Sergey Belsky

Каким должно быть историческое исследование? Очерк теории и методологии истории

2026-02-10T22:44:12.089Z

Вячеслав Леонидович Носевич. Традиционная белорусская деревня в европейской перспективе. Минск: «Тэхналогiя», 2004. 350 с.

Я заметил, что много пишу об истории, но мало о теории и методологии – спешу исправить этот пробел. По рекомендации коллеги я обратился к работам белорусского историка В.Л. Носевича, чьи научные интересы охватывают историческую географию, генеалогию и демографию. Больше всего меня заинтересовала его монография «Традиционная белорусская деревня в европейской перспективе». Именно на её примере я предлагаю разобрать, как сегодня строится качественное исследование. Под качественным исследованием я понимаю такую работу, которая обеспечивает реальное приращение знания об объекте, рассматривая его во всей сложности внутренних и внешних связей.

В XX веке школа «Анналов», основанная Марком Блоком и Люсьеном Февром в 1929 году, произвела интеллектуальную революцию: фокус сместился с политических событий и «великих личностей» на «тотальную историю». Краеугольным камнем этого подхода стала междисциплинарность – синтез истории с социологией, психологией, экономикой, демографией и географией. Первым фундаментальным воплощением этой идеи стал классический труд Фернана Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», концепции которого позже легли в основу его трёхтомника «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.». В дальнейшем принципы «тотальной истории» трансформировались в «серийную историю» в работах Эрнеста Лабрусса и его последователей – Пьера Шоню и Эммануэля Ле Руа Ладюри. В конечном итоге наследие школы «Анналов» послужило фундаментом для формирования мир-системного анализа, исторической макросоциологии и современной глобальной истории.

Фернан Бродель

Казалось бы, между грандиозными построениями Броделя, исследующего целые цивилизации, и жизнью одной белорусской деревни лежит пропасть. Здесь мы подходим к ключевому вопросу: может ли исследование одного села или региона быть по-настоящему «тотальным»? Ответ дала микроистория, которая, на мой взгляд, стала логическим продолжением подхода «Анналов». Идеальная микроистория – это фрагмент, по которому можно восстановить картину целого.

Монография Носевича служит тому ярким примером. На материале Коренщины – исторической местности в центральной Беларуси – он анализирует глубинные социально-экономические структуры, в первую очередь демографическое поведение как индикатор традиционного или модерного общества. Автор подчёркивает, что его работа основана на системном подходе и прослеживает историческую динамику. Но какие ещё существуют примеры подобных качественных исследований? Обратимся к историографии России. В зарубежной науке это, безусловно, работа С.Л. Хока «Крепостное право и социальный контроль в России: Петровское, село Тамбовской губернии». В отечественной – труд Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса», трёхтомник Б.Н. Миронова «Российская империя: от традиции к модерну» и двухтомник С.А. Нефёдова «История России. Факторный анализ». Несмотря на различия в теоретических подходах (климатический детерминизм у Милова, теория модернизации у Миронова и структурно-демографическая теория у Нефёдова), все они сочетают системность с анализом долгосрочных изменений.

Борис Николаевич Миронов

Таким образом, качественное историческое исследование должно сочетать номотетичность (выявление общих закономерностей) с идиографичностью (глубоким описанием уникального). Это поднимает вопрос о том, приращает ли знание постмодернистская историография с её «ползучим эмпиризмом» и релятивизмом, яркой иллюстрацией которой является «История цвета» Мишеля Пастуро. Однако, согласимся с И.Д. Ковальченко в том, что

эффективность в науке – это прежде всего фундаментальность [1, с. 455].

Иван Дмитриевич Ковальченко

История, вопреки расхожему мнению, знает сослагательное наклонение, что доказал американский экономический историк и нобелевский лауреат Роберт Фогель в своём труде «Railroads and American Economic Growth: Essays in Econometric History». Используя методы контрфактического моделирования, он математически обосновал, что развитие США в XIX веке было бы возможным и без расширения сети железных дорог, тем самым превратив гипотетические предположения в инструмент научного доказательства. Выводы Фогеля о вариативности исторического развития убедительно доказывают, что история не является линейным и предопределенным процессом. Напротив, она предстаёт как поле альтернативных возможностей, где каждое событие – лишь один из множества вероятных исходов. Как справедливо отмечал великий бельгийский физиохимик и нобелевский лауреат И.Р. Пригожин:

Да, мир нестабилен. Но это не означает, что он не поддается научному изучению. Признание нестабильности не капитуляция, напротив - приглашение к новым экспериментальным и теоретическим исследованиям, принимающим в расчет специфический характер этого мира [2, с. 7].

Илья Романович Пригожин

Синтез системного видения и междисциплинарности с детальным микро- и макроанализом представляется мне наиболее продуктивным теоретико- методологическим фундаментом для качественного исследования. Целостная система так или иначе представляет собой сеть, поэтому можно провести мостик от школы «Анналов» и синергетики до акторно-сетевой теории Бруно Латура с её критикой позитивизма. Методологический мост между ними заключается в принципиальном отказе от упрощающих дуализмов (например, обытие/ структура, общество/природа) и последовательном внимании к сложным сетям взаимосвязей, конструирующим историческую реальность. По мнению Латура:

Позитивизм — в его природной или социальной, реакционной или прогрессивной форме — ошибочен не потому, что забыл о «человеческом сознании» и последовательно придер- живается «холодных данных». Он ошибочен политически. Он редуцировал дискуссионные реалии к фактам чересчур поспеш- но, без должного процесса [3, с. 351].

Бруно Латур

В истории науки закрепились две детерминистские парадигмы – марксистская теория формаций и либеральная теория модернизации, – которые привнесли в социально-гуманитарное знание элементы мифологизации. Примечательно, что даже Майкл Манн, выступая с критикой подобного детерминизма, в рамках своей модели IEMP (источников социальной власти) не избежал схожей участи: его концепция сама приобрела черты жесткой объяснительной схемы, претендующей на универсальность. Проблема заключается в том, что Манн попытался применить единую модель ко всем обществам, игнорируя их историческую и культурную уникальность.

Исторический процесс можно рассмотреть в региональном или глобальном контексте (как это делает Носевич в своей монографии), но не стоит забывать о том, что кроме эндогенных факторов, существуют и экзогенные, находящиеся вне контроля самой системы – исследуемого общества.

Итак, качественное исследование, способствующее приращению знания, в идеале должно зиждиться на системном подходе и исторической динамике. Системность позволяет изучить объект во всем многообразии эндогенных и экзогенных факторов, учитывая влияние структур и сетей. Динамический подход, в свою очередь, дает возможность рассмотреть его в долгосрочной перспективе, с учетом качественных переходов и трансформаций. Причем этот синтез характерен не только для работ по социально-экономической истории: например, методология Кембриджской школы интеллектуальной истории вполне соответствует этим критериям. Вместе с тем, этот подход сталкивается с рядом вызовов, которые определяют современные дискуссии в исторической науке.

Системный анализ в исторических исследованиях часто сталкивается с проблемой ограниченности источниковой базы, но этот вопрос, с моей точки зрения, способен решить «цифровой поворот». Технологии Big Data и ИИ уже меняют работу историка, открывая новые горизонты доступа как к источникам, так и к историографии. Если раньше в междисциплинарных исследованиях доминировали классические количественные методы, то сейчас им на смену пришел цифровой инструментарий, значительно расширивший аналитические возможности ученого. Тем не менее, пока рано говорить о глобальной интеллектуальной революции, подобной той, что произошла в исторической науке в XX веке. В связи с этим трудно не согласиться с точкой зрения члена-корреспондента РАН Л. И. Бородкина – основоположника исторической информатики и одного из ведущих специалистов по экономической истории России:

Бóльшая часть цеха профессиональных историков пока не ощутила изменений в методологии своих исследований. На второй половине этого пути доля историков, которые не ограничатся использованием цифровых ресурсов, а испытают также заметное влияние на методологические основы и принципы профессиональной работы, может достигнуть, по моей оценке, 20–25% [4, с. 28].

Леонид Иосифович Бородкин

Источники

И.Д. Ковальченко. Научные труды, письма, воспоминания (из личного архива академика): Сборник материалов / Составление, подготовка текста и примечания Т.В. Ковальченко, Т.А. Кругловой, А.Е. Шикло. М., 2004.
Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6. С. 46-52.
Латур Б. Пересобирая социальное: введение в акторно-сетевую теорию / Пер. с англ. С. Д. Гавриленко. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.
Бородкин Л.И. Историк и мир (больших) данных: вызовы цифрового поворота // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 14-30.

Миф о «бюрократическом засилье» в Российской империи

2026-02-06T21:17:49.098Z

«Министр народного просвещения П. М. Кауфман за работой». 1907 год

В массовом сознании укоренился образ Российской империи как гипербюрократизированного и милитаризированного государства. Однако современная историография, как отечественная, так и зарубежная, активно пересматривает этот стереотип. Как гласит крылатое выражение, «всё познаётся в сравнении». Чтобы проверить тезис о «бюрократическом засилье», необходимо обратиться к сравнительному количественному анализу.

Автором концепции о «недоуправляемости» Российской империи был Д.И. Менделеев: он первым указал на критический разрыв между масштабами страны и эффективностью её административных механизмов.

Дмитрий Иванович Менделеев

Как утверждает энциклопедист,

С другой стороны, не мало у насъ лиц, кототорые полагают, что число «служащих» у нас очень велико, тогда как оно в сущности очень мало [1, с. 67].

Канадский историк Стивен Величенко ввёл в научный оборот новые данные, согласившись с точкой зрения Менделеева, согласной которой Российская империя была «недоуправляемой» (undergoverned).

Стивен Величенко

Учёный подчёркивает:

Однако историки сегодня описывают имперскую Россию как «неуправляемую». ... С этой точки зрения уникальной чертой царской бюрократии была не её величина или патологии, а её малочисленность (2, p. 347-348).

Обратимся к количественным данным, приведённым в статье Величенко.

Общая численность населения, административный персонал, ВВП и ВНП на душу населения (ок. 1910 г.)

Соотношение населения к числу администраторов в Российской империи, согласно разным источникам, составляло от 1:914 (по переписи 1897 года) до 1:676 (согласно неопубликованным официальным данным 1912 года). Какой бы показатель мы ни взяли, империя катастрофически отставала от западноевропейских государств: в Великобритании на одного чиновника приходилось 122 человека, во Франции – 137, в Германии – 163, а в многонациональной Австро-Венгрии – 198. При этом Россия в начале XX века была третьей в мире по численности населения, уступая только Китаю и Британской империи. Очевидна корреляция между скудностью бюрократического аппарата и низкими экономическими показателями (ВВП и ВНП на душу населения), что позволяет предполагать бедность как одну из ключевых причин этой нехватки. Однако сам историк, признавая разумность такой гипотезы, отмечает, что она остаётся неподтверждённой.

Величенко констатирует:

В Российской империи было меньше центральных чиновников и солдат на душу населения, чем в европейских национальных государствах. Что еще более интересно, это говорит о том, что в Великой России, вероятно, было больше чиновников, чем в отдельных европейских заморских колониях, но меньше, чем в некоторых её приграничных нерусских территориях [2, p. 349].

Региональный срез действительно имеет значение, поэтому нельзя пройти мимо данных переписи 1897 года.

Российская империя: общая численность населения, администраторы и войска, 1897 год.

Если из общей категории служащих («Управление, суд и полиция») исключить всех, кто не занимался непосредственно государственным управлением (придворных, дипломатов, слуг, полицию, пожарных и т.д.), то реальная численность центральной бюрократии в 1897 году составит всего 95 099 человек. Это даёт соотношение 1:1311, что ещё раз подтверждает тезис о «недоуправляемости». При этом 86% этих чиновников были сконцентрированы в городах, что делало проблему управления сельскими территориями, где проживало большинство населения, ещё острее.

Процентное распределение и соотношение населения, администраторов и войск, 1897 год.

На долю исторического центра (губернии Центрального промышленного и Центрально-Чернозёмного районов) империи приходилось меньше администраторов и значительно меньше войск, чем её доля в населении. Наиболее управляемыми и контролируемыми оказались польские провинции, а наименее – центрально-азиатские.

Как справедливо отмечает Величенко,

Небольшие размеры имперской русской бюрократии смягчали царскую самодержавие, а нехватка центральных чиновников также может помочь объяснить медленную модернизацию страны, ее неспособность национализировать русских и русифицировать нерусское население [2, p. 362].

Таким образом, статистические данные опровергают тезис о «бюрократическом засилье» в Российской империи. В большинстве регионов, за исключением окраин, нехватка чиновников была катастрофической, что оказывало негативное влияние на развитие государства и общества.

Концепция о «недоуправляемости» была развита петербургским историком Б.Н. Мироновым.

Борис Николаевич Миронов

Миронов указывает:

...традиционное представление о всевластии российской бюрократии и вообще о сверхуправлении страной не соответствует реальности [3, с. 437].

Для полноты картины ключевую роль играет не только региогальные, но и хронологические рамки.

Число чиновников в России, Франции, Великобритании, Германии и Австро-Венгрии на 1000 жителей в XVI—начале ХХ в.

Данные таблицы показывают, что российский бюрократический аппарат отставал по численности от западноевропейского ещё с XVI века. Лишь в XIX столетии наметился активный рост чиновничьего сословия, однако демографический взрыв начала XX века нивелировал этот тренд: стремительный прирост населения привел к тому, что относительное количество госслужащих вновь снизилось.

Государственный аппарат, население и территория в России, Великобритании, Германии, Франции и Австро-Венгрии в начале 1910-х гг.

Огромные территории Российской империи лишь обостряли проблему кадрового дефицита: на 1000 км² приходился всего 61 чиновник. Для сравнения, в Великобритании этот показатель достигал 1145, в Германии – 687, во Франции – 534, а в Австро-Венгрии – 342 человек. Чтобы осознать масштаб этого разрыва, достаточно учесть, что площадь современного Екатеринбурга – 1112 км².

Выводы Миронова неутешительные:

Невозможно жёстко и тотально руководить страной, если бюрократические кадры малочисленны, а насущные сведения о состоянии государственного аппарата на местах либо отсутствуют, либо неполны и несовершенны [3, с. 437].

Тезис о «бюрократическом засилье» опровергают сравнительные данные по делопроизводству.

Делопроизводство по Министерству юстиции в 1857 и 1913 гг.

Так, в Министерстве юстиции с 1857 по 1913 гг. число чиновников выросло на 14736 (70%), а число дел (тыс.) – на 3029 (511%). Если в 1857 году на одного чиновника приходилось 28 дел, то в 1913 году – 101 дело (рост – 261%).

Как замечает историк,

Итак, нагрузка на чиновника, с точки зрения делопроизводства, в XIX—начале ХХ в. возросла феноменально — примерно в 15 раз, соответственно и эффективность труда (за счёт интенсивности и производительности) увеличилась также в 15 раз [3, с. 445].

Таким образом, несмотря на попытки «догнать» Европу в XIX веке, бюрократический аппарат оставался крайне ограниченным: огромные пространства и демографический взрыв начала XX века фактически свели на нет усилия по расширению штата, что в сочетании с ростом делопроизводства снижало эффективность государственного управления.

Вопрос о причинах устойчивости мифа о гипербюрократизированности Российской империи остаётся дискуссионным. По мнению Величенко и Миронова, возникновение этого стереотипа было обусловлено идеологической деятельностью либеральной оппозиции:

Путешественники и оппозиционеры, которые представляли себе повсеместное присутствие полиции в имперской России, имели основания для своих убеждений. Будучи образованными, живущими в городах иностранцами и радикалами, они, вероятно, привлекали внимание полиции просто в силу того, кем они были... [2, p. 361].

Преувеличение силы государственного аппарата Российской империи является результатом антимонархической пропаганды оппозиции до 1917 г. [3, с. 438].

Концепция «недоуправляемости» Российской империи и, как следствие, низкой эффективности госаппарата находит прямое подтверждение в оценках современников. Стоит отметить, что бюрократическую систему критиковала не только либеральная оппозиция, но и консервативные круги. Представители самых разных общественных движений осознавали глубокие недостатки управления: на центральном уровне это выражалось в «бумажной волоките», а на региональном – в фактическом безвластии или произволе на местах.

С точки зрения московского историка А.С. Минакова,

В целом образованная общественность России начала ХХ столетия, при всей разности политических симпатий, представляла некоторое теоретическое единство в осознании необходимости комплексной реформы местного управ ления [4, с. 50].

Возвращаясь к причинам устойчивости мифа, нельзя недооценивать роль русской классики (Гоголь, Салтыков-Щедрин, Грибоедов) в формировании и закреплении в массовой культуре отрицательного образа чиновника и чиновничества.

В заключение отметим, что представленную концепцию разделяют ведущие специалисты по политической истории Российской империи – К.А. Соловьёв⁵ и Н.А. Могилевский⁶, Стивен Фредерик Старр⁷. Можно с уверенностью сказать, что современная историческая наука убедительно опровергла миф о «бюрократическом засилье».

Источники:

Менделеев, Д. И. К познанию России. СПб: Тип. А. С. Суворина, 1907. 160 с.
Velychenko, Stephen. 2001. "The Size of the Imperial Russian Bureaucracy and Army in Comparative Perspective." Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 49 (3): 346-360.
Миронов, Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну : в 3 т. 3-е изд., испр. СПб: Дмитрий Буланин, 2023. Т. 2. 912 с.
Минаков, А. С. Проблемы местного управления в общественно-политической мысли России начала ХХ в. // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2023. № 2. С. 41-53.
См.: Соловьев, К. А. Хозяин земли русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 294 с.
См.: Могилевский, Н. А. Господа губернаторы. М.: Прометей, 2022. 880 c.
См.: Starr, S. Frederick. 2016. Decentralization and Self-Government in Russia, 1830-1870. Princeton: Princeton University Press.

В тени Листа: ограничения неомеркантилистской исторической аналогии

2026-01-26T11:57:28.944Z

Дядя Сэм переходит от страданий, вызванных свободной торговлей, к протекционистскому процветанию — распространённое сопоставление в протекционистской агитации. American Economist, «Начало новой главы», 30 июля 1897 г

Согласно «Британской энциклопедии», меркантилизм –

это экономическая теория и практика, распространенные в Европе с XVI по XVIII век, которые способствовали государственному регулированию экономики страны с целью усиления государственной власти за счет конкурирующих национальных держав.

Однако предметом настоящей статьи является не история этой доктрины, а её современное переосмысление в духе неомеркантилизма. На примере аргументов известных экономических историков – Пола Байроха и Эрика Райнерта – мы критически проанализируем этот ревизионистский подход, привлекая новейшие данные и исследования.

Неомеркантилизм ведёт своё начало в работах Фридриха Листа – немецкого экономиста, основоложника исторической школы экономики, разработавшего национальную систему политической экономии.

Литография Листа, Йозеф Крихубер , 1845 год

Лист выступал за повышение тарифов на импортные товары и свободную торговлю отечественными товарами, что, с его точки зрения, являлось залогом успеха для развития промышленного производства.

В XX веке, на фоне новой волны глобализации, достигнувшей пика к 1990-м годам, неомеркантилизм, казалось бы, остался в прошлом. В экономической теории популярность приобрела модель международной торговли Хекшера – Олина, которая является прямым развитием и уточнением теории сравнительных преимуществ Давида Рикардо. Однако в 1993 году известный бельгийско-швейцарский экономический историк Пауль Байрох опубликовал книгу «Economics and World History: Myths and Paradoxes». С самого начала он бросает вызов ортодоксальной теории:

Под «мифом» я подразумеваю неверное представление об истории экономики, которое разделяют многие экономисты, социологи и широкая общественность [1, p. 12].

«Экономика и мировая история: мифы и парадоксы»

Пауль Байрох

Пауль Байрох использует эмпирический метод: его аргументация строится на системном анализе долгосрочных статистических рядов. Данные свидетельствуют, что средние и высокие тарифы был исторической нормой: в 1820 и 1875 годах ставки в Европе колебались от 8-12% до 45-55% в Великобритании, а в США достигали 40-50%. Краткий либеральный интервал в континентальной Европе (1860–1879 гг.) с тарифами около 9–12% был именно исключением, сменившись уже к 1913 году повсеместным усилением защиты.

Как отмечает Байрох,

...характеристика мировой торговой политики 1815 года как «океана протекционизма, окружающего несколько либеральных островов» еще более актуальна для 1913 года. Внутри этого океана континентальная Европа в значительной степени была менее склонна к протекционизму, чем развитые страны за рубежом, и, безусловно, гораздо более либеральна, чем Соединенные Штаты [1, p. 41].

Таким образом, Байрох демонстрирует, что доминирующая в современных дискуссиях модель либеральной торговли является не традиционной, а уникальной аномалией послевоенного периода, что радикально меняет историческую перспективу.

Средние тарифные ставки на промышленные товары в отдельных развитых странах, 1820–1987 гг. (взвешенное среднее; в процентах от стоимости)

Одновременно Байрох оспаривает тезис о безусловном вреде протекционизма для экономического роста. Данные выявляют парадоксальную, с точки зрения ортодоксальной теории, закономерность: хотя в первые десять лет после ужесточения торговой политики рост экспорта часто замедлялся, в последующее десятилетие он, как правило, ускорялся, превышая докризисные показатели, при этом темпы роста ВВП также увеличивались. Например, в Германии после тарифа 1879 года годовой прирост ВВП в следующее десятилетие составил 3.1% против 1.3% ранее.

Основываясь на данных, Байрох приводит к выводу, что

...в случае торговой политики существует множество устоявшихся представлений, которые стали почти догмой. Лишь недавно... появились достаточные макроэкономические данные, чтобы поставить под сомнение догму о том, что протекционизм обязательно оказывает негативное воздействие на экономику [1, p. 57].

Контраст с сохранявшей либерализм Великобританией, где рост был более вялым, служит для Байроха доказательством того, что стратегический протекционизм в период догоняющего развития не был препятствием для долгосрочного роста и индустриализации, а мог служить им инструментом.

Годовой темп роста различных секторов в зависимости от тарифной политики и экономических периодов, 1830–1913 гг. (%)

Таким образом, сила критики Байроха заключается в её последовательном противопоставлении абстрактных экономических догм массиву исторических фактов. Его подход, однако, порождает и другую методологическую проблему: сосредоточенность на количественных показателях и долгосрочных трендах зачастую оставляет в тени качественные институциональные сдвиги, которые и определяют конкретный результат политики. Убедительно оспорив упрощённые причинно-следственные связи, Байрох сам порой рискует подменить их новой однозначностью, где корреляция протекционизма и роста воспринимается как его главная причина. Эту внутреннюю ограниченность его метода метко предвосхищает собственная цитата автора, открывающая книгу:

Перефразируя Льва Толстого, экономическая история — это глухой человек, отвечающий на вопросы, которые ему не задавал ни один экономист [1, p. 11].

Фраза «correlation does not imply causation» (корреляция не подразумевает причинно-следственной связи) как нельзя лучше описывает последующую задачу, которую взяли на себя экономические историки: отделить «зерно от плевел» в статистических построениях неомеркантилистов.

Именно эту задачу и выполняют современные исследования с помощью более строгих эконометрических методов. Работы Дугласа Ирвина и Антонио Тена-Хунгито демонстрируют, что при расширении выборки и учете структурных факторов мнимая причинно-следственная связь между протекционизмом и ростом рассыпается.

Дуглас Ирвин в статье «Interpreting the Tariff-Growth Correlation of the Late 19th Century» (2002) сделал это с помощью выборочного метода. Анализ показывает положительную корреляцию между средними тарифами и ростом ВВП на душу населения для 17 развитых стран в 1870–1913 гг. Однако Ирвин утверждает, что эта корреляция в значительной степени обусловлена несколькими странами-выбросами (Аргентина, Канада, США), которые сочетали высокие тарифы с быстрым ростом благодаря экспортоориентированному развитию, а не импортозамещению. Без этих стран корреляция практически исчезает, что ставит под сомнение причинно-следственную связь между протекционизмом и ростом.

Как подчёркивает Ирвин,

Во-первых, корреляция обусловлена несколькими ключевыми выбросами: Аргентина, Канада и Соединенные Штаты выделяются как страны с высокими таможенными пошлинами и высокими темпами экономического роста. Без учета этих трех стран корреляция падает до 0,08 [2, p. 166].

Положительная связь «тарифы-рост» для группы развитых стран является статистической аномалией, обусловленной особыми случаями стран, чей рост был связан с экспортом сырьевых товаров, а не с протекционистской политикой.

Тарифы и рост, 1870–1913: страны ядра

При добавлении к выборке 11 бедных периферийных стран (таких как Португалия и Бразилия) положительная корреляция между тарифами и ростом резко ослабевает. Это свидетельствует о том, что выводы Байроха и последующих исследований, основанные на ограниченной выборке богатых стран, не являются репрезентативными для глобальной картины. Включение стран с высокими тарифами, но низкими темпами роста снижает общую корреляцию.

Включение в анализ таких стран, как Португалия и Бразилия, которые имели высокие тарифы, но низкие темпы роста, снижает корреляцию между тарифами и ростом с 0,68 до 0,20… [2, p. 166].

, – добавляет Ирвин.

Расширение выборки за пределы «клуба богатых стран» демонстрирует, что положительная связь между тарифами и ростом не является универсальной и сильно зависит от состава стран в выборке.

Тарифы и рост, 1870–1913: страны ядра и периферии

Антонио Тена-Хунгито в статье «Bairoch revisited: tariff structure and growth in the late nineteenth century» (2010) применил как корреляционный, так и регрессионный анализ. На глобальной выборке из 38 стран (включая богатые, бедные, зависимые и независимые) не наблюдается ни положительной, ни отрицательной систематической связи между средним тарифом и экономическим ростом. Этот график напрямую опровергает обобщающий тезис Байроха о положительной связи протекционизма и роста, демонстрируя, что такая связь не подтверждается при более репрезентативном охвате.

Тена-Хунгито утверждает:

Однако, как показано на рисунке 4, при рассмотрении всей выборки из 38 стран мира не выявляется ни положительной, ни отрицательной связи между тарифами и ростом [3, p. 117].

На глобальном уровне не существует однозначной связи между уровнем тарифов и долгосрочным экономическим ростом, что подрывает универсальность гипотезы Байроха.

Взаимосвязь между начальным средним тарифом и ростом ВВП на душу населения, 1870-1913: мировой

Результаты регрессионного анализа показывают, что не средний тариф сам по себе, а структура тарифной защиты (skill-bias) является значимым фактором роста. Страны, которые защищали более квалифицированные и технологичные отрасли, имели лучшие показатели роста. При этом контрольные переменные, такие как изначальный уровень ВВП и институты, также значимы. Это указывает на то, что не размеров тарифов, а их распределение по секторам и качество институтов определяют влияние торговой политики на рост.

Эффективность структуры защиты в данной работе означает более высокие тарифы в наиболее квалифицированных производственных секторах… Коэффициент корреляции между тарифами на продукцию обрабатывающей промышленности (75UNTMAN) и смещением тарифа в сторону квалифицированных работников (75Diff Skill) очень высок и отрицателен (–0,91)… что подтверждает идею о том, что более высокие тарифы на продукцию обрабатывающей промышленности были связаны с наиболее неэффективной структурой защиты обрабатывающей промышленности [3, p. 127].

, – заключает Тена-Хунгито.

Тарифная структура и экономический рост с учетом региональных фиксированных эффектов. Зависимая переменная: рост реального ВВП на душу населения, 1870–1913 гг.

Таким образом, ключевым для экономического роста является эффективная структура тарифов, благоприятствующая секторам с положительными экстерналиями (высококвалифицированным отраслям). Высокие тарифы же в целом часто связаны с неэффективной структурой защиты, ведущей к замедлению роста.

Однако опровержение статистических построений неомеркантилистов – это лишь первый шаг. Второй, не менее важный, заключается в понимании того, почему в отдельных случаях (как в США или Германии) высокие тарифы совпадали с ростом. Здесь анализ должен сместиться с макроуровня на микроуровень конкретных отраслей, технологий и – что особенно важно – реакции на глобальные вызовы. Этот взгляд не только углубляет критику Байроха, но и напрямую затрагивает более масштабную историческую аналогию, выстроенную Эриком Райнертом. Если Байрох доказывал, что протекционизм был нормой для богатых стран, то Райнерт утверждает, что он был ключевым инструментом обогащения.

В 2007 году вышла книга норвежского экономиста Эрика Райнерта «How Rich Countries Got Rich and Why Poor Countries Stay Poor», в которой он, как и Байрох, выступил с критикой ортодоксальной теории, утверждая, что современные развитые страны разбогатели за счёт государственного вмешательства и протекционизма, а не свободной торговли.

Как отмечает Райнерт,

Традиционно существование богатства и бедности объяснялось тем, что разные виды экономической деятельности качественно различаются, как источники богатства. Доминирующая сегодня теория утратила эту точку зрения, хотя экономическое устройство бедных стран гораздо больше соответствует тому, что написано в стандартных учебниках по экономике, чем экономическое устройство богатых стран [4, p. 36].

«Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными»

Эрик Райнерт

Райнерт приводит в пример протекционистскую политику Великобритании XVI-XVIII веков и США конца XIX-начала XX веков, когда они активно зищищала своё промышленное производство, вводя ограничения на импорт сырья из других стран, что, с его точки зрения, и привело к экономическому росту. Однако этот тезис нуждается в верификации на основе эмпирических данных.

Экономический историк Николас Крафтс проанализировал аспекты экономического роста в период британской индустриализации в своей статье «Forging Ahead and Falling Behind: The Rise and Relative Decline of the First Industrial Nation» (1998). Он подчёркивает, что рост ВВП на душу и TFP во время промышленной революции был весьма умеренным по современным меркам. Если бы решающую роль играл агрессивный протекционизм, мобилизующий ресурсы, мы бы увидели скачок в инвестициях. Но доля инвестиций в ВВП оставалась низкой (6-9%). Революционным был не уровень вложений, а качество и характер технологических изменений, позволивших вырваться из мальтузианской ловушки.

Название «революция» вполне оправдано в двух важных смыслах. Во-первых, технологические изменения беспрецедентным образом позволили экономике вырваться из мальтузианской ловушки… Во-вторых, британская экономика претерпела значительные и быстрые структурные изменения в сфере занятости… [5, p. 195].

, – замечает Крафтс.

Аспекты экономического роста в период британской индустриализации

Крафтс сравнивает Британию 1820 г. и США 1920 г., показывая, что в начале XX века сравнительные преимущества Британии и США были разными. Британия была всё ещё сильна в старых отраслях первой промышленной революции (текстиль, судостроение, железо), а США – в новых (оборудование, автомобили, электротехника, ресурсоёмкие производства). Это говорит о том, что успех США был связан с переходом к новому технологическому укладу, а не с протекционистской политикой. По его мнению, британские предприниматели действовали рационально в своих условиях (например, сохраняя старые технологии, которые были рентабельны при местной дешёвой рабочей силе). Британия не могла и не должна была копировать американский путь, потому что у неё не было американских факторов (огромный однородный рынок, дешёвые ресурсы). Её «отставание» было неизбежным следствием изменения источников роста в мировой экономике, а не ошибкой в торговой политике.

Крафтс резюмирует:

Моя позиция заключается в том, что общее оправдание британской экономики справедливо и что она не «провалилась» в каком-либо значимом смысле... предпринимательский выбор методов в Британии XIX века был экономически рациональным... различные организационные структуры и структуры производственных отношений представляли собой результат инвестиционных решений, принятых в контексте различных рыночных условий, важным аспектом которых был гораздо больший размер и стандартизация американского рынка [5, p. 205-206].

Потенциал роста с точки зрения эндогенных инноваций: некоторые сравнения между Великобританией в период промышленной революции и Великобританией и США начала XX века

Таким образом, экономический рост Великобритании и США в период двух промышленных революций был связан не с тарифами, а с технологическими инновациями, что подтверждено на основе эмпирических данных и ставит под сомнение тезис Райнерта.

Вывод Крафтса о том, что британский и американский рост был обусловлен глубинной структурной трансформацией, а не просто политикой протекционизма, находит блестящее подтверждение и развитие в других исследованиях.

Дуглас Ирвин в статье «Tariffs and Growth in Late Nineteenth Century America» (2001). Он показывает, что экономический рывок США был преимущественно экстенсивным и опирался на уникальные внутренние условия – масштабное приращение труда и капитала, – в то время как рост совокупной факторной производительности, ключевой показатель эффективности, практически не отличался от показателей фритредерской Великобритании. Более того, тарифы, вероятно, сдерживали накопление капитала, повышая цены на импортное оборудование, а главным драйвером роста производительности и сближения с Британией выступал неторгуемый сектор (железные дороги, связь, услуги), на который протекционизм не оказывал прямого стимулирующего воздействия. Аргументация Ирвина во многом схожа с аргументацией Крафтса.

Как указывает Ирвин,

Вывод, который можно сделать из этого анализа экономического роста, аналогичен выводу Кругмана (1994) о восточноазиатском экономическом чуде. Экстенсивный рост был обусловлен мобилизацией ресурсов – с использованием большего количества рабочей силы и капитала – для увеличения производства. Рост дохода на душу населения был скорее результатом углубления капиталовложений… чем достижения большей производственной эффективности. В конечном итоге, рост производительности в «протекционистских» Соединенных Штатах был примерно таким же, как и в «фритредерском» Соединенном Королевстве [6, p. 19].

Сравнительная динамика экономического роста: США и Великобритания, 1870–1913 гг. (среднегодовой процентный рост)

Большинство аргументов в пользу защитных тарифов подчеркивают особую важность производственного сектора, однако роль этого сектора может быть преувеличена. Таблица 3 показывает, что рост совокупной факторной производительности в неторгуемом секторе, таком как транспорт, услуги, коммунальные услуги и связь, был гораздо быстрее, чем в торгуемом секторе, таком как сельское хозяйство или обрабатывающая промышленность [6, p. 25].

, – констатирует Ирвин.

Рост совокупной факторной производительности в США по секторам (среднегодовое процентное изменение)

Таким образом, Дуглас Ирвин, как и Николас Крафтс, последовательно развенчивает миф о протекционизме как ключевом факторе промышленного развития. На примере США конца XIX века он показывает, что экономический рост был обусловлен внутренними факторами – экстенсивным расширением ресурсов и прогрессом в неторгуемых секторах, – а не защитой тарифов.

Вывод Ирвина о том, что протекционизм не был причиной роста США, ставит следующий вопрос: чем же он был – стратегией развития или реакцией на глобальный шок?

Кевин О’Рурк в статье «The European Grain Invasion, 1870–1913» (1997) попытался ответить на этот вопрос. Анализируя один из крупнейших торговых шоков XIX века – наплыв дешёвого американского и российского зерна в Европу, – О’Рурк показывает, что торговая политика (выбор между фритредерством и протекционизмом) была вторичной, адаптивной реакцией на экзогенное изменение мировых цен. Её эффект полностью зависел от внутренней структуры экономики: один и тот же шок вызвал противоположные политические реакции в разных странах. Наиболее наглядно эффект «зернового вторжения» демонстрирует таблица из статьи О’Рурка, показывающая резкое падение реальных цен на пшеницу в фритредерской Великобритании (-35.3%) и значительно более мягкое – в протекционистских Франции (-22.5%) и Германии (-21.2%). Эта разница была достигнута именно за счёт тарифных барьеров.

О'Рурк акцентирует:

Наплыв зерна повлек за собой различные потрясения в разных экономиках. Во-первых, он повлек за собой различные ценовые шоки... Во-вторых, даже одинаковые ценовые шоки могли иметь совершенно разные последствия для распределения доходов в разных странах, отражая различную роль производства зерна и сельского хозяйства в целом в каждой из них [7, p. 799].

Снижение реальных цен на зерно в период с 1870-1874 по 1909-1913 годы. (изменения в процентах)

Социально-экономические условия играли ключевую роль в принятии политических решений. Падение цен на зерно принесло чистую выгоду британской экономике с её преобладающим городским населением и незначительной долей аграрного сектора, что делало протекционистский поворот политически и экономически нецелесообразным. И напротив, во Франции и Германии, где сельское хозяйство оставалось важным источником доходов и занятости, тот же шок спровоцировал конфликт интересов и закономерно привёл к защитным мерам.

С точки зрения О'Рурка,

«Зерновое вторжение» оказало относительно большее влияние на занятость в сельском хозяйстве в Великобритании, чем где-либо еще; но даже значительное сокращение занятости в таком небольшом секторе привело лишь к незначительному падению совокупного спроса на рабочую силу [7, p. 792].

Экономическая структура, 1871 (в процентах)

Таким образом, О’Рурк доказывает, что «зерновое вторжение» привело к вынужденный протекционистской адаптации в ряде стран. Политический выбор между свободной торговлей (Великобритания) и защитой (Германия, Франция) был предопределён объективной структурой экономики и служил инструментом для выхода из кризисной ситуации, не фактором будущего промышленного рывка или последовательной стратегией.

Если иследование 1997 года анализирует причины протекционистского поворота в Европе в контексте ответов на глобальные вызовы, то более поздние работы автора помещают этот вывод об обратной причинно-следственной связи в системную, глобальную перспективу.

Связующим звеном, критикующим неомеркантилистские аналогии, является статья Кевина О'Рурка «Tariffs and Growth in the Late 19th Century» (2001), в которой он, как и Ирвин с Тена-Хунгито, использует эконометрические методы. О’Рурк не отрицает, что для его выборки из 10 стран в целом найдена положительная корреляция между уровнем тарифов и темпами экономического роста в 1875-1914 гг. Например, в базовой модели безусловной конвергенции коэффициент при логарифме тарифа составляет 0.746 и является статистически значимым. Это, на первый взгляд, подтверждает тезис Байроха Райнерта. Однако регрессия с взаимодействием тарифов и страновых дамми-переменных показывает, что положительный эффект тарифов не был универсальным:

Для Германии (DG × LTAR) коэффициент действительно положительный и значимый: 2.317. Это количественно подтверждает аргумент неомеркантилистов для Германии.
Но для США (DUS × LTAR) коэффициент отрицательный: -1.07 (и незначим). О’Рурк показывает, что высочайшие американские тарифы, вопреки ожиданиям, в его модели не связаны с ростом, что совпадает с выводами Крафтса и Ирвина.
Более того, для других стран с высокими тарифами эффект тоже разный: высокий положительный для Италии (10.664), но незначимый для Канады и Норвегии.
Для фритредерских Великобритании (DUK × LTAR) и Дании (DDK × LTAR) коэффициенты также отрицательны (-3.110 и -1.600).

Когда О’Рурк включает в регрессию одновременно фиксированные эффекты по странам и по времени (чтобы учесть неизмеримые специфические факторы, например, институты, географическое положение, глобальные шоки), коэффициент при тарифе падает до 0.511 и теряет статистическую значимость. Это означает, что наблюдаемая положительная связь может быть вызвана опущенными переменными, а не причинно-следственной связью:

Обнадёживает тот факт, что коэффициент тарифа оказался (незначительно) отрицательным для двух стран с развитой системой свободной торговли в выборке – Дании и Великобритании, а также для Соединенных Штатов. Тот факт, что для Дании и Великобритании не выявлено положительной корреляции – стран, в истории которых нет никаких указаний на то, что тарифы способствовали экономическому росту, – говорит о том, что общая корреляция является не просто случайным побочным продуктом способа получения этих данных [8, p. 468].

Модель безусловной сходимости (зависимая переменная – среднегодовой темп роста)

О'Рурк подводит нас к тезису, высказанному в своей прошлой статье о «зерновом вторжении», что протекционизм был следствием экономического роста, прямо указывая на обратную причинно-следственную связь:

На этом этапе скептик вполне может задаться вопросом, не может ли причинно-следственная связь быть обратной, от роста к тарифам. Можно возразить так: во время депрессий тарифные ставки растут. Это может быть связано с повышением пошлин (на что и делается акцент в литературе об эндогенном тарифном анализе), или же с тем, что конкретные пошлины приводят к более высоким ставкам защиты в периоды низких цен... В любом случае, тарифы выше, когда объем производства низок и, следовательно, ожидается его более быстрый рост, чем в среднем [8, p. 468].

Таким образом, межстрановой анализ О’Рурка наглядно демонстрирует, что протекционизм не был универсальным рецептом роста. Даже в тех случаях, когда тарифы могли оказывать точечное положительное воздействие на конкретные сектора (например, сталелитейную промышленность в США или аграрный сектор в Германии), это не перерастало в устойчивую причинно-следственную связь на макроуровне. Эта мысль о зависимости эффекта от специфики сектора и страны полностью согласуется с выводом Тена-Хунгито о том, что для роста критически важен не размер тарифов, а их эффективная, селективная структура, благоприятствующая отраслям с положительными экстерналиями.

Кевин О'Рурк

Стоит отметить, что Байрох и Райнерт представляют гетеродоксальное направление экономической истории, хотя их труды и получили широкое признание. Современная историография в значительной степени отошла от идей неомеркантилизма в пользу многофакторной модели международной торговли Хекшера – Олина. Знаковым событием в этом контексте стал выход в 2006 году коллективной монографии «Eli Heckscher, International Trade, and Economic History», соавтором которой выступил в том числе и Кевин О’Рурк.

«Эли Хекшер, Международная торговля и экономическая история»

Итак, системный анализ новейших данных и исследований опровергает тезисы Байроха и Райнерта, выявляя три недостатка их неомеркантилистских исторических аналогий:

Работы Ирвина и Тена-Хунгито демонстрируют, что положительная связь между тарифами и ростом в XIX веке была статистической иллюзией, обусловленной узкой выборкой стран. При расширении выборки эта корреляция исчезает, что доказывает невозможность экстраполяции единичных случаев (Германия, США) на универсальную историческую закономерность.
Исследования Крафтса и Ирвина указывают, что были драйверами роста и причинами экономического успеха были технологические и институциональные инновации в Британии, масштабные внутренние ресурсы, ёмкий рынок и приток капитала в США, а не пошлины. Протекционизм здесь в лучшем случае играл второстепенную роль, а в худшем – был пассивным следствием более глубинных процессов.
Синтез выводов О’Рурка показывает, что протекционистский поворот (как в случае с «зерновым вторжением») был рациональной реакцией для решения конкретных кризисов и перераспределительных конфликтов, а не осознанной стратегией развития. Его возможная эффективность была локальной и ситуативной, не формируя универсальной модели экономического роста.

Ограничения исторических аналогий неомеркантилистов заключаются в том, что они дают простые ответы на сложные вопросы, сводя экономический рост к одному политическому инструменту – тарифам, а затем механически экстраполируют этот частный случай на глобальную экономическую политику, игнорируя определяющую роль институтов, технологий и конъюнктуры.

Источники:

Bairoch, P. (1993). Economics and world history: Myths and paradoxes. University of Chicago Press.
Irwin, D. A. (2002). Interpreting the tariff-growth correlation of the late 19th century. American Economic Review, 92(2), 165–169.
Tena-Junguito, A. (2010). Bairoch revisited: Tariff structure and growth in the late nineteenth century. European Review of Economic History, 14(1), 111–143.
Райнерт, Э. С. Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. 8-е изд. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2024. 384 с.
Crafts, N. (1998). Forging ahead and falling behind: The rise and relative decline of the first industrial nation. Journal of Economic Perspectives, 12(2), 193–210.
Irwin, D. A. (2001). Tariffs and growth in late nineteenth century America. The World Economy, 24(1), 15–30.
O'Rourke, K. H. (1997). The European grain invasion, 1870–1913. The Journal of Economic History, 57(4), 775–801.
O'Rourke, K. H. (2000). Tariffs and growth in the late 19th century. The Economic Journal, 110(463), 456–483.

Победа, но не над кризисом: спасла ли война американскую экономику?

2026-01-21T00:12:34.167Z

Роберт Хиггс «Депрессия, Война и Холодная Война: Исследования в области политической экономии»

Распространённое мнение, будто Вторая мировая война послужила катализатором, который вывел экономику США из Великой депрессии, глубоко укоренено не только в массовом сознании, но и в работах ряда историков и экономистов. Эта парадигма утверждает, что масштабные государственные расходы военного времени ликвидировали безработицу и запустили самоподдерживающийся рост. Однако пристальный институциональный анализ, проведённый экономическим историком Робертом Хиггсом, вскрывает ряд методологических ошибок этого подхода. В книге «Depression, War, and Cold War: Studies in Political Economy», он демонстрирует, что экономика военных лет представляла собой качественно иную, командную систему, чьи показатели несопоставимы с рыночной экономикой мирного времени. Подлинное возрождение, как показывает Хиггс, стало возможным не благодаря, а вопреки наследию войны – лишь после демонтажа системы контроля и восстановления доверия к правам собственности.

Ключ к пониманию продолжительности Великой депрессии лежит не в динамике безработицы, а в коллапсе частных инвестиций. Данные указывают на структурный кризис: валовые частные инвестиции, составлявшие 16.2% ВВП в 1929 году, рухнули до 1.9% к 1932-му.

ВВП (млрд. долларов 1987 года) и валовые частные инвестиции (млрд. долларов 1987 года), 1929-1950 гг.

Более показателен показатель чистых частных инвестиций, который оставался отрицательным на протяжении пяти лет подряд (1931–1935), а за всё десятилетие в сумме приблизился к нулю, сигнализируя об истощении основного капитала американской нации.

Государственные закупки (в текущих долларах) и валовые частные инвестиции (в текущих долларах) относительно валового внутреннего продукта, 1929-50 гг.

Хиггс объясняет этот затяжной инвестиционный спад концепцией «режимной неопределённости» (regime uncertainty). Начиная с 1935 года, с наступлением «Второго Нового курса», администрация Франклина Рузвельта инициировала радикальное наступление на институциональные основы рыночной экономики. Резкий рост налогов, агрессивное антимонопольное преследование, поддержка силовых методов профсоюзов и откровенно враждебная риторика президента в адрес «экономических королей» создали атмосферу, в которой будущие права собственности и прибыли оказались под вопросом. Как заключает Хиггс, анализируя этот период,

инвесторы справедливо полагали, что самый сильный барьер против правительственной машины испарился, сделав их уязвимыми для любых законодательных и исполнительных вмешательств, которые может породить политический процесс [1, p. 14].

В таких условиях долгосрочные капиталовложения становились непозволительным риском: инвесторы стали требовать аномально высокую премию за долгосрочные обязательства, что видно по взрывному росту спреда доходностей в 1935-1941 годах.

Относительная доходность высококачественных корпоративных облигаций в зависимости от срока погашения, первый квартал 1926-1954 гг.

С вступлением США в войну экономика подверглась структурной трансформации в командную систему. Стандартные макроэкономические индикаторы, используемые для доказательства «процветания», теряют всякий смысл, ибо они измеряют результаты работы принципиально иного экономического механизма.

Аргумент о ликвидации безработицы (падение с 14.6% в 1940 г. до 1.2% в 1944 г.) игнорирует принудительный характер мобилизации. Более 12 миллионов человек были призваны в армию, что искусственно сократило предложение на рынке труда. Хиггс предлагает смотреть на долю «трудового резервуара» – суммы безработных, военнослужащих и работников оборонного сектора. Этот показатель, отражающий ресурсы, изъятые из гражданского производства, вырос с 17.6% в 1940 году до более чем 40% в разгар войны.

исчезновение безработицы вряд ли можно рассматривать как достоверный показатель экономического процветания [1, p. 4]

, – констатирует Хиггс.

Занятость и безработица, 1940-1949 финансовые годы (в процентах от общей численности рабочей силы [гражданского и военного])

Что касается реального ВНП, то официальные данные о росте включают стоимость военной техники, бомб и снарядов, оценённых по административным, а не рыночным ценам. Хиггс вслед за Саймоном Кузнецом подчёркивает, что военная продукция является промежуточным, а не конечным благом с точки зрения общественного благосостояния. Сравнительные оценки, основанные на «мирном концепте» национального продукта, показывают стагнацию или даже спад в 1942-1944 годах.

Реальный валовой национальный продукт, 1939-1949 гг. (индексные числа, 1939 = 100)

Хиггс резюмирует:

Военные цифры, которые выглядят такими солидными и сопоставимыми, сидя в середине длинного временного ряда, по сути произвольны [1, p. 4].

Утверждения о росте личного потребления основаны на дефляторах, не учитывавших чёрный рынок, снижение качества и трансакционные издержки (например, очереди, спекуляцию). Реальные возможности потребления были жёстко ограничены карточной системой и свёртыванием гражданского производства. Фактический уровень жизни гражданского населения в период войны не рос, а снижался.

Война привела к полной «социализации инвестиций», предсказанной Дж. М. Кейнсом, но в извращённой форме. По мнению Хиггса, государство не просто стимулировало частные вложения, а полностью их подменило. Данные Национальных счетов за 1942–1945 годы показывают, что чистые частные инвестиции были отрицательными (–$6.2 млрд), в то время как чистые государственные инвестиции составили +$99.4 млрд.

Частные и государственные капитальные инвестиции, 1940-1950 гг. (миллиарды долларов США по текущему курсу)

Однако эти государственные инвестиции были направлены на создание узкоспециализированных активов, лишённых ценности в мирной экономике. Хиггс отмечает, что в условиях командной системы

Очевидно, что всякое предположение о равенстве между преобладающими ценами, предельными нормами замещения потребителей и предельными нормами технического замещения производителей исчезло. В отсутствие этих равенств, по крайней мере в качестве приближений, учет национального дохода теряет свои ориентиры; он неизбежно становится более или менее произвольным [1, p. 67].

Фактически капитал формировался не в ответ на экономические расчёты, а по логике военной необходимости, порождая чудовищные диспропорции.

Ключевым событием, ознаменовавшим подлинный конец депрессии, стал не 1941-й, а 1946 год – год, ознаменовавший стремительную демобилизацию и демонтаж контрольного аппарата. Вопреки оценкам ряда кейнсианских экономистов, предрекавших послевоенный спад, экономику охватил мощнейший инвестиционный и потребительский бум. Чистые частные инвестиции взлетели до беспрецедентных $18.8 млрд.

Этот взлёт был вызван кардинальным улучшением институциональной среды. Смерть Рузвельта, изменение политического курса при Трумэне и усиление консервативной коалиции в Конгрессе радикально снизили «режимную неопределённость». Инвесторы, наконец, поверили в безопасность прав собственности. Как отмечает Хиггс, анализируя опросы бизнес-лидеров конца войны,

представители бизнеса и профессиональных кругов чувствовали гораздо меньшую угрозу со стороны Трумэна, чем со стороны Рузвельта [1, p. 21].

Именно это восстановление доверия, а не военные расходы, высвободило сдерживаемые на протяжении полутора десятилетий предпринимательские силы.

Таким образом, тезис о войне, как спасителе американской экономики от Великой депрессии, представляет собой не более, чем миф. Война не разрешила системный кризис 1930-х; она заморозила его, наложив на экономику каркас централизованного управления. Я уже не раз отмечал, что необходимо учитывать не только количественные, но и качественные показатели, а также институциональную специфику. При этом не стоит недооценивать роль Франклина Рузвельта и его администрации в восстановлении экономики: в период «Нового курса» в США был огромный рост производства и благосостояния населения. Роберт Хиггс – либертарианец и представитель Австрийской экономической школы (АЭШ), чьи взгляды определяют его трактовку Великой депрессии, как следствия государственного вмешательства. Взгляды Хиггса контрастирует с мнением экономического историка Барри Эйхенгрина, утверждающего, что вмешательство было необходимо для стабилизации финансовой системы и стимулирования спроса (кейнсианский подход) в условиях последствий жёсткой привязки к золотому стандарту.

Роберт Хиггс

Тем не менее, Хиггс провёл очень хороший анализ экономики США военного времени, показав, что утверждение о роли войны, как катализатора выхода из кризиса, не соответствует действительности. Я рекомендую его книгу к прочтению всем интересующимся экономической историей, потому что концепция «режимной неопределённости» актуальна, как никогда.

Источники:

Higgs, Robert. Depression, War, and Cold War: Studies in Political Economy. New York: Oxford University Press, 2006.

Неравенство в долгосрочной перспективе: пересмотр теорий Мальтуса и Кузнеца

2026-01-16T23:53:13.243Z

Уильям Кларк. «Английский торговый корабль «Малабар».
1836 год

В экономической истории доминировали две концепции, объясняющие причины неравенства.

Первая была создана Томасом Мальтусом, согласно которому демографическое давление ведёт к росту цен на землю и, как следствие, к росту ренты. В условиях доиндустриальной экономики это ведёт к расслоению: заработная плата крестьян падает, при этом доходы землевладельцев растут. Как отмечают Линдерт и Уильямсон,

Доиндустриальное неравенство, как и экономический рост, — это сложный процесс, который нелегко будет раскрыть с помощью эконометрических исследований с ограниченными данными [1, р. 5].

Однако эта концепция работает только в условиях закрытой экономики (автаркии). В XIX веке произошёл поворот от протекционизма в сторону свободного рынка: рост глобальной торговли разорвал прямую связь между внутренним соотношением земля/труд и ценами, что привело к снижению земельной ренты в Европе и неравенства.

Эта давняя связь между относительными ценами на товары, относительными ценами на факторы производства и обеспеченностью факторами производства была разорвана в начале XIX века, по крайней мере, в северо-западной Европе [2, р. 2].

При этом в странах-экспортёрах сырья (периферии мировой экономики) этот же процесс вызвал обратный эффект: рост мирового спроса взвинтил ресурсную ренту и усилил неравенство. Плантаторы, в чьих руках находились товарные хозяйства, богатели, а реальная заработная плата рабочих падала – неравенство стремительно росло. Данные лишь частично подтверждают теорию Мальтуса. Например, коэффициент Джини в Англии и Уэльсе вырос с 36.0 (1290 г.) до 51.4 (1801 г.), что соответствует его логике. Однако в Голландии (1561-1808) после роста с 56.0 до 61.1 к 1808 году показатель вернулся к 56.7 (см. таблицу). Это указывает на действие других факторов – культуры, институтов, внешних шоков. Бинарная модель Мальтуса упрощает сложную структуру доиндустриальной экономики.

Неравенство доходов в доиндустриальный период по странам и датам

Идею о том, что экономический рост сам по себе мог быть двигателем неравенства задолго до промышленной революции, развил экономический историк Ян Лёйтен ван Занден. Анализируя данные по Аугсбургу XVI–XVII веков, он показал, как в период коммерческого бума стремительно росло не только население и среднее благосостояние, но и концентрация богатства. Этот случай стал эмпирической основой для его концепции «супер-кривой Кузнеца», начинающейся в раннее Новое время, а не в XIX веке.

Неравенство в распределении богатства в Аугсбурге в зависимости от налога на богатство: количество налогоплательщиков, средняя сумма на одного налогоплательщика и коэффициент Джини, 1498-1702 гг.

Как заключает ван Занден,

...есть основания полагать, что экономическое развитие, урбанизация и накопление капитала в ранний период Нового времени шли рука об руку с ростом неравенства. Это может означать, что истоки кривой Кузнеца следует искать в раннем периоде Нового времени [3, pp. 8-9].

Эмпирическое подтверждение того, как торговля ломает мальтузианскую динамику, дали экономические историки Кевин О'Рурк и Джеффри Уильямсон в своём исследовании по Англии. Они показали, что многовековое падение соотношения заработной платы к земельной ренте (показатель роста неравенства) фактически не просто остановилось, а резко развернулось в середине XIX века. С помощью контрфактического моделирования они доказали, что примерно половину этого исторического перелома объясняет не индустриализация, а открытие страны для мировой торговли по Хекшеру-Олину.

Фактический и гипотетический коэффициенты соотношения земли/ренты

Дешёвый импорт зерна из Нового Света обрушил земельную ренту – главный источник доходов старой элиты – и создал условия для «Великого выравнивания». Их ключевой вывод гласит:

В представлении о революционных изменениях в темпах роста и распределении доходов в XIX веке, основанном на теории закрытой экономики, упускается половина правды [2, p. 19].

Вторую концепцию создал Саймон Кузнец, сформулировавший гипотезу о том, что в процессе индустриализации неравенство сначала растёт, а затем снижается («Великое выравнивание»).

«Кривая Кузнеца»

Этот процесс действительно наблюдался в Западной Европе, США и Японии, особенно с развитием welfare state. Тем не менее, он не был универсальным. Как подчёркивается в работе Линдерта и Уильямсона,

В Латинской Америке не наблюдалось «Великого выравнивания доходов» в период с 1910-х по 1970-е годы [1, p. 1].

– неравенство там оставалось крайне высоким или росло. Этот случай служит эмпирическим опровержением универсальности «Кривой Кузнеца» и подводит к объяснениям в рамках модели международной торговли Хекшера-Олина, которая основана на сравнительных преимуществ. Данные также ставят под сомнение автоматическую связь между развитием и неравенством по Кузнецу. В 1732 году Голландия при урбанизации 39% и ВВП $2035 имела Джини 61.1, а Англия в 1801 году при урбанизации 34% и ВВП $2006 – 51.4 (см. таблицу). Таким образом, более богатая и урбанизированная экономика не гарантировала меньшего неравенства, что указывает на преобладание иных факторов. Отсутствие чёткой закономерности приводит авторов к выводу, что

Регрессионный анализ не позволяет построить кривую Кузнеца на основе этих данных [1, p. 5].

Таким образом, ни теория Мальтуса, ни гипотеза Кузнеца не являются исчерпывающими. Мальтус не учитывал влияние глобальной торговли, которая могла как ослабить, так и усилить неравенство в зависимости от позиции страны в международном разделении труда. Кузнец не предусмотрел, что «Великое выравнивание» может быть характерно только для индустриального ядра, в то время как на периферии сохраняются иные траектории. Анализ исторических данных демонстрирует, что динамика неравенства определяется сложной комбинацией факторов – демографии, торговой интеграции, технологических изменений и институционального устройства, которые в своей совокупности формируют уникальную траекторию для каждого общества.

Источники:

Peter H. Lindert & Jeffrey G. Williamson, 2017. "Inequality in the very long run: Malthus, Kuznets, and Ohlin," Cliometrica, Springer;Cliometric Society (Association Francaise de Cliométrie), vol. 11(3), pp. 289-295.
Kevin O’rourke & Jeffrey Williamson, 2005. "From Malthus to Ohlin: Trade, Industrialisation and Distribution Since 1500," Journal of Economic Growth, Springer, vol. 10(1), pp. 5-34.
J. L. Van Zanden, 1995. "Tracing the beginning of the Kuznets curve: western Europe during the early modern period," Economic History Review, Economic History Society, vol. 48(4), pp. 643-664.

Кто кого «ограбил» во время отмены крепостного права в России?

2026-01-13T00:17:52.973Z

Борис Кустодиев. «Освобождение крестьян (Чтение манифеста)». 1907 год

В советской историографии был распространён тезис о «грабительском» характере крестьянской реформы 1861 года. Как отмечает П.А. Зайончковский,

«Наиболее грабительский характер имели условия выкупа — «Положение о выкупе». Благодаря этим условиям крестьяне потеряли наибольшее количество земли, «добровольно» отказываясь от нее вследствие непомерно высокой её стоимости»¹.

Соответствует ли это утверждение действительности?

После отмены крепостного права, земля оставалась собственностью помещиков, а крестьяне получали её в пользование. При этом земля не сразу становилась собственностью крестьян, по той причине, что они должны были выкупить свой надел у помещика. Одна из самых дискуссионных проблем связана с цифрами: необходимо сопоставить общую сумму выкупной операции с рыночными ценами на землю, что проблематично с источниковедческой точки зрения. Зайончковский использовал оценки А.Е. Лосицкого, подсчитанные им в работе «Выкупная операция» (1906). Подверг ли он критике его расчёты? К сожалению, нет. Нельзя не согласиться с утверждением американского экономиста Евсея Домара:

Причину такого необычного единодушия найти не трудно: историки брали эти данные из одного и того же источника, а именно, из статьи опубликованной А. Лозицким в Санкт-Петербурге в 1906 году. Приведенные им данные были приняты историками на веру, без проверки происхождения данных и природы сделанных предположений. Они даже не проверили правильность арифметических операций².

С помощью количественных методов, Домар доказал, что к оценкам Лосицкого следует относиться с крайней осторожностью. Домар указывает на ключевую методологическую ловушку: Лосицкий и его последователи сравнивали цену, уплаченную крестьянами за заселенные, освоенные наделы, с кадастровой ценой незаселенной, пустующей земли, что некорректно с экономической точки зрения. Проведя собственный анализ сделок 1854-1858 гг., Домар пришел к ошеломляющему выводу: если пытаться выделить стоимость «чистой» земли из цены поместья с крепостными, то номинальная переплата крестьян оказывается не в десятки, а в сотни процентов (например, до 307% в нечерноземных губерниях). Однако сам

Несколько оценок стоимости земли, выделенной бывшим крепостным (в абсолютных величинах в миллионах рублей)

Домар считает такие цифры нереалистичными:

Но маловероятно, чтобы даже царский режим, действуя так, словно он поддерживает интересы владельцев крепостных (помещиков), мог один нести ответственность за такой обман³.

Экономист предлагает альтернативное объяснение: рыночная стоимость поместий с крепостными в 1854-1858 гг. была аномально занижена из-за неопределенности, вызванной объявлением о предстоящей реформе, а также из-за узкого круга покупателей – только дворян. Вывод Домара скептичен:

К каким же заключениям можем мы прийти? Действительно ли крестьяне переплачивали за свою землю? Вероятно, да. Возможно даже, что они переплачивали намного больше, чем кто-либо может предположить. А, возможно, и меньше. Или вообще не переплачивали. Пять историков, с которых началось мое эссе, вполне могли выразить шесть мнений. И даже больше, чем шесть⁴.

Несмотря на скептицизм, ему удалось деконструировать оценки Лосицкого, что задало новую планку для последующих исследований в области экономической истории крестьянской реформы 1861 года.

Более радикальную позицию занял историк Стивен Хок. Он согласен с Домаром в критике Лосицкого, но идет дальше. Используя данные о распределении земельных сделок 1863-1872 гг., показывая, что средняя арифметическая цена – плохой индикатор. Большинство крестьян, выходя на вольный рынок, покупали небольшие участки по высокой цене, в то время как крупные сделки по дешевой земле искажали среднее значение.

Применив взвешенные средние, Хок получил иную картину (см. таблицу). Согласно его расчетам, реальная рыночная стоимость наделов, переданных крестьянам, составляла около 1025 млн рублей, в то время как по условиям выкупной операции они заплатили 867 млн.

Пересмотренные оценки стоимости крестьянских земельных участков, выделенных в аренду

Это говорит не о переплате, а о возможной недоплате, то есть о скрытой субсидии со стороны государства⁵.

Обратимся к проблеме «отрезок» и «прирезок» земли в рамках реализации реформы: может быть тут проявится «грабительский характер», отмеченный Зайончковским? Анализируя распределение наделов до и после реформы (см. график), Хок доказал, что реформа привела не к всеобщему урезанию земли, а к масштабному «уравниванию» (нивелировке). Землю отрезали в основном у немногочисленной группы «землеобильных» крепостных (часто оброчных), чьи наделы были аномально велики.

Распределение крестьянских земельных наделов на душу населения мужского пола (нормальная линейная шкала)

Подавляющее большинство бывших крепостных либо сохранили свои наделы, либо получили урезанный до максимальной нормы участок, который до реформы был самым распространенным (модальным) размером в их местности⁶.

Оценку «грабительского характера» реформы необходимо корректировать с учётом долгосрочной перспективы: демографический взрыв неизбежно вёл к росту цен на землю. Эту поправку вносит историк Б. Н. Миронов:

оценка выгодности выкупной операции зависит от того, какие земельные цены учитывать и за какие годы. Выкупная оценка надельной земли в 1860-1870-е гг. в большинстве случаев была выше ее потенциальной стоимо сти на рынке, но с 1880-х гг., особенно после понижения на 27% выкупной сум- мы, — стала ниже. Выгоды для крестьян от выкупной операции со временем увеличивались вместе со стремительным повышением земельных цен, которые в 5,8 раза обгоняли общий индекс цен. Вследствие инфляции (общий индекс цен с 1867-1871 по 1903—1907 гг. увеличился в 1,2 раза) тяжесть выкупных платежей постепенно уменьшалась, а реальная ценность надельной земли возрастала. В конечном счете бывшие помещичьи (и тем более все другие категории крестьян) выиграли от выкупной операции...⁷.

Таким образом, утверждение о «грабительском» характере крестьянской реформы 1861 года не выдерживает критики. Данные о переплате крестьян, долгое время считавшиеся неопровержимыми в историографии, оказались результатом некорректных расчётов и неучёта рыночных реалий. Реформа же представляла собой масштабный социально-экономический компромисс, в рамках которого происходило не столько «ограбление» крестьян, сколько сложное перераспределение ресурсов и прав. В статье не была затронута проблема экономических эффектов отмены крепостного права, что, однако, не позволяет мне не согласиться с определением Б.Н. Миронова, назвавшего реформу «образцовой»⁸.

При этом вопрос о том, насколько финансовые условия реформы оказались тяжелы для крестьянства, сохраняет свою актуальность. Даже если формально переплаты не было, экономическое бремя выкупных платежей и нехватка земли стали источниками долгосрочных политических и экономических проблем.

Источники:

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. Изд. 3-е, переработ. и доп. М., «Просвещение», 1968. С. 348.
Domar, Evsey D. “Were Russian Serfs Overcharged for Their Land in 1861? The History of One Historical Table.” MIT Department of Economics Working Paper, No. 390, August 1985, p. 1.
Ibid., p. 11.
Ibid., p. 14.
Hoch S. L. Did Russia’s Emancipated Serfs Really Pay Too Much for Too Little Land? Statistical Anomalies and Long-Tailed Distributions // Slavic Review. 2004. Vol. 63. No. 2. P. 262.
Ibid., p. 272.
Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну : в 3 т. СПб. : Дмитрий Буланин, 2015. Т. 2. С. 99.
См.: Миронов Б. Н. Отмена крепостного права как пример образцовой россий- ской реформы // Экономическая политика. 2011. № 2. C. 63-84; Nº 3. C. 93–106.

Модернизация: почему у Японии получилось, а у России – нет?

2026-01-05T16:03:21.435Z

Паровоз на побережье в Иокогаме, 1874 год

Во второй половине XIX века две империи – Япония и Россия – вступили в эпоху глубоких структурных преобразований. Обе были аграрными, отстающими от ведущих держав, и обе избрали путь «догоняющего развития». Однако к началу XX века Япония совершила мощный рывок, превратившись в полноправную мировую державу, в то время как Российская империя погрузилась в череду нарастающих кризисов.

Безусловно, Гражданская война катастрофически прервала процесс модернизации в России. Но глубинные причины, замедлявшие устойчивую конвергенцию с Западом, были заложены гораздо раньше – в самой логике Великих реформ 1860–1870-х годов.

Экономический историк Роберт Аллен объясняет успешные рывки концепцией «большого толчка» (big push)¹, основанной на модели Солоу, где рост зависит от накопления капитала, труда и технологий. Но возникает вопрос: почему внешне схожий «толчок» –строительство железных дорог, импорт технологий, интеграция в мировой рынок – привёл к столь разным долгосрочным результатам?

На первый взгляд, макроэкономические показатели говорят об успехе обеих стран. Как видно из Таблицы 1, составленной историческим социологом Марком Коэном², с 1885 по 1913 годы Япония и Россия демонстрировали сопоставимые и впечатляющие для своего времени темпы роста.

Экономический рост в Японии и России, Годовые реальные темпы, 1885–1913

Обе страны урбанизировались и наращивали промышленное производство. Казалось бы, рыночные реформы и государственная политика дали ожидаемый результат. Однако эта картина – лишь статистическая иллюзия, за которой скрывалась принципиально разная социальная реальность. Коэн указывает на две ключевые аномалии, которые эта иллюзия не объясняет:

В Японии рост резко ускорился именно после реформ Мэйдзи, хотя те же технологии (например, в рисоводстве) и внутренний рынок существовали и в феодальную эпоху. Почему крестьяне стали массово внедрять инновации только после 1870-х?
В России динамичный рост наблюдался лишь в отдельных регионах (Новороссия, Польша, Кавказ), тогда как историческое «сердце» империи – Центрально-Чернозёмный район и Среднее Поволжье – стагнировало, а Сибирь росла экстенсивно, без повышения производительности.

И в Японии, и в России элиты начали реформы не из любви к прогрессу, а под давлением страха и внешнего давления. Угроза повторить участь Китая, ставшего колонией, или испытать унижение, подобное Крымской войне, заставила искать пути усиления государства. Однако выбранные пути разошлись кардинально.

Япония пошла путём «революции сверху». Реформа поземельного налога (1873) стала не только фискальной мерой, но и инструментом слома старой системы. Земля была переведена в абсолютную частную собственность, а налог – в денежную форму. Государство, установив прямую связь с каждым владельцем, уничтожило автономию крестьянской общины. Землевладелец получил полную власть над своей собственностью и арендатором. Крестьянин, чтобы выплатить жёсткий денежный налог (а многие, потеряв землю, ещё и арендную плату), оказался в условиях жёсткой рыночной зависимости. Чтобы выжить, ему приходилось постоянно повышать эффективность, искать дополнительные заработки, активнее продавать урожай. Эта системная принудительная конкуренция и стала главным драйвером роста японской экономики.

Россия избрала путь «консервативной модернизации». Освобождение крестьян (1861) преследовало прежде всего цель избежать социального взрыва. Поэтому в центральных губерниях государство не разрушало общину, а, напротив, усилило её, сделав коллективным собственником земли и ответственным за налоги и выкупные платежи. Община с её периодическими переделами земли выступала как институт социальной защиты, подавлявший рыночные стимулы. Крестьянин был привязан к «миру», а не к рынку. У него не было ни достаточного стимула, ни жёсткой необходимости гнаться за ростом производительности. Его выживание зависело от общины, а не от конкуренции.

Именно поэтому «большой толчок» сработал выборочно. Там, где возникла рыночная зависимость – в Японии повсеместно, а в России лишь там, где общины не было или её сломали (Польша, Прибалтика), или где хозяйство изначально строилось на наёмном труде (Новороссия), – там и произошёл качественный скачок. Там же, где сохранился нерыночный доступ к земле (черноземье) или где земля была в избытке (Сибирь), внутреннего принуждения к развитию, составляющего суть капиталистической динамики, так и не возникло. Региональные эффекты иллюстрирует график 4: как видим, темпы роста производительности труда (%) в России очень расходились по сравнению с Японией.

Ведущие и отстающие регионы в России и Японии

Итог этого институционального расхождения наглядно суммирует Таблица 4 из исследования Коэна:

Имущественные отношения и аграрные тенденции

Таким образом, ответ на вопрос лежит глубже экономических моделей. Решающим оказалось качество институциональных изменений. Японское государство, само рождённое в революции, смело перестроило аграрный строй, создав дисциплинирующую силу рынка для всех. Российское государство, реформируя себя, стремилось законсервировать старые социальные институты в ядре империи.

Наша страна добилась краткосрочной стабильности, но ценой долгосрочной стагнации ключевых регионов. Это породило чудовищный разрыв между динамичной периферией и инертным центром – противоречие, которое система уже не смогла переварить. Выводы Коэна эмпирически подтвержаются в исследовании экономического историка А.М. Маркевича «A Regional Perspective on the Economic Development of the late Russian Empire»³.

Региональный продукт на душу населения в провинциях Российской империи в 1897 году (в рублях 1897 года)

Наиболее развитыми регионами были: Санкт-Петербург, Москва, Польша, Прибалтика, Новороссия и Приамурье (в последних четырёх крепостное право, как и общинное землепользование, были наиболее слабыми или вовсе отсутствовали).

«Большой толчок» не сработал, потому что в сердцевине страны не был создан социальный механизм, превращающий этот толчок в самоподдерживающийся рост. Революция 1917 года во многом стала результатом этого фундаментального противоречия, заложенного ещё в 1861 году.

Источники:

Аллен, Р. Глобальная экономическая история: Краткое введение. М.: Изд-во Института Гайдара, 2013. С. 191.
Cohen M. Reforming States, Agricultural Transformation, and Economic Development in Russia and Japan, 1853-1913 // Comparative Studies in Society and History. 2018. Vol. 60, No. 3. P. 719-751.
Markevich A. A Regional Perspective on the Economic Development of the late Russian Empire: working paper. - 2019. P. 35.

«Малое расхождение»: доиндустриальные корни европейского неравенства

2025-12-28T16:52:28.555Z

Ф. Я. Лутербург. Разгром Испанской армады (1796)

Экономическая история не любит телеологию: мы знаем, чем закончилась европейская модернизация, но это знание постоянно искажает наше понимание того, как она начиналась. В этом смысле «Малое расхождение» – расхождение траекторий Северо-Западной и Южной Европы в XIV–XVIII веках – представляет не самый удобный объект анализа. Здесь ещё не произошёл промышленный переворот, но уже есть устойчивая дивергенция в доходах, заработках и демографической динамике.

Современные реконструкции ВВП на душу населения показывают, что Англия и Нидерланды начали отрываться от Италии и Испании задолго до промышленной революции. Как подчёркивают А. де Плейт и Я. Лёйтен ван Занден,

Под «малым расхождением» подразумевается устойчивый разрыв в доходах между Северо-Западной Европой и остальной частью континента, возникший задолго до 1800¹ (p. 2).

Они интепретирует «Малое расхождение», как устойчивый перелом в экономическом росте, а не просто отклонение от тренда.

ВВП на душу населения, 1300–1800

Однако с такой интерпретацией решительно не согласен клиодинамик Джек Голдстоун. Анализируя те же новые данные о ВВП, он приходит к противоположному выводу: рост Голландии в XVI веке и Англии в конце XVII века был не началом современного экономического роста, а классической «эффлоресценцией» (efflorescence) – ярким, но временным подъёмом, характерным для доиндустриальных обществ, как в Италии эпохи Возрождения. Как только импульс роста иссякал, общество возвращалось к мальтузианской динамике.

После 1600-х годов рост ВВП на душу населения явно замедляется... К 1700 году доход на душу населения существенно ниже, чем был в 1600 году² (p. 13).

— пишет Голдстоун, подчёркивая, что последующий небольшой рост в XVIII веке был целиком обусловлен сокращением населения, то есть чисто мальтузианским эффектом. Его ключевой тезис сводится к тому, что:

Начало устойчивого роста производства на душу населения… впервые наблюдается в конце XVIII века в Великобритании. Таким образом, это позднее, великое расхождение нельзя объяснить просто как продолжение более ранних тенденций роста в северо-западной Европе² (p. 8).

С его точки зрения, данные не подтверждают существование «Малого расхождения» как стартовой площадки для современного экономического роста.

Классическое объяснение связывает успех Севера с торговлей, морской и колониальной экспансией. Однако при проверке эта версия оказывается куда менее универсальной, чем принято считать. В эконометрических моделях торговые прокси демонстрируют нестабильную и часто статистически незначимую связь с ростом ВВП на душу населения¹ (pp. 14–16). Авторы прямо отмечают:

Торговля сама по себе не может объяснить наблюдаемое расхождение в уровне жизни¹ (p. 17).

Это не означает, что торговля не имела значение, но она, скорее, выступала драйвером роста, усиливала уже существующие институциональные и социальные различия, а не создавала их с нуля.

Куда более устойчивым фактором оказывается человеческий капитал. Де Плейт и ван Занден подчёркивают, что именно накопление навыков и грамотности позволило Северо-Западной Европе раньше перейти к интенсивному росту:

Формирование человеческого капитала сыграло центральную роль в объяснении различий в темпах роста в доиндустриальный период¹ (p. 18).

Важно, что речь идёт не о формальном образовании, а о способности населения адаптироваться к меняющимся экономическим условиям. Этот процесс был тесно связан с институтами. Даже ограниченные представительные органы снижали произвол фискального государства и повышали предсказуемость правил игры. В результате, как отмечают авторы,

Институциональные механизмы на северо-западе способствовали долгосрочным инвестициям в развитие навыков и повышение производительности труда¹ (p. 19).

Южная Европа, напротив, часто сохраняла институты, эффективные для статичной экономики, но плохо приспособленные к росту.

Результаты регрессионного анализа

Как отмечают Марк Кояма и соавторы в масштабном обзоре последствий «Чёрной смерти», пандемия стала критической точкой, которая изменила баланс сил:

Другие исследователи, придерживаясь, в целом, институционального подхода, утверждают, что чума изменила конфигурацию фактической экономической власти и нарушила политическое равновесие³ (p. 4).

В Северо-Западной Европе этот шок привёл к ослаблению серважа и укреплению представительных институтов, что создало основу для более прогрессивного фискального государства. Этот институциональный сдвиг стал одним из ключевых механизмов, который позволил Северу не только расти, но и распределять плоды экономического роста более равномерно, чем на Юге.

Отдельную линию дискуссии развивают М. Рота и Л. Спинези, анализируя роль гильдий и сельской мануфактуры. Их математическая модель показывает, что английское преимущество объясняется не технологическим скачком, а переносом производства в сельскую местность. Как они формулируют:

Ослабление власти гильдий позволило перенести производство в сельскую местность, где рабочая сила была дешевле и ее было больше⁴ (p. 4).

Ключевым оказывается взаимодействие институтов с аграрными условиями. В регионах с менее пригодной для интенсивного земледелия землёй крестьяне охотнее продавали рабочее время. В Южной Европе высокая доходность земли снижала стимулы к такому переходу³ (pp. 6–8). Один и тот же институт – гильдия – в разных экологических условиях давал противоположные результаты.

Иллюстрация влияния гильдий в европейских регионах

Особенно важный вклад в понимание «Малого расхождения» даёт анализ реальных заработных плат. М. Фочезато, исследуя реакцию зарплат на демографические шоки, показывает, что Северо-Западная Европа раньше других регионов начала выходить из классической мальтузианской ловушки:

После XV века реальная заработная плата в северо-западной Европе все больше отдалялась от демографического давления⁵ (p. 31).

В Центральной и Южной Европе подобного эффекта не наблюдается вплоть до XVIII века⁵ (pp. 34–36). Это означает, что рост населения перестал автоматически обнулять экономические достижения — минимальное условие устойчивого роста было выполнено задолго до индустриализации.

Долгосрочное европейское расхождение в реальных заработных платах (неквалифицированные рабочие)

И здесь вновь звучит критический голос Голдстоуна. Он согласен, что в Англии XVII века был заметный рост ВВП на душу, но указывает на его природу: этот скачок совпал по времени с стагнацией или даже сокращением населения.

Весь экономический рост конца XVII века был направлен на увеличение доходов на душу населения² (p. 24).

, – пишет он, анализируя данные Стивена Бродберри. Таким образом, это был не выход из мальтузианской ловушки, а временный «лаг» в динамике. Когда в XVIII веке рост населения возобновился, рост доходов на душу в Англии резко замедлился, почти полностью прекратившись к 1780-м годам, прежде чем новый, уже современный рост начался после 1780 года.

Именно в контексте демографических шоков и реакции на них институтов особенно показательны исследования Гвидо Альфани. Сравнивая Италию и Нидерланды в 1500–1800 годах, он показывает, что хотя неравенство в богатстве и доходах росло повсеместно, уровень извлечения неравенства (inequality extraction ratio) радикально различался. В Тоскане к 1750 году общество извлекало практически весь возможный экономический профицит, оставляя населению лишь прожиточный минимум, тогда как в Северных Нидерландах этот показатель был значительно ниже:

Наибольший рост коэффициента извлечения наблюдался в Тоскане, а наименьший — в странах Северной Бенилюкса... Тоскана практически находилась на передовой с показателем 98% извлечения... в то время как в странах Северной Бенилюкса рост составил всего 6 процентных пунктов⁶ (p. 4).

Стоит ометить, что это различие Альфани связывает не с экономическим ростом (который как раз был выше в Нидерландах), а с политическими институтами и структурой фискального государства. Регрессивная налоговая система и слабые механизмы перераспределения в Италии усугубляли концентрацию богатства, тогда как более прогрессивное налогообложение и развитая система социального обеспечения в Нидерландах смягчали эти тенденции.

Коэффициенты извлечения неравенства (1550 = 76%)

Однако было бы ошибкой трактовать Малое расхождение как историю раннего благополучия. Как и в «Долгом XIX веке», рост производительности не означал немедленного улучшения здоровья и качества жизни большинства. Экономическая система могла быть более эффективной, оставаясь биологически жёсткой. В этом смысле Север Европы не «обогнал» Юг, а лишь раньше вышел из ловушки стагнации.

Главный вывод здесь во многом тривиален: объяснение экономического роста нельзя свести только к географии или институтам. Как правило, это редкое совпадение человеческого капитала, институтов и возможностей перераспределения труда. Северо-Западная Европа оказалась в этой точке раньше других. Фактор везения – один из ключевых в историческом процессе.

Интересное теоретическое обобщение этого «редкого совпадения» предлагает российский исследователь И.О. Смирнов⁷. Он разработал трёхфакторную модель долгосрочного экономического роста, которая позволяет объяснить как Великое, так и Малое расхождение⁶. Для перехода к самоподдерживающемуся росту, по его мнению, необходимо одновременное наличие и закрепление трёх элементов:

Экономическая мотивация: стабильная возможность значительно обогатиться на рынке.
Этическая мотивация: культурное одобрение высокоинтенсивного труда и рационального накопления (что перекликается с тезисами Макса Вебера).
Институты, организующие коллективное действие: политические и правовые структуры, способные не только обеспечивать стабильность, но и мобилизовывать ресурсы общества для достижения общих целей (развитие производства, защита от внешних угроз).

Применяя эту модель, Смирнов показывает, почему Италия, Нидерланды и Англия оказались в разных точках траектории. В Италии эпохи Возрождения был мощный всплеск, обеспеченный всеми тремя факторами, но институты оказались нестабильными и не смогли закрепить рост, что привело к угасанию и феодальному откату. Нидерланды «Золотого века» обладали выдающейся экономической и этической мотивацией, но им не хватило институтов, способных мобилизовать ресурсы всей конфедерации для коллективного ответа на внешние вызовы и перехода к новому этапу развития. И только в Англии к XVIII веку сложился полный набор: защищённые права собственности и уверенная в своём статусе элита создали стабильность, протестантская этика и возможности атлантической торговли обеспечили мотивацию, а становление эффективного бюрократического государства позволило мобилизовать ресурсы для промышленного рывка.

Как резюмируют Альфани и Райкбош,

В ранний период Нового времени неравенству было легче расти, чем падать... В эпоху, когда политические, институциональные, социальные, демографические и экономические факторы чаще способствовали росту неравенства, а не его снижению, неравенство имело тенденцию к росту в большинстве мест, независимо от экономического роста⁶ (p. 8).

Именно поэтому «Малое расхождение» важно: оно показывает, что траектории развития формируются задолго до статистически видимых «прорывов» – и, тем более, задолго до того, как рост начинает работать на благосостояние людей. Различия в том, как общества извлекают и распределяют экономический профицит, могут оказаться более важными для долгосрочного развития, чем различия в темпах роста как такового. А спор между сторонниками «раннего» расхождения и критиками вроде Голдстоуна и «Калифорнийской школы» лишь подчёркивает, насколько сложно отличить начало новой эпохи от последнего отголоска уходящей.

Источники:

De Pleijt A., van Zanden J. L. Accounting for the “Little Divergence”: What drove economic growth in pre-industrial Europe, 1300–1800? // European Review of Economic History. 2016. Vol. 20. № 4. P. 387–409.
Goldstone J. A. The Great and Little Divergence: Where lies the True Onset of Modern Economic Growth? // Working paper, Center for Global Policy. 2015.
Jedwab R., Johnson N.D., Koyama M. The Economic Impact of the Black Death // George Mason University Working Paper No. 20-45. 2020.
Rota M., Spinesi L. Economic growth before the Industrial Revolution: Rural production and guilds in the European Little Divergence // Economic Modelling. 2024. Vol. 130. P. 106590.
Fochesato M. Origins of Europe's North-South Divide: Population changes, real wages and the ‘Little Divergence’ in Early Modern Europe // Explorations in Economic History. 2018. Vol. 70. P. 95–122.
Alfani G., Ryckbosch W. Growing apart in early modern Europe? A comparison of inequality trends in Italy and the Low Countries, 1500–1800 // Explorations in Economic History. 2016. Vol. 60. P. 1–14.
Смирнов И. О. Великое расхождение и Малое расхождение как результат совпадения факторов экономического развития // AlterEconomics. 2023. Т. 20. № 2. С. 291–308.