаром, ослепительно яркие языки бушующего пламени вздымались над крышами на два чжана в высоту. Густой чёрный дым незримо тонул в ночной тьме, однако пепел сгоревшей листвы кружился в завихрениях ветра по всей Уданшань, будто сонмы неупокоенных душ.

Шэнсян не отрываясь смотрел на Би Цюханя, который с последней фразы не вымолвил ни слова.

Гомон, доносящийся от обители, походил на далёкий шум морского прибоя, смутный и нереальный.

В этой зловещей и жуткой ночи где-то ещё дальше вдруг заиграла флейта-сяо. Звук был таким неясным, что показался Шэнсяну и Би Цюханю наваждением, но слабая мелодия преодолела гомон в обители и шорох листьев и проникла в рощу, словно несомая лунным светом через мириады рек и тысячи гор.

Вслед за флейтой вдалеке кто-то запел.

— …Не спасёшься от смерти, и напрасно душою терзаться…

Уши Шэнсяна шевельнулись. Хриплый голос продолжал петь.

— Не спасёшься от смерти, ни к чему удручённо вздыхать… Не спасёшься от смерти, смысла нет ни в тоске, ни в печали…

— Не слушай! — придя в ужас, крикнул Би Цюхань. — Это «Не спасёшься от смерти» двуликого монстра по прозвищу Белая смерть! Скорее закрой глаза, обрати взор внутрь себя, успокой сердце, заткни уши! — Следом за его криком хриплое пение резко зазвучало в разы громче, чем прежде, как будто в одно мгновение преодолело расстояние в тысячу ли и тотчас оказалось в десяти шагах за спиной!

Рука Шэнсяна соскользнула с дерева.

— Белая смерть… — Он ещё не узнал, что это за человек, как вдруг тени деревьев раздвинулись, и перед ними бесшумно возникло нечто большое. Приглядевшись получше, он подумал: и бывают же такие диковинные люди!

Казалось, это единое целое величиной с трёх человек — в действительности же пронеслось трое человек, но двигались они как один, и даже легче.

Увидев того, кто посередине, Би Цюхань переменился в лице.

— Даочжан Цинцзин!

Слева — благородной наружности мужчина средних лет в белом развевающемся одеянии, справа — странный человек без одежды, с головы до ног заросший волосами. Дикарь держал в руках сухопарого даоса с длинными усами и бородой — даочжана Цинцзина, главу Удана, которого Шэнсян уже не раз встречал! Самое удивительное, что безукоризненно одетый мужчина и голый волосатый дикарь срослись в середине спины.

— Эти двое не были рождены одной матерью, — шёпотом объяснил Би Цюхань, — Мужчину в белом зовут Бай Жусю, а волосатый человек справа, по слухам, варвар с гор северо-запада. Более двадцати лет назад их схватила Старуха-мать западных гор и сковала вместе железной цепью. За десять с лишним лет они срослись спинами и с тех пор называют себя «Белая смерть». Не счесть убитых ими, добра и зла они не различают. Десять лет назад они вырвались из темницы и живьём сожрали Старуху-мать западных гор. Известные в цзянху как «двуликий монстр», они одни из самых ужасных злодеев.

Отрешённость ещё не исчезла из взгляда Шэнсяна, он лишь бледно улыбнулся и ничего не сказал.

Левая половина Белой смерти, Бай Жусю, пел скрипучую песнь, способную поселить ужас в сердцах, правая половина — волосатый дикарь — сжимал руку на голове даочжана Цинцзина, готовый в любой момент расколоть ему череп. Би Цюхань резко выставил меч горизонтально перед собой, намереваясь выполнить основной приём Дворца лазурного свода — «свиток середины осени».

Раздался тихий смешок — оказалось, за спинами Белой смерти прятался ещё кое-кто. С очаровательной улыбкой она выглянула из-за них.

— Ну что ты такой напряжённый, герой Би? О чём это вы здесь шушукались? Жаль, я была слишком далеко и ничего не услышала.

Высунувшая голову девушка, Лэн Чжоюй, была прекрасна, будто серебристый иней, и в самом деле достойна описания «что чистый снег, что полированный нефрит». Очевидно, Белая смерть прислуживали ей, покорённые её красотой.

— Барышня Лэн, будьте добры отпустить главу Цинцзина, — твёрдо произнёс Би Цюхань, сделав глубокий вдох. Ножны в его руках медленно сдвинулись на цунь, обнажая щербатое лезвие клинка. Хотя после того как он метнул его в Ли Шиюя и промахнулся, оружие стало почти непригодным, он всё же почтительно подобрал пожалованный школой меч.

— А если не отпущу? — кокетливо спросила Лэн Чжоюй. — Почему бы нам не заключить сделку: ты отдашь мне этого красивого молодого господина, а я верну тебе старого даоса? — Она обворожительно улыбнулась, глаза блестели как водная гладь, ямочки на щеках напоминали о весне.

Би Цюхань остолбенел.

— Бай-дагэ, я буду считать до трёх, если герой Би не послушается, немедленно отруби даосу Цинцзину левую руку, — с широкой улыбкой сказала Лэн Чжоюй.

Бай Жусю односложно выразил согласие.

— Раз, два… — быстро начала девушка.

Би Цюхань пришёл в ужас: на его глазах волосатый варвар схватил даочжана Цинцзина за плечо, готовый по приказу Лэн Чжоюй оторвать ему руку. На миг он растерянно замер и со свистом обратил меч против Белой смерти.

— Стой! — рявкнул он.

— Три! — в то же мгновение выкрикнула девушка.

Что-то пронеслось перед Лэн Чжоюй и Би Цюханем и со шлепком ударило в дикаря, разлетевшись во все стороны хлопьями. Необыкновенно мягкий «снаряд», источая сладкий аромат, залепил ему лицо. Дикарь принялся оттираться левой рукой, а потом вдруг высунул язык попробовать неизвестное на вкус, и на лице его отразилось заинтересованное выражение.

Да это же пирожное с османтусом и семенами лотоса! Би Цюхань мечом парировал писчую кисть Бай Жусю, они обменялись всего одним ударом и одновременно застыли, глядя на молодого господина, запустившего волосатому варвару в лицо вытащенным из-за пазухи пирожным. Шэнсян со смешком поманил дикаря пальцем, в левой руке держа ещё одно османтусовое пирожное.

Бай Жусю обернулся.

— Старина, убей даоса Цинцзина!

Однако волосатый дикарь утробно зарычал, глядя на лакомство в руке Шэнсяна, и разжал хватку, собираясь бросить старика. Потрясённая Лэн Чжоюй резко выхватила у него даочжана Цинцзина и отскочила на десять шагов! Она не предполагала, что звериная натура в дикаре Белой смерти настолько сильна. Он всю ночь блуждал в горах, только что сражался с даочжаном Цинцзином, от голода в животе урчало. Прельщённый пирожным Шэнсяна, он уже шагнул в его сторону.

— Старина, как убьёшь этого юнца, заберёшь его сладости! — только и мог крикнуть Бай Жусю — когда волосатый варвар, озверев, с рёвом бросился к Шэнсяну, ему невольно пришлось метнуться следом.

Шэнсян развернулся и побежал, вопя во весь голос:

— Сяо Би, поймай мне Лэн Чжоюй! Буду считать до трёх, если не поймаешь её, я немедленно отсеку левую руку даосу Цинцзину… — Он моментально ускользнул струйкой дыма и принялся кругами бегать по роще. Дикарь, не сводя глаз с лакомства в его руке, лихорадочно носился за ним, не отставая, лишь Бай Жусю страдальчески спотыкался следом, полыхая яростью.

Захватив даочжана Цинцзина, Лэн Чжоюй оказалась лицом к лицу с Би Цюханем. Ситуация повернулась не в её пользу, ведь в боевом мастерстве ей до него далеко. Би Цюхань с мечом в руке двинулся вперёд, она отступила назад.

— Ещё шаг, и я убью даоса!

Би Цюхань волновался за Шэнсяна, ему некогда было уговаривать её. Его меч трижды рассёк воздух в последовательных взмахах, устремившись к лицу девушки. Этот приём назывался «Ночной дождь над тремя реками». Лэн Чжоюй больше всего дорожила своим несравненно прекрасным обликом, поэтому ей пришлось наклонить голову, избегая удара, а потом она, стиснув зубы, вытащила из-за пазухи короткий кинжал и замахнулась на плечо даочжана Цинцзина. Захватив преимущество первым ударом, вторым Би Цюхань резко вскинул меч, возвращаясь в исходную стойку, и Лэн Чжоюй ничего не оставалось, кроме как сначала отразить атаку. Ей с ужасом подумалось: если Белая смерть не вернутся, через двадцать ударов она неизбежно потерпит поражение!

Тем временем Шэнсян уже около восемнадцати раз обежал рощу, и Белая смерть запомнили местность. Под постоянными окриками Бай Жусю голод в глазах волосатого варвара поугас, он неожиданно обогнул Шэнсяна и преградил ему дорогу. Шэнсян резко остановился, а Бай Жусю, угомонив дикаря, со зловещим блеском в глазах тихо свистнул, и тот вдруг открыл рот, обнажив несколько потемневших больших зубов.

— Не спасёшься от смерти, и напрасно душою терзаться…

Шэнсян никак не ожидал, что этот дикарь, на вид не слишком отличающийся от орангутана, тоже умеет петь. В его исполнении устрашающая мощь заклятья в десятки раз превосходила Бай Жусю. Едва слова «Не спасёшься от смерти, и напрасно душою терзаться» достигли ушей, как перед глазами с гудением пронеслись силуэты множества людей, сменяясь с такой скоростью, что он не успевал их распознать! Но в голове отозвалась совсем недавно произнесённая им клятва расплатиться жизнью: «Тогда… они погибнут вместе со мной…»

Стремление покончить со всем.

Когда он поднял взор, бросившийся на него волосатый дикарь, казалось, поочерёдно превращался в Ли Линъяня, Тан Тяньшу, Лэн Чжоюй, Нань Гэ — все они смотрели на него глазами, полными двадцатилетней боли и ярости, и видели в нём его родного отца. Чем смыть такую ненависть, как не кровью, чем, как не смертью, покончить с нею?

Как следует покончить с нею?

Как он покончит с нею?

Исполняя «Не спасёшься от смерти», половины Белой смерти никогда не видели, чтобы кто-то сумел противостоять их пению. Однако, к ужасу Бай Жусю, этот весёлый молодой человек в парчовом одеянии по-прежнему улыбался и, помимо того что в его глазах промелькнула некоторая отрешённость, ничуть не походил на попавшего под воздействие чар. А затем роскошно одетый юнец со свистом выхватил из рукава оружие — складной веер — и его краем, будто клинком, рубанул по связующей их плоти.

Когда режущий ветер устремился между ними, Бай Жусю с волосатым дикарём, не сговариваясь, бросились парировать удар, и в следующий миг писчая кисть столкнулась с когтями. Оба они замерли — веер Шэнсяна уже прорвал оборону и вот-вот достигнет места, где они связаны плотью и кровью! Лицо Бай Жусю исказилось от ужаса, дикарь чудовищно зарычал! В тот миг, когда острый край почти разделил их двоих, Шэнсян вдруг отвёл веер, с треском разорвав конфуцианский халат Бай Жусю, затем вздохнул и плавно отскочил назад.

Почему он остановился? Испуг ещё не сошёл с лица Бай Жусю: в редчайший момент, когда в их с дикарём защите обнаружилась брешь, Шэнсян неожиданно пощадил их — такое неслыханное чудо не случалось в прошлом и вряд ли случится в будущем! Почему он не стал рассекать их? Если бы веер разделил Белую смерть, их истинная сила бы резко уменьшилась, и Шэнсяну с Би Цюханем вполне достало бы боевого мастерства убить ослабленные половины! Зачем он остановился? Волны ужаса накатывали на Бай Жусю одна за другой, пока не сменились злостью — подобная прореха в обороне не должна больше повториться. Дикарь с криком уже бросился вслед за Шэнсяном, намереваясь схватить его за голову. Если удар достигнет цели, то будь у него хоть десять голов, мозги разлетятся во все стороны, как недавнее пирожное. В момент смертельной опасности Шэнсян указал на восток.

— Ого, что это там?

Волосатый дикарь тут же остановился и повернул голову. Бай Жусю снова поразился и пришёл в ярость: половины Белой смерти много лет противостояли врагам и никогда не сталкивались со столь диковинным способом сопротивления. Как назло, дикарь со своими звериными замашками и тупостью принимал Шэнсяна за большую обезьянку, с которой можно поиграть.

— Белая смерть, задержи Би Цюханя! — Лэн Чжоюй уже взмокла от пота и едва держалась против длинного меча противника. От движений естественный чарующий аромат её тела волнами распространялся по роще. Взволнованный жалостью к ней, Бай Жусю отстал от Шэнсяна и нацелил писчую кисть в акупунктурную точку на спине Би Цюханя.

Сунув пирожное в пасть дикарю, Шэнсян отряхнул руки и подобрал с земли ветку.

— Сяо Би, Сяо Би, у молодого господина есть для тебя кое-что хорошее, лови!

Би Цюханю, атакованному в спину, ничего не оставалось, кроме как отразить удар, позволив Лэн Чжоюй сбежать, как вдруг Шэнсян бросил ему подожжённую ветку. Он ловко поймал её, изумляясь про себя: что за новую забаву придумал молодой господин на сей раз? Бай Жусю с хохотом внезапно атаковал кончиком кисти, Би Цюхань взмахнул факелом, и кисть скользнула наискось.

— К чему факелы, не воришек ведь ловишь в ночи… — издевательски поддел Бай Жусю, но опешил на полуслове — его писчая кисть из козьего волоса не годилась для противостояния огню и загорелась.

— Это называется «поджаренные красавица и чудовище», — провозгласил Шэнсян, с довольным видом стоящий в двух чжанах поодаль. С этими словами он соорудил факел и себе и, весело улыбаясь, устремился к Лэн Чжоюй, чтобы опалить ей лицо и поджечь волосы.

Теперь Бай Жусю обнаружил, что факел — весьма отвратительная штука. Мало того, что он подпалил его излюбленное оружие, Би Цюхань размахивал горящей веткой, и дикарь рядом с ним, с головы до ног покрытый шерстью, с рёвом уворачивался от огня. Лэн Чжоюй, таща за собой даочжана Цинцзина, не могла уклониться от факела Шэнсяна и без конца визжала. Би Цюхань мысленно восхитился: Белая смерть исключительно сильны в боевом мастерстве, Лэн Чжоюй держит в своих руках заложника, и тем не менее Шэнсян довёл их до столь жалкого состояния. Если бы этот человек не был обременён кровными долгами семьи и государства, если бы ему не требовалось из кожи вон лезть ради императорского двора, опускаться до убийства, чтобы покончить с угрозой, разве в огромной Поднебесной не нашлось бы места для него, разве не мог бы он странствовать свободно и безмятежно? Увы, жизнь мирская непостижима и непредсказуема. Как светлые небеса допустили, чтобы такой человек оказался загнан в тупик? Едва он отвлёкся на размышления, ветка в его руке неожиданно сломалась, Бай Жусю схватил его за грудки и атаковал ладонью по голове — он долго выжидал, пока Би Цюхань откроется, и нанёс удар стремительно и безжалостно, не оставляя противнику ни малейшей возможности спасти положение, с намерением прикончить его немедленно!

Лэн Чжоюй соображала очень быстро — когда Бай Жусю ударил ладонью, она замахнулась клинком на даочжана Цинцзина — даже если Шэнсян попытается прийти на помощь, не будет знать, кого спасать первым!

В миг, когда две жизни готовы были вот-вот оборваться, Шэнсян вдруг громко крикнул — он не стал никого спасать, а сложенным веером атаковал Лэн Чжоюй в междубровье. Приём был яростный, но сочетал в себе лёгкость и стремительность ласточки, являл собой саму скорость и в мгновение ока достиг лба девушки. Лэн Чжоюй в огромном изумлении вскинула кинжал, но Шэнсян прибавил силы, и веер со звоном пробил короткий клинок, почти коснувшись её лица. Бай Жусю, собиравшийся разбить лоб Би Цюханя, при виде такого расклада пришёл в ужас и метнул обугленную писчую кисть в спину Шэнсяну. Би Цюхань воспользовался случаем и отбил удар кулаком. Не обращая внимания на летящую в него кисть, Шэнсян надавил веером ещё вперёд. Лэн Чжоюй, запрокинув голову, поспешно уклонилась, но всё равно оказалась медленнее его — веер вот-вот пробьёт ей лоб, но и Шэнсян не избежит удара кистью Бай Жусю.

Когда она была на волосок от смерти, Бай Жусю наконец громко взревел, отстал от мешающего ему Би Цюханя и, потянув за собой волосатого дикаря, бросился к Лэн Чжоюй. Но какой бы стремительной ни была его техника, он уже не успевал спасти её. Белки его глаз покраснели, всё тело пробила дрожь. Тем временем Шэнсян, услышав, что Бай Жусю отпустил противника, резко развернул веер, готовый пронзить лоб девушки, и рванулся вперёд с такой скоростью и силой, что опрокинул её на землю. Прекрасное лицо Лэн Чжоюй побледнело от страха, она не смела издать ни звука и, затаив дыхание, смотрела на сбившего её с ног молодого человека. На лице его играла лёгкая улыбка, в глазах затухал боевой пыл, но совершенно лишённый жажды убийства… Девушка вдруг глубоко вздохнула — этот взгляд ей никогда не забыть… Слегка повернув голову, она увидела, что едва не пробивший ей голову веер, прижав её волосы, вошёл в землю на три цуня — до чего быстрый и мощный удар! А Шэнсян поднял голову и улыбнулся — когда он повалил Лэн Чжоюй, кисть Бай Жусю, летевшая ему в спину, вонзилась в пяти чжанах от него!

Неужели Шэнсян придумал план спасения в тот момент, когда она замахнулась на даочжана Цинцзина? Она в оцепенении смотрела на слегка запыхавшегося, улыбающегося Шэнсяна, этот человек… поистине поразителен и страшен! Даже когда Би Цюхань и даочжан Цинцзин находились на волосок от смерти, он не испытывал желания убивать, в его глазах не было злобы… неудержимый, яростный пыл порождала вовсе не злоба, а доблесть…

Доблесть, не запятнанная кровью и безотчётная, почти что… естество, сама суть человека, не желающего видеть ничьих страданий, доброго до такой степени, что не делает различий между праведниками и злодеями, до своего рода самодовольства, и всё же не лишённого благородства.

Она не знала, какой он человек, но, глядя на его улыбку, в эту тревожную и жуткую тёмную ночь неожиданно вспомнила яркие жёлтые цветочки, что пробивались в трещинах голубовато-серых ступеней её дома, изумрудно-зелёный молодой плющ, те листья, такие мягкие, будто способны закружить бегущий поток и удержать облака, и журчание ручья за воротами.

Пока на неё нахлынули нежные воспоминания о прошлом, Шэнсян отнял у неё даочжана Цинцзина, вдруг вытащил что-то из-за пазухи, сунул ей в рот и с улыбкой поднялся на ноги. Лэн Чжоюй обомлела — это оказалось сладкое и мягкое пирожное с османтусом и семенами лотоса, ощутив нежный аромат, она пришла в смятение, сама не понимая, что чувствует.

Бай Жусю тоже с ужасом на лице смотрел, как Лэн Чжоюй чудом избежала неминуемой гибели. Он искренне любил её и немедленно покрылся холодным потом, даже не заметив, как Би Цюхань приставил меч к его горлу. Шэнсян ударил даочжана Цинцзина по акупунктурным точкам, вернув ему способность двигаться, и со смехом указал на половины Белой смерти, захваченные Би Цюханем.

— Поднимайтесь, почтенный даос.

Даочжан Цинцзин открыл глаза. У него были некоторые внутренние повреждения, но с отточенным боевым мастерством старого даоса они не представляли серьёзного вреда. При виде того, что Белая смерть укрощены мечом Би Цюханя, он пришёл в изумление и слегка улыбнулся.

— Пришло поколение юных героев, а скромный даос состарился.

— Этот молодой господин преподносит вам большой подарок. — Хихикнув, Шэнсян толкнул к нему Белую смерть. — Дар весьма тяжёл, весит около двухсот восьмидесяти цзиней.

Даочжан Цинцзин с улыбкой запечатал по десятку акупунктурных точек обеим половинам Белой смерти. Лежащая на земле Лэн Чжоюй, видя, что ситуация не в её пользу, наконец опомнилась, вскочила на ноги и пустилась наутёк. Старый даос и не собирался истреблять всех без остатка — пусть Лэн Чжоюй отличалась жестокостью, всё-таки по молодости ещё не успела натворить по-настоящему тяжких злодеяний — так что он, даже не будучи последователем буддизма, проявил милосердие и позволил ей бежать.

— Сначала отправлю двуликого монстра в пещеру Осмысления ошибок за горой, затем поспешу в обитель. На этом позвольте попрощаться.

Даочжан Цинцзин поклонился им и, забрав Белую смерть, удалился стремительным шагом. Пусть вершина горы полыхала пламенем, его походка оставалась спокойной и ровной, быстрой, но не тревожной.

— Даос Цинцзин благонравен и простодушен, как бы на полпути Бай Жусю не обхитрил его… — пробормотал Шэнсян, глядя вслед удаляющимся силуэтам. — Готов поспорить, его в любой момент могли обманом поймать Бай Жусю или Лэн Чжоюй. — Обернувшись, он обнаружил, что Би Цюхань не сводит с него горящего взора, оглядел себя со всех сторон и с радостной улыбкой провозгласил: — У меня было только три османтусовых пирожных, сколько ни смотри, угостить тебя нечем.

Би Цюхань покачал головой, его, разумеется, интересовали не пирожные с османтусом.

— Никогда не слышал, чтобы кто-то под воздействием пения двуликого монстра сумел вести себя как ни в чём не бывало.

Двуликий монстр в цзянху был столь же известен, как «Демоноликий обольститель» Юй Цуйвэй. Заклятье «Не спасёшься от смерти» подчиняло волю и затуманивало разум, не счесть, сколько героев цзянху пало от руки Белой смерти из-за этих чар. Пусть даже кто-то не устрашился воздействия заклятья, ему пришлось бы задействовать внутреннюю силу, чтобы противостоять ему, испытывая ужасные муки.

Шэнсян посмотрел на него с улыбкой на устах.

— Почему ты решил, что со мной ничего не случилось?

Би Цюхань на миг замер.

— Говорят, заклятие «Не спасёшься от смерти» в лучшем случае, повергает в мир иллюзий, в худшем — сводит с ума. Что ты видел?

— Этот молодой господин видел, что все небеса полны божеств и бодхисаттв, а вокруг них летает множество лиловых птичек, — с серьёзным видом ответил Шэнсян. — Чистая правда.

Би Цюханю верилось с трудом. Оба они посмотрели в сторону полыхающей пламенем обители на вершине горы, и вскоре Би Цюхань сделал глубокий вдох.

— Идём!

Одеяние Шэнсяна развевалось на ночном ветру, он улыбнулся и неторопливо двинулся вперёд.

— Если бы Бай Жусю не волновала жизнь Лэн Чжоюй, или если бы она в схватке с тобой решила сначала расправиться с даочжаном Цинцзином, ты правда убил бы её? — спросил Би Цюхань, мчась на гору.

Шэнсян задумчиво наклонил голову набок, а потом улыбнулся.

— Нет.

— Но она ведь враг, что желает тебе смерти. Её отец пал от руки твоего отца.

— У неё здесь ямочка, — совершенно серьёзно сказал Шэнсян, указав справа от уголка рта. — Мне нравятся ямочки на щеках.

— Если не убьёшь её, однажды она убьёт тебя, — печально возразил Би Цюхань, не зная, смеяться или плакать.

Шэнсян звучно хлопнул его сложенным веером по макушке, которую совсем недавно хотел, но не сумел расколоть Бай Жусю, и весело рассмеялся.

— Во-первых, когда нужно кого-то спасти, такой умный человек, как этот молодой господин, будет заниматься спасением, а когда понадобится кого-то убить, само собой, пошлёт на дело кого-то другого. Во-вторых, этот молодой господин спас тебе жизнь, и когда столкнётся со смертельной опасностью, такой великий герой, как Сяо Би, конечно, станет моим телохранителем, так чего мне бояться? В-третьих, желающих спасти этого молодого господина — что муравьёв перед дождём, полным-полно. Поэтому такую молодую и красивую девушку, как Лэн Чжоюй, ещё не совершившую каких-либо ужасных злодеяний, столь великий человек, как этот молодой господин, убить не может. — Он подчеркнул: — Это называется «любить аромат цветов, беречь нефрит» и подчёркивает мои превосходные манеры, красоту, непринуждённость, очарование и великодушие.

Би Цюхань покачал головой: если бы не видел собственными глазами, как он двигался с проворностью зайца, не слышал собственными ушами, как уверенно и смело говорил о ненависти двадцатилетней давности, разве поверил бы, что сей разодетый в парчу молодой господин, что самодовольно размахивает веером, — совершенно непостижимый человек? Молча преодолев половину склона, он вдруг холодно спросил:

— Неужели когда решишь найти с ними общую смерть, тоже позовёшь кого-то другого, чтобы совершил убийство?

Шэнсян услышал в его вопросе праведное негодование и долго раздумывал, наклонив голову набок.

— Не скажу, — наконец ответил он с хитрой улыбкой.

До обители Удана было уже рукой подать, обогнув кольцо огня, они отправились оценить обстановку на поле боя и больше не разговаривали.

* Ли Шанъинь (Тан) «Ива»

Когда-то на ветре восточном развевались наряды танцовщиц,
И душу весна опьяняла в «саду развлечений весёлых».
Но в ясную, яркую осень и в погожий денёк отчего же
Уж плачут цикады печально и клонится к западу солнце!

К оглавлению

Глава 25. Кошмар в императорском городе. Часть 2

2026-09-24T01:44:07.745Z

Едва оказавшись в покоях, Дуаньму Цуй заявила, что её клонит в сон, и под этим предлогом выдворила приставленную к ней прислугу. Заперев двери, задула лампы и долго прислушивалась в темноте, а когда удостоверилась, что снаружи всё затихло, переоделась в заранее подготовленное платье дворцовой служанки и сквозь стену выскользнула из комнаты. Прежде Гунсунь Цэ нарисовал ей карту, как добраться от покоев вдовствующей императрицы до жилища Яо-мэйжэнь, со множеством развилок и поворотов, но только совсем её запутал. В итоге она сердито зыркнула: «Просто скажите мне, в каком направлении идти, всё равно я могу проходить сквозь стены».

Двигаясь на запад, она проходила бесчисленные стены, здания и камни, а иногда без стеснения шла прямо по дороге. Так или иначе, на ней ведь платье прислуги, внимания не привлечёт.

Вскоре она добралась до жилища Яо-мэйжэнь. Двери были плотно закрыты. Прижавшись к створке, Дуаньму Цуй прислушалась — внутри ни малейшего шороха. Поговаривали, после побега Яо-мэйжэнь его величество так разгневался, что всю прислугу в наказание отправил заниматься грязной, изнурительной работой в другом месте, что Дуаньму Цуй было только на руку — не пришлось скрываться от чужих глаз.

Пройдя сквозь стену во внутренний двор, она сосредоточенно принюхалась, не учуяла ничего подозрительного и двинулась в опочивальню. Шагнув за порог, сразу почувствовала очень слабый аромат вина и последовала за запахом к столу. Небрежно щёлкнула пальцами, и в воздухе загорелся крошечный язычок пламени. В свете огня обнаружила на столе опрокинутый флакон из белого нефрита с узким и длинным горлышком, украшенный изображением красавицы с вплетёнными в волосы цветами, и подняла рассмотреть получше — на дне осталось несколько капель вина. Дуаньму Цуй тщательно обнюхала горлышко, аромат показался ей диковинно дурманящим. Не сумев распознать причину, она заткнула его деревянной пробкой и сунула за пазуху.

Постельные принадлежности аккуратно сложены на кровати. Дуаньму Цуй подошла посмотреть, не заметила ничего странного и уже развернулась, как под ногой что-то тихо хрустнуло, будто раздавленное её обувью.

Дуаньму Цуй поспешно опустилась на колени, язычок пламени тоже резко снизился. Перед ней лежала крошечная кучка чёрных осколков. Подобрав один из фрагментов и внимательно рассмотрев, она обнаружила на нём тонкий выпуклый узор, однако не смогла распознать, что это такое. Если подумать, раз она наступила на этот предмет у кровати, может, под ней есть что-то ещё? Поэтому она направила свой огонёк под кровать, затем сама, отбросив манеры, заползла туда и в тусклом свете пламени принялась приглядываться и шарить рукой на ощупь.

Неожиданно она коснулась чего-то округлого и продолговатого, а когда осторожно провела пальцами, нащупала тонкие выпуклые узоры. Обрадованная, Дуаньму Цуй сжала предмет в ладони и уже собиралась поднести к глазам, чтобы рассмотреть получше, как вдруг рядом прозвучал хриплый старушечий голос:

— Что вы тут ищете, барышня?

Жуткий голос прозвучал прямо над ухом. Под кроватью места-то всего ничего, неужто кто-то забрался сюда, как и она? Когда старуха успела войти, что она совсем ничего не почуяла? Как давно уже здесь? Неужели наблюдала за ней всё время, пока она шарилась под кроватью?

При всей смелости Дуаньму Цуй, в этот момент у неё волосы встали дыбом. Опираясь на руки, она медленно повернула голову.

Перед ней и правда предстало лицо пожилой женщины, сложно сказать, насколько старой — морщинистая кожа обвисла слоями, глазные яблоки ужасающе помутнели, однако зрачки сверкали поразительно ярко.

Видя, что Дуаньму Цуй повернулась, она оскалилась в улыбке. На ярко-красных дёснах осталось лишь несколько тёмно-жёлтых зубов.

— Что ищете, барышня?

Взвизгнув, Дуаньму Цуй пнула старуху в живот. Следует отметить, в тесноте под кроватью провернуть такой манёвр весьма непросто, однако ей это удалось.

Пинок пришёлся во что-то мягкое и тягучее, необъяснимо странное. К счастью, его хватило, чтобы выбросить старуху из-под кровати.

Дуаньму Цуй выкатилась следом и выхватила из-за пояса маленький нефритовый кинжал. Нефрит, вбирающий в себя суть неба и земли, по сути своей чист, вдобавок, долго находился при ней и содержал в себе немного духовной силы, ограждающей от зла и прогоняющей чудищ. Однако едва она взяла кинжал в руки, старуха уже исчезла.

Несколько остолбенев, Дуаньму Цуй медленно поднялась на ноги, держась за край кровати, и огляделась вокруг. В опочивальне было так же пусто и тихо, как когда она только вошла, совершенно ничего странного. Язычок пламени порхал рядом с ней. Нахмурившись, Дуаньму Цуй взяла его в щёпоть, прочитала заклятие копирования и развела руки — огонёк раздвоился, затем разделился ещё раз, из двух превратившись в четыре, и немного погодя их образовалась уже сотня с лишним. По взмаху её рукава одни огоньки поднялись к потолку, другие проникли в тёмные уголки, распространились повсюду, и вскоре озарили всю комнату, так что в ней стало светло почти как днём.

Благодаря огонькам Дуаньму Цуй обследовала всё вокруг и, не обнаружив никаких зацепок, пришла в ярость.

— Разве ты не собиралась меня расспрашивать? Теперь я здесь, а ты струсила показываться?

Вспомнив, как старуха напугала её так, что холодный пот прошиб, она невольно рассердилась и со злости опрокинула пинком подвернувшийся круглый табурет.

Почти в тот же момент снаружи донеслись шум и крики.

— Здесь, — пронзительным голосом взывал младший дворцовый евнух, — в опочивальне Яо-мэйжэнь!

Гомон звучал всё ближе, беспорядочный топот мгновенно достиг дверей. Дуаньму Цуй выругалась про себя: так легкомысленно зажгла огни, совершенно не подумав, что покои Яо-мэйжэнь опечатаны, и внезапно загоревшийся свет вызовет подозрения.

С этой мыслью она быстро взмахнула рукой, и сотни огоньков тут же слились в один, который медленно влетел в её рукав и наконец потух.

Разговоры снаружи были прекрасно слышны из комнаты.

— Только что горели лампы…

— Внутри как будто кто-то есть, но человек или призрак?

— Свет разом погас, неужто и правда призрак?

Дуаньму Цуй тоже не находила себе места — хотела было выйти сквозь стену, но судя по обстановке снаружи, здание уже окружили плотным кольцом, где ни высунешься, наткнёшься на кого-нибудь, что же тогда, сдаться самой? Тоже можно, просто скажет, что ей не спалось, вот и вышла побродить…

Пока она раздумывала, снаружи вдруг послышался знакомый ясный голос.

— В чём дело?

Все поспешно расступились.

— Гвардеец Чжань, в этом доме происходит что-то странное.

Чжань Чжао?

Дуаньму Цуй невольно нахмурилась: что это ты не спишь глубокой ночью, а слоняешься по дворцу?

Откуда ей было знать, что Чжань Чжао, будучи придворным гвардейцем четвёртого ранга, которому дозволялось носить оружие, на самом деле частенько задерживался во дворце допоздна. Вдобавок, раз она только что вошла в императорский город, Бао Чжэн наказал Чжань Чжао эти несколько дней почаще выходить в дозор: во-первых, чтобы действовать с ней сообща, во-вторых, присматривать за ней — поскольку, как сказал Гунсунь Цэ, барышня Дуаньму не признаёт запретов, чего доброго, устроит такой переполох, что и словами не описать.

— Ступайте, я здесь разберусь.

— Ваше превосходительство Чжань… — Похоже, у кого-то имелись возражения, однако мгновение спустя он сообщил, что уходит.

Дуаньму Цуй встала на месте, вовсе не желая видеть его, но прятаться казалось ещё более неприемлемым. Наклонив голову набок, она приняла холодный и безучастный вид, совершенно не обратив внимания, что старуха медленно высунулась у неё из-за плеча и уже приближалась к её уху…

Скрипнула распахнутая створка, внутрь полилось жидкое серебро лунного света. В дверном проёме стоял высокий и стройный мужчина, в аккуратно повязанном головном уборе, с лёгкой улыбкой на устах — кто это мог быть, кроме Чжань Чжао? Дуаньму Цуй притворилась, будто не замечает его, фыркнула и шагнула в сторону дверей, чтобы выйти наружу. Чжань Чжао быстро метнулся и преградил ей путь. Её хмурый вид и рассердил, и позабавил его.

— Дуаньму…

— Вы меня с кем-то путаете, — выдала Дуаньму Цуй.

Ну и ну, и правда сердится своеобразно, даже нос воротит.

— Ваша фамилия не Дуаньму? — прошептал Чжань Чжао, сдерживая смех.

— Нет.

— Вот как… — Чжань Чжао неторопливо отступил в сторону и произнёс будто бы с досадой: — Значит, я обознался.

Дуаньму Цуй в раздражении стремительно прошагала за дверь, а когда проходила мимо него, свирепо пихнула.

И немедленно пожалела об этом: у проклятого Чжань Чжао кости такие твёрдые, что у неё половина тела онемела от столкновения.

Не прошла она и пары шагов, как он снова неожиданно вытянул руку, останавливая её.

— Постойте-ка, барышня.

— Чего ещё тебе нужно? — разозлилась Дуаньму Цуй.

— Как барышня в третью стражу очутилась в опочивальне императорской наложницы Яо?

Произнося эти слова, он слегка приподнял брови, и хотя весьма достоверно изобразил удивление, не сумел скрыть озорного огонька во взгляде.

— Рыбу ловила, — подавив гнев, медленно ответила Дуаньму Цуй.

Ну точно, всё ещё злится из-за того дня. Чжань Чжао издал смешок.

— Мало тебе было той, из чана?

— Тебе-то какое дело? — Завершив разговор, она подняла ногу, чтобы уходить, как Чжань Чжао вдруг крепко сжал её плечо.

— Ай, я тебя вовсе не знаю, что ты меня дёргаешь всё время.

— Дуаньму, есть ли в Поднебесной девушка злопамятнее тебя? — вздохнул Чжань Чжао. — Разве я тебя попрекнул хоть словом? А ты до сих пор злишься.

Дуаньму Цуй не проронила ни звука.

Притянув её к себе, Чжань Чжао шёпотом спросил:

— Лекарство пила?

— Не помру.

— В императорском городе много запретов, — улыбнулся Чжань Чжао, — будь осторожнее, не поступай опрометчиво, полагаясь на волшебство.

— Зануда.

— Я только что был во дворце вдовствующей императрицы и попросил Иньчжу приготовить тебе лекарство, как вернёшься, не забудь выпить.

— Нечего меня задабривать.

— Будь осторожна по пути, ложись спать пораньше.

Фыркнув, Дуаньму Цуй двинулась прочь, но пройдя совсем немного, поняла, что мысль её не отпускает, и вернулась.

— Эй, Чжань Чжао.

— Что такое? — Он как будто предвидел, что она вернётся, в глазах плясали смешинки.

— Ты что, совсем бесхарактерный? — возмутилась Дуаньму Цуй. — Я тебе слово, а ты мне в ответ ничего?

— А что я должен сказать? — притворился он, будто не понимает.

— Дурак, что ли? — Она топнула ногой. — И этому тебя учить надо?

— Выходит, барышня Дуаньму везде и всюду тиранит людей и уже сама не может смотреть на это спокойно? Вернулась научить, как давать отпор? — поддразнил её Чжань Чжао.

— Когда это я тиранила кого-то… — пробурчала она, но всё-таки не слишком уверенно.

Чжань Чжао не выдержал и рассмеялся.

— У кого достанет смелости заявить тебе такое? Ничего не случилось, а ты столько раз закатывала глаза, да ещё и знаться не хотела, начала нос воротить. Да скажи я тебе несколько слов, мог бы и не мечтать о спокойной жизни. Пришлось молча сносить обиды, терпеть, поджав хвост…

Дуаньму Цуй прыснула со смеху. Поразмыслив как следует, ещё больше смутилась и долго молчала, опустив голову, пока наконец не произнесла:

— Ну, я пойду.

Чжань Чжао положил руки ей на талию, легонько обнял и прошептал:

— Не забудь выпить лекарство.

Объятие было очень нежным и кратким — подобно тому, как стрекоза касается водной глади — тепло Чжань Чжао только окутало её и тут же покинуло. Дуаньму Цуй на миг обомлела, будто вернулась в детство — казалось, почти поймала что-то, а оно прямо на глазах улетело, оставив на душе досаду, опустошение и недовольство.

— Всё равно тут никого нет, не смертельно, если бы обнимал подольше, — прикусив губу, промямлила она.

— Что? — не расслышал Чжань Чжао.

— Ничего, — поникла она, развернулась и уже сделала пару шагов, как вдруг вспомнила кое-что, вытащила из-за пазухи флакон из белого нефрита и вручила ему. — Как вернёшься, пусть господин Гунсунь посмотрит, что это за вино.

— Здесь, у Яо-мэйжэнь нашла?

Дуаньму Цуй кивнула.

— Что-нибудь ещё обнаружилось?

В мыслях Дуаньму Цуй промелькнуло лицо той старухи.

Ладно, лучше всё же пока не рассказывать об этом Чжань Чжао. А как выдастся случай, она вернётся сюда ещё раз, уже с необходимой ритуальной утварью, так что безобразия старухи ей будут не страшны.

Побеседовав, они закрыли двери и вышли вместе. Двор пустовал, но снаружи доносился гомон.

— Они всё ещё ждут, — улыбнулся Чжань Чжао. — Я их разгоню, а ты, Дуаньму, иди следом.

Согласно кивнув, Дуаньму Цуй проследила, как он вышел за ворота, и уже хотела тоже уходить, как внезапно вспомнила тот округлый предмет под кроватью.

Похоже, в панике она оставила его на полу.

Потому срочно вернулась в комнату, снова зажгла огонёк и наконец отыскала его у кровати.

Поднявшись, огляделась, не увидела ничего необычного и удалилась.

Она без происшествий вернулась прежним путём, войдя в комнату немного отдохнула, запалом зажгла лампу и небрежно бросила находку на стол. Вскоре в дверь постучалась дворцовая служанка — надо полагать, увидела загоревшийся свет — и в самом деле принесла лекарства.

Когда Дуаньму Цуй протянула руки, служанка засуетилась.

— Рабыня поставит на стол, как я посмею утруждать барышню.

Дуаньму Цуй посторонилась, пропуская её. Служанка только подошла к столу, как вдруг взвизгнула и выронила из рук пиалу, забрызгав пол лекарственным снадобьем. Понимая свою оплошность, она бросилась на колени и принялась отбивать поклоны.

— Что случилось? — удивилась Дуаньму Цуй.

Служанка была робкой и поначалу не осмеливалась говорить, но потом, видя, что Дуаньму Цуй с виду добрая и вроде бы не собирается её наказывать, дрожащим голосом объяснилась:

— Смилуйтесь, барышня, рабыня ошиблась, увидела вещь на столе и приняла её за червяка…

За червяка?

Сердце Дуаньму Цуй пропустило удар, она опустила взгляд на обнаруженный в покоях Яо-мэйжэнь предмет.

Округлый и продолговатый, с лёгкими выпуклостями — разве на первый взгляд не похож он на червя?

Хотя червём его назвать тоже не вполне верно, ведь на один такой она наступила, и осталась кучка осколков…

Неужели…

Внезапно опомнившись, Дуаньму Цуй взяла находку со стола и внимательно рассмотрела. В руке она была поразительно лёгкой, будто совсем ничего не весила.

Неужели это оболочка червя?

К оглавлению

Глава 10. Одиннадцать годов назад всё было сном — и только

2026-09-21T01:44:33.119Z

— Подношение красавицы?

— Да, именно, — неторопливо проговорил Шэнсян. — Одаривать золотом и красавицами того, кто таит скрытую угрозу, чтобы наслаждениями подорвать его дух и подчинить себе, называется политикой задабривания. Подношение красавицы, способной удовлетворить желания, — одна из форм задабривания. Обычно мы говорим лишь о том, как его величество использует подобную тактику на своих чиновниках, однако её можно применить и к самому императору… Какие отношения более двадцати лет назад связывали моего отца… я имею в виду Чжао-чэнсяна — и тогдашнего императора? Тебе не известно, но мне очевидно, как никому другому. — Он бросил на Би Цюханя странный взгляд, будто оценивал, способен ли тот понять. — Более двадцати лет назад… в одиннадцатый месяц первого года под девизом правления Лунъюань император Тай-цзу умиротворил Янчжоу и положил начало нынешней династии. Той зимой, в снежную ночь Тай-цзу с нынешним императором нанесли визит моему отцу. За распитием вина они разработали стратегию сначала пойти на Южную Тан, затем атаковать Северную Хань. Мой отец помог Тай-цзу заложить основы государства и навести порядок… чем больше заслуг копилось на его счету, чем больше власти сосредотачивалось в его руках, тем скорее ему требовалось сделать выбор…

— Сделать выбор? — не понял Би Цюхань.

— Сделать выбор — будет он приближённым Тай-цзу или же нынешнего императора. — В голосе Шэнсяна не было холода, но от одного лишь зловещего подтекста в его словах у Би Цюханя мороз пробежал по коже. — В ту пору нынешний император, конечно, ещё не был им, но когда в пятом месяце Тай-цзу повёл войска против Ли Юня в Лучжоу, он был назначен командующим дворцового гарнизона и остался охранять Кайфэн. Любой проницательный человек ясно видел, что братья Чжао сосредоточили всю власть в своих руках, и если они не едины помыслами, придётся выбирать… И мой отец решил поддержать Тай-цзу. Понимаешь, Сяо Би?

Би Цюханя всё ещё знобило.

— Я из цзянху, откуда мне знать столько о странных делах императорского двора! — сдавленно отозвался он.

— В этом деле нет ничего странного. Если бы мой отец не сделал выбор, неужто после утверждения порядка в Поднебесной братья Чжао поделили бы её с ним на три части? — всё так же неспешно продолжал Шэнсян. — Это было невозможно, не определись он с союзником, врагами стали бы оба. Мой отец решил поддержать Тай-цзу и поэтому… ответил подношением красавицы. Во-первых, так он выражал свою верность, во-вторых, если бы император в самом деле потерял голову от женских прелестей… отец тоже обрёл бы дополнительное преимущество при дворе. Просто он совершил ошибку, избрав мою мать.

Значит, так Сяоцзи стала любовницей Тай-цзу? Би Цюхань никогда бы не подумал, что жизнь подобной женщины переплетена со столькими поразительными и пугающими событиями.

— Более двадцати лет назад… Тогда Сяоцзи в самом деле по случайности оказалась в Кайфэне, и благодаря несравненной красоте её и правда легко мог выбрать твой отец.

— Не по случайности, — бледно улыбнулся Шэнсян. — Моя мать… пришла мстить. Она хотела убить императора Тай-цзу. В первый год правления Сяньдэ Поздней Чжоу Северная Хань, объединившись с войсками Ляо, пошла в наступление. Император Ши-цзун(1) лично повёл войска в поход и в Гаопине разбил их союзную армию. Тай-цзу тогда за боевые заслуги получил высший военный чин в дворцовой охране — он сразил отца моей матери, моего деда, который был прославленным генералом Северной Хань. — Он слабо выдохнул. — Моя мать хотела отравить Тай-цзу, а мой отец… Чжао Пу хотел задобрить Тай-цзу. Поэтому в тот полдень он привёл императора к заранее намеченному постоялому двору, где находилась дева несравненной красоты, а моя мать намеренно навлекла на себя неприятности, чтобы привлечь высочайшее внимание… Возможно, они не сговаривались, но случилось то, что случилось… Вот и всё. — Чжао Пу не всё рассказал сыну, но Шэнсян всегда прекрасно понимал его.

— И это… всё? — Би Цюхань сделал глубокий вдох. — А потом император Тай-цзу и правда влюбился в твою мать и из ревности тайно убил всех её прежних любовников. Он и есть настоящий убийца!

— Страсть и желание единолично чем-то обладать присущи каждому, но для того, кто редко проявляет истинные чувства, они, возможно, особенно сильны, — со слабой усмешкой повторил свои же слова Шэнсян. — Для того, кто всю жизнь провёл в сражениях, просто любить, возможно, непозволительная роскошь. Когда Тай-цзу только взошёл на престол, военная смута ещё не окончилась, и свою любовь он выражал несколько варварски.

— Он ведь твой отец, неужели тебе ничуть… ни капли… — От таких речей у Би Цюханя снова пробежал холодок по спине. — Ни капли не горько?

Шэнсян улыбнулся и посмотрел на него, наклонив голову набок.

— Не так-то просто заставить Сяо Би произнести столь сильное и волнующее слово. — Он моргнул. — Мне было горько, это правда, но потом я смирился.

— Шэнсян… — Би Цюхань забормотал себе под нос: — Правду… я… — Он глубоко вдохнул и решился. — Я должен рассказать правду всей Поднебесной!

— Сяо Би! — Шэнсян резко распахнул глаза. — Ты не можешь! — И принялся растолковывать: — В день, когда уехал из дома, я уже знал, что вина падёт на меня. Пусть даже они и не желали моего появления на свет, но если никто не возьмёт на себя ответственность за свершённое, эта история никогда не закончится! Не думай, что ты несправедливо обидел меня и Чжао Пу! Ты слишком наивен, Сяо Би, неужели и правда решил… что я покинул резиденцию чэнсяна лишь ради того, чтобы всё скрыть? Будь так, я бы давно сжёг мешочек для благовоний и не стал рвать письмо у всех на глазах!

От его слов у Би Цюханя все волоски на теле встали дыбом! Резко изменившись в лице он отшатнулся на три шага назад и потрясённо уставился на Шэнсяна.

— Ты нарочно ввёл всех в заблуждение, нарочно заставил меня подозревать чэнсяна! А потом взял вину на себя! Почему? Ради чего? Неужели за двадцать с лишним лет тебе ни разу не казалось, что мир к тебе несправедлив? И ты всё ещё хочешь пожертвовать собой ради удовлетворения тех, кто поступил вздорно и недостойно?

— Это нужно как-то прекратить! Сяо Би… пусть я часто называл тебя дурачком, на самом деле ты ведь совсем не глуп. Неужели правда не понимаешь… Тай-цзу больше всего страшило, что династия ни на чём не основана! Всякий правитель-начинатель династии опасается, что не произойдёт чудес, свидетельствующих, что он выполняет волю Неба, что ему судьбой предначертано стать императором! — В голосе Шэнсяна послышалось некоторое волнение. — Разве стерпит нынешний император, что тайны его предшественника станут известны всему миру, а императорский дом будет опозорен? Вдобавок, моя мать была дочерью военачальника Северной Хань, если раскроется, что она пыталась, но не сумела тайно убить правителя Великой Сун, осмелишься ли ты поручиться, что подданные павшей Северной Хань станут довольствоваться своим жребием и не устрашатся той же участи? Откуда тебе знать, не поднимет ли восстание Ли Линъянь, если узнает, что в смерти его отца виновен императорский двор? Сяо Би, Сяо Би, я знаю, ты человек честный и не терпишь несправедливости по отношению к другим, но с этим делом шутки плохи. Если кто-то узнает о нём, навлечёт на себя казнь всей семьи, если впутает других — вспыхнет война и начнутся бедствия, и речь пойдёт не только о человеческих жизнях, но и увеличении налогов на содержание армии… — Он вонзил пальцы в дерево, кора с треском лопнула, и по стволу медленно заструилась кровь, производя жуткое зрелище. — Достаточно, чтобы задушить простой народ. Сяо Би, ты куда больший герой, чем я. Мне не нравится болтать о реках и горах, народе, верности правителю и любви к родине, но это страна, в которую всю душу вложил мой отец, что растил меня больше двадцати лет, ради которой умер Жун-Жун, за которую сражался Цзэнин, которую столько лет в зале суда защищал Юй Сю! И даже… император этой страны всегда был добр ко мне… Мне всё равно, убил ли он моего родного отца! — выкрикнул он и растерянно уставился на землю перед сапогами Би Цюханя. — Мне всё равно, хорошие они люди или плохие, я просто… не хочу, чтобы они тревожились из-за трудностей.

Шэнсян… Отчего-то, пока Би Цюхань слушал, у него защипало в носу и глазах.

— Какой же ты упрямец, Шэнсян, пусть даже и необычайно умный… — хрипло проговорил он. — Но как ты можешь обрекать себя на погибель? Ты обманом заставил меня поверить, что в убийстве виновен Чжао Пу, вынудил меня схватить тебя за горло, а теперь хочешь, чтобы тебя убили за преступления родного отца, который, подчинив Поднебесную, ни во что не ставил человеческую жизнь? Я… Я… — В душе у него всё смешалось. — Как я могу спокойно смотреть…

— Если виновник не император, значит, двор Великой Сун не считает человеческую жизнь ничтожной былинкой… значит, государь не предаётся пьянству и разврату… — Шэнсян постепенно выровнял дыхание. — Это очень-очень важно, очень важно для «государства», которым они так дорожат. Ты, Сяо Би, можешь называть это обманом, чтобы люди верили в доброту императора. Но наша страна всё ещё противостоит войскам Ляо, и если боевой дух пошатнётся… — В оцепенении глядя на землю, он прошептал: — Что мы, те, кто наслаждается миром и благополучием, сможем предложить в утешение отважным воинам, напрасно погибшим на передовой?

Би Цюхань вздрогнул всем телом: отважные воины, напрасно погибшие на передовой! Он не умел мыслить так широко, не мог, как Шэнсян, в мгновение ока охватить всю картину.

— Ш-шэнсян… неужели ты решил ради этого заплатить жизнью? — вскричал он, мертвенно-бледный, с ужасом и отчаянием на лице.

— Да нет… — медленно промолвил Шэнсян. — Я лишь предпочёл бы такой исход… Я доверил отца… я имею в виду Чжао-чэнсяна, на попечение Жун-жуну. Будет лучше всего, если дело удастся разрешить тем, чтобы сын расплатился за долги отца. Если не получится… — Казалось, он пал духом. — Если не получится… придётся мне… совершить убийство.

Сердце ухнуло в груди, Би Цюхань недоверчиво посмотрел на него.

— Совершить убийство?

Привычная улыбка исчезла с лица Шэнсяна, он оперся о дерево, прикрыв глаза.

— Кто хочет из мести убить моего отца, пусть сначала убьёт меня… Будь то Ли Линъянь, Лэн Чжоюй, Тан Тяньшу, даже А-Нань — если они четверо не пожелают принять в оплату долга мою жизнь… — Он медленно открыл глаза, взгляд был кристально ясным, лишённым радости и гнева. — Тогда… погибнут вместе со мной.

Би Цюхань неожиданно схватил его за плечи с ужасом, смешанным со злостью.

— Ты… К чему так обрывать свою жизнь? Неужели мы не сможем остановить Ли Линъяня и покончить с этим? Почему ты решился на такое?

— Прежде я надеялся остановить его и побыстрее покончить с этим. — Шэнсян улыбнулся светло и безмятежно. — Но теперь так не получится. Сяо Би, не ты ведь предположил, что виновник — Чжао-чэнсян? Я не хотел, чтобы это дело вечно расследовали, поэтому заранее подготовил разгадку, и похоже, кто-то не слишком сообразительный её отыскал. — Он тихо смотрел во мрак осеннего ночного леса. — Поэтому, возможно…

— Я непременно расскажу всей Поднебесной! — сурово объявил Би Цюхань. — Я не допущу, чтобы кто-то пострадал несправедливо! И уж тем более не допущу, чтобы ты нашёл общую смерть с остальными! Правда есть правда, пусть даже ты утаишь её от всех в Поднебесной, разве не зло для народа подобный правитель Великой Сун, распутный и безжалостный, что косит людей, как коноплю? И ради него ты хочешь пожертвовать собой? Оно того не стоит!

— Не ради Тай-цзу, а ради Жун-Жуна, ради отца, ради его величества… Я лишь не желаю, чтобы те, кто любит меня, оказались в тяжёлой ситуации, все они очень разные и по разным причинам отдавали все силы Великой Сун, и ради тех, кто не щадил себя, я готов на всё — только и всего. — Шэнсян тяжело вздохнул и пробормотал себе под нос: — Как сказал Жун-Жун, я не спаситель, а просто… очень себялюбивый человек.

— Великой Сун управляет несправедливый тиран…

— Би Цюхань! — оборвал его Шэнсян. — Кого называют просвещённым государем? Ли Юй из Южной Тан был кроток нравом, никогда не убивал, отличался порядочностью и утончённостью, добротой к людям. Был ли он мудрым правителем? Тот, кто держит в руках власть, не может обладать всеми добродетелями, мудрый он или невежественный — судить народу. Ты больше моего дорог исходил. Вот и скажи, в глазах простых людей два императора нынешней династии — мудрые государи или несправедливые тираны? — раздельно спросил он.

Би Цюхань прикусил язык. Пусть даже Тай-цзу и Тай-цзуна не восхваляли наперебой, как просвещённых правителей древности, однако никто не называл их «несправедливыми тиранами». С воцарением Великой Сун прекратилась столетняя военная смута, народ получил спокойствие и уменьшение налогов, и благодарность перевешивала недовольство.

— Сяо Би, ты совсем не разбираешься в делах государственных… и уже это… смертельно опасно. — Шэнсян бледно улыбнулся. — Нельзя раскрывать правду, иначе будешь сожалеть.

— Неужели ты ради этого жил более двадцати лет? — холодно усмехнулся Би Цюхань. — И родился лишь для того, чтобы своей жизнью расплатиться за преступления родителей?

— Знаешь, перед моим отъездом отец спросил меня: «Шэнсян, тебе не кажется, что у тебя несчастная судьба?» — Его улыбка стала почти бесцветной. — А я сказал, что он шутит, ни у кого не было жизни счастливее, чем у меня, поэтому даже если я умру, сожалеть мне не о чем.

Широко раскрытыми глазами Би Цюхань уставился сквозь густой мрак ночи на прислонившийся к дереву силуэт, словно никогда не знал его, и в то же время — будто долго смотрел на него и наконец разглядел его суть.

— Я должен рассказать всей Поднебесной, — отчеканил он.

* Налань Синдэ (Цин) «Ночь на исходе во дворе семейства Се»
(на мелодию Цайсанцзы)

Уж ласточки на перекладинах резных мостятся —
Ночь на исходе во дворе семейства Се.
Ползёт луны свет серебристый по стене,
Витают в воздухе цветов неясных ароматы.
Увы, как пара уток-мандаринок разлучённых,
Лишь тень воспоминаний прежняя любовь.
Пролился дождь, прохладой воздух напоён,
Одиннадцать годов назад всё было сном — и только.

(1) Ши-цзун — имеется в виду Чай Жун (921—959), второй император династии Поздняя Чжоу, годы правления — 954—959.

К оглавлению

Глава 4. Меркнет сон, душа покидает тело, кровью залиты черепа. Часть 3

2026-09-17T01:44:09.685Z

— В смысле, бросился спасать? — не понял Юань Сюймяо. — Кабу здесь, он тяжело ранен.

Цзи Чуньхуа подобралась ближе и осмотрела этого «Кабу». Ему выстрелили в спину, наконечник стрелы оставался в плоти, а древко он уже отломил сам. Судя по виду, это и правда Кабу, только с посиневшим лицом и промокший до нитки. Рана на спине ещё кровоточила, но уже не слишком сильно.

Всё-таки Кабу был лекарем из Мяоцзяна, потому наложил на рану толстый слой фиолетовой мази, и на той уже образовался струп, на время остановив кровотечение. Он лежал на земле, едва живой, возможно, уже несколько раз терял сознание и не различал, кто перед ним, только повторял:

— …Ян… Ян…

— Ян Сину — отвратительный мерзавец, — сказал Юань Сюймяо.

Закрыв глаза, Кабу слабо кивнул.

— Не волнуйся, я здесь, — добавил Юань Сюймяо.

Лекарь почти потерял сознание, как вдруг, услышав эти слова, из последних сил снова открыл глаза, упорно не желая проваливаться в забытье.

При виде этого Цзи Чуньхуа прыснула со смеху и надавила ему на акупунктурную точку.

— Скорее всего, это и правда Кабу. — Она собрала в узел распустившиеся волосы. — Тогда за какой тварью… прыгнул Фан Дуаньин?

— За кем прыгнул Фан Дуаньин? — в недоумении поднял голову Юань Сюймяо.

Цзи Чуньхуа указала на чернеющий снаружи разлом.

— Только что кто-то снизу тоже рыдал и звал на помощь, назвался Кабу, и Фан Дуаньин бросился его спасать! — Она приблизилась к уху Юань Сюймяо и прошептала: — Как думаешь… внизу человек или призрак?

Зажав уши, тот отодвинулся от неё подальше и нахмурился.

— Мне кажется, сейчас внизу никого нет. Сейчас внизу нет людей, — подчеркнул он.

Юань Сюймяо повторил это дважды, и Цзи Чуньхуа уверилась в одном: с интуицией и талантами мастера из школы меча Киноварного холма, раз Юань Сюймяо сказал, что никого нет, надо полагать, это его тело не услышало человеческих голосов. Но этот человек не способен применять никакое бесподобное боевое мастерство школы Киноварного холма, к тому же, не постоянно внимательно прислушивается к голосам, так что если он «не услышал» — тоже сложно сказать, на самом деле не услышал или же попросту не слушал.

Одним словом, Цзи Чуньхуа с трудом верила, что в море никого нет.

Неужели призрак?

Она высунулась в расселину — дно разлома в серебряном руднике скрывала кромешная, жуткая тьма, ни следа Фан Дуаньина, криков о помощи «Кабу» тоже больше не слышно.

Юань Сюймяо тоже вытянул голову, чтобы посмотреть вниз, только когда он высунулся, с отвесной скалы вдруг свесилась веревка, обвила его шею и потащила наверх.

Цзи Чуньхуа отреагировала с невероятной скоростью — как только Юань Сюймяо вздёрнули, выхватила из сапога саблю Красной девы и рубанула вверх!

Верёвка покачнулась, и полузадушенный Юань Сюймяо полетел навстречу её оружию.

Прежде чем Цзи Чуньхуа успела сообразить, что произошло, ей только и оставалось отвести саблю назад и ошарашенно смотреть, как Юань Сюймяо в считанные мгновения утащило в безграничную тьму.

Ей следовало немедленно броситься за ним.

Но Кабу всё ещё в пещере, и он на последнем издыхании. А ну как умрёт, если она уйдёт? Она колебалась лишь миг и упустила возможность догнать.

Всё произошло так быстро, что Цзи Чуньхуа даже не поняла, верёвкой изначально планировали поймать её или же Юань Сюймяо? Всё-таки она первой высунула голову, и если неизвестный собирался кого-то утащить, то должен был опустить верёвку, когда она только показалась, иначе как бы успел?

Но, как бы то ни было, Юань Сюймяо уже бесследно пропал.

Фан Дуаньин тоже исчез.

Нахмурившись, Цзи Чуньхуа оглянулась на лежащего на земле Кабу и задумалась — только что он показался ей безобидным.

Но лекарь находился здесь, почему же бросивший верёвку, прекрасно зная, что в пещере кто-то есть, атаковал не его, а её и Юань Сюймяо?

Этот Кабу — настоящий или поддельный?

Или же он — наживка?

Цзи Чуньхуа потёрла руки, приблизилась к Кабу и, опустившись на корточки, принялась обыскивать его. Ей требовалось найти что-нибудь, что помогло бы определить, кто на самом деле лежит перед нею.

***

Фан Дуаньин карабкался вниз, на едва различимый зов о помощи, доносящийся из расселины.

— …Командир… я здесь…

Фан Дуаньин всё ещё держал в руке шпильку Цзи Чуньхуа и в слабом свечении жемчужины смутно видел, как разлом в серебряном руднике всё сильнее сужается, а в конце его можно идти лишь согнувшись. Однако шум морских волн и человеческий голос доносились с другой стороны узкой щели.

Иными словами, через эту трещину можно выбраться к морю.

Фан Дуаньин остановился и слегка нахмурился.

Подняв жемчужную шпильку повыше, он осветил здешнюю породу.

Руда здесь сверкала ярче, содержание серебра в ней, вероятно, ещё выше. В лицо била водяная взвесь — похоже, до воды рукой подать. Он чувствовал характерный солёный запах моря и слышал шум прибоя.

Но, помимо серебряной руды, здесь ни водорослей и моллюсков, часто встречающихся на подводных рифах, ни даже каких-либо ползучих гадов и крабов — только темнота и серебряная руда.

Фан Дуаньин сделал глубокий вдох. Воздух в этом месте и правда не стоячий, но и совсем не свежий.

— Командир…

Голос Кабу, доносящийся из трещины, стал ещё слабее, послышался слабый удар — он из последних сил что-то разбил о стену пещеры.

Положив руку на серебряную жилу, Фан Дуаньин не стал отзываться. Он поднял жемчужную шпильку и посветил наверх. Здесь было низко, как и в штольне, и то, что показалось над головой в свете жемчужины, повергло его в ужас.

Свод пещеры сплошь покрывали свисающие капли студенистой массы, и в каждой «росинке» отражалась жемчужная шпилька. В этих полупрозрачных «росинках» смутно виднелись глаза каких-то тварей, и как только он пошевелил шпилькой, они повернулись за ней… Несметное множество глазок следили с потолка пещеры за движением шпильки в его руках, и даже несмотря на их крошечный размер, зрелище ошеломляло.

— Кто здесь? — покрывшись мурашками, взревел Фан Дуаньин. — Выходи!

Из трещины по-прежнему доносился слабый зов.

— Командир, это я…

— Ты не Кабу! — пришёл в ярость Фан Дуаньин. — Что за тварь! Выходи!

Голос неожиданно затих.

Вокруг тут же воцарилась тишина.

Сдвинув брови, Фан Дуаньин сжал в руке «Цилиня, узревшего луну».

Какое жуткое место. После того как голос «Кабу» затих, пропал и шум морских волн.

Вдобавок, из-за движения несвежего воздуха, отсутствия моллюсков и крабов эта трещина уже больше не походила на выход к морю, а казалась чьим-то зловещим логовом.

Вокруг кромешная тьма, над головой свисают тысячи и сотни жутких глаз, в запечатанной штольне откуда-то поток воздуха…

Как будто…

Как будто какая-то тварь дует на тебя из темноты.

Фан Дуаньин резко вскинул цзянь и сделал выпад туда, откуда исходило дуновение.

Хлоп! «Цилинь, узревший луну» тяжело ударил во что-то податливое, Фан Дуаньин рывком отскочил назад и щёлкнул двумя пальцами — шпилька Цзи Чуньхуа стремительно полетела вперёд и вонзилась в нечто мягкое во тьме.

Когда перламутровое свечение постепенно рассеялось, Фан Дуаньин увидел перед собой диковинного… человека.

И ошарашенно уставился на него.

Пробежавший по спине озноб, пронизывающий до костей, мгновенно накрыл его с головой.

Что это за… чудовище?

Перед ним предстала «человеческая кожа», которая с трудом удерживала подобие человека, но как будто уже не являлась им.

Туловище и конечности неизвестного словно лишились костей и, обмякшие, плотно пристали к стене рудника. На теле ещё смутно виднелись обрывки платья — должно быть, изначально это была сине-зелёная форма, теперь же от неё осталось около десятка бледных рваных полос.

Утратив кости, он прилип к стене, словно мясная лепёшка, лицо потеряло очертания, глаза опустели — Фан Дуаньин не знал, что за твари управляют его жуткими глазными яблоками, чтобы смотреть.

Например… возможно, те глазки в «росинках» над головой?

Мягкая «мясная лепёшка», приставшая к стене, всё ещё дышала, с каждым вдохом и выдохом её голова то надувалась, то провисала… Это-то дыхание, выходя через пять отверстий, и достигало Фан Дуаньина.

Как ни удивительно в руках это существо, утратившее всякое человеческое подобие, ещё держало саблю.

Брошенная Фан Дуаньином жемчужная шпилька вонзилась ему в лоб и теперь свисала между бровей.

Но этот «человек» не умер.

Он явно был уже не человеком, а какой-то неведомой тварью.

Он спокойно стоял, прижимаясь к стене, во лбу сверкала и переливалась жемчужная шпилька, и если бы его голова не надувалась и сдувалась, Фан Дуаньин счёл бы его просто куском странной человеческой кожи.

Пока он пребывал в потрясении, из кромешной тьмы за трещиной медленно высунулась рука и ухватилась за край, а затем через разлом беззвучно протиснулась другая «кожа».

Фан Дуаньин ошарашенно смотрел на вылезающую из трещины оболочку. Эта прежде была стариком — на лице сохранилась растительность.

Эти борода и усы были весьма известны, принадлежали они почтенному наставнику из резиденции Ян Цыбао — Цзян Чэндину. Уважаемый господин Цзян обладал огромным литературным талантом и некогда решительно и твёрдо отстаивал свою точку зрения в деле Ян Цыбао. Во время проверки тремя ведомствами он произвёл на Фан Дуаньина глубокое впечатление.

Теперь же Цзян Чэндин превратился в обмякшую человеческую кожу, тоже с подвижными чёрными глазами. Надуваясь и провисая, его голова производила звуки.

Он говорил: «Дагэ, ты пришёл спасти меня…»

Произнося эти слова, он ещё и издавал шум морских волн.

Фан Дуаньин судорожно вздохнул и бросил взгляд на свисающие над головой глаза.

Не могут ведь все эти проклятые поддельные глаза… превратиться в таких монстров? Очевидно, эти глазастые росинки, проникая в тело человека, заживо превращают его в кожаный мешок, а потом морочат людям головы.

Они даже способны говорить.

Фан Дуаньин не мог вообразить, чтобы какие-то нечеловеческие твари могли думать и разговаривать. Чем тогда они отличаются от призраков?

Или… возможно… Цзян Чэндину и этому мужчине в сине-зелёном с саблей просто раздробили кости и проломили черепа, но на самом деле они не до конца умерли?

К оглавлению