@firsthorror

Монстр

2026-02-20T11:46:07.378Z

Они договорились на одиннадцать утра у дома Тёмы, но встретились на полчаса раньше – не хватало только самого хозяина дома. Небо покрылось перистыми облачками. Порывами дул прохладный ветерок. Синоптики предрекали пасмурный день. Если верить им, то скоро начнется дождь. Не лучшая погода для рыбалки, но каждый из друзей понимал, что удочки в руках служили лишь декорациями – никто не собирался ловить рыбу.

Стояли молча. Дава жевал зубочистку, перекатывая ее из одного уголка рта в другой. Толик шмалил, не переставая, прикуривая от истлевшего окурка следующую сигарету, хотя в горле уже саднило от едкого дыма.

Со двора послышалось ворчание псины и шарканье тапок по плитам. Калитка взвизгнула пружиной, и в проеме показалось лицо Темы – заспанное, с поперечными вмятинами от подушки. Он не поздоровался. Оценил взглядом, понял, что все вчерашние разговоры – не пустой треп, кивнул и скрылся во дворе.

От Темы до бетонки было рукой подать. Федот должен подтянуться в полдвенадцатого. Лямка рюкзака натирала сгоревшее на солнце плечо Толика. Он старался не пересекаться взглядами с Давой, но время от времени это все же происходило. Толик отводил глаза, разглядывал что-то незначительное: старую церковь, продавцов кладбищенской атрибутики – венки, ленты, свечи. Дава смотрел прямо. Казалось, его нисколько не страшит мысль о предстоящем. Так должен был смотреть сам Толик, а не его друг. Ведь именно он больше всех пострадал от монстра.

В рюкзаке лязгали бутылки – две для них, одна для Федота. В такт лязгам беспокойно поскуливала собака из-за забора. Снова послышались шаги, теперь уверенные, без тапок. Пружина мерзко скрипнула. Тема вышел в футболке, шортах и кроссовках. Пожал друзьям руки, так же, молча, и пошел вперед.

Река блеснула солнечными лучами. В лицо пахнуло прохладой, тянущейся с воды. Обычно в это время на бетонке мало кто находился – для купаний рано, а для рыбаков поздновато, – но, как назло, на плитах, согнувшись в прямой угол, стояла тетя Сима. У коротких, похожих на морковь, ног пенился ковер. От него десятком полос тянулись вниз нити грязной воды. Тетя Сима методично шоркала губкой по выцветшему орнаменту. Рядом загорал ее муж – худой, как скрепка, мужик с обветренным красным лицом.

Увидев парней, он снял кепку с почти стертым десятилетиями «Нью-Йорком» и помахал.

– Че, братва, на рыбалку? Старуха вам – вон, – подкормки добавит, – он гоготнул, указав на ведро с мыльной водой, сверкнул фиксами.

«Старуха» замахнулась для острастки и, убедившись в эффективности мер, продолжила вымывать грязь.

– Здрасьте, – Дава пожал протянутую костлявую кисть. – На тот берег. Удочки так, для вида, – он вытянул губы в «О» и щелкнул пальцем под подбородок.

Тетя Сима смерила всех троих презрительным взглядом, но оставила без комментариев. Толик выдавил жидкую улыбку. Тема отдал честь цивильно, без головного убора.

В мареве на другом берегу у лодки копошилась фигура. Федот, понял Толик, и в животе заурчало. В глубине души он все же надеялся, что что-нибудь пойдет не так; что либо кому-то из них, либо самому Федоту не удастся подтянуться сюда; что все как-то само устаканится.

Лодка нырнула носом в зеленоватую воду, пока еще беззвучно замелькали весла. Парни спустились по бетонным плитам к воде. Мелкие волны пенились, врезаясь в глыбы темно-зеленых камней.

Прошло десять мучительно долгих минут. Федот сидел на поперечной доске в одних шортах и умело орудовал веслами. Кожа на плечах облезла – Федот почти всегда ходил без футболки, будто выставляя напоказ татуированные предплечья и грудь. Самодовольная улыбка ширилась под курносым носом, обнажая два ряда коротких серых зубов и десен.

– Че-т рановато, а? – нос двухместной шлюпки врезался в камни, и Федот прыгнул на плиту, удерживая в одной руке веревку, другой пачку «Полета» и спички. Смастерив узел на железной петле, торчащей из огромного серого блока, он подошел с рукопожатиями.

– Раньше сядем… – Толик прикурил от протянутой спички.

– И то верно, – согласился Федот. – Горючку взяли? Ща покурим и рванем, а?

Толик достал из кармана несколько купюр и протянул Федоту. Тот брал сразу – не работал в долг, не делая исключений.

– Пузырь в рюкзаке. Потом заберешь.

Они сбросили сумки на плиту перед лодкой. Сняли футболки и обувь. Вся поклажа тут же перекочевала на борт.

– Ну норм, – Федот запустил окурок в воду и шагнул к лодке. – Я через час подтянусь.

– Мразь, – сквозь зубы прошипел Толик, когда они поднялись наверх.

***

В нужное место можно было попасть двумя путями. Один из них, тот которым они собирались воспользоваться, лежал через вокзал. Другой предполагал длительную, в полтора часа, прогулку. По-хорошему, парням следовало добираться именно так, но они решили, что вызовут ненужные подозрения у Федота.

Речной вокзал лежал в двух кварталах от них. Это было старое, советских времен, здание со всевозможными подсобками, кассой, комнатой спасателей и милиции на первом этаже и залом для банкетов – на втором. В это время народу возле причала почти не было. На собачьем пляже бегала ребятня. Несколько летних кафе продавали дешевые завтраки, но до полуденной жары, пока первые пароходы не выходили, о клиентах в них только мечтали. За Речным вода уходила в Затон – кладбище старых кораблей. В особую жару парни частенько ныряли там с высоких барж в спасительную воду. Сам причал спрятался в заводи. До другого берега рукой подать и течения почти нет. Мешают лишь менты.

Это и было самым опасным. Кто сможет поручиться за то, что какой-нибудь сердобольный милиционер не вспомнит троих ребят, перебравшихся на другой берег? Ничего необычного в самих прыжках не было – подростки сигали в воду с причалов частенько. Толик и сам уже попадался ментам. Штрафов денежных не давали, но могли хорошо дать по заднице ластом или же заставить мыть полы в кабинете.

Парни осторожно ступали по тротуару, боясь наступить на осколки бутылок, которыми сами же щедро усыпали по ночам улицы. По дороге встретились еще две знакомые девушки. Парни перекинулись с ними парой-тройкой слов и, сославшись на дела, пошли дальше.

– Да что за день сегодня такой? – пробурчал Дава.

Площадка между причалами и зданием Речного вокзала ожидаемо пустовала. Из колонок, выставленных на танц-поле летней дискотеки, надрывались голоса двух малолеток. Пели что-то о роботе. У входа курил молодой человек в спортивном костюме.

Парни осторожно приблизились к площадке и, убедившись, что никто не наблюдает, приготовились.

– Пойдем, – Дава похлопал Толика по плечу.

Они побежали. Сверху причал ограждал метровый заборчик из железных труб, снизу висели цепи. Толик перепрыгнул через забор, задержался на секунду на узком карнизе и прыгнул вниз.

Вода показалась непривычно теплой. Ноги коснулись бетонного дна, покрытого скользкой тиной. Когда он был ребенком, ходил слух о том, что из плит на дне торчат острые штыри. Специально, чтобы ловить нарушителей. В детстве Толик часто представлял, как погибает, напоровшись на острый кол. Оттолкнувшись, он поплыл вперед. Сзади уже кричали. Дава вынырнул, повернулся к ментам, показал средние пальцы обеих рук и захохотал.

Доплыли минут за семь. Выбираясь, Толик ощупывал дно, усеянное острыми камнями, но все равно умудрился нарваться пальцем ноги на один из них. Он посмотрел назад. На краю причала стояли трое в форме. Вода доносила звук отлично. Все трое матерились, на чем свет стоит.

На этом берегу, не считая самой реки, было два водоема: небольшое озерцо в пятистах метрах и заводь в двух километрах от вокзала. На озерце Толик и сам подростком не раз прыгал с тарзанки, закрепленной на массивной ветке старого дуба, свисающего с края оврага. Заводь в отдалении местные прозвали Косой из-за островка, расположенного ровно посередине. О Косе знали немногие – именно поэтому они выбрали это место.

Они прошли мимо озера. Людей тут не оказалось, слава богу. Пошли к заводи – Федот подойдет на лодке туда.

Добрались без проблем. Шли опять же молча, шлепая время от времени комарье и назойливых слепней. Даже обычно спокойный с виду Дава нервничал. Он насупился и бычьим взглядом уперся в кривую линию тропы.

Ужасно хотелось пить. Пить и ссать. А еще лучше – не находиться сейчас тут. В кишечнике Толика постоянно бурлило, и он сомневался, что действительно сможет. Вчера, на словах, все казалось легким и выполнимым, но теперь же… Он не сможет. Нет. Даже ради Машки.

Федота пришлось ждать полчаса. Тема запрыгнул в воду, а Дава с Толиком остались на берегу. Они устроились рядом с тоненьким стволом клена. Дава разорвал пачку ванилина и принялся втирать в кожу. Ветер немного успокоился, а, значит, скоро их начнет пожирать мошка́. Спасались ванилином – ни один крем не отгонял насекомых так, как этот порошок. В воздухе тут же потянуло приторным запахом сдобы.

– Я… – Толик проглотил огромный ком, застрявший в зобу. – Я не знаю, смогу…

– Я смогу, – Дава посмотрел на друга с участием, без всякого упрека. Он понимал, на что они идут. – Не парься. Я начну, а потом и вы подключитесь.

Лучи играли налитыми мышцами плечами Давы. Он, конечно, спортсмен, подумал Толик, боксер, но сыграет ли это роль? Дава был одним из тех, о ком частенько шепчутся в других частях города. Если на тебя наезжает пара гопников с соседнего района, то достаточно просто упомянуть его имя, чтобы они отвязались.

Из-за зарослей камыша послышался свист. Толик сунул два пальца в рот и свистнул в ответ. В узком коридоре, ведущем к реке, появилась лодка Федота. Тема вылез из воды и встал рядом с друзьями.

– Нихера вы резкие, поцы, – Федот заржал. – Давно сидите?

Они помогли с лодкой. Ткнули ее носом в песок и стали собирать вещи.

– Пойдем по рюмке? – спросил Дава, и голос выдал и в нем волнение.

– А то, – довольно прокряхтел Федот. – Я думал, что ты спортсмен, а ты у нас по литрболу?

– Ага. Боксер по шахматам.

Толик достал из рюкзака бутылку, уже успевшую нагреться до комнатной температуры, передал пластиковые стаканчики Даве. Сердце бешено дребезжало в груди. Руки дрожали, как у больного Паркинсоном. Это не ушло от внимания Федота:

– Ниче тебя торкает.

Толик постарался взять себя в руки. Монстр. Нужно втемяшить в голову это слово, наконец. Монстр. А еще Маша. Воображаемый образ мертвой сестры улыбнулся, будто пытаясь подбодрить брата.

Со стаканчика Федота капало. В пластиковом боку зияла дыра от отвертки. Дава проделал ее еще вчера. Он протянул водку. Федот не взял. На лице его застыла все та же улыбка, хотя любой бы сказал, что он на измене.

– Эт чё?

– Дырявый стакан для дырявого ублюдка, – ответил Дава и воткнул стаканчик в протянутую ладонь.

Федот был старше каждого из них на шесть лет, а в возрасте семнадцать это многого стоит. Он оглядел поочередно каждого из друзей. Тема и Толик подошли ближе.

– Ты чего, малой, берега попутал? – все с той же улыбкой, но на этот раз тихо, с угрозой в голосе, спросил Федот.

Дава засунул руку в карман и вытащил уже с кастетом.

– А че ты щеришься? – с этими словами он ударил Федота в лицо.

Послышался чавкающий звук. Федот упал. Дава тут же запрыгнул на него, сбросил кастет и стал бить кулаками.

– Че ты щеришься, мразь?

С двух сторон подошли Толик и Тема. Несколько ударов босыми ногами пришлось по окровавленному лицу Федота. Толик осторожно подвинул Даву. Тот уступил место без нареканий. Толик сел на грудь Федота и стал остервенело бить в челюсть. Один удар пришелся по носу. Короткий отросток тут же лег набок. Федот захрюкал.

– Ублюдок! – Толик обрызгал лицо жертвы слюной.

Сознание накрыло черной завесой. Дава и Тема, поняв, что он сейчас перестарается, оттянули Толика назад. Федот так и остался лежать на спине, хрюкая, как свинья.

– Ублюдок! – снова выкрикнул Толик и разревелся.

– Принеси веревку, – обратился Дава к Теме.

***

О том, что Федот – монстр, узнал Тема. Узнал совершенно случайно. Никто не искал живодера в районе Речного вокзала целенаправленно. Ни менты, ни даже родственники. Первая жертва, девочка двенадцати лет, пропала на Хи́мах, то есть в другой части города. Ребенка нашли растерзанным в кустах, в парке возле танка на постаменте. Случилось это два года назад. За это время живодер искромсал еще трех девочек, одной из которых стала Маша – сестра Толика.

Маша не вернулась со школы. Училась она в нескольких кварталах от дома. Сначала навстречу вышел отец, но не найдя дочь, подключил и Толика с друзьями. Пока он в компании Давы и еще одного друга бродил в поисках сестры по району, Машу насиловал этот ублюдок.

Тело девочки обнаружили лишь через неделю после исчезновения.

Тема возвращался с одногруппником с учебы домой. До трамвайной остановки топать приходилось полчаса, но автобусы давали большой круг, да и брали за проезд больше – оставшихся денег хватало на сигареты поштучно в ларьке по пути. Разговор зашел о Толике. Друг Темы не знал о том, что произошло с Машей, и без задней мысли рассказал, что видел ее совсем недавно. Ее подвозил Федот.

Тема дураком не был и поэтому не сказал ни слова о трагедии, лишь уточнил, когда и где. И тогда все сошлось.

Первым делом он рассказал Даве. Вместе они навели кое-какие справки о Федоте. Все знали, что тот сидел на малолетке, двигался одно время с блатными, наркоманил, но потом завязал. Обзавелся лодкой, оградил забором площадку на другом берегу, выращивал овощи. Даже завел козу. Те, что постарше, называли его Робинзоном. Знать бы им, тем, что постарше, кто у него там в роли Пятницы.

На самом деле, ни Дава, ни Тема не были уверены, держит ли он пленниц у себя на другом берегу. Зачем столько мороки, если можно избавляться от тел прямо там? Это ведь и перевести нужно – сначала живого человека, а затем и труп. На другом берегу жить – все равно, что на ладони. Да и крики вода разносит далеко. Река в этом месте метров триста в ширину, не больше.

Не было и уверенности в том, что это он убийца. Во-первых, друг Темы мог ошибиться. Во-вторых, мало ли, что там произошло, – Федот мог действительно подвести девчонку, а все произошедшее – ужасное стечение обстоятельств.

Несколько месяцев они наблюдали. Следовало бы обратиться к ментам, по-хорошему, да только не верили ни Дава, ни Тема им. Взять под колпак-то Федота менты возьмут, да только доказать ничего не смогут.

За руку парни его, понятно, не поймали, но Федот все равно засветился.

Была у него, Федота, слабость: любил выпить с молодыми. Со сверстниками он практически не общался, по крайней мере, парни не видели его в компании с ровесниками. На одной из таких посиделок пьяный в умат Федот пялился красными от водки глазами на девчонок-малолеток, подошедших к ребятам. Этот взгляд сказал о многом. Никто другой и не заметил бы, да только Дава с Темой были начеку.

В тот вечер все решилось.

Неделей позже они рассказали обо всем Толику, а вчера договорились, как это сделают.

***

Дава выплеснул остатки воды из пластиковой бутылки на голову Федоту. Руки монстра были привязаны за спиной к стволу дерева. Лицо его походило на сырую котлету. На разбитую кастетом, лопнувшую, скулу постоянно садились мухи и слепни. Со рта по подбородку и дальше вниз тянулась кровавая вязкая нитка слюней. Один глаз настолько заплыл, что полностью исчез под кровоподтеком. Федот стал дышать ртом и хрюканье, наконец, прекратилось. Грудь его ходила вверх-вниз.

Вода привела его в сознание. Федот поднял голову и посмотрел на своих обидчиков. Распухшие губы растянулись в некое подобие улыбки.

– Вам… всё, пацаны, – прошамкал он и сплюнул в сторону Давы. На скулу вновь села муха, и Федот сморщился. – Вешайтесь.

– Вешаться? – Толик сел рядом с Федотом на корточки и ткнул пальцем в трещину на лице.

Это действительно была трещина. Она извивалась молнией от глаза вниз почти до губ. Когда края ее разверзлись, обнажилась кость. Федот закричал и принялся молотить пятками по песку. Дава схватил припасенную тряпку, подбежал к пленнику и сунул в рот.

– Еще раз крикнешь, я сделаю тебе больно. Очень больно. Ты понял меня?

Федот захрюкал. В глазах его вдруг промелькнул страх. Пока еще мимолетно, но все же страх. Федот тут же попробовал скрыть его за ухмылкой. Дава схватил поломанный нос и резким движением вправил его. Послышался хруст, но отросток действительно остался в нужном положении. Из обеих ноздрей хлынула кровь. Через минуту кляп был полностью пропитан ею.

Федот что-то промычал.

– Все? Орать еще будешь? Готов к разговору?

Пленник никак не отреагировал, но парни поняли, что он не станет кричать. Толик с отвращением выдернул пропитанную кровью тряпку изо рта.

– Пацаны, вы че, попутали что ли? Че за беспредел?

– Сейчас узнаешь, – Толик сунул руку в жерло рюкзака и вытащил целлофановый пакетик. Не спеша, он развязал узел и показал Федоту фотографию сестры. Не заплывший глаз на миг расширился, дернулся от испуга. Пленник тут же спохватился, скорчил непонимающий взгляд, но этого мгновения хватило Толику, чтобы понять: перед ним сидит убийца. Тот, кто порезал Машу на куски. – Узнаешь?

– Это… это ведь сеструха твоя, да? Которая пропала…

– Ага. Которую ты, мразь, убил.

– Ребят, вы, по ходу, не в себе. Вы чего? Зачем мне ее трогать?

– Ты нам расскажи.

– Поцы, я ничего не понимаю. Вы что… Вы че, думаете, это я сделал с ней? – в животе Федота заурчало, и через секунду в воздухе повисла отвратительная вонь.

– А чего серишь, если не ты? – спросил Дава.

– Да я… я не знаю, о чем вы! Вы что, сдурели что ли?

– Зачем она села к тебе в машину?

– Да не садилась она ко мне в машину!

Толик тут же врезал Федоту за очевидную ложь.

– Ошибка, ублюдок, – угрожающе тихо проговорил Дава. – Если бы объяснил, зачем, может, и жить бы остался. Если врешь, значит, есть, что скрывать. А то, что она села к тебе в машину, – факт.

– Да не садила…

Резкий удар Толика снова оборвал его.

– Не ври, мразь! Тебе же лучше сейчас говорить правду.

– А помнишь, ты лечил нас о том, что за базар нужно держать ответ? – спросил Дава. – Нам еще по тринадцать было, а ты, крутой типок, типа, только откинулся. Учил жить по понятиям. Помнишь? Ну давай. Теперь ты ответь за свой базар. Хотя бы раз в своей собачьей жизни, будь человеком, ответь.

– Да я не знаю, о че…

От нового удара кусок мяса на скуле отошел, окончательно оголив кость.

– Заткнись. Не ори. Тебя предупреждали.

Федот вдруг расплакался. Слезы стекали по окровавленным щекам, оставляя чистые полосы позади.

– Пацаны, вы перепутали. Я клянусь, что ничего не делал. Я не трогал ее.

– Зачем она села в твою машину?

– Не садилась она! Поцы, я отвечаю… – из носа потекло, запузырилось.

– Если признаешься, – сказал Дава, – сдадим ментам. А нет – тут ляжешь. Я тебе отвечаю.

– Я ничего не сделал, – рыдая, выдавил пленник.

Дава поднял с земли тряпку и, не отряхивая, запихал в рот Федоту.

– Подумай. Либо сдохнешь тут, либо к ментам. Мы-то прекрасно знаем, что ты это сделал. Вот только мусорам так сдать не можем. Закопаем прямо тут. А признаешься, поплывешь на зону. Нам ментам нужно как-то объяснить твое состояние. А пока позагорай. Мухи с тобой повозятся немного.

***

Солнце поднялось в зенит. Ветер разогнал последние облака и окончательно утих, довольный.

– Вот и верь синоптикам, – Толик усмехнулся, чтобы хоть как-то разбавить гнетущую тишину, в которой они сидели вот уже битый час.

Оставалось надеяться, что никому в голову не придет сорваться спонтанно к тарзанке. От нее они находились на приличном расстоянии, но все-таки следует быть осторожнее и по возможности тише.

Разговор не клеился. Все трое сидели, как на иголках. Тема иногда заходил в воду, освежиться, но и он был на пределе. Вообще выводить из себя Тему – довольно безнадежное задание. Спокойный в любой ситуации – ему бы в покер играть – парень, казалось, и тут нашел, чем развлечься. Он нырял в теплую воду и плавал к косе с таким видом, словно его тут ничто не касается. Накануне он также пожал плечами, когда Дава предложил самим заняться Федотом, будто речь шла о походе к проституткам.

За их спинами стонал Федот. Мухи облепили лицо монстра. Кровь из раны перестала течь, но пленник весь побледнел. Время от времени Дава поил его теплой водой из бутылки. Поливал на голову.

– Все, – Дава встал и пошел к Федоту.

Он вытащил кляп изо рта, отогнал мух и слепней от лица. Пленник посмотрел на него красными, почти пьяными глазами.

– Ну что? – спросил Дава. – Будешь говорить?

– Пошел ты нахер, – проскрипел высохший голос.

– Ну, как хочешь, – парень сунул тряпку обратно. – Обойдешься без воды.

***

Федот не выдержал через час. Он привлек внимание парней попытками крикнуть. Дава и Толик подошли к измученному жарой пленнику. Присели на корточки и выдернули кляп.

– Пить, – прохрипел Федот.

– Говорить будешь?

– Да.

Толик сходил за бутылкой. Пленник впился в горлышко и начал жадно глотать. Покрытый щетиной кадык поршнем ходил вверх-вниз.

– Хватит, – Дава положил руку на предплечье Толика. – Теперь говори. Ты?

– Я… во всем… признаюсь… – Федот тяжело глотал после каждого слова. – Отвезите меня к ментам. Я все… расскажу.

– Федя, Федя, – Дава покачал головой. – Неужели ты держишь нас за идиотов? Ты к ментам, а потом заяву на нас? Или как это, по-твоему, должно работать?

– Но… – в глазах пленника появились слезы. – Но вы ведь обещали.

– И сдержим обещание. Но все должно быть по-честному. Если мы отвезем тебя к ментам, то ты ведь заднюю врубишь. Разве нет? Что толку тогда во всем этом?

– Чего вы хотите?

– Ты рассказываешь нам то, чего не было в новостях, – пожал плечами Дава. – Сколько их было? Как ты их убиваешь? Знаешь, мы ведь не просто так взяли тебя за жопу. Пацаны проштудировали вопрос. В газетах и новостях не показывали всего. А мы знаем кое-что. Ты подтверждаешь нам все своим рассказом, а мы вызываем ментов.

– Да вы, мать вашу, настоящие вохры… – Федот беззвучно засмеялся, за что тут же получил тычок вбок. – А если вы ошиблись? Вы об этом думали?

– Думали, Федя, думали. А теперь подумай ты. У тебя есть полчаса. Потом я буду тебя резать.

Изваляв кровавую тряпку в песке, Дава с силой впихнул ее в рот пленника. Тот начал изворачиваться, попытался крикнуть, даже ухватил пальцы Давы зубами, но тут же получил оплеуху по раненной щеке.

***

Прошел еще час, прежде чем Федот решился. Он, как и в прошлый раз, стал привлекать к себе внимание мычанием. Снова первым делом попросил глоток воды.

– Обойдешься, – отрезал Дава. – Сначала разговор, потом вода.

– Я не… могу, – пленник попытался сплюнуть прилипшие к высохшему языку песчинки, но не смог. – Пить… Пожалуйста.

– Ты этим девочкам пить давал, которых кромсал, ублюдок?

Плечи Федота задергались в беззвучном плаче. Толику стало не по себе. Он не переставал думать о том, что они могли ошибиться. А если он и правда не виноват ни в чем? Что тогда? На уроках истории часто, с подчеркнутым превосходством (мол, у нас такого никогда не было!), рассказывали о пытках инквизиторов. Под пытками любой оговорит себя. То, что они знали о чем-то, что известно только следствию – пустой треп и не более. Кто же им расскажет? Да и как узнать, не попавшись? И чем они отличаются от этих самых инквизиторов? Он все больше понимал, что ему вовсе не хотелось мучить этого человека, даже если это все – правда. Даже ради Маши. Нужно было просто пойти к ментам. Они бы его быстро размотали. Федот посадил Машу в машину – что еще нужно?

Ему хотелось остановить Даву, но он не мог. Тот пойдет до конца – это точно.

Толик вдруг понял, что вовсе не считает его лучшим другом. Понял, что, пойди все не по плану, Дава попросту изобьет и его, и Тему в придачу прямо тут. А потом сделает все так, как и было задумано.

Размышления прервал голос Федота:

– Это… я. Пацаны, – он ревел, – не убивайте, пожалуйста. Я не знаю, что со мной. У меня просто перекрывает крышу иногда. Я ничего не могу с этим поделать.

Внутри все оборвалось. Толик сжал кулаки, собираясь размозжить череп ублюдка первым же попавшимся камнем, но, увидев жалкое лицо, отошел назад, отвернулся и сам зарыдал.

– Говори, о чем не знает никто, – от спокойствия в голосе Давы мороз по коже прошел не только у Федота.

Маньяк разревелся с новой силой. Он поднял окровавленное лицо, перепачканное соплями, слюнями и песком. Во взгляде появилась мольба. Дава остервенело засадил ему в нос.

– Говори, тварь, или, клянусь, я отрежу твой член перед тем, как сдать ментам. Насиловал?

Федот кивнул.

– И Машку?

– Не убивайте, пацаны…

– И Машку? – завопил Дава.

Федот кивнул. Дава вскочил и ударил носком ноги по подбородку. Клацнули зубы. Насильник ойкнул, и новая порция крови вперемешку с крошевом зубов, потекла вниз.

– Говори, мразь… – прорычал Дава. – Не дай бог тебе сейчас спрыгнуть. Я с тебя шкуру с живого сниму. А потом спиннингом насиловать буду, пока говно со рта не польется. Что знаешь ты, чего не знает никто из телека?

– Она… – насильник болезненно сглотнул. – Она… Я брил их…

– Что? – Толик повернулся к пленнику лицом, тот тут же замолчал, спрятав взгляд. Сорвавшееся с цепи воображение мгновенно нарисовало картинку.

– Повтори, – нажимал Дава.

– Я брил им их…

– Зачем? – выдавил из себя Толик. Он был на грани. Он попросту не понимал логики этой мрази.

– У них у всех к этому времени пушок появляется…

Новая порция ударов заставила Федота замолчать. На этот раз били все трое. Били по лицу. Расплющили нос. Новая шишка под бровью повисла над вторым глазом.

– Брил, да? Ах ты, мразь, брил их?

Федот потерял сознание, и лишь потом парни остановились.

***

– Давай и вправду сдадим его ментам, – выдавил Толик.

– Ты чего? – Дава глотнул из бутылки. – И что потом? Нас посадят, а его отпустят? Ты в своем уме?

– Но у нас ведь есть доказательства.

– Ага. А потом докажи им еще, что он это сам нам сказал. Толян, братан, ты чего? Это ведь он Машку.

– Хватит! Я и так понял!

– Я тоже за ментов, – неожиданно сказал Тема, потупив взор.

– Пацаны, вы чего? Вы соображаете вообще? Толян, я не понимаю тебя. Если мы пойдем к ментам, то нам конец. Забудь про универ. Вы себя защищаете или этого ублюдка? Если себя, то мне насрать! Я его сам порежу. Главное, вы не сдавайте меня и все. Согласны?

Никто не ответил. Тема принялся рисовать веточкой круги на песке. Толик внутренне готов был согласиться, но не мог сказать этого вслух. Его разрывало от противоречий. Да, это он должен был кричать, а не Дава. Он должен порезать ублюдка на куски. А итог? В итоге оказалось, что вся его напыщенность, решительность, крутизна – яйца выеденного не стоят.

А Маша? Он попытался нарисовать в памяти образ младшей сестры, но не смог. Воображаемый взгляд не задерживался на лице, а воображаемая Маша то и дело отворачивалась. Ее лицо заменила рожа Федота. Рожа монстра сконцентрировавшегося на работе с бритвенным станком.

Сзади послышался стон. Они повернулись. Федот все больше походил на кусок пропавшего мяса. Заплывшие щелочки глаз пытались поймать хоть один образ. Разбитые губы ходили взад-вперед, словно пытались поглотить тряпку. Нос, как в детских рисунках, указывал направо.

– Я сделаю это, – проговорил Дава. – Просто не мешайте мне.

– Нет, – выдавил Толик. – Я сам.

Он достал из рюкзака нож-бабочку и пошагал к маньяку. Федот все-таки мог их видеть, как выяснилось. Он начал дергаться, пытаться вырваться и мычать. Толик подошел вплотную и сел рядом на корточки.

– Есть последнее желание? – он выдернул тряпку.

– Пацаны, вы ведь обещали. Не убивайте, пожалуйста. Я клянусь, что сам пойду к ментам и сдамся. О вас ни слова никому не скажу. Только не убивай. Ну, То-о-олик! Пожалуйста!

Толик встал и отвел руку с ножом за спину. Федот начал лягать ногами и истошно вопить. Толик вновь протолкнул кляп глубоко в глотку, так, что у маньяка начались рвотные спазмы, вновь отвел руку с ножом.

И ударил.

Когда лезвие оказалось у самого бока Федота, рука дрогнула, и этой заминки хватило, чтобы ослабить удар. Кончик ножа вошел между ребер сантиметра на четыре. Федот приглушенно завопил. Толик вырвал нож, занес для нового удара, но не смог. Рука повисла и не хотела слушаться.

– Давай, – на плечо ему легла ладонь Давы, вырвала из оцепенения. – Отойди. Я сам все сделаю, – в голосе не было раздражения – только поддержка.

Толик растерянно вручил ему нож. Дава подошел к пленнику, выдохнул, словно собирался выпить стакан водки, размахнулся, но тоже не сумел ударить. Он стал ходить перед Федотом вперед-назад. Подошел еще раз, но с тем же результатом. Толик надеялся, что Дава передумает, но этого не случилось. Парень приподнял локоть визжащего маньяка и с размаху всадил оружие по саму рукоять в бок, под ребра. Федот тут же обмяк. Голова повисла. Из обоих ран хлестала кровь. На песке она сворачивалась в комки. Кляп выпал изо рта на ноги.

– Твою мать, – раздался голос за спиной.

Толик и Дава обернулись. Застывший Тема смотрел куда-то в сторону. Проследив за направлением его взгляда, они увидели девушку лет двадцати на вид. Она, раскрыв рот, переводила испуганный взгляд поочередно на каждого из парней и труп Федота.

Немая сцена тянулась бесконечно долго. Толик лихорадочно соображал, что можно сделать в сложившейся ситуации, но ни к чему не пришел. Дава выставил окровавленные ладони перед собой. Он и сам, словно язык проглотил.

Девушка попятилась назад, осторожно, не сводя взгляда с парней.

– Стой, – тихо проговорил Тема. – Все – не так, как выглядит. Да стой я тебе говорю!

Но девушка, развернувшись, уже бежала по тропе в сторону тарзанки. Все трое бросились за ней. Девушка завопила. Она бросила тапки, которые несла в руке. Дорожка извивалась под ней. Девушка, дабы не терять ни секунды, решила срезать дугу, но это было ошибкой. Уже через два шага она упала, кувыркнулась и схватилась за ногу.

– Не ори, – Дава догнал ее первым. Он тряс перед ней ножом – возможно, неосознанно, но это подействовало, как транквилизатор. – Не ори. Не ори.

Девушка легла в позу эмбриона, закрыла голову руками и стала бить в воздух ногами. Она завыла. Это была высокая, в зеленом раздельном купальнике, рыжеволосая девушка.

– Тише, – подбежал запыхавшийся Толик. – Мы ничего тебе не сделаем. Просто не ори.

Девушка села и принялась кивать, как швейная машинка. Ее огромные зеленые глаза наполнились слезами. Она плотно сжала губы и сопела.

Тема догадался помочь ей встать. Руки девушки дрожали. Она тихо скулила, проходя мимо Давы и Толика.

– Не бойся, – подбодрил ее Дава. – Ничего мы тебе не сделаем.

Они вернулись. Девушка скосила взгляд на труп Федота и вскрикнула. Подбородок ее задрожал.

– А? Щас…

Тема подбежал к рюкзакам, достал полотенце и прикрыл голову ублюдку. Силуэт – ясно – остался силуэтом, но легче стало даже Толику. Он еще не полностью осознал то, что они убили человека. Сейчас появилась проблема куда серьезней.

– С кем ты тут? Много вас? – спросил Дава. – Эй. Милая, – он вымучил жидкую улыбку. – Как тебя зовут?

– Ю… Юля, – голос оказался низким, как у мальчишки-подростка.

– Слушай, Юля. Мы не хотим проблем. Я клянусь тебе, что с тобой ничего не произойдет. Все действительно не так, как ты думаешь. Мы тебе все объясним. А сейчас скажи, с кем ты здесь?

– С Андреем, – выпалила она. – Ребят, не трогайте меня, пожалуйста. Я никому ничего не скажу.

– Да не собираемся мы тебя трогать. Просто присядь. Раз уж так вышло, что ты… увидела… Нам нужно объяснить, что происходит. Толян, принеси фотку.

– Какую? – не сообразил сразу Толик.

– Машки! – раздраженно выкрикнул Дава. – Тише, Юль. Не реви. Сейчас…

– Эй!

Дава не успел договорить. На тропинке появилась фигура, судя по всему, Андрея. Это был накаченный высокий парень лет двадцати пяти на вид. Оценив ситуацию беглым взглядом, парень бросился в драку. Ударом ноги в прыжке он снес Даву и тут же развернулся к Толику. Тот выставил руки вперед, стараясь всем видом показать, что конфликта можно избежать.

– Слушай, братан. Тормозни. Я сейчас все объясню. Никто не трогал твою девушку.

Однако Андрей не слышал или же не слушал аргументов. Резким ударом голени он подсек Толика. Кулак догнал испуганное лицо уже почти на земле. Андрей оказался ко всему прочему еще и бойцом. Второй удар взорвался искрами в голове Толика. Он почувствовал, как ломается нос.

И вдруг тишину, в которой все происходило, разорвал отчаянный вопль Юли. Толик не сразу понял, что его не бьют больше, открыл глаза и увидел валяющегося на песке Андрея. Над ним стоял Тема с кастетом в руке. Левая половина лица Андрея стала похожа на свеклу. Парень дергался в конвульсиях. Юля продолжала вопить, как будто ее режут.

– Закрой рот! – прошипел Тема, выставив указательный палец перед лицом. – Закрой, сука, рот или рядом ляжешь!

Он с трудом стянул с пальцев кастет, отбросил в сторону, подошел к девушке и легонько ударил по щеке. Магия пощечины сработала мгновенно.

Дава поднялся, отряхивая ноги от песка, помог подняться Толику. Из носа того двумя ручьями хлестала кровь. Она залила всю грудь, испачкала шорты.

Ему сейчас хотелось двинуть как следует по физиономии Темы. Какого черта он схватился за кастет? Драка только началась. Втроем они бы скрутили этого бойца, каким крутым он бы ни был. Ему хотелось бы, но помешал истошный крик с боку.

Все трое повернулись к Федоту. Полотенце упало вниз. Федот очнулся и орал от невыносимой боли. Дава подбежал к ублюдку и заткнул рот многострадальной тряпкой.

– Да что за день такой?! – крикнул он. – Твою мать! Твою мать!

Девушка бросилась к своему парню. Ладони легли на лицо. Юля рыдая, прижалась к парню.

– Андрей! Андрюша! Андрей! Что вы творите? Звери!

Никто не ответил. Толик подошел к ним. Андрей все еще дергался. В виске зияла глубокая вмятина. Тема бил со всей дури, не думая о последствиях. На губах парня появилась пена. Он приоткрыл глаза. Сквозь узкие полумесяцы виднелись белки.

– Ему нужен доктор! Он умрет! – умоляла Юля.

Все трое зачинщиков стояли, как истуканы, не двигаясь с места. Пришло осознание случившегося. Мозг Толика лихорадочно работал, искал лазейки. Сбоку мычал, корчась от боли, Федот. Перед глазами были истерично рыдающая девушка и ее умирающий парень. Они убили его. Теперь речь шла не об избавлении мира от маньяка. Речь шла о спасении.

– Я… – промычал Тема. – Я не хотел… так сильно, – он сглотнул.

– Да пошел ты к черту! – выкрикнула девушка. – Ему нужен врач! Срочно. Он умирает! Господи, как глубоко!

Никто не двинулся с места. Девушка окинула всю троицу, каждого поочередно презрительным взглядом.

– Да что ж вы за люди такие? Помогите ему.

Так и не дождавшись ответа, она встала и пошагала по тропинке в сторону тарзанки. Тема побежал за ней.

– Эй! – крикнул Толик. – Что ты делаешь?

Тема схватил девушку за руку и потянул назад. Юля завизжала, за что тут же получила кулаком в живот. Она сложилась пополам и села на корточки, хватая ртом воздух.

– Отойди от нее!

Толик подошел к ним, отцепил руку, крепко сжимающую предплечье девушки, и толкнул Тему в грудь. Тот не стал терпеть и бросился на обидчика. Толик, не ожидавший такой прыти от всегда молчаливого, спокойного друга, отошел назад. Теме хватило трех ударов, чтобы свалить Толика на землю.

– Отойди. Лучше отойди назад, Толя.

В этом «Толя» прозвучала неприкрытая угроза. Толик повернулся к Даве, бог знает зачем: то ли искал поддержки, то ли хотел убедиться, что друг останется в стороне. Дава смотрел в землю. Он решил не вмешиваться. Толик вскочил и вновь бросился на Тему. Впрочем, без особых успехов. Тема ухитрился схватить его голову, ударить в прыжке по лицу коленом, затем перехватить удушающим.

Они частенько боролись в свое время, но этот захват не был похож на то, чем они баловались. Тема душил друга. Душил по-настоящему. Под самым затылком потянуло. Толик закричал.

– Все! – вмешался, наконец, Дава. – Отпусти его!

Захват ослаб, и Толик рухнул на землю. Он пыхтел, как после пятикилометрового кросса. У Темы же даже не сбилось дыхание. Только лицо поменялось. Появилась на нем ухмылка что ли. Она, ухмылка, так и говорила: «Давай. Попробуй еще раз. На этот раз я не стану никого слушать и просто забью тебя до полусмерти».

Дава выматерился и сплюнул в кусты. Он помог встать девушке и отвел ее назад. Андрей перестал дергаться и лежал. Грудь его ритмично вздымалась – дышал. Под головой сворачивалась в комки кровь.

– Хорош рамсить, – непонятно к кому обратился Дава. – Нужно обдумать, что дальше делать.

– Я в тюрьму не пойду, – сказал Тема. – Не из-за этого… – он указал кивком на Толика.

– Ты знал, на что идешь, – прошипел Дава.

– Я знал? Да хер там плавал. Думаешь, я хотел его? Так получилось! Ничего не изменишь теперь!

– И что ты предлагаешь?

Толик без слов понял, что предлагал Тема, да и Дава, скорее всего, тоже. Вот только не хотел произносить этого вслух. Речь шла об убийстве. Теперь уже хладнокровном убийстве. Если Федота можно было как-то списать на благородные порывы, а парня-качка – на обстоятельства, то девушку придется убить с полным осознанием.

– Пацаны, вы чего? – прохрипел Толик. – Вы ведь не серьезно, а?

– Толик, просто, блядь, закрой свой рот, – это сказал Дава. Тема даже не взглянул на друга.

Снова завыл Федот. Нервы Давы не выдержали. Он подбежал к ублюдку и с размаху зарядил в лицо ногой. Голова Федота откинулась назад, глухо стукнулась затылком о ствол дерева. Он замолчал.

Девушку трясло в беззвучных рыданиях. Она переводила затравленный взгляд с Давы, на Федота, потом на Тему, на Толика, долго не отводила глаз от умирающего друга или мужа.

– Слушай, – Тема сел рядом с ней на корточки. – Да послушай ты меня!

Девушка втянула сопли и выпрямилась. Она боялась смотреть в глаза Теме, отводила взгляд в сторону.

– Смотри на меня! – новая пощечина во второй раз привела ее в чувство. – Все, что тут произошло, – случайность. Ты слушаешь меня? Ты слышишь? Я тебе сейчас все объясню. Но сначала ты должна сказать мне, где вы остановились.

– Мы… – она сглотнула. – Мы не хотели на тарзанку. Там много людей обычно. Шли сюда.

– Не ври мне. Почему шли по отдельности?

– Я посмотреть хотела, свободно или нет. Андрей там остался. Вещи сторожить. Мы… мы не хотели тащить все зазря, а потом возвращаться. А потом, наверное, он пошел за мной.

– Документы есть при вас?

– В рюкзаке.

– Где рюкзак?

– Возле тарзанки.

– Хорошо. Ты должна впитывать в себя все, что я говорю. Это понятно? Я не собираюсь в тюрьму. Видит бог, я не хотел всего этого. Твой парень еще жив. Его можно спасти. Ты понимаешь это?

– Да.

– Нам нужны гарантии, что ты будешь молчать. Только тогда мы сможем вас отпустить.

– Я буду молчать.

– Не перебивай. Заткнись и слушай, Юля. Мы сейчас сходим за твоими документами. Если нас примут, то тебя порешат. Тебя и твою семью. Не думай, что мы не сделаем этого.

– Я… Я все понимаю. Я никому не скажу. И Андрей тоже. Он… он никогда к ментам не пойдет.

– И рыпаться не станет?

– Нет. Не станет.

– Теперь послушай меня. Толик! Неси фотографию! Давай, братан. Не время для обид.

Толик достал дрожащими руками фотографию Маши и протянул Теме.

– Смотри. Видишь эту девочку?

Юля кивнула.

– Этот ублюдок, – Тема указал на Федота, – убил ее. Ты ведь слышала о мяснике? Тела девочек находят по всему городу.

– Да, – закивала Юля, скосившись на Федота.

– Так вот. Мы знаем, что это он делает. Если ты не обломаешься потом, когда у нас будет время, можешь приехать. Я смогу тебе все доказать. Я клянусь тебе своей жизнью, жизнью всех, кого я люблю, что мы ничего не сделаем, а то и подружиться сможем, если ты сегодня поступишь правильно. Ты должна уяснить: эта мразь убивала последние несколько лет девочек. Он убил и изнасиловал сестру Толика. Ты должна мне пообещать, что поступишь правильно.

– Я… Я все поняла. Я обещаю. Я не пойду к ментам. И объясню все Андрею.

– Андрею обязательно все объясни. Я готов с ним пообщаться. Да он может разбить мне лицо в мясо. Я слова не скажу, если по делу.

– Пойми, – вмешался Дава. – Тут обстоятельства сложились. Теперь уже и вправду ничего не изменить, но мы можем еще спасти твоего друга. И тебя.

– Да, – она растерла сопли по щеке. – Давайте уже доставим его на другой берег.

Сказать было куда проще, чем сделать на самом деле. Следовало либо одному из них бежать к берегу, переплыть на другую сторону и дать знать врачам о несчастном случае, либо везти его на лодке. Первый вариант отпадал сразу. Причиной тому был Федот. Со вторым же все упиралось в тысячу мелочей. Они потеряют как минимум час на транспортировку Андрея. Менты увидят лодку и, естественно зададутся вопросом.

Как бы то ни было, вопрос поставлен. Парни отвлеклись от тяжелых мыслей.

Но лишь на мгновение.

Все планы разрушил сам Андрей. Он умер.

Дава первым заметил, что грудь парня не вздымается больше. Кровь под головой перестала сворачиваться в комки и набежала лужицей.

– Твою мать, – прошептал он, приложив пальцы к шее парня.

Юля разревелась. Она и сама все поняла.

Гнетущую тишину разрушало лишь хриплое надрывистое дыхание Федота. Сукин сын никак не хотел подыхать.

Все четверо продолжали сидеть молча, не произнеся ни слова. Юля, – беззвучно рыдая; Толик, – оценивая ситуацию, в мыслях: «Сможет ли?»; Тема и Дава, – пересматриваясь. Они уже все решили, пронеслось в голове. Закопают тут троих, а если Толик будет дергаться, – четверых.

Тишину нарушил новый стон Федота, а затем и его хриплый голос:

– А-а-а-а… Больно. Что ж вы делаете, суки?

Дава вскочил с места и подбежал к маньяку. Он поднял с песка нож, обошел дерево, разрезал веревку, связывающую руки Федота. Тело маньяка грузно рухнуло лицом в песок. Дава отбросил нож в сторону, развернул Федота и стал бить по лицу.

– Когда ты уже, сука, подохнешь, мразь? Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Юля завыла в голос. Толик вдруг понял, что иного шанса не будет. Все. Или сделать все сейчас или никогда. Но это так же станет горизонтом событий. Если он сделает это, то обратного пути не будет.

Лицо Федота больше не было ни на что похоже. Из ушей, рта, носа и даже глаз тонкими нитями тянулись ручейки крови. Рана на скуле окончательно раскрылась, явив миру кость, мясо и жировые отложения. И тем не менее Дава продолжал бить его.

Тема не стал останавливать Толика, когда тот приблизился к маньяку и остервеневшему другу. Наверное, думал, что Толик хочет оттянуть Даву, успокоить.

Толик подобрал нож. Он закрыл глаза и мысленно произнес в небо: «Помоги». Сердце стучало, пульс отбивал чечетку в ушах. Он посмотрел на друга. Тема сидел, насупившись, и шатался вперед-назад. В глазах Юли плескалась неприкрытая мольба.

Толик рванулся на Тему и, что было мочи, впечатал ногой в лицо друга, теперь уже бывшего друга. Крикнул девушке:

– Беги!

Юля не заставила просить себя дважды. Оценив ситуацию, она вскочила и побежала по тропинке. Толик бросился за ней. Девушка орала. Парень мысленно выругался. Потеряет ведь силу и все насмарку.

В горле саднило, будто стекло глотал, – сказывалась пагубная привычка. Курил он всего три года, но не отставал от взрослых – по пачке в день в последнее время. Уже через минуту он услышал дыхание и стук босых ног по земле.

Толик понял, что долго бежать не сможет. Если Дава прыгнет, то ему, Толику, – конец. Он резко развернулся, выставив лезвие перед собой. Дава остановился, держа руки наготове.

– Не подходи, – задыхаясь, сказал Толик. – Я… я ударю.

Шаги Юли затихли вдалеке. Господи, пусть там кто-нибудь окажется, взмолился Толик. А парни – они и сами все поймут, когда остынут. Ну не могут ведь они и сами стать монстрами, ничем не лучше того, что подыхает сейчас там, возле косы.

– Что с вами не так?! – Толик с трудом сдерживал порыв слез.

Дава не отвечал. Он был бойцом с головы до пят. Он не тратил сил на разговоры, и Толик понимал это. Понимал, но плевать хотел. Он все еще надеялся, что то хорошее, что вообще привело их сюда, возьмет все-таки верх. Что они, несмотря на все случившееся, смогут вновь стать людьми.

– Ты забыл, зачем мы тут? – крикнул Толик. Он отбросил нож в кусты. – Она ведь ни в чем не виновата.

Дава ударил его в лицо. Потом еще раз. И еще. На шестом ударе Толик перестал считать. Он почувствовал, как хрустит нос, затем зубы – один из них пришлось проглотить, потому что не смог выплюнуть.

Мимо пробежали ноги Темы.

– Что ты наделал? – Дава поднял Толика и прижал к себе. – Мы ведь могли еще все разрулить.

Толику, хотелось спросить, как, но он издал лишь тяжелое мычание. Дава рыдал, прижав его к себе.

Где-то вдалеке кто-то завопил. Нет. Не кто-то. Толик прекрасно знал, кто это вопит.

Тема вел девушку, крепко сжимая рыжую копну волос. Она орала, не обращая внимания на оплеухи, которыми Тема ее щедро осыпал.

Все померкло. Все оборвалось. Мир сжался до одной точки. Разум бился, стараясь удержать хотя бы ее, оставить чистой. Толик все еще понимал, что, когда Тема исполнит задуманное, то и эта точка исчезнет, померкнет.

Они облажались. Благими намерениями.

– Нет, – выдавил Толик. – Не делай этого. Тема! Братан! Не убивай ее!

Дава прижал его сильнее. Крики Юли становились все глуше. А потом и вовсе затихли.

– Так надо, – прошептал Дава.

– Да пошел ты нахер! Убери свои руки! – Толик пытался вырваться, но тело больше не подчинялось ему.

– Хочешь сесть? Что мать скажет? Она с трудом пережила весть о Машке.

– Не говори о Маше. Не смей! Не-е-ет! Тема! Не трогай ее!

Тема вышел из-за деревьев один. В руках у него был нож. Пальцы в крови.

***

Остаток дня Толик лежал под лучами солнца. Тема и Дава копали яму. Пришлось рыть глубже, чем рассчитывали изначально. Три трупа – не шутка.

Когда они закончили, между деревьями вырос холмик. Тема засыпал все сухими стеблями полыни и конопли. Он так и не заговорил больше с Толиком. Смотрел искоса, словно размышляя о том, стоит ли и его, Толика, закопать тут.

Солнце клонилось к закату. Дава подсел рядом и проговорил:

– Нельзя так лежать на солнце целый день. Ты красный, как рак.

Толик не ответил.

Подошел Тема. Смотря куда-то в лес, холодным голосом отчеканил, словно выучил наизусть:

– Толя. Мы сейчас вернемся домой. Ты пойдешь к себе и забудешь обо всем. Если ты хоть кому-нибудь хоть слово скажешь, то…

– Ты тоже… – пробормотал Толик в ответ.

– Что?

– Ты тоже нахер иди. Я никого не сдам, но ты все равно иди нахер.

– Я тебя предупр…

– Да понял он все! – оборвал Дава. – Пойдем уже.

Тема сел в лодку, а Дава повел Толика к берегу реки.

***

За ним пришли уже утром. Мама ворвалась в спальню испуганная, ничего не соображая. Она не видела вечером, что произошло с лицом сына, – спала, когда он прокрался мимо, – но сейчас ужаснулась. Наручники застегнули прямо при ней.

Проезжая мимо дома Давы, он увидел серый «УАЗ» возле его ворот.

Тема сдал что ли? Толик откинул эту мысль. Он вообще откинул все мысли. Перед глазами стояло лицо матери. А еще девушки с огромными зелеными глазищами и рыжими волосами.

***

Зал взорвался возмущенными голосами, когда после утомительно долгого чтения судья вынес приговор. К этому времени Толик уже был совершеннолетним. Впрочем, в их случае возраст не повлиял на решение. Скидок им никаких не делали. Никаких смягчающих. Только отягчающие.

Мама орала, будто ее режут. Отец, сидел, утопив голову в ладонях. Наверняка также был на грани. Еще две матери и двое отцов смотрели на родителей Толика с презрением.

Хотя ему, Толику, еще повезло. Нужно отдать друзьям должное: поняв, что это не Толик сдал их, они стали защищать друга. Рассказали все так, как есть. Передали через адвоката, чтобы и он не молчал и скидывал все на них.

В зале суда сидел и Федот. Причастность его к убийству Маши и других девочек не смогли доказать. Живучей мрази удалось выбраться из земли той же ночью. Монстр добрался до берега реки и орал, пока его не услышали.

Когда Толик разревелся прямо в зале суда, никто так и не понял, что думал он вовсе не о просранных годах. Нет. Он смотрел на испуганное лицо Федота. Не было пошлых улыбок, как в фильмах, – мол, я вас обыграл, – Федот и вправду был напуган повесткой.

Но если он жив, значит, все было зря. Все впустую. Все.

Автор: dercahek (Александр Рубцов)

Источник (профиль автора на Pikabu)

Сообщество автора в вк

Профиль автора на author.today

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Мы живём хорошо

2025-08-14T15:33:00.819Z

Тетя Эми сидела на крыльце в кресле-качалке с высокой спинкой и раскачивалась взад-вперед, обмахиваясь веером. Билл Сомс подъехал на велосипеде и соскочил перед домом.

Потея под послеполуденным «солнцем», Билл поднял из корзины над передним колесом коробку с продуктами и направился по дорожке к крыльцу.

Маленький Энтони сидел на лужайке и играл с крысой. Он поймал крысу в подвале — сделал так, что она подумала, будто почуяла сыр, самый пахучий и аппетитный сыр, о каком только крыса может мечтать, и когда она вылезла из норы, Энтони овладел ее мозгом и заставил ее выделывать разные штуки.

Увидев Билла Сомса, крыса попыталась убежать, но Энтони не захотел этого, и она кувырком упала в траву и осталась лежать, и глазки ее светились крошечным черным ужасом.

Билл Сомс поспешно прошел мимо Энтони и остановился у ступенек крыльца, что-то бормоча себе под нос. Он всегда бормотал что-то себе под нос, когда приближался к дому Фремонтов, или проходил мимо, или думал о нем. Все так делали. Все усиленно думали о разных глупостях, о ничего не значащих вещах, например, два-и-два-четыре-и-умножить-на-два-восемь и так далее. Все старались перепутать свои мысли и перескакивать в мыслях с предмета на предмет так, чтобы Энтони не мог узнать, о чем они думают. Бормотание под нос помогало.

Потому что, если Энтони схватывал какую-либо вашу мысль, он мог найти нужным сделать что-нибудь по этому поводу — например, вылечить головную боль у вашей жены или свинку у вашего ребенка, или вновь заставить доиться вашу старую корову, или утрясти какие-нибудь мелкие дела. При этом он мог не иметь в виду ничего плохого, но ведь трудно ожидать от него, чтобы в подобных случаях он делал именно то, что нужно.

Это — если вы ему нравитесь. Тогда он может попытаться помочь вам по-своему. И это бывает по-настоящему ужасно…

А если вы ему не нравитесь… Что ж, тогда может быть еще хуже.

Билл Сомс поставил коробку с продуктами на перила крыльца и перестал бормотать ровно на столько времени, чтобы сказать:

— Все, что вы заказали, мисс Эми.

— О, прекрасно, Вильям, — беззаботно сказала Эми Фремонт. — Господи, ну что за жара сегодня!

Билл Сомс съежился. Его глаза умоляли ее. Он яростно затряс головой и вновь прервал бормотание, хотя было видно, что ему очень не хочется этого:

— Ну что вы, мисс Эми… Ведь сейчас так славно, ну просто славно. Настоящий хороший день!

Эми Фремонт поднялась с кресла-качалки и подошла к Биллу. Это была высокая худощавая женщина; в глазах ее зияла улыбающаяся пустота. Примерно год назад Энтони рассердился на нее, потому что она сказала, что не следует превращать кота в коврик из кошачьей шкуры, и хотя он всегда слушался ее больше чем кого-либо другого — других он вообще не слушался, — на этот раз огрызнулся.

Огрызнулся мысленно. И это был конец Эми Фремонт, какой ее знали все. С тех пор у нее никогда больше не блестели глаза. И тогда весь Пиксвилл (население 46 человек) облетел слух, что даже члены собственной семьи Энтони не находятся в безопасности. После этого все удвоили осторожность… Когда-нибудь, возможно, Энтони и исправит то, что он сделал тете Эми. Мать и отец Энтони надеются на это. Когда он подрастет и ему станет жаль ее. То есть если это возможно. Ведь тетя Эми сильно изменилась, и, кроме того, Энтони теперь не слушается никого.

— Успокойся, Вильям, — сказала тетя Эми, — перестань бормотать. Энтони не сделает тебе ничего плохого. Бог свидетель, Энтони любит тебя! — Она повысила голос и обратилась к Энтони, который старался заставить крысу съесть саму себя: — Ты слышишь, дорогой? Ведь, правда, ты любишь мистера Сомса?

Энтони взглянул через лужайку на бакалейщика — пристальный взгляд ярких, влажных пурпуровых глаз. Он ничего не сказал. Билл Сомс попытался улыбнуться ему. Через секунду Энтони вновь обратился к крысе. Крыса уже сожрала собственный хвост, во всяком случае, отгрызла его, потому что Энтони заставлял ее откусывать быстрее, чем она могла глотать, и вокруг на земле валялись кровавые алые комочки. Теперь крыса пыталась достать до своей спины.

Бормоча себе под нос и изо всех сил стараясь ничего не думать, Билл Сомс на негнущихся ногах прошел по дорожке, забрался на велосипед и нажал на педали.

— До вечера, Вильям! — крикнула ему вслед тетя Эми.

Нажимая на педали, Билл в глубине души пожелал мчаться вдвое быстрее, чтобы как можно скорее убраться от Энтони и от тети Эми, которая временами просто забывает, как нужно быть осторожным. И ему не следовало думать о таких вещах, потому что Энтони поймал его мысли. Он поймал желание убраться от дома Фремонтов, как от чего-то плохого, и его пурпуровые глаза мигнули, и он послал вслед Биллу Сомсу крошечную хмурую мысль, совсем крошечную, потому что он был в хорошем настроении сегодня и, кроме того, Билл Сомс ему нравился или, по крайней мере, не ненравился; по крайней мере — сегодня. Билл Сомс жаждет убраться подальше? Что ж, Энтони обиженно помог ему.

Нажимая на педали со сверхчеловеческой скоростью, — так, впрочем, казалось, потому что в действительности это педали нажимали на его ноги, — Билл Сомс исчез в клубах пыли, умчавшись вниз по дороге. Его тонкие испуганные вопли донеслись сквозь летнюю жару.

Энтони взглянул на крысу. Крыса уже сожрала часть собственного живота и издохла от боли. Тогда он послал ее в глубокую могилу на маисовом поле — однажды отец с улыбкой сказал, что ему, конечно, нетрудно делать так со всеми животными, которых он убивает, — и пошел вокруг дома, отбрасывая странную свою тень в горячем медном свете, льющемся с неба.

На кухне тетя Эми распаковывала продукты. Она поставила горшочки от Мэйсона на полку, спрятала мясо и молоко в холодильник, а свекольный сахар и грубую муку сунула в шкафчик под раковиной. Картонную коробку она поставила в угол около дверей, чтобы мистер Сомс мог взять ее, когда придет в следующий раз. Коробка была испачкана, и потрепана, и порвана, и изношена, но она была одной из немногих, оставшихся еще в Пиксвилле. Выцветшими красными буквами на ней было написано: «Суп Кэмпбелла». Последние банки супа и всего прочего были съедены давным-давно, если не считать небольшого общественного запаса, к которому жители обращались только в особых случаях, но коробка еще держалась; а когда она и другие коробки развалятся, людям придется мастерить ящики из дерева.

Тетя Эми вышла на задний двор, где мать Энтони — сестра Эми — сидела в тени дерева и лущила горох. Каждый раз, когда мать проводила пальцем вдоль стручка, горошины — лоллоп, лоллоп, лоллоп — падали в сковородку у нее на коленях.

— Вильям привез продукты, — сказала тетя Эми.

Она устало опустилась на стул с прямой спинкой возле его матери и снова принялась обмахиваться веером. Она вовсе не была стара. Но с того дня, когда Энтони мысленно огрызнулся на нее, что-то скверное случилось не только с ее умом, но и с телом, и она все время чувствовала себя усталой.

— О, хорошо, — сказала мать.

Лоллоп! — упали в сковородку крупные горошины.

Все в Пиксвилле всегда повторяли: «О, прекрасно», или «Хорошо», или «Ну просто замечательно», что бы ни случилось и ни упоминалось — даже несчастье, даже смерть. Они всегда говорили «Хорошо», потому что, если они не старались скрыть свои подлинные чувства, Энтони мог подслушать, и никто не знал, что может тогда случиться. Вот, например, Сэм, покойный муж миссис Кент, вернулся домой с кладбища, потому что Энтони любил миссис Кент и услышал, как она плакала.

Лоллоп.

— Сегодня вечером будет телевизор, — сказала тетя Эми. — Я очень рада. Я всегда так жду телевизора каждую неделю. Интересно, что мы увидим сегодня вечером?

— Билл принес мясо? — спросила мать.

— Да. — Тетя Эми, обмахиваясь веером, взглянула на небо, пылающее равномерным медным огнем. — Господи, как жарко! Хотела бы я, чтобы Энтони сделал немного попрохладнее…

— Эми!

— О! — Резкое восклицание матери сделало то, чего не смогли сделать умоляющие жесты Билли Сомса. Тетя Эми в тревоге зажала рот исхудалой рукой. — О… Прости, дорогая.

Ее бледные голубые глаза торопливо обежали двор, проверяя, нет ли поблизости Энтони. Не то чтобы это имело значение — ему не надо было находиться поблизости, чтобы узнать, о чем вы думаете. Но обычно, если его внимание не было приковано к кому-нибудь, он был погружен в собственные мысли.

И все же какие-то вещи привлекали его внимание, и вы никогда не могли сказать, какие именно.

— Погода просто прекрасная, — сказала мать.

Лоллоп.

— О да, — сказала тетя Эми. — Прекрасный день, я бы нипочем не хотела, чтобы стало по-другому.

Лоллоп.

— Который час? — спросила мать.

Тете Эми с ее места был виден будильник, стоявший на кухне, на полке над печью.

— Половина пятого, — сказала она.

Лоллоп.

— Сегодня вечером мне хотелось бы чего-нибудь особенного, — сказала мать. — Хороший ростбиф принес Билл?

— Отличный, дорогая. Они забили бычка только сегодня, знаешь ли, и принесли нам лучшую часть.

— Дэн Холлиз будет очень удивлен, когда узнает, что сегодняшняя встреча у телевизора будет одновременно и празднованием его дня рождения!

— О, я думаю, он очень удивится! Никто не говорил ему?

— Все клялись, что не скажут.

— Это будет действительно прекрасно, — кивнула тетя Эми, глядя вдаль, на маисовое поле. — День рождения…

— Ну что ж… — Мать поставила сковородку с горохом на землю рядом с собой, встала и отряхнула фартук. — Я, пожалуй, пойду ставить ростбиф. А потом мы накроем на стол. — Она взяла горох.

Из-за угла вышел Энтони. Он не взглянул на них, а прошел прямо через аккуратно прибранный сад — все сады в Пиксвилле содержались аккуратно, — мимо бесполезной ржавеющей коробки, бывшей когда-то семейным автомобилем Фремонтов, плавно перенесся через изгородь и вышел на маисовое поле.

— Ну до чего прекрасный день, — сказала мать чуть громче, направляясь с тетей Эми к двери на кухню.

Тетя Эми обмахивалась веером.

— Прекрасный день, дорогая, просто прекрасный.

На маисовом поле Энтони шагал между шуршащими рядами зеленых стеблей. Ему нравился запах маиса. Живого маиса над головой и старого, мертвого маиса под ногами. Богатая земля Огайо, насыщенная корнями трав и коричневыми сухими гнилушками початков маиса, при каждом шаге набивалась между пальцами его босых ног, — прошлой ночью он сделал дождь, чтобы сегодня все пахло и было хорошо.

Он прошел до края поля, туда, где роща тенистых зеленых деревьев скрывала прохладную, сырую темную землю, и массу лиственного подлеска, и нагромождения замшелых камней, и маленький родник, образовавший яркое озерко. Здесь Энтони любил отдыхать и глядеть на птиц, и насекомых, и мелких зверьков, как они шуршат, бегают и чирикают вокруг. Он любил лежать на прохладной земле, и вглядываться в движущуюся зелень над головой, и наблюдать, как насекомые вьются в смутных мягких лучах, которые стоят подобно косым пылающим столбам между землей и верхушками деревьев. Ему почему-то нравились мысли маленьких существ в этом месте, нравились больше, чем мысли людей за полем. И хотя мысли, которые он здесь улавливал, не были особенно сильными и яркими, он понимал их достаточно, чтобы знать, что этим маленьким существам нравится и чего они хотят, и он проводил много времени, устраивая рощу так, как это больше всего нравится им. Раньше здесь не было родника. Но как-то раз он уловил жажду в крошечном мохнатом мозгу, и вывел грунтовые воды наружу чистой холодной струей, и наблюдал, помаргивая, как зверек пил, и ощущал его удовольствие. Позже он создал озерцо, обнаружив у другого зверька желание покупаться.

Он устроил камни, и деревья, и пещерки, и кусты, солнечный свет там и тени здесь, потому что он чувствовал во всех этих крошечных мозгах желание — или инстинктивную тягу — именно к такому месту для отдыха, именно к такому месту для спаривания и именно к такому месту для игр и для гнезда.

И видимо, все зверьки со всех пастбищ и полей знали, что это хорошее место, потому что с каждым разом их приходило сюда все больше, — каждый раз, когда Энтони появлялся здесь, он обнаруживал больше зверьков, чем их было накануне, и больше желаний и стремлений, которые надо было удовлетворить.

Каждый раз он находил зверьков нового вида, какие ему раньше не попадались, и он заглядывал в их мозг и смотрел, чего они хотят, и давал им то, что они хотели.

Он любил помогать им. Ему нравилось ощущать их простое удовольствие.

Сегодня он лег позади толстого вяза и устремил взгляд своих пурпуровых глаз на красно-черную птицу, только что появившуюся в роще. Она щебетала на ветке над его головой, и прыгала взад и вперед, и думала свои маленькие мысли, и Энтони сотворил большое мягкое гнездо для нее, и очень скоро она забралась туда.

Длинное коричневое гладкошерстное животное пришло напиться из озерца.

Энтони заглянул в его мозг. Животное думало о зверьке поменьше, который бегал по другую сторону озерца, выкапывая насекомых. Зверек не знал, что он в опасности. Длинное коричневое животное перестало пить и напрягло ноги, готовясь к прыжку. И Энтони отправил его в глубокую могилу на маисовом поле.

Он не любил таких мыслей. Они напоминали ему мысли людей в деревне.

Давным-давно несколько человек думали вот так же о нем, и однажды вечером они спрятались и ждали его, когда он возвращался из рощи, — и он сразу переправил их всех в могилу на маисовом поле. С тех пор никто из людей не думал о нем так, по крайней мере, не думал отчетливо. Теперь все их мысли были перепутаны и в беспорядке, когда они начинали думать о нем или возле него, поэтому он перестал обращать на них особое внимание.

Ему нравилось иногда помогать людям, но это было не так просто, и не все были довольны его помощью. Они никогда не думали счастливых мыслей, когда он помогал, просто пугались. И он стал проводить больше времени здесь.

Некоторое время он наблюдал птиц, насекомых и зверьков, потом поиграл с одной птицей, заставив ее взмывать и стремглав опускаться и носиться бешено вокруг деревьев, но тут другая птица отвлекла его внимание на секунду, и первая ударилась о камни. От обиды он загнал камни в могилу на поле, но с птицей он сделать больше ничего не мог. Не потому, что она была мертва, а потому, что у нее было сломано крыло. И он отправился домой. Ему не хотелось шагать через маисовое поле, поэтому он просто явился домой — перенесся в подвал.

Здесь, в подвале, было отлично. Отлично, и темно, и сыро, и даже хорошо пахло, потому что однажды мать стала варить варенье на длинном столе возле дальней стены, но когда Энтони начал приходить сюда, она перестала спускаться, и варенье протекло и разлилось по грязному полу, и Энтони нравился его запах.

Он поймал новую крысу, заставив ее подумать, будто она чует сыр, поиграл с нею и отправил в могилу на маисовом поле рядом с длинным животным, которое он убил в роще. Тетя Эми ненавидела крыс, и он убил их множество, потому что ему нравилась тетя Эми, и иногда он делал то, что хотелось тете Эми. Ее мозг был похож на маленькие мохнатые мозги там, в роще. Она давно уже не думала о нем ничего плохого.

После крысы он поиграл с большим черным пауком в углу под лестницей, заставив его бегать по паутине взад и вперед, пока паутина не затряслась и не засверкала в свете, падающем из отдушины, словно отражение в серебристой воде.

Затем он принялся загонять в паутину плодовых мух, пока паук не обалдел совершенно, пытаясь опутать их всех. Пауку нравились мухи, его мысли были сильнее мушиных, поэтому Энтони делал так. Нечто плохое улавливалось в этой любви паука к мухам, но было трудно разобрать, что именно, и, кроме того, тетя Эми ненавидела мух тоже.

Он услыхал шаги наверху — мать ходила по кухне. Он мигнул своими пурпуровыми глазами и чуть было не решил заставить ее остановиться, но вместо этого перенесся наверх, на чердак. Взглянув из круглого окна под крышей на лужайку перед домом, на пшеничное поле Гендерсона за нею и на пыльную дорогу, он свернулся в неправдоподобный узел и задремал.

Он услышал, как мать подумала: скоро гости начнут собираться на вечер с телевизором.

Он подремал еще немного. Ему нравились вечера с телевидением. Тетя Эми всегда любила телевизор, и однажды он придумал для нее телевидение, и в это время там были другие люди, и тетя Эми была недовольна, когда они собрались уходить. Он сделал им кое-что за это — и с тех пор все приходят смотреть телевизор.

Ему нравилось внимание, которое ему уделяют.

Отец Энтони вернулся домой в половине седьмого, усталый, грязный и весь в крови. Он был на пастбище Данна с другими жителями, помогая выбрать корову для убоя на этот месяц, и он забил ее, и разделал, и засолил в леднике у Сомса.

Так было не потому, что ему нравилась эта работа. Просто каждый занимался этим по очереди. Вчера он помогал старому Макинтайру скосить пшеницу. Завтра они начнут молотить. Вручную. В Пиксвилле все приходится делать вручную.

Он поцеловал жену в щеку и присел у кухонного стола. Он улыбнулся и спросил:

— А где Энтони?

— Где-то недалеко, — сказала мать.

Тетя Эми стояла у горящей плиты и ложкой помешивала в горшке с горохом.

Мать вернулась к печи и стала поливать ростбиф жиром.

— Да, сегодня был хороший день, — сказал отец, как заводной, механически.

Затем он взглянул на котелок с тестом и на доску для нарезания хлеба на столе.

Он понюхал тесто.

— М-м, — сказал он. — Я так голоден, что съел бы буханку в один присест.

— Никто не говорил Дэну Холлизу о том, что нынче его день рождения? — спросила мать.

— Нет, мы не проболтались.

— Мы подготовили такой приятный сюрприз!

— М-м? А что?

— Ну… ты знаешь, как Дэн любит музыку. Так вот, на той неделе Тельма Данн нашла у себя на чердаке патефонную пластинку!

— Не может быть!

— Да, да! И мы подбили Этель, чтобы она спросила… знаешь, так, словно бы невзначай… есть ли такая у него. И он ответил, что нет. Разве это не прекрасный сюрприз?

— Да, конечно. Пластинка, подумать только! Почаще бы находить такие вещи! А какая это пластинка?

— «Ты мое солнце» в исполнении Перри Комо.

— Здорово. Мне всегда нравился этот мотив. — На столе лежали несколько сырых морковок. Отец выбрал морковку поменьше, обтер ее о грудь и откусил. — Как же Тельма нашла ее?

— Ну, как обычно… Просто обшаривала дом, искала новые вещи.

— М-м, — отец жевал морковку. — Слушай, а у кого эта картина, которую мы тогда нашли? Мне она нравилась — этот старый корабль на всех парусах…

— У Смитов. В следующую неделю ее возьмут к себе Сайпики, отдадут Смитам музыкальный ящик старого Макинтайра, а мы отдаем Сайпикам… — и она принялась перечислять вещи, которыми будут обмениваться женщины в церкви в воскресенье.

Он кивнул.

— Да, пожалуй, мы не скоро получим картину назад. Слушай, милочка, попробуй забрать у Рейлисов тот детектив. Я был занят в ту неделю, когда он был у нас, и мне так и не удалось прочитать до конца…

— Постараюсь… — сказала мать с сомнением. — Кстати, я слыхала, что Ван Хьюзенсы нашли у себя в подвале стереоскоп. — Голос ее обрел обвиняющие нотки. — И они целых два месяца никому не говорили об этом…

— Скажи-ка, — сказал отец с заинтересованным видом. — Это тоже было бы неплохо. А много картинок?

— Думаю, что много. Я узнаю в воскресенье. Хотелось бы мне заполучить это… Но мы все еще должны Ван Хьюзенсам за их канарейку. Понять не могу, почему эта птичка сдохла именно в нашем доме! А теперь Бетти Ван Хьюзенс ничем не удовлетворишь. Она даже намекнула, что хочет наше пианино на время!

— Ну ладно, милочка, попробуй все-таки насчет стереоскопа. Или еще чего-либо, что, по-твоему, нам бы понравилось.

Он наконец проглотил морковку. Морковка была немного незрелой и жесткой.

Из-за капризов Энтони насчет погоды жители никогда не знали заранее, какие посевы дадут урожай и в каком состоянии будет этот урожай. Единственное, что они могли делать, — это сеять как можно больше. И каждый сезон что-нибудь давало достаточный урожай, чтобы прожить. Однажды получился огромный избыток зерна. Тонны зерна пришлось перетащить к окраине Пиксвилла и вышвырнуть в пустоту. А то нечем было дышать, когда оно начало портиться.

— Знаешь, — продолжал отец, — это славно — иметь в деревне новые вещи. Приятно думать, что есть еще много вещей, которых никто не нашел, в подвалах, и на чердаках, и в сараях, и за сундуками. Они как-то помогают жить. А все, что помогает…

— Ш-ш-ш! — мать нервно оглянулась.

— О, — сказал отец, торопливо улыбаясь. — Все в порядке! Новые вещи — это хорошо! Так славно, когда в деревне появляются вещи, которых ты никогда не видел, и ты знаешь, что вещи, которые ты даешь другим, нравятся людям… Это действительно хорошо!

— Очень хорошо! — эхом отозвалась его жена.

— Очень скоро, — сказала тетя Эми от печки, — не останется ни одной новой вещи. Мы разыщем все, что можно найти. Господи, это будет так скверно…

— Эми!

— Ну как же. — Ее бледные глаза были пусты и неподвижны, как всегда, когда она впадала в идиотизм. — Это будет просто стыдно — никаких новых вещей…

— Не говори так, — сказала мать, вся дрожа. — Эми, успокойся!

— Все хорошо, — сказал отец особым, громким, предназначенным для подслушивания голосом. — Это хорошая беседа. Все в порядке, милочка, разве ты не понимаешь? Эми может говорить все что хочет, это хорошо. Это хорошо, что ей так плохо. Все хорошо. Все должно быть хорошо…

Мать Энтони была очень бледна. И такой же была тетя Эми. Ужас этой минуты внезапно проник сквозь облако, окутывающее ее мозг. Иногда так трудно управляться со словами, чтобы они не оказались попросту уничтожающими. Вы прямо никогда не знаете, что можно, а что нельзя. Так много вещей, о которых лучше не говорить и не думать… но и запрещение говорить и думать о них тоже может выйти боком, если Энтони подслушал и решил что-нибудь предпринять.

Никогда нельзя сказать, что собирается сделать Энтони.

Все должно быть хорошо. Должно быть отлично так, как оно есть, даже если на самом деле плохо. Всегда. Потому что любая перемена может быть к худшему, к чудовищно худшему.

— О господи, да, конечно, все хорошо, — сказала мать. — Ты можешь говорить все что хочешь, Эми, это так славно. Конечно же, ты хочешь запомнить, что некоторые вещи лучше других…

Тетя Эми мешала горох, в ее бледных глазах был ужас.

— О да, — сказала она. — Но мне как-то не хочется разговаривать сейчас… И это… Это так хорошо, что мне не хочется разговаривать.

Отец устало сказал улыбаясь: — Пойду помоюсь.

Гости начали сходиться около восьми. К этому времени мать и тетя Эми приготовили в столовой большой стол и еще два столика по углам. Были зажжены свечи, расставлены кресла, а отец затопил камин.

Первыми пришли Сайпики, Джон и Мэри. На Джоне был его лучший костюм, он тщательно отмылся и был красен после работы на пастбище Макинтайра. Костюм был аккуратно выглажен, но сильно протерся на локтях и манжетах. Старый Макинтайр трудился над созданием ткацкого станка, устройство которого он узнал из школьного учебника, но работа эта продвигалась медленно. Макинтайр умел работать с деревом и инструментами, но ткацкий станок трудно построить без металлических деталей. Макинтайр был одним из тех, кто вначале пытался заставить Энтони создавать необходимые для жителей предметы, например, одежду, и консервы, и медикаменты, и бензин. То, что в результате случилось с семьей Терренсов и Джо Киннеем, было на его совести, он помнил об этом и изо всех сил старался загладить свою вину перед остальными жителями. И с тех пор никто больше не пытался просить Энтони сделать что-нибудь.

Мэри Сайпик была маленькой веселой женщиной в простеньком платье. Она немедленно принялась помогать матери и тете Эми накрывать на стол.

Затем прибыли Смиты и Данны, жившие в конце дороги, в нескольких метрах от пустоты. Они приехали в фургоне, запряженном их старой лошадью.

Затем пришли Рейли из-за погруженного в темноту пшеничного поля, и вечер начался. Пэт Рейли сел за пианино в гостиной и стал играть по нотам популярные мелодии. Он играл негромко и выразительно — и никто не пел. Энтони очень любил музыку, но не пение. Часто он вступал в комнату из подвала или чердака, просто вступал и садился на пианино, покачивая головой, пока Пэт играл «Любимого», или «Бульвар разбитой мечты», или «Ночь и день». По всей видимости, он предпочитал баллады или лирические песенки, но когда однажды кто-то начал подпевать, Энтони взглянул на него с пианино и сделал что-то такое, отчего впредь больше никто не решался петь. Позже они решили: наверное, пианино было первым, что Энтони услышал в своей жизни, еще прежде, чем кто-либо попробовал петь при нем, и теперь все, что добавляется к пианино, кажется ему неприятным и мешает удовольствию.

И вот на каждом телевизионном вечере Пэт должен был играть на пианино, и это было началом вечера. Где бы Энтони ни был, музыка услаждала его и приводила в хорошее настроение, и так он узнавал, что они собрались на телевизионный вечер и ждут его.

В половине десятого собрались все, кроме семнадцати детей, оставленных под присмотром миссис Сомс в здании школы на другом конце деревни. Пиксвиллским детям было категорически запрещено приближаться к дому Фремонтов с того дня, как маленький Фред Смит попробовал поиграть с Энтони. Младшим детям даже никогда не говорили об Энтони. Остальные же либо забыли о нем, либо были предупреждены, что он — славный добрый домовой, но подходить к нему нельзя.

Дэн и Этель Холлиз пришли поздно, и Дэн ни о чем не подозревал. Пэт Рейли играл на пианино, пока у него не заболели руки — он много потрудился ими сегодня, — и теперь он встал, и все столпились вокруг Дэна Холлиза, чтобы поздравить его с днем рождения.

— Да что вы говорите! — воскликнул Дэн, расплываясь в улыбке. — Вот здорово-то! Вот уж совсем не ожидал… Ей-ей, это здорово!

Они принесли ему подарки — большей частью самодельные, но также и несколько вещей, принадлежавших им и переходивших теперь в его собственность.

Джон Сайпик подарил ему брелок на часовую цепочку, вырезанный из орешника. Часы Дэна сломались год назад, и никто в деревне не знал, как починить их, потому что часы эти достались ему от деда и были старинными, тяжелыми, из позолоченного серебра. Под общий смех он прикрепил брелок к цепочке и сказал, что Джон здорово умеет вырезать по дереву. Затем Мэри Сайпик подарила ему вязаный галстук, который он тут же надел, сняв свой.

Рейли подарили ему самодельный маленький ящичек, предназначенный для хранения разных вещей. Они не сказали, каких именно вещей, но Дэн заявил, что будет хранить в этом ящичке свои фамильные драгоценности. Рейли изготовили его из ящичка из-под сигар, ободрав тщательно бумагу и оклеив изнутри бархатом.

Снаружи ящик был отполирован и тщательно, хоть и не весьма искусно украшен резьбой, но резьба Пэта тоже была одобрена. Дэн Холлиз получил много других подарков: трубку, шнурки для ботинок, булавку для галстука, вязаные носки, несколько конфет, резинки для носков, сделанные из старых подтяжек.

Он разворачивал каждый подарок с бесконечным удовольствием и тут же надевал на себя все, что можно было, даже резинки для носков. Он раскурил трубку и объявил, что никогда еще не курил с таким наслаждением, и это было неправдой, потому что трубка была еще не обкурена. Пит Меннерз получил ее в подарок от своего родственника из другого города четыре года назад — этот родственник не знал, что он бросил курить.

Дэн очень аккуратно набил трубку табаком. Табак был дорог. Это было просто случайной удачей, что Пэт Рейли решил посадить немного табака у себя на заднем дворе накануне того дня, когда с Пиксвиллом случилось то, что случилось. Табак рос плохо, кроме того, им самим приходилось заготавливать его, резать и прочее, и он был очень дорог. В каждом доме были деревянные запасники для окурков, сделанные старым Макинтайром.

Наконец Тельма Данн подарила Дэну Холлизу найденную ею обертку. Он сразу понял, что это пластинка.

— Господи… — сказал он тихо. — Что же это? Я просто боюсь взглянуть…

— У тебя такой нет, милый, — улыбнулась Этель Холлиз. — Помнишь, я тебя спрашивала, есть ли у тебя «Ты мое солнце»?

— Господи, — повторил Дэн. Он осторожно развернул обертку и некоторое время стоял, любуясь пластинкой, проводя большой ладонью по изношенным бороздкам записи с тонкими штрихами царапин. Он оглядел комнату сияющими глазами, и все улыбнулись ему в ответ, зная, какая это для него радость.

— Со счастливым днем рождения, милый, — сказала Этель Холлиз, обнимая за шею и целуя его.

Он держал пластинку обеими руками, отведя ее в сторону, пока жена прижималась к нему.

— Осторожно! У меня в руках сокровище!

Он снова оглядел всех поверх головы жены. Глаза его горели.

— Слушайте… А нельзя ли ее проиграть? Боже мой, что бы я не дал, чтобы услышать новую музыку! Хотя бы только первую часть, оркестр, перед тем как Комо вступает?

Лица посуровели. После минутной паузы Джон Сайпик сказал: — Мне кажется, не стоит, Дэн. В конце концов мы ведь не знаем, когда вступает певец… Лучше не искушать судьбу. Лучше подожди, пока вернешься домой.

Дэн Холлиз неохотно положил пластинку на буфет, рядом с остальными подарками.

— Это хорошо, — сказал он автоматически, но разочарованно. — Это хорошо, что я не могу послушать ее здесь.

— Да, конечно, — сказал Сайпик. — Это хорошо. — Чтобы забыть разочарованный тон Дэна, он повторил: — Это хорошо.

Они сели обедать, свечи озаряли их улыбающиеся лица, и они съели обед до последней крошки, до последней капли превосходного соуса. Они похвалили мать и тетю Эми за ростбиф, и за горох, и за морковь, и за нежный маис в початках.

Разумеется, маис был не с поля Фремонтов — все знали, что́ на этом поле, и оно зарастало травой.

Затем они угостились десертом — домашним мороженым и печеньем. А потом откинулись на спинки кресел и принялись болтать при мерцающем свете свечей, ожидая телевизора.

В телевизионные вечера обычно не бормотали себе под нос: все приходили и угощались вкусным обедом у Фремонтов, и это было приятно, и после был телевизор, и никто особенно не думал о телевизоре, который был чем-то вроде принудительного ассортимента. Так что это были просто приятные вечера в обществе, если не считать необходимости следить за своими словами так же тщательно, как и в любом другом месте. Если на ум вам приходила опасная мысль, вы начинали бормотать себе под нос, хотя бы и посередине фразы. Когда вы делали так, остальные просто не обращали на вас внимания, пока вам не становилось лучше и вы не переставали бормотать.

Энтони любил телевизионные вечера. За весь прошлый год он только два или три раза совершил ужасные поступки на этих вечерах.

Мать поставила на стол бутылку бренди, и каждому налили по крохотному стаканчику. Спиртное было еще более драгоценно, нежели табак. Жители делали вино, но виноград был плох, техника тоже, и вино не получалось хорошим.

Настоящего спиртного в деревне осталось всего несколько бутылок: четыре ржаного виски, три шотландского, три бренди, девять обычного вина и полбутылки «Драмбьюи», принадлежавшего старому Макинтайру (только для свадеб), — и когда запасы кончатся, ничего больше не останется.

Позже все пожалели, что было выставлено бренди. Потому что Дэн Холлиз выпил его больше, чем следовало, и смешал с большим количеством домашнего вина. Сначала никто не подозревал ничего дурного, потому что Дэн не выказывал признаков опьянения, и это был день его рождения, и праздник шел весело, а Энтони любил такие сборища и вряд ли имел повод сделать что-либо, даже если и подслушивал.

Но Дэн Холлиз опьянел и сделал глупость. Если б они вовремя заметили неладное, они б увели его домой.

Сначала они заметили, что Дэн перестал смеяться на самой середине рассказа о том, как Тельма Данн нашла пластинку с Перри Комо и уронила ее, и пластинка не разбилась, потому что Тельма двигалась быстрее чем когда-либо в жизни и подхватила ее. Он снова гладил пластинку и жадно смотрел на граммофон Фремонтов, стоявший в углу, и вдруг он перестал смеяться, лицо его обвисло и стало неприятным, и он сказал:

— О господи боже мой!

Мгновенно в комнате все стихло. Стало так тихо, что можно было слышать жужжащий ход дедовских часов за стеной. Пэт Рейли, тихонько игравший на пианино, перестал играть, и его руки замерли над клавишами.

Свечи в столовой мигнули в прохладном ветерке, подувшем через кружевные занавески на окне.

— Продолжай играть, Пэт, — тихо сказал отец Энтони. Пэт снова заиграл. Он играл «Ночь и день», но глаза его были прикованы к Дэну, и он часто ошибался.

Дэн стоял посредине комнаты, держа пластинку. В другой руке он сжимал стакан с бренди, и рука его тряслась от напряжения.

Все смотрели на него.

— Господи боже мой, — повторил он и еле слышно выругался.

Преподобный Янгер, разговаривавший с матерью и тетей Эми у дверей, тоже сказал: «Господи…» — но он произнес это слово с молитвенным выражением. Руки его были сложены и глаза закрыты.

Джон Сайпик вышел вперед.

— Слушай, Дэн… — проговорил он. — Это хорошо, что ты так говоришь. Но ведь ты не хочешь говорить много, не так ли?

Дэн стряхнул ладонь Сайпика со своей руки.

— Не могу даже послушать свою пластинку, — сказал он громко. Он поглядел на пластинку, затем обвел взглядом лица соседей. — О господи…

Он швырнул стакан в стену. Стакан разбился, и бренди потекло по обоям.

Кто-то из женщин вскрикнул.

— Дэн, — шепотом сказал Сайпик. — Дэн, перестань… Пэт Рейли стал играть «Ночь и день» громче, чтобы заглушить разговор. Впрочем, если б Энтони слушал, это бы не помогло.

Дэн Холлиз подошел к пианино и, слегка покачиваясь, остановился за плечом у Пэта.

— Пэт, — сказал он. — Не играй это. Играй вот это. — И он запел — тихо, хрипло, жалобно: — «В мой день рождения… В мой день рождения…»

— Дэн! — взвизгнула Этель Холлиз. Она попыталась подбежать к нему, но Мэри Сайпик схватила ее за руку и удержала на месте. — Дэн! — крикнула Этель. — Перестань!

— Господи, тише! — прошипела Мэри Сайпик и подтолкнула Этель к одному из мужчин, который подхватил ее и зажал ей рот ладонью.

— «В мой день рождения, — пел Дэн, — счастья желайте мне…» — Он остановился и взглянул вниз, на Пэта. — Играй, Пэт, играй, чтобы я мог петь правильно… Ты же знаешь, я всегда сбиваюсь с мотива, если не играют!

Пэт Рейли положил руки на клавиши и заиграл «Любимого» — в темпе медленного вальса, так, как это нравилось Энтони. Лицо у Пэта было белое. Его руки дрожали.

Дэн Холлиз уставился на дверь. На мать Энтони и на отца Энтони, который встал рядом с нею.

— Это вы породили его, — сказал он. Свет свечей отразился в слезах, катившихся по его щекам. — Это вы взяли и породили его…

Он закрыл глаза, и слезы полились из-под закрытых век. Он громко запел:

— «Ты мое солнце… мой радостный свет… ты дала радость…» Энтони возник в комнате.

Пэт перестал играть. Он замер. Все в комнате замерли. Ветер надул занавески. Этель Холлиз больше не пыталась кричать — она потеряла сознание.

— «Не отнимай мое солнце… у меня…» — голос Дэна пресекся и заглох.

Глаза его расширились. Он выставил перед собой руки, в одной он сжимал пластинку. Он икнул и сказал: — Не надо…

— Плохой человек, — сказал Энтони и превратил Дэна Холлиза в нечто невообразимо ужасное и затем отправил его в могилу, глубоко-глубоко под маисовым полем.

Пластинка упала на ковер. Она не разбилась.

Энтони обвел комнату пурпуровыми глазами.

Некоторые гости принялись бормотать, все старались улыбаться. Бормотание наполнило комнату, подобно далекому звуку одобрения. И сквозь этот гул ясно и отчетливо слышались два или три голоса.

— О, это очень хорошо, — сказал Джон Сайпик.

— Прекрасно, — сказал отец Энтони улыбаясь. У него было больше практики в улыбке, чем у всех остальных. — Превосходно!

— Здорово… Просто здорово, — сказал Пэт Рейли. Слезы текли по его лицу и капали с носа, и он снова принялся играть на пианино, тихо, медленно, нащупывая пальцами мелодию «Ночи и дня».

Энтони забрался на пианино, и Пэт играл два часа подряд.

Затем они смотрели телевизор. Все перешли в гостиную, зажгли всего пару свечей и придвинули кресла к телевизору. Экран был маленький, и все не могли усесться так, чтобы было видно, но это не имело значения. Они даже не включили телевизор. Все равно ничего бы не вышло, ведь в Пиксвилле не было электричества.

Они просто молча сидели и смотрели, как на экране извиваются и трепещут странные формы, и слушали невнятные звуки, исходящие из динамика, и никто из них понятия не имел, что все это значит. Никто никогда не понимал. Это было всегда одно и то же.

— Все это прекрасно, — заметила тетя Эми, не отрывая взгляда бледных глаз от мелькания теней на экране. — Но мне больше нравилось, когда показывали города и мы могли…

— Ну что ты, Эми, — сказала мать. — Это хорошо, что ты говоришь так. Очень хорошо. Но ведь ты не имеешь этого в виду, верно? Этот телевизор гораздо лучше того, что у наc был раньше!

— Конечно, — согласился Джон Сайпик. — Это великолепно. Это самое лучшее, что мы когда-либо видели…

Он сидел на кушетке с двумя другими мужчинами, удерживая Этель Холлиз, держа ее за руки и за ноги и зажимая ей рот ладонью, чтобы она не могла кричать.

— Это просто хорошо, — добавил он.

Мать взглянула в окно, туда, за погруженную во тьму дорогу, за погруженное во тьму пшеничное поле Гендерсона, в гигантскую, бесконечную серую пустоту, в которой маленькая деревушка Пиксвилл плавала, словно проклятая небом душа, — в исполинскую пустоту, которая была лучше всего видна по ночам, когда кончался медно-красный день, созданный Энтони.

И нечего было надеяться понять, где они находятся… Нечего. Пиксвилл просто был где-то. Где-то вне Вселенной! Так стало с того дня, три года назад, когда Энтони вышел из утробы матери, и доктор Бэйтс — господь да упокоит его! — издал дикий крик, и уронил новорожденного, и попытался умертвить его, и Энтони завыл и сделал все это. Перенес куда-то деревню. Или уничтожил всю Вселенную, кроме деревни. Никто не знал, что именно.

И нечего было задумываться над этим. Ничего хорошего все равно не вышло бы. И вообще ничего хорошего не выходило. Оставалось только стараться выжить.

Выжить, выжить во что бы то ни стало. Если позволит Энтони.

«Опасные мысли», — подумала она.

Она забормотала себе под нос. Остальные тоже принялись бормотать. Видимо, они тоже думали.

Мужчины на кушетке шептали и шептали на ухо Этель Холлиз, и когда они отпустили ее, она тоже принялась бормотать.

Энтони сидел на телевизоре и показывал передачу, а они сидели вокруг, и бормотали, и смотрели на бессмысленно мелькающие тени на экране, и так продолжалось до глубокой ночи.

На следующий день выпал снег и погубил половину урожая…

И все же это был хороший день.

Автор: Джером Биксби

Об авторе (фантлаб)

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Везунчики

2024-12-09T07:29:46.899Z

Как эти истории оказались у меня

Здравствуйте.

Я учусь на социологическом факультете одного крупного университета. Моя последняя курсовая работа посвящена исследованию чувств, которые респонденты в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет испытывают из-за потери близких, от смерти незнакомых людей и от осознания собственной смертности.

Основа каждой курсовой работы — анкетирование. Сначала мой опросник распространялся только среди одногруппников, студентов старших и младших курсов. Однако вскоре я осознал, что выборки недостаточно, и создал его онлайн-версию. Закрепил на своей странице, начал рассылать по разным чатам, сообществам, каналам, чтобы привлечь как можно больше людей.

Привожу примеру одного из вопросов с развернутым ответом:

«Если вы когда-либо находились в ситуации, представлявшей острую угрозу для жизни, пожалуйста, подробно опишите этот опыт, уделив особое внимание вашим эмоциональным реакциям и психологическим переживаниям».

Истории, которые вы прочтете дальше, респонденты добровольно рассказали, отвечая на этот вопрос.

Я связался с каждым из них и получил одобрение на публикацию. В целях соблюдения анонимности из рассказов были убраны названия городов и населенных пунктов. Были изменены имена. Также была проведена некоторая редакторская работа, в целях придать историям драматургическую целостность.

Всё вышеперечисленное относится к историям 2 и 3. Автор истории 1 не дал согласия на её распространение. Причины, по которым она попала в этот сборник, будут кратко указаны в постскриптуме рассказа.

P.S. Спасибо всем, кто участвовал в опросе. Благодаря вам, я получил высший балл. Ура!

Запертая

Я начала вести блог три с половиной года назад. Самые старые видео уже скрыты. Я записывала их в своей комнате, за стеной одновременно с этим папа смотрел телевизор, мама на кухне что-то жарила. На фоне постоянно слышались их перекрикивания, реплики героев сериалов, голоса дикторов службы новостей. Тогда у меня были прыщи, камера дешевого ноутбука, лампа над столом, со светом, будто в морге, а ещё бесконечное желание сбежать от всего этого, так что кто-нибудь обязательно может сказать, что я с самого начала сама нарывалась.

Сейчас у меня хорошая квартира. Своя. Гораздо больше, чем родительская. В ней никто не смотрит телевизор. Родственники изредка приезжают в гости, рады бы почаще, да я их не зову. Со мной часто фотографируются на улицах. Но обычно просто пялятся, потому что стесняются подойти. Иногда начинают втихую снимать. Я замечала это как минимум несколько раз.

Если девушка заводит себе канал, то ещё до того, как у нее наберется хотя бы небольшая аудитория, она начинает привлекать внимание разных больных людей.

Я сняла всего семь или восемь роликов, когда в моих комментариях появился «фитнес тренер». Судя по аватару, это некий сорокалетний подтянутый мужчина, который под каждым видео высчитывает мой вес. Сравнивает цвет лица, состояние кожи, волос, мешки под глазами, обилие косметики с тем, что было раньше, и из этого делает вывод, сколько я вешу. Он до сих пор этим занимается, хотя уже и не так часто. Этот довольно безобидный.

А вот другой зритель очень хотел со мной встретиться. Он подробно описывал свою внешность, характер, оставлял номер телефона и даже адрес. Семьдесят четвертого года рождения, разведен, без правого яичка. Чаще всего он упоминал, что я вылитая его племянница, особенно когда повышаю голос и становлюсь совсем писклявой. Его мечтой было положить ладонь мне на колено, но, чтобы в этот момент я обязательно была одета в потную школьную форму.

Был ещё один, который присылал порнографию с моим участием. Вместо лиц актрис было мое лицо. Он действовал очень хитро — отправлял письма или писал сообщения, когда это ещё было возможно, представляясь менеджером какого-то бренда или подписчиком. Предлагал посмотреть ролик. Я, как дурочка, велась. Самое неприятное случилось, когда на мой день рождения я получила сообщение от фанатки, как мне показалось. Она искренне поздравила меня и хотела спеть праздничную песню. На голосовом сообщении, которое она отправила, я услышала собственный голос. Там я призналась, что мое самое заветное желание — быть изнасилованной, и начинала мерзко фантазировать об этом. Слава богу, он не додумался отправить это моим родителям.

Эти люди меня даже не пугали. Они угрожают тебе в интернете, но им никогда не хватает духа что-либо совершить. Нужно просто игнорировать их, удалять комментарии, везде блокировать. Ну а я сделала то, чего нельзя делать. Рискнула их провоцировать.

Раньше на канале часто проводились прямые трансляции с ответами на вопросы подписчиков. Кто-то спросил, наверное, без какого-либо злого умысла, за что меня ругали в детстве. А меня на самом деле ругали только по одному поводу: когда я забывала закрывать входную дверь. Просто витала в облаках, или хотела поскорее сесть за компьютер, или покушать, не относилась к этому серьезно. Мама тысячу раз говорила, что это однажды выйдет мне боком.

Не знаю, зачем, но ещё я рассказала, что с тех пор ничего не изменилось, и иногда я всё ещё забываю это делать.

На трансляции была тысяча зрителей. Какой шанс, что среди них окажется хотя бы один маньяк, который решит воспользоваться информацией, что иногда я засыпаю с открытой входной дверью?

Этого уже достаточно, чтобы поставить себя под удар. Но я поступила ещё глупее. На моем канале очень долго в открытом доступе лежало одно видео. На нем я, переполненная эмоциями от переезда в свою первую съемную квартиру, бегала по комнатам, все трогала, прыгала на кровати и показывала красивый вид из окна. Показывала вид из окна.

Я думала, все наши дворы и дома настолько похожи друг на друга, что один от другого не отличишь. Это оказалось не совсем так.

Ему понадобилось три месяца, чтобы найти меня. Канал только начал приносить доход. Я снимала жилье далеко от центра, в спальном районе. Фонарь перед подъездом горел один вечер в неделю, а дверь постоянно ломалась. Её почти всегда держали открытой.

В одиннадцать вечера я принимала душ, когда услышала какие-то шумы в прихожей. Сначала я подумала, что мне показалось, но они не утихали, поэтому я отключила воду.

Всё стало тихо. Он тоже замер. А потом я услышала щелк входной двери. Такой щелк раздается, когда её запирают изнутри. А я жила одна. И я никого не ждала.

Помню свои мысли в тот момент. Воображаешь любые возможности для этого звука означать что-то другое, чем то, что в твою квартиру проник посторонний. Это мог быть сосед, который заметил, что дверь открыта. Или этот звук раздался сам по себе, из-за поломки в замке, которая случается в одном из ста тысяч замков. Или мне просто показалось.

Дверь в ванную комнату не была заперта. Я смотрела на нее и казалось, что она медленно открывается. У меня началось что-то вроде удушья, хотя я не болела астмой. Я подошла к двери, одной рукой взялась за ручку, а другой держала шпингалет, чтобы задвинуть его, если услышу что-нибудь снаружи. Но ничего не было слышно, кроме каких-то шорохов, которые казались галлюцинацией. Хотелось в туалет. Я стояла так очень долго, и всё это время ничего не происходило, и можно было даже поверить, что на самом деле в квартире нет никого, кроме меня.

Мне не пришло в голову одеться. Может быть, замотайся я хотя бы в полотенце, он бы отпустил меня. А так я будто размахивала перед ним красной тряпкой. Хватило маленького открывшегося проема, чтобы увидеть его. Он стоял посреди коридора, в трех метрах от ванной. У него была очень спокойная, уверенная поза. Ростом чуть ли не под потолок, толстый, в старом свитере, покрытым шерстью, в огромных джинсах, в которых я могла бы поместиться полностью. Рукава были засучены, а руки были ужасно страшные и старые, с длинными завивающимися волосками, жирные, потные, вздувшиеся. Лицо его скрывало что-то темное, натянутое на голову. Он смотрел прямо на меня и дрожал, приподнимая и опуская голову. Разглядывал.

На самом деле он мог быть и не таким высоким. Он в обуви, а я босиком. Ещё пол в ванной ниже, чем в коридоре. Когда я впервые узнала рост папы, то очень сильно удивилась, ведь он казался мне таким большим. Это я всегда была маленькой.

Когда я заперлась, он начал стучать в дверь. Сначала заискивающие, отбивая медленный ритм. Потом быстрее. Колотил и что-то выкрикивал, а дверь все сильнее тряслась. Я прижалась к стене и описалась. Я крикнула, что у меня в ванной есть телефон, и я уже позвонила в полицию. Все ненадолго затихло. Он пошел в комнату, ходил там, потом вернулся. Потребовал сказать ему пин-код.

Я просто начала кричать. Арендодатель говорил, что в доме хорошая звукоизоляция. Квартира этажом ниже пустовала, в соседней жильцы бывали пару раз в месяц. Но оставались другие соседи, верхние этажи, курьеры, прохожие с улицы. Кто-нибудь бы меня точно услышал. Нужно было лишь кричать достаточно долго.

Мне показалось, что он испугался, потому что он начал бегать снаружи. Я думала, он стирает отпечатки и следы обуви. Но потом он снова вернулся к двери, и, когда я перестала кричать, чтобы набрать в грудь воздуха, он объяснил, что закрыл все окна и включил конфорки, и, если я продолжу кричать, он подопрет дверь и подожжет квартиру. Он запрет входную дверь моими ключами. Я сгорю заживо. Никто не успеет мне помочь.

Я заплакала и зажала рот рукой. Он снова потребовал сказать ему пин-код.

Он читал переписки, листал мои фотографии, смотрел, сколько денег у меня на счету. Он не пытался перевести их куда-то, не писал никому от моего имени, не менял пароль канала. Я не понимала, зачем ему нужен мой телефон. А потом он спросил, где я храню свои фото без одежды.

Он хотел увидеть меня голой. Он сказал, что в последних видео я выглядела очень сексуально, потому что зеленый всегда делает меня сексуальной.

С тех пор я не ношу ничего зеленого.

Я умоляла его уйти. Я не видела лица, его бы никогда не нашли, я обещала не писать заявление, но я зря унижалась. Все, что ему было нужно — чтобы я открыла дверь. Он действовал последовательно, пытался меня задобрить, обещал, что просто потрогает меня в двух местах и отпустит. Я не отвечала и это раздражало его. Он описывал, что собирается сделать со мной, но я молчала и он злился ещё сильнее. Снова посыпались удары. Если бы между дверью и его кулаком оказалась моя голова, он бы её раздавил. Он кричал, что за непослушание отрежет мне соски.

Так продолжалось, пока он не осознал, что меня невозможно выкурить ни лаской, ни угрозой, а продолжив колотить дверь, он быстрее привлечет чье-то внимание, чем сломает её. Тогда он затих, удары прекратились. Он очень спокойно и доходчиво объяснил, что не уйдет, пока я не открою дверь. Ему было все равно на мои мольбы. Он дал мне выбор, и сказал, что я должна быть за него благодарна.

Он предложил мне либо отодвинуть задвижку и впустить его в ванную.

Либо сгореть заживо.

Я ведь пишу это сейчас. Ты понимаешь, что я выбрала.

Это не заняло много времени.

Самое худшее было в том, что он делал фотографии. Он заставлял меня лечь, как ему хотелось, и смотреть в камеру. Я не видела его лица. Что-то темное на его голове было моими колготками.

Это не настолько больно. В каком-то смысле это было даже полезно: я поняла, какой была глупой, и как опасно себя вела. Сейчас я живу в доме, который круглосуточно охраняется. В ванной у меня есть телефон. Такое больше никогда не повторится.

Я не рассказывала родителям. Если я сделаю это, то они ответят лишь, что я зря от них уехала и зря их не послушала. Я и сама это понимаю.

Я никогда не расскажу об этом на канале. Если я сделаю это, то всю оставшуюся жизнь первой ассоциацией у людей с моим именем будет то, что я настолько больна, что не запирала дверь. А кто-нибудь ещё запишет видео о том, что я выдумала всё это. А многие напишут, что так мне и надо.

И если я все же сделаю это, то все равно пойду у него на поводу. Я знаю, он смотрит каждое новое видео, он сказал об этом, когда уходил. Он ждет, когда я расскажу о нем. Не дождется.

P.S. Изначально я не связывался с автором этого текста на предмет его публикации. Спрашивать об этом казалось мне бестактным.

Через какое-то время по косвенным признакам я все же смог установить личность автора. Я нашёл её блог, нашел запись упомянутой трансляции, мне даже удалось найти один из комментариев “фитнес тренера”. Это позволило убедиться, что рассказанная история — подлинная.

Через два месяца после завершения опроса автор канала покончила с собой. Это было во многих новостях. Думаю, вы уже поняли, о ком я говорю.

Я все равно отправил несколько писем на оставленный почтовый адрес, но ответа, разумеется, никакого не получил.

После долгих размышлений я принял решение опубликовать историю. Мне кажется, автор бы хотела, чтобы кто-нибудь после её смерти сделал это. Хотя, не могу отрицать, в тексте она прямо заявляет об обратном.

Осиротевший

Я видел отца только на фотографиях. Матери было двадцать четыре, она была гордой и не подавала на алименты. Первые годы мы жили у её родителей. Я помню, как в наказание за “плохое поведение” дедушка иногда запирал бабушку и мать в комнате на несколько часов. Иногда они обе ходили по доме заплаканные, и я до сих пор не знаю, почему. Спросить больше не у кого.

Иногда матери не давали нянчиться и ухаживать за мной. Её считали идиоткой и боялись, что она может навредить ребенку. Как-то она пролила кипяток мне на ногу. В другой раз она стригла ногти на руках и чуть не отрезала мне фалангу.

В мои четыре года мы впервые переехали. Мать вышла замуж за мужчину с работы и заставляла называть его отцом. Я подчинился, ведь думал, что отцов у меня больше не будет. Я сильно ошибся.

До пятнадцатилетия мне посчастливилось пожить в трех областях и четырех городах, сменить пять школ, найти и потерять десяток друзей, и, в конечном итоге, возненавидеть всех мужей и ухажеров своей матери.

В единственной квартире, которая нам принадлежала, жили бабушка с дедушкой. Возвращаться к ним она не собиралась, а они не стремились ей помогать. У нее не было денег, чтобы снимать нормальное жилье, она не могла (или не хотела) работать ни в каком приличном месте, поскольку закончила только школу и два курса местного техникума. Всё, что у нее было — это красота. Сохранились фотографии, на которых она моя ровесница. Если бы ей посчастливилось оказаться молодой в наше время, учитывая её характер, она могла бы вести канал или блог и зарабатывать на этом. Ну, а так ей пришлось скитаться по миру с нежеланным ребенком, и искать, кто мог бы нас приютить.

Мы регулярно переезжали из-за двух причин.

Во-первых, моя мать была просто невыносима. Она любила поскандалить и покричать без повода, просто ради удовольствия. Сначала она очаровывала мужчину, заставляла его поверить, что он не может без нее жить, мы переезжали, и с её стороны обрушивался град несправедливых упреков, колкостей, сарказма, терпеть которые будет только тряпка. Всё это хорошо мне известно. Почему-то все девушки, с которыми я встречался, похожи на мою мать.

Во-вторых, я был просто невыносим. У первого мужа матери, того коллеги с работы, была дочь. И она сильно ревновала меня к своему папе. Она устраивала истерики и пыталась вредить мне: подкидывала по ночам всяких жуков и тараканов под одеяло, крала и прятала вещи, а один раз даже бросила мой портфель с учебниками в ванну, наполненную водой. За это её почти не ругали. Пришлось отвечать самому. Я дождался, пока она заснет, взял ножницы и отрезал её длинные светлые волосы, но в темноте переусердствовал и немного зацепил ухо. Всю кровать залило кровью. Сводная сестра кричала, пока не приехала скорая. Виноватым, конечно, выставили меня.

Другого мужчину матери я травил. Просто таскал из аптечки порошки и флаконы, и добавлял их в кипящую воду, в которой потом варили картошку, яйца и макароны. После этого, бывало, нас всех рвало несколько дней подряд, у кого-то появлялась сыпь, тяжелый привкус во рту, проблемы с дыханием. Чтобы не вызывать подозрений, я никогда не отказывался от отравленной еды и даже просил добавки. Мне не приходило в голову, что я мог умереть быстрее своей жертвы. Может быть, в этом и заключался план.

Я выступал против каждого любовника матери, в надежде заставить её вернуть настоящего отца, либо вернуться к бабушке с дедушкой, либо на худой конец позволить мне жить с ними. Но ей не хватало ума осознать смысл поступков ребенка. Отвечала на них она самым прямолинейным образом. Узнав, что я ворую деньги из кошелька, или тайно рву их футболки с джинсами, или что-то ещё, она просто лупила меня. А если ей не хотелось марать руки, она подключала своего кавалера.

Мы почти десять лет переезжали с места на место, а в последний раз жили в *****. Улица *****, дом ******, если не верите, поищите старые репортажи, что в нем произошло.

Поначалу всё шло отлично. Меня хорошо приняли в новом классе. Новый мужчина, как и все остальные, обожал мать. Егор был на шесть лет старше, раза в два выше, но выполнял все её прихоти: бегал в магазин, если ей хотелось чего-то экстравагантного, брался за внезапный ремонт в комнате, в которой никто не жил, по первому требованию покупал тостер, новую микроволновку, компьютер к моему дню рождения. Как-то летом он несколько дней провел на подоконнике (мы жили на пятом) и рубил топором свисающие ветки. Мать прожужжала ему мозги, что из-за них солнце не попадает в квартиру. Всё то время, пока Егор стоял на подоконнике, я представлял, как он падает вниз. Жаль, этого так и не случилось. Наверное, нужно было самому его столкнуть.

К концу первого года сожительства их отношения сильно ухудшились. Первые звоночки донеслись, когда они перестали по вечерам сплавлять меня на улицу. В тринадцать лет несложно догадаться, что это значит. После долгой ругани Егор все же заставил мать пойти на работу, и после этого они впервые, кажется, разъехались по разным комнатам. Возможно, ради этого в ней и сделали ремонт. Они продолжали время от времени съезжаться, но обычно это происходило по праздникам, или в дни, предшествующие зарплате. Егор понял, что из себя представляла моя мать, и хотел нас выгнать. Прямо об этом сказать он не мог. Ему хватало смелости каждый день повторять, как он от нас устал, как мы ему надоели, как сильно мы его раздражаем.

Если они находились на кухне вдвоем, я старался там не появляться. Мать использовала меня в качестве подтверждения, что нас нельзя выгонять. Ребенок после частых переездов наконец-то нашел школу, в которой может проучиться до самого выпуска. Ему нельзя переезжать, он уже нашел так много друзей, так больно будет их потерять. В трехкомнатной квартире только идиот будет жить один. Бросить женщину с ребенком может только последняя тварь. Вот как она говорила.

Не знаю, зачем я был ей нужен. Нельзя было просто выбросить меня к бабушке с дедушкой — тогда бы мать расписалась в собственной родительской несостоятельности. Она не хотела, чтобы я жил с ними. Мать напоминала, что бабушка уже слегла. Она обещала, что мне придется все время убирать за ней, мыть её, смазывать её пролежни. Детей всегда пугает такая перспектива.

Переехать мы тоже не могли. Мать потеряла способность быстро найти себе нового мужчину, как делала все время до этого. Дни её юности давно прошли, сигареты забрали у нее зубы, сидячий образ жизни и питание — фигуру. Никто не горел желанием брать истеричную, тупую, увядшую бабу на содержание, к тому же ещё и с ребенком.

Мы остались жить там, даже когда Егор начал её бить.

Это происходило только когда Егор пил. Многие трезвенники после сожительства с моей матерью начинали пить. Своей вины в этом она не признавала. Я много нагляделся этого за жизнь: в опьянении люди признаются и делают то, на что в трезвом состоянии не хватает сил. Егор же обещал убить нас, если мы не съедем с его квартиры. Матери хватало ума с ним спорить, и это обыкновенно заканчивалось дракой, путешествием в больницу или вызовом полиции. Там хорошо знали наш адрес.

Когда Егор пил, я старался не появляться дома, а если и приходил, то не высовывался из комнаты. Он угрожал то выкинуть меня из окна, то “под ванну засунуть”, и, если бы он решился на это, никто бы не смог ему помешать. Мы никогда не дрались, но мне часто приходилось оттаскивать его от матери, когда он на нее набрасывался. Временами приходилось запирать его в комнате, как дедушка раньше запирал мать.

На утро, когда Егор трезвел, все делили вид, что ничего не произошло. Он клялся, что не помнил ночного веселья. Хотя я никогда в это не верил.

Всё это в конечном итоге привело к тому, к чему должно было привести.

В тот день я обыкновенно вернулся со школы, через полтора часа с работы пришел Егор, неся пакет, в котором побрякивали бутылки. Это значило, что пора идти гулять. Ходить по улицам в одиночестве всегда тоскливо, и я решил кого-нибудь позвать.

В то время мне нравилась девочка из класса, Алёна. Я каждый день провожал её после школы, и мы всегда делали большой крюк, чтобы подольше поболтать. Позвонил ей, она согласилась, и, кажется, даже была рада предложению. Когда я собирался, Егор открывал вторую или третью.

К несчастью, совсем не помню нашу прогулку до момента, когда мы поцеловались. Мой первый поцелуй. Неприятно, что он произошел именно в тот день. Мы, наверное, часа полтора стояли у её подъезда, и никак не могли расстаться. Кто-то из нас решался уйти, второй его задерживал, а потом наоборот. Нужно было что-то с этим делать. Я без особой надежды предложил закончить прогулку чем-то экстраординарным, вроде поцелуя. Алёна дала добро.

Этот прелестный момент был отравлен тем, что уже через пару минут я шагал по направлению к квартире, в которой уже наверняка раздавались крики, бились бутылки, а полиция или соседи долбились в дверь. Но я не успел пройти и половину пути, как мне пришло сообщение от Алёны. Она написала, что её родители уезжают на ночь, и она приглашает меня. Нужно только подождать, пока они не уедут. Следующие пару часов я слонялся по улицам. Если бы вернулся в квартиру, я бы больше не вышел. В обоих смыслах.

В десять часов мне позвонили, но не Алёна, а мать. Она сказала, что Егор снова выгоняет нас из квартиры, и на этот раз все серьезно, потому что он начал даже перетаскивать вещи из комнат в прихожую. Мать их отвоевала, но Егор совсем взбесился, разбил окно и куда-то ушёл, как обычно пообещав, что, если к его приходу мы не уедем, он нас убьет. Мать требовала сейчас же вернуться домой и помочь его утихомирить.

Я ответил, что приду так быстро, как только смогу, хотя даже шага не сделал в её сторону. Они ссорились каждый божий день, иногда дрались, неужели мне обязательно нужно было присутствовать при этом? Как я мог вразумить огромного, пьяного мужика, который хочет, чтобы мы исчезли из его жизни? Разве это не логичная реакция? Даже я не хотел бы жить со своей матерью и прекрасно понимал всех, кто также отказывался от этого. В конце концов, это она привезла нас сюда, наплевав на мои желания, так почему мне нужно помогать решать её проблемы?

Эти и многие другие аргументы пришли мне на ум, когда я решал, идти или нет. Ни одного аргумента в пользу матери я не смог бы придумать, даже если бы попытался. В ту ночь ей пришлось разбираться с Егором самой.

Ночевку я помню очень хорошо. Пусть и технически это не была ночевка, потому что я ушел ещё до рассвета. Родители могли вернуться, и мы бы попали. Алёна провела мне экскурсию по квартире, хотя из интересного там нашлись только её детские фото с папой и мамой. Мы поиграли во что-то на компьютере, вроде бы, я скачал какой-то файтинг, и мы сражались до пяти побед. Потом попробовали приготовить серьезный ужин, но оказалось, мы были специалистами разве что в том, чтобы портить сковородки. Ещё мы пытались что-то посмотреть, но каждый раз переключали, потому что кому-то не нравилось, или было неинтересно, а в конце просто смеха ради.

Было непривычно ложиться спать, не почистив зубы, но пришлось пойти на это. Не сбегаешь же в квартиру за своей щеткой. Тогда впервые за вечер я вспомнил о матери. Она больше не звонила. Я подумал, она решила проблему с Егором самостоятельно.

Мы спали в одной кровати, но в одежде и даже не накрылись одеялом. Можно сказать, играли во взрослых, пока настоящие взрослые выясняли отношения.

Алёна ответственно разбудила меня в пять утра и выгнала из квартиры. Расстаться с поцелуем не вышло. Нельзя целоваться, если не почистил зубы.

К тому моменту, как я вернулся, мать была мертва уже часов пять. В прихожей большой кучей лежала наша одежда. Мой портфель валялся в дверном проеме, учебники вокруг. Из комнаты Егора доносился храп. Я подумал, что они успокоились и просто легли спать, и уже представлял, как в понедельник в школе буду оправдываться за порванную книжку. Я тихо прошел по коридору и собирался зайти к себе, но заметил, что дверь в другую комнату открыта, и заглянул туда.

Всё было вверх дном. Егор, забрызганный кровью, сопел на кровати. На полу лежало тело моей матери без головы. Голова, видимо, находилась в той же комнате, просто я её не увидел. У подножья кровати лежал топор, тот, которым Егор рубил ветки, свисающие у нашего окна. Больше ничего я рассмотреть не успел, да и желания особого не было.

Могу только восхититься своему холоднокровию, когда я, увидев это, тихо вышел из квартиры, запер дверь, спустился по подъезду, позвонил в полицию, спокойно продиктовал адрес и объяснил, что сожитель моей матери только что её обезглавил. Как будто бы я этому совсем не удивился.

Потом я вернулся к бабушке с дедушкой. К счастью, мне не пришлось долго ухаживать за бабушкой, она умерла через месяц после дочери. Там же я и окончил школу, и по совпадению попал в один класс с парнем, с которым вместе ходил в садик. Но мы не так уж и хорошо дружили.

Долго поддерживать связь с Алёной не удалось. Никого из бывших мужей матери я больше не видел. Не знаю, что ещё рассказать. В восемнадцать лет я поменял имя. Егор в этом не виноват, оно мне никогда не нравилось. Не знаю, упоминал или нет, но Егор мой тезка.

Сейчас мне столько же, сколько было матери на момент моего рождения. Я совсем не чувствую вины. Если бы я не остался у Алёны, скорее всего, вместо одного трупа в той квартире оказалось бы два. Кому бы стало от этого легче?

На самом деле я даже удивлен, что кто-то не убил её раньше.

Одинокий

До двенадцати лет мама каждое лето отправляла меня к бабушке в свой родной город, чтобы не путался под ногами. Там я занимался тем же, чем и дома — смотрел передачи по старому телевизору, выполнял мелкие поручения взрослых, изредка читал и много гулял. Каким-то образом у меня появилась постоянная компания из пяти-шести ребят, моих ровесников. Не помню, как мы собрались. В детстве не слишком-то задумываешься, с кем и почему проводишь свое время.

Мне было девять, когда во время очередной прогулки мы нашли кое-что особенное. Все мы жили в районе, от которого рукой подать до рощи с протекающей по её территории речкой. В тот день сильно пекло и мы хотели дойти до нее, чтобы умыться и поплескаться. Кто-то из нас, мы потом долго об этом спорили, кого именно считать первооткрывателем, полез в заросли кустов между деревьями, в надежде найти короткий путь к воде.

Там скрывалась маленькая полянка, которую мы раньше не замечали. Рядом был небольшой склон, ведший прямо к речке. Самое примечательное, что кто-то по неизвестной причине обложил поляну заостренными палочками, высотой примерно в наш рост. Когда Максим попытался выдернуть одну из земли, у него мгновенно покраснело лицо, его начало тошнить и он упал, тяжело дыша. Потом нам объяснили, что Максим просто словил солнечный удар, но нас было уже не переубедить. Используя всю силу детского воображения, мы поверили, что нашли в нашей захудалой роще магическое пространство.

Не знаю, как и почему мы к этому пришли. Единогласно было решено, что поляна может исполнять желания, но не просто так, а в ходе определенного ритуала, один раз в год, в конце лета. Этому нашлось даже какое-никакое логическое обоснование: якобы наши хотелки приобретают материальную невидимую форму, катятся по склону, попадают в воду, а течение уносит их в будущее.

Изначально мы собирались загадывать вслух, но Тане этот способ не подходил. Она была немая.

Я не помню, как она попала в нашу компанию. Я не помню, почему она не гуляла с другими детьми, которые знали язык жестов. Мы видели Таню почти каждый день, но никто не пытался узнать, какая болезнь или травма мешала ей говорить. Видимо, мы воспринимали её немоту как что-то само собой разумеющееся.

Благодаря ей все узнали, что желания нужно писать на листочках.

Благодаря Игорю мы поняли, что на поляне при этом находиться вовсе не обязательно. Он постоянно болел, иногда падал в обморок, часто жаловался на головную боль. Отчасти из-за того, что родители редко водили его в больницу, ведь денег на лекарства у них все равно не было. Отчасти, потому что он систематически недоедал. Они жили очень бедно. Если Игорь гостил у кого-то, то всегда просил что-нибудь покушать. Он тяжело заболел к концу августа, и передал записку со своим желанием, чтобы я загадал за него. Мы хорошо общались.

А благодаря Максиму мы разработали сам ритуал. Каждый приходил на поляну с листочком, засовывал его в специально подготовленную банку, а когда все было готово, мы просто кидали её в реку. Максим трепетно относился к таинству желания. Он никогда не рассказывал, что загадал. Теперь я понимаю, почему.

Я специально подготовил кусочек красной бумаги, но не помню, что написал на ней в тот раз. Полагаю, это было не «хорошая память». А вот записка Игоря до сих пор стоит перед глазами. Может, потому что он просил не читать, а я все равно это сделал. Он загадал что-то вроде: «больше хорошего для родителей, поменьше плохого».

Через год я узнал, что у него родился брат.

Другой мальчик придумал желание всем назло. Он загадал, чтобы следующим летом каждый день шел дождь. Максим предупредил, что, если это сбудется, он будет бить его по голове за каждый дождливый день. К счастью, мальчик больше с нами не гулял: может, куда-то переехал или просто нашёл себе новую компанию.

А следующее лето и правда оказалось ужасно дождливым. Даже бабушка говорила, что за всю жизнь никогда такого не видела.

Тогда мы почти не гуляли, а если и собирались, то ходили с кем-нибудь кому-нибудь в гости. Максим пытался выяснить, куда делся тот пацан, но его и след простыл. Впрочем, у Максима почти сразу появился другой объект для ненависти.

Мы собрались у него на какой-то праздник. Каждый из нас получил огромный кусок карамельного торта, плитку шоколада на руки и несколько кружек чая. Потом мы перебрались в комнату Максима. В ней находилась настоящая игровая зона с большим ящиком игрушек — йо-йо, маленькие машинки, кубики, фигурки супергероев, солдатики, пластиковые пистолеты, деревянные мечи, автоматы и так далее. Всё это было для нас даже желаннее, чем сладости. Только не для Игоря, конечно.

Пока мы возились со всеми этими игрушками, в комнату вошла мама Максима и начала что-то рассказывать. Сначала я подумал, что она обращается к своему сыну, но потом понял, что история предназначалась всем присутствующим.

Она рассказывала о каком-то событии, но так туманно, что даже взрослому было бы тяжело понять, в чем суть. Но чем дольше она говорила, тем злее становился Максим, он приказывал ей замолчать, а когда она уже почти перешла грань, он подошел и прямо заткнул ей рот. Она дала ему пощечину и прямо при нас поставила в угол.

Она рассказала, очень сильно смеясь, что Максим в свои одиннадцать до сих пор писается. Никто из нас не писался уже давно, и все мы громко засмеялись. Я понятия не имею, зачем она вообще это рассказала.

Никита припоминал эту историю каждый раз, как мы гуляли, даже когда рядом не было Максима. Они постоянно из-за этого дрались. Никита был крупнее и почти всегда побежал, к тому же, его многие поддерживали, потому что история с писанием казалась всем ну очень смешной.

Их вражда закончилась на трубах. Ни одна из сторон не могла считаться победившей. Хотя некоторые из нас считали, что именно Максим его и столкнул.

Мы часто гуляли в одном дворе, в котором в трех-четырех метрах над землей были проложены старые, обветшалые трубы. Конечно, взрослые нам запрещали по ним лазать, но мы не слушали. Тогда шёл мелкий дождь, но это нас не остановило, и мы начали по ним карабкаться. Даже не знаю, зачем мы это делали. Ты забирался на них, медленно переползал на другую сторону, слезал и начинал путь сначала. В детстве это казалось веселым.

Тогда мы лазали вчетвером. Это всё Максим затеял. Первым шёл Никита, за ним Максим, потом я и в конце Таня. Игорь стоял снизу и веселил народ. Мы преодолели где-то четверть пути, когда дождь усилился. Никита хотел, чтобы мы повернули, но Таня яростно замахала головой. Мы продолжили движение.

На половине пути Никита сначала затормозил, а потом вообще остановился. Таня била меня кулачками в спину и не понимала, что происходит. Я кричал, чтобы он лез дальше. Через секунд десять он сорвался и упал, сильно ударившись затылком об землю.

Не знаю точно, как это произошло, потому что весь обзор мне закрывала спина Максима. Игорь тоже ничего не видел, потому что побежал прятаться, как только с неба полило. Боялся заболеть.

У меня до сих пор стоит перед глазами картина плашмя лежащего Никиты, у которого из-под головы растекается кровь. Хотя, может быть, крови на самом деле не было, а её просто дорисовало мое воображение. Я не знаю, что с ним после этого произошло — остался ли он жив, мог ли бегать, как раньше, куда он переехал и пошёл ли снова в школу. Его погрузили на носилки в скорую и увезли. Больше мы его не видели.

Зато Максиму больше никто никогда не напоминал, что он писается.

Возможно, нам стоило всерьез задуматься над тем, а не столкнул ли Максим Никиту. Но почему-то мы начали обвинять Таню. Ведь это она не позволила повернуть назад, когда дождь начал заливать. Она пыталась оправдываться, писала что-то в заметках на телефоне и тыкала нам. Не помню, чтобы кто-то из нас хоть раз соизволил прочитать ее буковки. Какое-то время мы травили её, обвиняя в смерти Никиты. Мы решили, что он умер. Таня плакала и целыми неделями не выходила из дома. Кроме нас ей было не с кем гулять.

Я, наверное, глупо использовал свое желание, особенно на фоне Игоря, который загадал, чтобы его отец больше никогда не пил. Это дало свои плоды. На следующее лето у его семьи вдруг появились деньги, Игорь стал хорошо одеваться и больше не объедал чужие холодильники. Хотя счастья ему это не принесло. Он стал каким-то пассивным, хотя никто этому значения не придавал. Он говорил, что его раздражает младший брат, которому тогда и двух лет не исполнилось. Я у родителей единственный ребенок, так что не мог понять, что он вообще имеет ввиду.

Я попросил у поляны новый телевизор. У нас дома стояла плазма, а у бабушки — толстый ящик с идиотской ручной антенной. И буквально через пару месяцев после этого родители неожиданно решили отблагодарить мою крестную, за то, что она каждый год освобождала их от родительского долга. Подарили ей наш телевизор. У нас потом появился новый.

Может быть, поляна по-настоящему исполняла желания.

А может быть, это я так достал своих родителей рассказами, как же скучно сидеть у бабушки в дождливые дни и пялиться в потолок.

Таня же загадала съездить на море. Её не было весь июнь.

В тот год, в мое одиннадцатилетние, у нас появилась новая забава. Вернее, у Максима. Родители давали ему много карманных денег, а тратил он их на спички, и все мы часто практиковались ими орудовать.

Я не жег ничего крупнее листьев, а если огонек грозил перерасти во что-то большее, то сразу его тушил.

Таня играла со спичками неаккуратно и однажды подожгла себе волосы. Она вышла гулять только через неделю после этого, с новой прической, короче прошлой. Ей очень шло, но я так ей об этом ни разу и не сказал. Мало того, что она вернулась с моря сильно загоревшей, и мы смеялись из-за этого; теперь у нас появился новый повод для шуток. Мы до конца августа дразнили её ведьмой. Она как бы сожгла сама себя. Эти насмешки сильно её обижали, но сделать с ними она ничего не могла. Она делала вид, что не слышит нас, и даже не бралась за телефон, не пыталась написать какой-нибудь ответ. Даже не знаю, что подталкивало её продолжать с нами гулять. Возможно, мы были её единственной компанией.

Но все же здорово, что к спичкам после этого она больше не притронулась.

Игорь и Максим нашли в пиромании свою отдушину. Они жгли полиэтиленовые пакеты, банки, разный мусор на улице, якобы заботились об окружающей среде. Один раз они подпалили гору сухих листьев и веток в роще и не успели вовремя потушить. Мы убежали, и ещё долго боялись туда возвращаться.

В другой раз мы нашли на улице то ли больную, то ли просто голодную кошку. Максим решил её поджечь. Мы все встали на защиту кошки и отобрали у него спички. Началась драка, и так как Игорь был щупленьким, а Таня девочкой, то драться пришлось мне. Мы с Максимом немного повалялись в грязи. Он очень взбесился и ушёл домой. А через пару дней всё было по-прежнему.

Потом как-то на улице я встретил его маму, и она спросила, что у нас произошло. Якобы недавно Максим бегал по всей квартире и клялся, что ненавидит меня. Я рассказал ей про кошку. Тем летом гулять его больше не выпустили.

Он передал Игорю записку с желанием, но у меня не получилось узнать, что в ней написано. Сам Игорь пожелал достатка своей семье. Тем летом мы почти всегда гуляли втроем, мне было скучно, и, полагаю, я снова загадал что-то глупое, вроде «хочу, чтобы следующее лето прошло интересно».

Таня же впервые сохранила свое желание в тайне.

На следующее лето она заметно похорошела. Я давно заметил, что она симпатичная, и иногда выводил её из себя просто чтобы поглядеть, как она злится. Как будто в ней одновременно ничего и не поменялось, но что-то явно стало другим. Думаю, это просто я начал смотреть на нее по-новому.

А когда я увидел Максима, то понял, что за один год он непостижимым образом перерос меня на голову. Теперь никто бы не смог забрать у него спички.

А ещё он нашел себе отвратительное хобби.

Мы ни о чем не подозревали, пока он сам не рассказал. Он показал нож. Старый, с тяжелой деревянной рукояткой, весь в отметинах. Он хранил его в коробке под деревом во дворе своего дома.

Это передали Игорь и Таня. Мне Максим не доверял, думал, что я снова сдам его родителям.

Когда я узнал, для чего именно ему понадобился нож, я подумал, что он собирается стать животным хирургом. До окончания школы было ещё далеко, нужно же как-то практиковаться. Он утверждал, что разделывал только мертвых, и никогда не вредил живым. Когда я похвалил его за то, что он так рано выбрал себе профессию, он ответил, что никогда не хотел быть ветеринаром и это даже не приходило ему в голову. Наверное, я просто пытался успокоить сам себя.

В то лето мы гуляли намного реже. Я разрывался между симпатией и виной перед Таней за то, что раньше говорил и делал. В Игоре не осталось ничего веселого, иногда казалось, он тоже онемел. А Максиму компания больше не была нужна.

Я пытаюсь вспомнить, что именно говорил Игорь о своем брате, но у меня не выходит. Игорь был хорошо одет, у его отца дела пошли в гору, у них даже появилась машина. Но Игорь был несчастен. Как-то он сказал, что родители перестали проверять у него уроки, потому что все время сидят с братом. Я сказал, что ему повезло, я бы мечтал, чтобы родители не проверяли у меня домашку. Наверное, он постоянно что-то рассказывал, но я просто не слушал.

Я думаю о том, как ощущала себя Таня в компании ребят, любимая забава которых — издеваться над немой девочкой.

Я думаю об этом, потому что хочу понять, почему они загадали именно это.

В конце августа мы снова собрались на поляне, каждый со своим листочком. Палочки давно кто-то вырвал из земли. Сам процесс уже не был таким веселым и волнующим, как раньше. Мы просто сложили наши желания в баночку, закрыли её крышкой, кинули в реку и разошлись. В принципе, то же самое, что и раньше, но ощущалось по-другому.

Я уже знал, что это мое последнее лето у бабушки. Её понемногу пожирала деменция. Я много времени потратил на обдумывание желания, потому что мог больше не вернуться в эти места. Так оно и получилось, кстати.

Тщательное обдумывание желания по итогу ни к чему не привело, и в тот же день, как мы кинули банку, я решил его изменить. Хотя, может, дело не в этом. Может, мне просто хотелось узнать, что загадали все остальные. Они все решили не рассказывать.

В общем, я вернулся на поляну, спустился по склону и начал искать нашу банку. Это заняло какое-то время. Я надеялся, что Таня промахнулась и не запульнула её прямо в воду.

Я её нашёл. Вынул свой смятый желтый обрывок листочка, зачеркнул прошлое желание и всерьез задумался, что бы мне загадать такого, чтобы не жалеть. Я остановился на варианте, за который бы меня точно похвалили взрослые. Я пожелал, чтобы все всегда были счастливы.

Читающие могут догадаться, что мое желание не сбылось. Когда я прочитал остальные желания, мне пришлось снова зачеркнуть свое и написать новое.

Игорь пожелал, чтобы его брат умер.

Таня в своей записке выразилась туманно, и я даже боюсь представить, что бы произошло, если бы её желание исполнилось. Она написала: «пусть все будут как я». Полагаю, она хотела, чтобы все на свете тоже онемели.

Я долго не мог разобрать желание Максима, но было очевидно, что оно содержало мое имя. Оно начиналось c «я хочу, чтобы Андрей...».

Скорее всего, последним словом было «умер» или «помер».

Я вытащил их листочки, разорвал на мелкие куски и разложил по карманам. Решил на всякий случай не бросать в воду. Когда я избавлялся от желания Максима, у меня было чувство, словно я только что увернулся от пули.

Сейчас я думаю, что мог бы попробовать сделать всех людей счастливыми с помощью поляны, и, возможно, ни Максим, ни Игорь не пожелали бы никого убивать. Но тогда я не догадался до этого, да и не хотел рисковать, потому написал: «хочу, чтобы поляна больше никогда не исполняла желаний», положил листок в банку, закрыл и закинул прямо в воду.

Через несколько дней папа забрал меня, и больше я не видел никого из ребят. Учитывая, что я до сих пор жив, а человечество не онемело, полагаю, поляна правда потеряла свою магию, если когда-то её вообще имела, или же ребята после первого же невыполненного желания потеряли в нее веру.

На самом деле я сомневаюсь, что хоть одно из наших желаний исполнилось. Скорее всего, что-то совпало, а что-то мы надумали. Это значит, я обманул вас, и вся эта история не имеет смысла, ведь никакой угрозы для жизни и не было. Хотя, Максим и правда мог что-то со мной сделать. Если бы я лез по трубам перед ним, например.

Кстати, пока я искал банку в реке, я нашёл ту, которую мы кидали в первый раз. Это была банка от кофе, я сразу её узнал. Внутрь попала вода, бумага разложилась, но я увидел обрывок своего красного листика, и сразу вспомнил, что тогда загадал.

Иронично, но я попросил поляну дать мне хороших друзей.

Автор: Witchboybehindyou (профиль автора на Мракопедии, он же источник)

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Затопленные

2024-10-17T06:18:44.431Z

Мы отдыхали у моей тётки в Искитиме: шашлычки, водочка, походы в лес за грибами (правда, не нашли ни хрена) и прочие деревенские развлечения. Можете презрительно ухмыляться, мол, очередное быдло выбралось на природу, бла-бла, мне плевать. После адского сезона на работе — самое то. Днём помочь чуток тётке по огороду, потом в душ и вперёд, наслаждаться красотами родного края. Главное, не забыть мясо с утра замариновать.

Купаться ездили на Новосибирское водохранилище, где заброшенный водозабор, подальше от людных мест. Если вы сами оттуда, то знаете: там ещё здоровая бетонная дура на берегу стоит, цилиндр такой размером с дом, сложенный из плит. Местные его Колизеем называют. Благо бодренькая Серёгина “Нива” позволяла добраться, а то дороги там не очень, мягко говоря. Зато лес чудесный, вода почти без водорослей и нет лишних глаз. Вот там-то, на этом райском берегу, Светка с Эльдаром и кончились. И я вместе с ними за малым не остался.

Ни Сергей, ни менты мне тогда так и не поверили. Напрямую не обвиняли, но смотрели странно. Мусора ещё ладно, а вот Серёге я этого до конца так и не простил. Ещё общаемся с ним, а куда деваться, ведь работаем в одной конторе. Но дружба после того лета куда-то подевалась. Наверное, тоже там осталась, в сырых коридорах под поверхностью водохранилища.

Первой это заметила Светка, не зря Эльдар её глазастой называл. Она уже сбросила шорты с футболкой и осталась в купальнике.

— Ой, это чего там, плот какой-то, что ли?

Я как раз выгружал рюкзаки и снарягу из багажника. Выпрямился, прикрыл глаза ладонью, посмотрел. Вода на солнце сильно блестела, толком ничего не разобрать, но вижу — чёрное что-то вдалеке, типа платформы. В том месте водохранилище не очень широкое, противоположный берег видно этакой тёмной полосой. А эта хрень была ближе к нашему пляжу, метрах где-то в шестистах.

— Может и плот. Да не, маловат. Потом посмотрим, помоги лучше. Палатку умеешь ставить?

Она, естественно, не умела. Ну да дел там немного, в шесть рук быстро разбили лагерь, поставили две палатки: одну для нас с Серым, вторую для голубков, на другой стороне поляны, чтобы не мешали нам спать своей романтикой. В тот раз мы планировали провести на берегу две-три ночи, ну или пока комары не сожрут.

Сразу натянули тент, сложили очаг из кирпичей, нарубили дров на первое время и пошли купаться. Выпили чуток, понятное дело. Короче, про “плот” этот вспомнили только на закате.

— А ты свой бинокль не прихватил, случайно? — Серый щурился, пытаясь рассмотреть тёмный предмет среди волн.

— Не-а, на столе остался.

— Давайте просто доплывём да поглядим, — предложил Эльдар.

Я как раз приземлился на бревно и стругал палочку дедовской финкой, без которой в походы не хожу, и что-то делать было категорически лень. Я так и сказал.

— Лень мне. Лодку ещё надуть надо.

— Да чего там плыть-то, так доберёмся, своим ходом. Интересно же.

— Сдурел?! Я тебе дам “своим ходом”! — всполошилась Света. — Не пущу.

— Не, Эльдар, — присоединился я к голосу разума, — тут далековато всё же, а я не КМС по плаванию. Плюс выпили уже, темнеет…

— Паш, а птичка твоя где? Заводи, полетаем!

Паша — это я. А птичка у меня в любой поездке с собой, да и полетать всегда готов, чего уж. Слазил в палатку, распаковал свою гордость, китайский Fimi X8, взлетел. Отошли в тень под деревья, чтобы не бликовал экран. Повёл низко над водой. Ничего, ничего, ничего… Вот оно. Мы увидели… Да ни черта мы толком не увидели, на самом деле. Ещё и видео начало тормозить, я забеспокоился, как бы не потерять коптер.

— Паш, это чего такое? — Эльдар наклонился над телефоном, загородив мне при этом обзор вихрастой башкой.

— Вижу не больше твоего. Даже меньше, ты голову-то убери.

— Квадрат какой-то, — задумчиво пробормотала Света. — Как у Малевича.

Действительно, по воде будто плыл совершенно плоский, полностью чёрный квадрат.

— Спустись пониже?

— Куда уж ниже-то.

Но я всё же снизился, буквально до метра. Солнца ещё хватало, но поверхность геометрически идеального квадрата оставалась чернее ночи. Хотя…

— Это что, ступеньки там? Чуваки, да это люк какой-то! Офигеть!

Да, это был долбаный люк, прямо посреди воды. В свете садящегося солнца я успел разглядеть железную стенку, всю в потёках, и уходящий куда-то вниз ряд ржавых скоб, прежде чем картинка окончательно превратилась в слайд-шоу и прервалась. Матерясь, я стал остервенело жать на кнопку возврата домой и высматривать над водой свою птичку. Но хрен там плавал, соединение потеряно.

— Ебучий караул! Серёг, тащи насос, будем лодку качать.

— Прямо сейчас, что ли?

— Нет, бля, через неделю! Ты знаешь, сколько такой коптер стоит? Даже бэушный.

— Он, наверное, прямо в эту дырку упал, — Света сочувственно смотрела на мои метания по берегу. — Мог и уцелеть.

— От капель там есть защита, но если в воду сел, то кранты, — расстройству моему, должен сказать, не было предела.

Подошёл Серый с компрессором, я снял с крыши “нивы” лодку. Когда надулась, бегом поволок её к воде.

— Я с тобой сплаваю, — вызвался Сергей.

— Лады, я на вёслах. Чёрт, фонарь же ещё нужен, — я снова нырнул в палатку.

— Осторожнее там, мальчики. Мы пока костёр разведём, поляну накроем.

— Добро. Мы быстро.

Вёслами я махал, как полоумный, так что минут через десять были уже на месте, хотя ветром лодку отнесло чуть в сторону и пришлось нагонять. Затянул налобный фонарик, опёрся о борт и посмотрел вниз. В нос сразу шибануло сыростью, но не как прежде, а застоявшейся, зацвётшей водой и ржавым железом, как из старого коллектора. Неприятный такой запах.

Солнце уже почти коснулось леса на противоположной стороне, вода из голубой превратилась в оранжевую, но на ней всё так же чётко и неестественно выделялся квадрат пустоты со стороной метра полтора. Он распахивался вровень с поверхностью воды, так что она то и дело плескала через края и стекала по стене со следами ржавчины и сварки. Ступени действительно были, но никаких признаков решётки или крышки, и вообще ничего больше вокруг. Фонарик добивал метров на шесть в глубину, не достигая дна. Изнутри ощутимо тянуло холодом.

— Как думаешь, — спросил склонившийся рядом Серёга, — что это за чертовщина?

— Без понятия. Часть водозабора, видимо, или какой-нибудь там клапан сброса. Блин, да не знаю, я экономический заканчивал.

— Как-то не очень безопасно выглядит. Ты уверен, что…

— Уверен, уверен, — соврал я и перекинул ногу через борт. — Ты, главное, тут подожди, зацепись веслом за край, что ли. Только дно смотри не порви.

Залезть оказалось непросто. Я был босой, и острая кромка люка больно впилась в пятки, стоило на неё опереться. Корячась, как червяк, я всё же нащупал ногой первую скобу, оказавшуюся почти ледяной, и начал спуск в холод и затхлую темноту. Это было очень странное ощущение: ты вроде погружаешься в воду, но при этом остаёшься сухой. Вот глаза оказались на уровне воды, потом пошла сплошная стальная плита.

Почти сразу звуки снаружи как отрезало, я слышал только плеск переливающихся через край волн и звук падающих капель далеко внизу, отдающийся многократным эхом и оттого какой-то странный. И ещё своё дыхание. Я монотонно перебирал руками, то и дело посматривал вниз, но дна было по-прежнему не видать.

Кожа покрылась мурашками, то ли от перепада температуры, то ли от неприятной обстановки. Вспомнилось некстати, как пацанами лазали по подвалам строек и всяким теплотрассам. Один нытик с нашего двора там упал, и рука, скользнувшая меж труб, сломалась в трёх местах. Это нам потом уже рассказали, что в трёх местах, а тогда он там так на руке и повис. Благо почти сразу вырубился от боли. Доставали его пожарники из соседней части, куда мы с криками прибежали за помощью. Ох и всыпали же нам тогда.

Зацепившись за скобу локтем, я вытер со лба пот и снова глянул вниз. Ничего, кроме очередного участка квадратной шахты, не углядел. Да какая ж тут глубина-то, а? И тут раздался, отражаясь от стенок, невнятный то ли стон, то ли рёв. Я дёрнулся и едва не сорвался, прежде чем понял, что это Серый спрашивает сверху, всё ли нормально. Голова толстяка чёрным силуэтом торчала на фоне светлого квадрата неба, ставшего размером не больше салфетки.

— Порядок!! — заорал я, и сам от себя чуть не оглох. — Дна пока нет!

Стена от наших голосов слегка вибрировала, я буквально на нервах ощущал, как колышутся за ней огромные массы воды, прогибая металл. Решил про себя, что ещё метров на семь спущусь и баста. Птичку до слёз жалко, но я человек уже немолодой, мамон пусть и небольшой, но собственный, так что надо трезво рассчитывать силы. С такими невесёлыми мыслями продолжил пересчитывать ступеньки. И минуту спустя что-то вокруг изменилось.

Думаю, дело в акустике. Акустика там была такая… Сложно это описать. Звук уходил по шахте вверх и вниз, потом возвращался, уже изменённый, гулкий и затянутый, смешивался опять. А тут вдруг появилось ощущение обширного пространства, прям реально большого. Уж не знаю, какой орган чувств у человека за такое понимание отвечает, но как есть. А вскоре ещё подуло ветерком по голым ногам. Шахта закончилась, теперь я висел, как блоха, на стене огромного подводного бака. Куда ни глянь, луч просто уходил в черноту и не возвращался. Снизу тихо плеснула вода, и я разглядел на ней что-то белое. Мой коптер.

— Так, — пробормотал я, — по крайней мере, не утонул.

— Ооуулл, — дребезжаще подтвердило эхо.

Воды на дне оказалось на удивление мало, сантиметров десять. Подождал, чтобы руки-ноги хоть немного перестали трястись, и подобрал аппарат. Корпус сухой, лампочка на брюхе мигает. Видать, когда он потерял управление (может, как раз из-за кучи железа под водой), то спустился и аккуратно встал на ножки. Повезло, что мелко, хули.

Заметно поуспокоившись, я стал изучать место, в котором мы с китайским другом оказались. Что сказать. Место оказалось странным. К стене возле лестницы была приклёпана жестяная табличка с красными трафаретными буквами, но от краски осталось так мало, что не прочтёшь. “БЛОК чего-то там ЕРН №5”. Я осторожно побрёл вдоль стены налево, ведя по ней рукой и шаркая ногами, чтобы, не дай бог, не напороться на какое-нибудь стекло.

И правильно сделал, потому что двадцать шагов спустя нога ухнула вниз, в дыру меж прутьев скрытой водой решётки. Обошёл её по краю. Дальше в стене открылось несколько больших воронкообразных раструбов, в основном забитых ветками, грязью и прочим дерьмом. Среди мусора разглядел чью-то помятую оправу от очков.

Из любопытства я слегка отклонился к центру помещения, но далеко не ушёл: нащупал ступени, уходившие глубже под воду. То есть часть впечатляющей размерами цистерны оставалась затопленной, а акваланга я не прихватил. Пришлось вернуться к стене и переть дальше, рассматривая поднимающиеся из воды тут и там пучки толстенных труб неизвестного назначения, похожие на колонны, терявшиеся в темноте наверху. Время от времени в той части, где начиналась глубина, что-то негромко плескало и нутряно булькало.

Спустя несколько минут впереди показалась приподнятая над полом дорожка, огороженная гнутыми перилами. Пропетляв по залу, она привела меня к мощной двери, какие обычно ставят в бункерах, только распахнутой и вросшей в пол. А за дверью начинался обычный бетонный коридор, до середины стен выкрашенный синей краской, из стыков плит которого сочилась струйками вездесущая вода. Всё это наводило на мысли о затонувшей подлодке, на которой уцелел только один пассажир — я. Вдалеке, за поворотом коридора, горел электрический свет.

Я выключил фонарик и проморгался, чтобы понять, не показалось ли. Но нет, и правда свет. Вода на дне бетонной кишки едва заметно блестела навроде лунной дорожки. И ещё она шла мелкой рябью, как от работы большого движка в недрах сооружения. В самом деле, без рабочих насосов тут всё давным-давно должно было затопить.

— Оууллл? — сказал коридор.

Я шарахнулся назад и чуть не полетел через перила, здорово ободрав поясницу. Еле нашарил нужную кнопку на фонаре: ничего, пусто. Грёбаное эхо. Снова раздался звук, на этот раз из-за спины и более знакомый: слов было не разобрать, но я понял, что это орёт наверху забеспокоившийся Серёга. Сколько я уже тут торчу? По всему выходило, что прилично.

Вот и решил, что увидел более чем достаточно. Я, знаете ли, вообще на такой контент не подписывался. По стеночке вернувшись к лестнице, сунул коптер за резинку плавок и полез наверх. Быстро полез, надо сказать. По крайней мере, поначалу. И часто оглядывался, пока не выбрался на свежий воздух. Не стесняюсь доложить, что в какой-то момент мне стало в этом месте очень, очень неуютно.

Наверху отмахнулся от вопросов Серёги, передал ему спасённый аппарат, сам перевалился в лодку и блаженно растянулся на дне, насколько хватило места. Скомандовал:

— Всё, брат. Твоя очередь грести, с меня на сегодня спорта достаточно.

Поплыли. И чем дальше оставался провал на воде, тем лучше было моё настроение, и ровнее стучал в груди моторчик.

На берегу совсем отпустило. Там весело трещал костёр, на нём кипел видавший виды котелок с чаем. Всё так же игнорируя вопросы, я начислил и сразу хлопнул стопку водки, следом ещё одну. И только потом пересказал своё приключение ребятам. Я в жизни наделал много глупостей и ошибок, но вот за эту конкретную мне стыдно в особенности. Думаете, надо было заметить, как разгорались по мере рассказа глаза у известного приключенца Эльдара, и вовремя заткнуть свой болтливый рот? Даже спорить не стану. Но вышло как вышло, чего теперь.

— Охренеть, вот же находка! — от волнения Эльдар вскочил и, размахивая клешнями, заходил вокруг костра. — Будет, что нашим рассказать. А то: стареешь, мол, променял дух приключений на глушь и шашлындосы. Ха! Завтра надо прямо с утра на разведку. Фонари взять, батарейки, зеркалку, что там ещё…

— Ну уж нет, — тут же сказал Сергей. Он всё никак не мог отдышаться после гребли. — Я пас.

Это и понятно, малый он всегда был смышлёный.

— И вам не советую лезть, — добавил я.

Заметив, что вообще не услышан, я со скрипом поднялся и подошёл к Эльдару, положил руку на плечо, заглянул в глаза этому маньяку.

— Правда, дружище, хреновая идея. Провалитесь куда-нибудь, или током ёбнет, да мало ли что. Мы вас даже вытащить не сможем. Может, туда канализация со всей округи стекается. Чего ты, больших выгребных ям не видел? Давай лучше просто отдохнём, как планировали: солнце, лето, рыбалка, девушка вот у тебя красивая. Куда тебя несёт?

— Да ладно, ты ведь несерьёзно, — Эльдар вывернулся и продолжил вышагивать по поляне. — Это же очуметь как интересно, что там, в том коридоре! Почему там до сих пор свет есть, что это за конструкция вообще. Может, она с ГЭС связана?

— До ГЭС отсюда километров сорок, — рассудительно заметил Серый, — и я тоже согласен, что из интересного там можно только ноги переломать. Будет классическая заметка в местной газете. Из серии “очередной тупой турист полез куда не надо и утонул”.

“Оулл”, всплыло у меня в памяти, и аж передёрнуло всего. Я обратился к Светке как последнему средству:

— Свет, ты же умная женщина, ну скажи своему барану!

И тут же понял, что помощи не дождусь: дама сердца смотрела на барана влюблёнными глазами и отговаривать явно не собиралась. И то сказать, они два года назад вместе на Эльбрус ездили восхождение делать, а до этого ещё куда-то. Два сапога пара, короче, тут я просчитался.

— Так, ладно, — постановил я, — утро вечера мудренее. Давайте пожрём, а завтра, как встанем, ещё раз всё толком обсудим.

Но мы ничего уже не обсудили. Вечер затянулся, включив в себя песни под гитару, обильные возлияния и купание голышом при луне (не спрашивайте). Проснулся я не сказать, чтобы рано, часов около одиннадцати, но Серый всё ещё мощно храпел рядом. Не считая этого, в лагере было тихо.

Проглотив таблетку нурофена и сходив поссать, я принялся разбираться с коптером. Запустил, сделал круг над поляной. Всё с машинкой оказалось в порядке, и я подключил её шнуром к телефону, чтобы перенести вчерашнее видео и почистить карту памяти. Потом запустил на телефоне плеер и лениво долистал до конца, где аппарат, игнорируя команды, начал плавно спускаться в шахту.

На экране замелькали ступеньки лестницы, затем дрон со стуком приземлился, картинка застыла. Винты прекратили истерично жужжать, и я снова погрузился в атмосферу странного сооружения: падение редких капель, журчание воды, неопределённые гулкие звуки, похожие на вздохи металла, приходящие издалека — из тех туннелей, где, возможно, продолжали работать какие-то механизмы. Видно практически ничего не было: фонарик на птичке не предусмотрен, а свет из люка до дна почти не доставал. Запись, судя по таймкоду, длилась ещё минут десять, потом умный аппарат сам перешёл в спящий режим.

Я собирался было выключить видео, как вдруг из динамиков донёсся новый звук: резкий такой всплеск и последовавшее за ним эхо. С похожим звуком надолго задержавший дыхание пловец выныривает на поверхность. Пловец, который потом с медленными влажными шлепками направился в сторону дрона.

Я застыл, только бестолково теребил кнопку увеличения громкости, которая и без того была на максимуме. Шлепки (не шаги!) были двойные. Шлёп-шлёп. Пауза. Ш-шарк. Что бы там ни было, оно не шло: ползло, волочилось. Хлюпало.

Камера слегка вздрогнула, динамик затрещал: что-то прикоснулось к аппарату, робко, как бы на пробу. Внезапно квадрокоптер поднялся в воздух и стал крутиться, показывая попеременно то квадратик яркого света высоко вверху, то стену с нечитаемой табличкой, то залитый водой пол. Хлюпающее сопение раздавалось теперь возле самого микрофона. Так мог бы, наверное, хрипеть больной гайморитом на последней стадии, едва не захлёбывающийся слизью.

Наконец, аппарат аккуратно поставили на то же место, где он приземлился. Шлепки отдалились, плеснула невидимая вода. Я вспомнил как дышать только когда в глазах уже потемнело. И чуть не умер от сердечного приступа, когда позади что-то резко взвизгнуло. Это проснувшийся Серёга расстегнул молнию и выбрался из палатки.

— Доброе ут… Ты чего такой бледный, Паш?

А я понял, что же мне показалось странным в лагере, когда я только встал. Не тишина, это ладно бы. Вчера мы вытащили лодку подальше на траву, помню точно, был ещё трезвый. Больше её там не было. Я как-то автоматически повернулся и посмотрел в сторону люка, ведущего в подводный резервуар. В котором, как я раньше догадывался, а сейчас знал точно, что-то было. И возле которого теперь покачивалась на волнах пустая лодка.

— Твою-ю мать, — проследил за моим взглядом интеллигентный обычно Сергей, и ещё кое-что сверху добавил. — Без нас пошли. Похоже, давно. Что будем делать?

Я устало закрыл лицо руками, помассировал опухшие веки. Тяжело вздохнул, хотя, если по чесноку, хотелось орать разное неприятное про Эльдара, мать Эльдара и всю его родню. “Что делать”, “что делать”. Хули теперь сделаешь, надо было добывать их оттуда, диггеров сраных, да мотать домой как можно скорее. Причём не к тётке в Искитим домой, а вообще. Отдохнули, называется.

Вот как на духу: при мысли о необходимости снова лезть в холодную дыру руки-ноги натурально сводило судорогой, а на загривке шевелились волосы. Но оставлять ребят там одних было нельзя, мать меня не так воспитывала.

Вы, конечно, спросите, почему я выключил и спрятал в карман телефон вместо того, чтобы показать видео Серёге. Ну, допустим, показал бы. И что бы это дало, кроме истерики? А мне требовалась подстраховка.

Для начала мне пришлось сплавать за лодкой и подогнать её к берегу. Мышцы тут же разнылись после вчерашних приключений. Конечно, я поорал немного в шахту, но в ответ услышал только собственный искажённый голос.

Загрузились в лодку вместе с Серёгой, заодно я чуть лучше экипировался: запасные батарейки к фонарю, сандали, чтобы ногам попроще было, ещё по мелочи. Когда подгребали к люку, Сергей неуверенно, но весьма храбро предложил лезть вместе. Я оценил порыв, но посоветовал ему подежурить в лодке и гнать за помощью, если не вернёмся через час. Про то, что с его тушей он назад выбраться просто не сможет, и мне придётся поднимать уже троих, я упоминать не стал. Да он и сам всё понял, не дурак.

Спускаясь, я делал остановки и подолгу прислушивался, не раздастся ли какой звук (например, знаете, резкий такой всплеск). Однако было тихо. Внизу первым делом тщательно осмотрел пространство под люком, покричал Свете с Эльдаром, но пустой бак оставался безжизненным и ещё больше, чем вчера, напоминал пещеру с искусственными сталагнатами из труб. Воды стало больше, ноги погрузились по щиколотку.

Скорее всего, ребята ушли исследовать бетонные тоннели, как и собирались. Скоро я добрался до бункерной двери, за которой начинался коридор. Заодно обратил внимание, что дверная плита не просто просела и заклинила, а была наполовину сорвана с могучих петель. Такое мог сотворить, пожалуй, только взрыв или гидроудар.

Пять минут ушло на то, чтобы собраться в кучу и сделать дыхательное упражнение, которое мне как-то посоветовала бывшая. Вдо-ох, вы-ы-ыдох. Помогло. Так, немного.

— Ну что, Оулл сраный, принимай гостей, — сказал я вслух, и тут же решил, что больше ничего говорить не буду, очень уж противное там было эхо.

Загребая сандалиями воду, добрался до первого поворота и осторожно за него заглянул. Коридор продолжался ещё метров тридцать, там разветвлялся на два, а до развилки справа и слева фонарик нащупал несколько простых железных дверей в стенах. С окошками типа тюремных кормушек и номерами, выведенными краской по трафарету: Б-7, Б-6 и так далее. Отблески света стали отчётливее и вели в левый поворот развилки: где-то там горела тусклая лампочка.

Из интереса я подёргал двери, и только потом понял, что в проушинах для замка стоят здоровые приржавевшие болты, ещё и посаженные на сварку. Одна из кормушек была открыта, но, посветив внутрь, я не увидел ничего интересного: стены в покоцанной плитке, какие-то большие бутыли, пучки труб с манометрами и свисающей изоляцией. Что-то типа верстака в углу. Добравшись до развилки, нарисовал на влажной стене стрелку, указывающую на выход. Да, маркеры из Серёгиного бардачка я тоже прихватил. Подозревал, что найду тут лабиринт, и смотрите-ка, кто оказался прав.

За одной развилкой почти сразу последовала другая, затем третья. Некоторые заканчивались тупиком: закрытой дверью или переплетением труб с вентилями, а в одном месте путь и вовсе преградила обвалившаяся потолочная плита, из-за которой хлестали потоки воды. Вдоль потолка попадались аварийные светильники за толстым мутным стеклом, но горел вполнакала хорошо если каждый десятый, добавляя к нескончаемому журчанию воды свой болезненный жужжащий звук.

Я старательно вандалил стены жирными стрелками. Версия, что мои горе-приключенцы попросту заблудились, становилась всё больше похожей на правду. Мне бы шумнуть, позвать их, но что-то внутри останавливало. Не хотелось шуметь, и всё тут. Решил, что поищу пока так.

Почти в каждый коридор выходили двери: овальные с мощными затворами, обычные, иногда просто пустые проёмы. С номерами, с табличками и без них.

На одной из приоткрытых дверей значилось “Смотровая”. Меня это зацепило, потому что такое название ожидаешь увидеть в какой-нибудь больнице, а не в канализации. А ещё там горел свет. Казённого вида дверь громко заныла ржавыми петлями открываясь. Внутри оказалось что-то типа лаборатории: склянки, шкафы со стеклянными дверцами, кушетка, кислородный баллон. На обычном письменном столе горела лампа, согнутая так низко, что почти ничего, кроме самого стола, не освещала.

Ещё там стояли соединённые трубками баки вроде автоклавов, только большие, в рост человека. Я видел похожие в передаче Кусто, в них отсиживались ныряльщики после глубокого погружения, чтобы не словить кессонную болезнь или как-то так. Ещё они напоминали капсулы, в которых надо плавать в солёной воде, чтобы ничего не ощущать — забыл, как это называется.

Пошуровав фонариком, увидел в углу большую кучу мокрых тряпок, а сверху на них валялись советский фотоаппарат “Зенит” (у самого такой был) и что-то очень похожее на пластинку для выравнивания зубов, какие носят дети. Я плотно закрыл дверь смотровой, прежде чем отправиться проверять следующий коридор.

В полу, стенах и потолке встречались иногда круглые отверстия диаметром с тарелку, обычно зарешеченные, но не всегда, так что под ноги я смотрел внимательно. За одну из таких решёток, куда с шумом лилась вода, покрывающая пол коридора, зацепилось что-то яркое, кислотно-розовое. Я издалека понял, что это такое, потому что нет-нет, да и засматривался на Светкину фигуру на пляже. Но на всякий случай подошёл убедиться.

Это был верх от её купальника, зацепившийся застёжкой за решётку. Я хотел бы представить себе внезапный порыв страсти, настигший здесь молодых, в результате чего предмет одежды унесло водой. Хотел бы, но не смог. Где-то с этого момента я начал всерьёз подозревать, что успехом моя спасательная миссия не закончится. Но вернуться, не осмотрев оставшуюся часть комплекса, не мог. Сверился с часами: до момента, когда Сергей поплывёт к берегу, сядет в машину и поедет в сторону ближайшей деревни, попутно набирая 112, оставалось тридцать минут.

Я уходил всё дальше, исписал два маркера из трёх, а коридоры только ветвились. Один из них стал круглым, превратился в сужающуюся до размеров кошки трубу, и мне пришлось долго возвращаться к предыдущей развилке. В другой раз я наткнулся на лифт и лестницу рядом, ведущую вниз, в заполненную водой шахту. Светильники горели в её глубине, намекая на другие затопленные этажи. Я насчитал минимум четыре пролёта.

На полу и стенах появились кораллоподобные наросты, об один из которых я чуть не рассёк ступню, спасла подошва. И я оказался не единственным вандалом здесь: трижды на стенах встречались корявые непонятные рисунки, сделанные какой-то бурой гадостью, даже знать не хочу, чем именно. То ли иероглифы, то ли схема туннелей, не разобрать. Плюс вот уже десять минут, как я отчётливо ощущал пятками вибрацию пола: невидимые насосы, если это были они, исправно делали свою работу. Это смущало. Никак не мог выбросить из головы мысль, а кому же их тут обслуживать.

Довольно скоро я бросил дёргать двери и заглядывать в проёмы, мимо которых проходил, ведь времени оставалось всё меньше. Но перед тем успел насмотреться на комнаты без пола и потолка, на выпотрошенные электрические шкафы и массивные агрегаты, ряды выложенных плиткой купален, словно в каком-нибудь санатории, палаты со ржавыми кроватными сетками и ремнями для фиксации на них. Уцелевшие таблички на дверях не добавляли ни капли смысла: “Барокамера №14”, “Вторичный отстойник”, “Утилизация жив. массы”, “Кислородная станция”.

Плач и бормотание раздались из тёмного коридора ровно в тот момент, когда я злобно швырнул в очередной сток ставший бесполезным последний маркер и собрался было поворачивать назад. Голос Светы, пусть тихий, я узнал сразу. Значит, и Эльдар где-то недалеко. Слава богу, нашлись. Сейчас выберемся. Я пошёл на звук.

От развилки уводило три коридора, сначала сунулся в левый, но голос стал как будто тише. Выругавшись, вернулся на перекрёсток. Бормотание гуляло эхом, сложно было определить источник.

— Светка! — крикнул я, наплевав на осторожность. — Свет, ты где?

Бормотание прекратилось, а потом из среднего прохода донеслось слабое “Паша?..”, и я ломанулся туда.

— Света, не молчи, продолжай говорить! — я перескакивал через кучи какой-то слизи на полу, луч налобника метался по сторонам, пытаясь определить, откуда шёл звук. — Я иду! Где ты? Где Эльдар?

— Я. Я? Нет. Не знаю, я… Мы потерялись, он пошёл искать выход, а я очень замёрзла, прямо как тогда в горах, снег такой сильный, не выйдешь из палатки, все следы замело, все наши следы замело, наши следы, их нет, нас нет, нас теперь нет…

Голос становился всё тише, превращаясь в то самое бормотание, что я уже слышал. Она бредила. Возможно, от переохлаждения. Но я уже обнаружил горизонтальный ряд воронкообразных отверстий в правой стене, достаточных, чтобы просунуть туда руку, но не более. Из них бежала вода, как и отовсюду здесь. Вентиляция, возможно? Луч потускневшего фонарика терялся в глубине узких нор, голос Светланы доносился оттуда. Никаких дверей в этой стене коридора не было.

— Свет, ты там? Главное — не спи, слышишь?

— Не спи, — раздалось из бетонной дыры. — Не спи, не спи, но ведь если очень хочется, хочется спать, мне снился красивый сон. Зачем ты пришёл? Ты кто?

Я и сам давно продрог, но тут меня натурально пробрало до костей, уж настолько слабым и мёртвым был её голос, все интонации будто стёрлись из него.

— Я Паша, помнишь? Пашка, мы вместе приехали шашлыки жарить. Я тебе помогу, подожди немного! Скажи, Эльдар давно ушёл?

Дыра не ответила. Я прислонился лбом к холодной стене, чтобы отдышаться. Бесполезно, надо скорее искать проход к ней. Возможно, третий коридор…

— Эльдар давно ушёл, — вдруг раздалось у меня над ухом, гораздо отчётливее, чем раньше. Света будто очнулась, ненадолго пришла в себя. — Нас унесло водой. И ты уходи, забудь. Иначе ластволишься сам. Как все сдесь.

— Потерпи, Свет, потерпи немного! Я скоро, обещаю.

Развернувшись, я побежал назад к развилке. Нырнул в третий коридор, распахнул первую дверь слева: ряды раковин, душевая. Метнулся дальше, вторая дверь. С-сука, не поддаётся! Протиснул пальцы под стальной лист, потянул всем телом, сунулся в образовавшуюся щель: помещение до самого потолка оказалось забито грязью, из которой торчали торцы каких-то пронумерованных контейнеров. Не то. Дальше по коридору, но фонарик разрядился окончательно, почти не давал света, и я едва не провалился в люк. Перепрыгнул, с трудом удержался на скользком полу, который вдруг стал покатым, схватился за край открытого дверного проёма и буквально затащил себя в него. Без сил опустился на пол.

— Дулак, — прошептали из темноты в метре от меня.

Фонарик окончательно погас. Я сорвал его со лба, на ощупь откинул крышку и достал из кармана запасные батарейки.

— Всё-всё-всё, — бормотал я, загоняя их на место, — я тут, Светк, я пришёл, всё хорошо, сейчас домой пойдём, да? Там тепло, солнышко, согреешься сразу. Водочки тебе нальём, грамм двести. И мне тоже…

Фонарик никак не хотел включаться. Чертыхнувшись, я достал батарейки, чтобы поменять полярность. Светка нащупала мою штанину и потянула.

— Да, да, один момент буквально. А с Эльдаром всё хорошо будет, не волнуйся, он же спортсмен. Мы сейчас спасателей вызовем… Ты чего делаешь?

Мою щиколотку сжали мягкие холодные пальцы и слабо потянули куда-то. Я защёлкнул крышку, натянул фонарь на лоб и включил его. Со свежими батарейками, после полной темноты, всё вокруг осветилось ярко, проявилось в мучительных деталях, как в операционной. Я сразу же заорал, а когда воздух в лёгких закончился, глубоко вдохнул и заорал ещё. Светка была приклеена к стене рядом со мной, и я видел стену позади неё. Я видел, как сокращаются её внутренние органы, как переваривает что-то кишечник, как бьётся тёмный комок сердца в стекловидной грудной клетке.

Её распластанное по бетону тело стало почти прозрачным, желеобразным. Больше всего она напоминала ту декоративную аквариумную рыбку, у которой видны все внутренности, или модель для изучения анатомии человека. Прозрачными стали даже кости черепа, и сквозь её заплаканное лицо я видел, как маленькие светящиеся создания, напоминающие креветок, плавают в голове девушки, словно в круглом аквариуме, отделяя длинными лапками и поедая кусочки того, что ещё осталось от пульсирующего мозга.

Я рванулся в сторону, и державшая меня за ногу рука Светы легко отделилась от тела, начала извиваться на полу, как какая-то глубоководная тварь, скручиваясь в узлы, игнорируя ставшие гибкими кости. Тогда я вскочил и побежал. Мне просто повезло выбрать нужное направление и не сломать шею, куда-нибудь упав, потому что первые несколько поворотов я миновал, не замечая ничего вокруг. Перед глазами стояло только одно: этот живой аквариум с креветками. В какой-то момент я очутился в большом бетонном зале, которого прежде не видел. Повсюду на его стенах и потолке блестели в луче света бесформенные шматки полупрозрачной слизи, внутри которых что-то ворочалось и жило.

Я нырнул в ближайший проход и побежал снова, всё так же не разбирая дороги. Затем меня вырвало и стало попроще. Я отдышался, доковылял до ближайшей развилки, и с огромным облегчением увидел на стене свою стрелку. Отправился туда, куда она указала. Направо, направо, налево, прямо… Из бокового прохода раздался долгий металлический стон.

Я помнил этот звук, так как совсем недавно его слышал: там, в темноте, открылась дверь “Смотровой”. Помнил я и влажные шлепки, направившиеся ко мне. Точно такие же были на видео с дрона в моём телефоне. В том, который я выронил где-то во время бегства, потому что в кармане его больше не было. Но сейчас было не до него.

Убегать я пока не мог: страшно кололо в боку, срывающееся дыхание напоминало звериный хрип. Привалившись к стене, я вынул из ножен финку своего деда, ту самую, которую всегда беру с собой. Прихватил и на этот раз, когда готовился к спуску. Я взял нож двумя руками, выставил дрожащее лезвие перед собой и стал ждать, когда источник шлёпающих звуков выйдет на свет. Не думаю, что когда-нибудь ещё в своей жизни, сколько бы бог мне её ни отпустил, я смогу испытать ужас подобный тому, что ощущал в тот момент.

Наконец, оно появилось, двигаясь гораздо проворнее, чем можно было ожидать от существа, схожего с медузой. Однако в облике урода всё ещё угадывался человек, и пусть черты лица разнесло в стороны по его раздувшейся верхней части, карий глаз и уехавший на сторону нос с горбинкой были хорошо мне знакомы. Поэтому меня снова чуть не стошнило, когда я увидел, что ворочается и зреет в его полупрозрачных кишках. Чем бы ни был процесс, овладевший моими друзьями, Эльдар прошёл по нему гораздо дальше Светы.

Когда Эльдар приблизился, я вонзил в него нож, целясь в сердце, или то место, где оно раньше было. Лезвие вошло по рукоятку, не встретив почти никакого сопротивления. А потом вошла и рукоятка, и моя рука тоже провалилась в податливую плоть. Тут же сотни мелких зубов созданий, населивших Эльдара, впились мне в кожу, а сам он придавил меня к стене. Хлынувшая из туши слизь забила нос и рот, не давая вздохнуть.

Поняв, что сейчас просто утону и стану пищей для косяка жутких монстров, я как бешеный рванулся вперёд, прямо сквозь Эльдара, и через секунду обнаружил, что свободен. Не оглядываясь, побежал к выходу, молясь, чтобы не пропустить ни одной спасительной стрелки. Шлепки, хрипы и глухое мычание позади меня, какое издают иногда немые, не отставали. Напротив, становились ближе, раздавались прямо за спиной, и, чёрт, я действительно думаю, что оно пыталось мне что-то сказать.

Я победно закричал, когда увидел впереди настоящий солнечный свет и вывалился в уже знакомую цистерну, но тут что-то гибкое и влажное обвилось вокруг шеи, холодным слюнявым поцелуем ткнулось в ухо. Я отбросил прочь белёсый жгут с подобием присосок на конце, рванул на свет, к лестнице, не останавливаясь, не думая, и вспомнил в самый последний момент. Собрал остатки сил, оттолкнулся и наудачу прыгнул вперёд, перелетая через скрытую под водой дыру, в которую чуть не провалился в свой первый спуск.

У меня получилось. Я закачался, пытаясь сохранить равновесие, на противоположном краю дыры, а Эльдар… Хотя, наверное, стоит прекратить так его называть, верно? Что ж, он, оно, это непрочное создание оказалось прямо на решётке, закрывавшей дыру. И буквально стекло в неё, как студень в сток раковины: медленно, будто нехотя, распадаясь на желеобразные комки. Оставив трепыхаться на решётке тварь, что росла в животе моего покойного друга, слишком крупную, чтобы тоже провалиться вниз. Нечто сегментированное, со множеством лапок, отдалённо напоминающее мечехвоста, но без хитина. Отвратительное голое членистоногое. Я поднял ногу и с наслаждением раздавил эту мразь.

Сверху раздался обеспокоенный крик: Серёга звал меня и спрашивал, вызывать ли ему ментов.

🌖 🌗 🌘

Знаю, вы не поверили ни единому слову моего рассказа. Как и менты, приехавшие на бобике спустя час. Как следователь, допрашивавший меня, и фельдшер, проводивший медицинское освидетельствование на предмет внезапно начавшейся белки, и ещё какой-то самодовольный чёрт, приезжавший из области “на разговор”.

Я не знаю, правда ли то, во что превратился Эльдар, пыталось позвать меня по имени в тех туннелях. Не знаю, действительно ли, уплывая с Серёгой от люка, мы заметили в воде преследующие лодку полупрозрачные сгустки, или то были блики солнца (а скотина Серый наотрез отказывается это обсуждать). Но там, внизу, я видел то, что видел.

И хотя официальная версия гласит, что двое туристов отправились на свой страх и риск исследовать заброшенное водоочистное сооружение, да так и пропали в нём без вести (читай: утонули), моя правая рука, побывавшая внутри “студня”, стала рябой от множества мелких точек, плохо слушается и до сих пор ноет перед дождём.

А вот чего ради я тут битый час распинаюсь. Этих штук под водой было много, знаете ли. И, сдаётся мне, я всё же глотнул тогда немного проклятой слизи. Прошло два месяца, и я начал пить больше воды. Выкинул угольный фильтр, потому что только вода из-под крана утоляет жажду. Я не дурак. Когда принимаешь четвёртую за неделю ванну, когда перед глазами то и дело роятся, извиваясь, “мушки”, а при выходе на яркое солнце под кожей начинается нестерпимый зуд, поневоле задумаешься.

Я потратил все накопленные дни и взял на работе длинный отпуск. Выхожу из дома только в пасмурную погоду, надев плащ, и похож, должно быть, на маньяка. Пью антибиотики и антигельминтные таблетки. Через месяц, надеюсь, я вернусь к нормальной жизни. А может быть, просочусь в сливное отверстие и отправлюсь в путешествие по трубам к своему новому дому. Признаюсь, мне очень страшно. Ну а вы… Не пейте воду из-под крана. И бога ради, осторожнее с купанием в водоёмах.

Автор: Роман «Chainsaw» Чёрный

Источник (сайт автора, там можно найти другие рассказы и ссылки на прочие ресурсы автора)

Сообщество автора в вк

Страница автора на author.today

Приобрести книгу автора

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Среди теней

2024-10-04T11:57:24.075Z

— Сколько же здесь комнат? — воскликнула Люба, озираясь.

Квартира была огромной. Один коридор, казалось, мог целиком вместить однушку, где Люба ютилась с мамой до переезда. Не говоря про нору, которую она арендовала тут, в Питере. Высокие потолки, запертые двери. Часы отмерили полдень, но в квартире царили сумерки. Непогода за окнами заселила вытянутый и изгибающийся коридор тенями. Они притаились по углам, как призраки бывших жильцов, тех, кто обитал в доме за его полуторавековую историю.

— Восемь комнат. — сказала Пименова спокойно. — Два туалета.

Люба присвистнула. И смутилась вдруг собственной провинциальной восторженности.

Пименова одарила девушку снисходительной полуулыбкой. Хозяйка квартиры была старше Любы лет на десять: тридцать с хвостиком примерно. Худощавая выше талии, но с грузными бедрами. Волосы коротко острижены, холодные глаза прячутся под очками в изящной оправе. Люба еще на улице заметила, что черты лица у Зои Пименовой непропорциональные: разного калибра ноздри, скулы скошены. Впрочем, это не мешало женщине выглядеть эффектно, величаво.

«Вот что значит осанка», — подумала Люба.

Пименова медлила, позволяя гостье осмотреться. Квартира напоминала музей. Под потолком гнездились птицы, чучела уток и вальдшнепов. Грозная сова развернула крылья и прицелилась крючковатыми когтями.

К дубовым панелям крепились картины. Портрет джентльмена в котелке. Его лицо маскировало яблоко, словно художник устал рисовать и приделал с бухты-барахты зеленый плод. На соседнем холсте прижимались друг к другу двое окаменевших чудовищ: ноги и животы у них были человеческими, а все прочее — досталось от рыб, включая задранные морды и плавники. Позади сюрреалистичной парочки клубились облака и плыл парусник.

— Сальвадор Дали? — попробовала угадать Люба.

— Почти, — сдержанно ответила Пименова.

Люба двинулась по коридору, и паркет скорбно заскрипел. Дискант рассохшихся досок заглушил скрежет труб и стенания карниза, дребезжащего под напором дождя.

Справа висели фотографии в рамках. Хозяйка апартаментов позировала на фоне римского коллизия и незнакомых Любе античных руин. Без очков, без брючного костюма она выглядела милее и проще.

Люба замешкалась у снимка, на котором Пименова позировала, приобняв известного актера и телеведущего.

— Это что, Марат Башаров?

— Да, он, — подтвердила женщина, приближаясь.

— Так вы…

— Участвовала в одиннадцатом сезоне «Экстрасенсов».

«Ого, — подумала Люба, — настоящая телезвезда!»

В марте Люба встретила на канале Грибоедова Викторию Боню из «Дома-2», но вот так общалась со знаменитостью она впервые.

— То-то у вас глаза…

— Какие? — Пименова вскинула бровь. Люба затревожилась, что сболтнула лишнего.

— Пронзительные… экстрасенсорные.

— Это из-за линз, — улыбка Пименовой стала доброжелательнее.

— А там взаправду?

— Нет, что ты, — взмах усыпанной перстнями кисти, — шоу.

— Жаль. Хочется верить во что-то такое…

Пименова покосилась на часы, и Люба встрепенулась:

— Простите, я ужасная болтушка.

— Сама люблю поболтать. Но в три у меня самолет.

Она пошла по шумному паркету. Люба заторопилась следом.

— Вам доводилось работать с пожилыми людьми?

— Ухаживала за прабабкой в Печорах.

— Печоры! — судя по тону, Пименова гадала, откуда у ее гости такой акцент.

«Ничего, — утешилась Люба, — годик-второй, и меня не отличат от коренной петербурженки».

— Тогда вы понимаете, что старики бывают… странными. И не всё, что они говорят или просят, стоит принимать всерьез.

— Естественно.

Коридор сделал резкий разворот. Висящая над ломберным столиком картина изображала женскую голову. Вместо лица был торс с молочными железами глаз и рыжими лобковыми волосами в районе рта. Люба мысленно фыркнула.

Пименова остановилась перед двустворчатой дверью. Вынула ключи и продемонстрировала их гостье.

— Покидая комнаты, обязательно запирайте. Да, они немощные. Но зазеваешься, и они уже разгуливают по проспекту.

Хозяйка забренчала связкой. Отворила створки. Заинтригованная, Люба привстала на цыпочки. Комната пахла лекарствами, мятой и совсем немного — мочой. Окно было плотно зашторено. Из приоткрытой форточки струился аромат дождя.

В полутьме вырисовывались шкаф, тумбочка и кровать. Щуплая старуха лежала под одеялом. Сбивчивое дыхание вырывалось из губ, таких же морщинистых, как и всё ее личико цвета воска. Седые пряди змеились по перине.

Пименова подошла вплотную к постели и пригладила белоснежную паутину волос. Старуха замычала неразборчиво.

— Моя бабушка Нина, — с нежностью в голосе сказала Пименова.

— Здравствуйте, — громко поприветствовала Люба.

Ресницы старухи затрепетали.

— Бабушке Нине — восемьдесят шесть, — пояснила Пименова, — она глухая, так что не надрывайся. Я подробно расписала рацион, найдешь указания на кухне. Подгузники в ящике. Надеюсь, ты не брезглива?

— Никаких проблем, — заверила Люба, и это была сущая правда.

Пименова поманила жестом. Через скрипучие паркетины, к двери напротив.

— Ключ номер два.

Вторая спальня была копией предыдущей, и вторая старушка, полненькая и крошечная, лежала в той же позе, что бабушка Нина.

— Катюша, — заулыбалась она при виде визитеров, — а я пописяла.

— Умничка, — похвалила Пименова. Люба ощутила стыд: поначалу она приняла нанимательницу за высокомерную бездушную стерву.

— Позвольте, — девушка опередила Пименову, — я помогу. Меня Любой зовут.

— А я — Мария Павловна.

Кожа на ногах старухи была слегка воспалена, бедро опоясывали красные точки сыпи.

— Смажем кремом. — сказала хозяйка.

Под чутким присмотром Люба поменяла Марии Павловне подгузник. Грязный бросила в пакет и заново укутала подопечную, поправив одеяло. Старушка оказалась совсем легкой, а у Любы были крепкие руки.

— Спасибо, Катюш, — блаженно засияла Мария Павловна.

— Для нее все — Катюши, — сказала Пименова. И кивнула на окно: — Форточка должна быть открытой. Постоянно. Им необходим свежий воздух.

Запирая замок, хозяйка перехватила взор Любы.

— Поверь, — произнесла она, — это для их же пользы. Зимой я нашла бабушку Машу в подъезде.

— А она кто?

— Сестра Нины, моя двоюродная тетя. К слову, телевизор ей запрещен. Это если будет клянчить. Она нервничает, когда смотрит передачи.

Пименова и Люба переместились к синим дверям в тупике.

— И наконец, муж бабушки Маши, дед Ваня. С ним поосторожнее. Угрозы — пустое, он до порога не доковыляет. Но плюется как верблюд.

Костлявый старик в майке и трусах сидел на кровати. Белые носки доставали до середины тощих голеней. Шишковатый череп обрамлял редкий пушок. Щеки и подбородок обросли щетиной. Дед Ваня близоруко сощурился на гостий. И неожиданно выругался.

— И тебе не хворать, — хмыкнула Пименова. А напрягшейся Любе шепнула: — Он только с виду злой. Сорок лет в школе проработал. Учитель литературы, между прочим. Шекспира наизусть цитировал.

Старик наградил гостий отнюдь не литературной и не шекспировской конструкцией. У Любы екнуло сердце.

«Лучше умереть в шестьдесят, чем дожить до такого».

— А почему они по отдельности? — спросила Люба в коридоре.

— Дед Ваня и бабушка Маша? Потому что при всей беспомощности они бывают опасны. Не для тебя, молодой и сильной. А друг для друга. Грустно это, но ничего не попишешь.

На кухне, словно спроектированной под великанов, Пименова посвятила Любу в тонкости работы. Ничего сложного. Забегать трижды в день, до и после пар, и вечером. Следить за гигиеной. Утром и в обед менять Марии Павловне подгузники, обмывать, смазывать кремом от пролежней. Понадобится — вечером тоже. Готовить еду из полуфабрикатов. Давать таблетки — эти и вот эти, деду Ване можно в чай растолочь, если станет буянить.

— Главное, чтобы они не покидали свои комнаты. Некуда им лазить и незачем. Возникнут вопросы — свяжись со мной по вайберу. И, да, — Пименова просканировала Любу пронзительными глазами, — стоит ли предупреждать, что в квартиру никого нельзя приводить и что ночевать здесь тоже нельзя?

— Само собой, — сказала девушка.

∗ ∗ ∗

На лестнице Люба разминулась с коренастым брюнетом, который вел под руку девочку лет двенадцати. Девочка была бледна, под бейсболкой угадывался абсолютно лысый череп. Но она улыбалась, и ее спутник выглядел счастливым.

Люба поздоровалась, поднимаясь на третий этаж. Она продрогла до костей под мерзким дождем, а Зоя Пименова уже, наверное, грелась где-нибудь в Риме.

Старый дом перешептывался, чавкал и кряхтел. Трубы отхаркивали мокроту. Тени роились в закутках. Не бесплотные призраки, а чудовища, оживленные богатым воображением студентки.

Вчера, вернувшись от Пименовой, Люба рассказала соседке о своей новой работе. Наташку, бойкую девочку из Киева, история не удивила.

— Правильно делают, что запирают их. Постоянно слышу о пропавших стариках. Вышли в магазин, запамятовали, где живут, и финита ля комедия, ищи-свищи. У одногруппницы вон дедушка пропал без вести.

Оно, может, и так, но как же печально на старости лет быть арестантом, припадать пылью в четырех стенах…

Сова парила под потолком, высматривая добычу. Люба внимательнее изучила полотна. Парочка людей-рыб на фоне корабля и облаков. Другая парочка, целующаяся; их головы обернуты простынями, губы соприкасаются сквозь ткань. Джентльмен в костюме, с яблоком посреди физиономии.

Люба предположила, что художник рисовал сны. Это частично объясняло алогичность и причудливость сюжетов, но не меняло отношения девушки к картинам: они были слишком странными, а в компании с темными панелями и чучелами птиц еще и тревожными.

Люба быстро прошла на кухню. Паркет старался известить о ее присутствии глухих жильцов. Восьмикомнатный пансионат для престарелых пах сыростью и полиролем. В запертых помещениях что-то тихонько потрескивало.

Навороченный японский холодильник казался чужеродным элементом, белым пятном на сумрачной кухне. Особенно в сочетании с громоздкой плитой. Мойка была не меньше детской ванночки. Кран гнул над ней медный клювик.

Люба загремела посудой. Водрузила на конфорку сковороду. Подле поставила облупленные кастрюльки и вместительный чайник. Завтрак в пансионате состоял из яиц всмятку, гренок и овсянки. Для бабушки Нины — только овсянка. Обнаружив на холодильных полках банку огурцов, она внесла в меню нотку самодеятельности: смочила хлеб рассолом, так его жарила мама, так гораздо вкуснее.

Пока варилась каша, Люба оперлась о подоконник. Кухня выходила окнами в замкнутый двор. Четыре здания образовывали восьмиугольное пространство. Попасть в колодец можно было только через подъезды.

Прильнув к двойному стеклу, Люба увидела засыпанную прелой листвой песочницу, покривившуюся горку, по которой малыши съезжали бы точно в лужу, и качели. Ребятня редко пользовалась детской площадкой. По центру территории возвышалась хозяйственная постройка, ровесница дореволюционных зданий. Приземистая, двухэтажная. Три оконца внизу закупорены листами фанеры, а верхний ряд — вообще замурован. Штукатурка отслоилась, выставляя напоказ кирпич. Крыша в лишайнике и окурках. Подростки таки навещали изолированный двор: кладку украшали размашистые надписи «Психея» и «Алиса».

Чайник засвистел, возвращая в реальность. Люба загрузила на поднос тарелки и чашку и пошла к первой подопечной.

Бабушка Нина бодрствовала. Таращилась в потолок мутными блеклыми глазками и безмолвно шевелила губами. Не сопротивлялась, когда Люба аккуратно усадила ее, протиснув под сгорбленную спину подушку.

— Я — Люба, помните? Ваша внучка уехала ненадолго, я буду вас кормить.

Старушка смотрела мимо гостьи, на колышущиеся шторы.

— Вам не холодно?

Ноль реакции. Люба раскутала женщину, смазала кремом сыпь и переодела. Убедилась, что чай остыл, подала чашку и лекарства. Скрюченные артритом лапки не шелохнулись.

— Хорошо. Давайте я сама.

Она опустила на язык старухи таблетку. Влила немного чая. Проверила ротовую полость.

— Да вы лапушка. А теперь — за маму!

Люба присела на край кровати и принялась угощать старушку с ложечки. Отправляла в беззубый рот кашу, ждала, вытирала салфеткой подбородок. После десятой ложки Нина перестала жевать.

— Наелись? Ладно. Запейте.

Капли чая попали на бежевую сорочку. Отороченные седым пухом веки начали слипаться.

Кушать, спать и гадить. Разве бывает что-то хуже старости?

— Я пойду, — сказала Люба, укладывая Нину в прежнее положение. — Скоро на пары, а нужно еще покормить вашу родню.

Старушка проигнорировала ее, мирно посапывая.

∗ ∗ ∗

Вечером квартира экстрасенса была неприветлива, как дед Ваня. Она голосила железными жилами, упакованными в кирпичную плоть, и половицами, и водостоками. Как раскашлявшийся доходяга на последней стадии издыхания. Тени окружали гостью. Люба вспомнила передачу о какой-то итальянской гробнице, где мертвецы были похоронены стоймя. Тени в анфиладе казались такими стоячими мертвяками; будешь идти мимо, и они зашепчут на ухо или схватят за косу.

Кто знает, что прячет яблоко на портрете? Свиной пятачок да клыки? А целующиеся влюбленные — зачем они напялили простыни? Им есть что скрывать?

Новенький холодильник урчал затравленно, словно говорил по-японски, что ему не место здесь, около допотопной мойки.

— Не впадай в детство, — велела себе Люба и закатала рукава. Начала, как и прежде, с Нины. Подгузники, таблетки, овсянка. Крем не помогал; сыпь расползлась по ноге, мелкие воспаленные язвочки издырявили кожу.

— Я спрошу в аптеке, как быть.

Потчуя подопечную, Люба размышляла вслух о трудностях переезда, о жизни в Северной Пальмире.

— Без друзей, конечно, одиноко, вы со мной согласитесь. И без мамы. Но главное — что? Главное — не падать духом. Завтра пятница. Я знаете куда намылилась? В клуб виртуальной реальности. Вы там были? Наташа говорит — офигенно. Хочу в «Стар Трек» поиграть. Играли в «Стар Трек»?

Прерывая болтовню, завибрировал телефон. На звонке стояла «Тема зеленого шершня» Эла Херта, и мелодия явно понравилась Нине: старушка замерла, прекратив чмокать, подобралась и будто бы принюхалась к музыке. Впервые она отреагировала на внешние раздражители.

— Это из «Убить Билла». — Люба не спешила отвечать на звонок, наблюдала за подопечной. — Квентин Тарантино, я его обожаю. А вы не такая глухая, да?

Старушка слушала, склонив голову к плечу.

— Простите, ваша внучка звонит. Я приду, чтобы вас уложить.

Она выскользнула в коридор и прижала телефон к уху:

— Да, извините, я как раз кормила бабушку Нину.

Люба представила Пименову, наслаждающуюся римским солнышком в открытом кафе, посасывающую вино.

«Везет же некоторым…»

— Нет-нет, отлично. Поела, да. Запираю. Днем накричал на меня, я поднос на тумбочке оставила и ушла. Не проверяла… Ага. Ага. Да, растолкла и добавила в чай. Хорошо, естественно.

Пименова отключилась, пожелав удачи.

— Я тебя слышу, тварь! — рявкнул дед Ваня из-за синей двери. Паркет выдал Любу траурным скрипом.

— Я к вам скоро зайду! — крикнула она и показала язык женщине с лицом-торсом.

Завершив свои дела у Нины, Люба наведалась к ее сестре. Ужин Марии Павловны был разнообразнее: куриная котлета, омлет, лапша.

— Катюша, солнышко, где ж ты пропадала?

— Училась, Марь Пална.

— Учеба — это же прекрасно! Ты в каком классе, деточка?

Она уже трижды отвечала на этот вопрос.

— Я — студентка.

— Боже мой, — восхитилась старушка, притискивая к щеке кулачок в пигментных пятнышках. — Ой, пахнет как вкусно.

«Точно — ребенок», — вздохнула Люба, переодевая женщину.

Мария Павловна самостоятельно проглотила таблетки и расправилась с едой. На аппетит она не жаловалась. Чтобы оттянуть поход к скверному деду Ване, Люба достала телефон и загуглила имя Зои Пименовой.

— Не сладкий, Катюш, — старушка отхлебнула чай.

— Три ложки сахара кинула, куда уж больше? Вы с конфеткой вприкуску, вон ириска.

— Твердая слишком! — Мария Павловна прищурилась. — Что это у тебя, Катюш, телевизор?

— Интернет.

— А что крутят?

Крутили эпизод «Экстрасенсов». Люба подсела к подопечной, и они вместе посмотрели, как Пименова лихо проходит испытание, показывая, в багажнике какого автомобиля лежит человек.

— «Потомственная ведьма», — повторила Люба слова ведущего и покосилась на Марию Павловну. Потомственная? Эта крошка-бабулька тоже колдунья?

Меньше всего пенсионерка напоминала человека с паранормальными способностями. У нее-то и обычные способности сводились к минимуму. Люба ухмыльнулась невесело.

— Ваша племянница — молодец. — сказала она.

— Не сладко, — прошамкала Мария Павловна.

∗ ∗ ∗

В пятницу отменили первую пару, и, обслужив старушек, она прогулялась по квартире. В предоставленной ей связке были ключи от входного замка, магнитная таблетка для подъездных дверей и три помеченных цифрами ключика, чтобы отпирать спальни пенсионеров. Оставшиеся пять комнат были недоступны гостье, и она вообразила, что в них располагаются метлы, ступы, хрустальные шары для предсказания будущего, карты таро и прочее, чем пользуются в быту ведьмы.

Чучела птиц нахохлились в темноте коридора. Облупившиеся гармошки батарей булькали враждебно. Зеркало над раковиной оказалось с дефектом: в его зернистой поверхности лицо Любы делалось непропорциональным, как у Пименовой.

Подивившись ваннам на львиных ножках, Люба вновь притопала к плите.

«Он же голодный», — устыдила она себя за черствость.

Вооружилась подносом и поскрипела в коридорный тупик.

— Легка на помине, тварь.

Старик прислонился к стене, желтый на фоне желтых обоев. Дряблая грудь поросла завитками седых волос.

Дважды Люба оставляла ему еду, и дважды тарелки были опустошены. Заметив, что она смотрит на вчерашний поднос, старик покраснел и разозлился пуще прежнего.

— Иди отсюда, сука, на…

Обида кольнула сердце, но Люба напомнила себе, что дядя Ваня нездоров и вряд ли соображает, что говорит. В его позе, в том, как он скрестил на животе худые руки, было больше растерянности и страха, чем настоящей ярости. Умирая, прабабушка твердила, что внучка, Любина мама, ворует у нее масло. Старость разжижает мозг, увы.

Не обращая внимания на ругань, Люба проверила стоявший под столом горшок. В нем плескалась моча, но экскрементов, как и вчера, не было.

— Дед Вань, у вас что-нибудь болит? Давайте я вам порошок дам для стула. Ну, чтоб оправляться и…

Старик целился в Любу, но плевок повис на изножье кровати.

— Я вас услышала.

Она забрала грязные тарелки и выставила на стол завтрак. Прихватила горшок.

— Как ваше отчество? — спросила, помешкав на пороге.

— Не твое собачье, дура!

«Сам ты дурак», — ворчала она, спускаясь по лестнице, поигрывая ключами. Пальцы сжали магнитный кружок. Она подумала о виде, открывающемся из кухни Пименовой, и непреодолимая сила потащила вдруг в противоположную от парадного входа сторону. Колодцы дворов привлекали ее задолго до переезда. Символ Питера, стакан дождевой воды с окнами по вогнутым стенкам…

За парадной лестницей хоронилась служебная. На рифленых ступеньках вытравлено название завода, лившего чугун. С ятями, как надо.

Черный ход, которым пользовалась прислуга столетье тому назад, закрывала железная дверь. Замок пискнул, повинуясь прикосновению таблетки, и выпустил во дворик. Небо не моросило, но свинцовые тучи кочевали над черепицей. Люба так долго стояла с запрокинутой головой, что картинка поплыла перед глазами. Пришлось массировать веки.

До лекции оставался час. Она присела на доску качели — цепи ржаво ойкнули.

Тень буро-рыжей постройки падала на детскую площадку. От домишки веяло мрачной древностью. Явилась нелепая мысль: именно из-за тени здесь не играют дети.

«Вздор», — отмахнулась она.

И присмотрелась к хибаре. Снизу ей стали видны кривые водостоки и двери в кирпичном торце, заколоченные крест-накрест досками. По фасаду ветвилась трещина, расщеплявшая букву «я» в надписи «Психея».

Запищало запорное устройство двери. Люба встрепенулась.

— Не помешаю?

Из подъезда Пименовой вышел брюнет в дождевике, тот самый, что сопровождал лысую девочку вчера утром. Он смолил сигаретой и с любопытством разглядывал Любу.

— Вы что же, к нам переехали?

— Нет. — Люба спрыгнула на рыхлую землю. — Я ухаживаю за стариками из девятой квартиры.

— А, экстрасенс, — покивал брюнет, — у нас тут одно селебрити обитает. Поэты, телеперсоны. Даже художник жил.

— Художник? — Люба подумала о картинах в коридоре. — Он рисовал непонятные портреты, как Дали?

— Да нет, — пыхнул дымком мужчина, — иллюстрации рисовал к сказкам народов мира.

— А вы — из селебрити?

— Я? — Мужчина расхохотался. — Вот уж нет. Я следователь.

— Круто.

Люба зашагала к подъезду. Под козырьком она, поколебавшись, спросила:

— Что это за здание во дворе?

— О, — вблизи брюнет оказался весьма симпатичным, — раньше там был мерзлотник.

— Кто?

— Ледник. А моя покойная бабка упорно говорила: мерзлотник. Я внутри никогда не был. Но вроде как там лестница и холодная комната под землей. До революции в ней лед хранили и скоропортящиеся продукты. Потом склад был, при Хруще — бункер.

— При ком? — заморгала Люба.

— Не важно, — улыбнулся брюнет. — Мерзлотник, как видите, заколочен давно. А это знаете что?

Он струсил пепел и ткнул сигаретой в полуметровое каменное яйцо, примостившееся на углу хибары. По овалу шли зазубрины, отчего издалека он напоминал кактус.

— Какое-то дизайнерское украшение?

— И да, и нет. Это отбойник для телег. В прежние времена его устанавливали, чтобы повозки не отбивали домам углы.

— Прикольно, — сказала из вежливости Люба. И собралась было уходить, но внезапная мысль вынудила снова обернуться.

— Повозки? Какие повозки?

Брюнет, явно довольный ее проницательностью, окинул жестом сплошные стены двора-колодца:

— Дома-то построили вокруг мерзлотника. А он старше них. Ему вообще неизвестно сколько лет.

∗ ∗ ∗

Нина перестала жевать и наблюдала за действиями девушки. Овсянка прилипла к дрожащим губам.

Люба подмигнула и провела рукой по кассетному магнитофону, будто гладила кота.

— Одолжила у своей хозяйки, — пояснила она, — все равно пылится в шкафу.

Она вставила штепсель в розетку и занесла палец над клавишей:

— Чтобы оно заработало, вы должны проглотить кашу.

Старушка безропотно сглотнула.

— Абракадабра…

Люба щелкнула кнопкой, и из динамиков полилась музыка. Саксофон, контрабас, труба…

Нина замурчала изумленно. Артритные лапки копошились по постели. Увлажнившиеся глаза взирали на источник мелодии, как на волшебство.

— Эта станция без перерывов крутит джаз, — сказала Люба. — Я оставлю радио включенным до вечера.

Нина не слушала, ее внимание было приковано к магнитофону.

— Вот и здорово, — подытожила Люба.

Для Марии Павловны у нее тоже имелся подарок.

— Что это, Катюш? — оживилась женщина.

— Бульварное чтиво. — Люба торжественно выгрузила на кровать стопку глянцевых журналов. Скандалы, сплетни, сенсации, всё, что вы хотели и не хотели прочесть о российском шоу-бизнесе. Журналами была завалена кладовка съемной квартиры. Бегло полистав их, Люба вырвала страницы с полуголыми барышнями.

— Правда, они за две тысячи девятый год, но…

Мария Павловна уже подхватила номер, на обложке которого красовался Дима Билан, и открыла с почти религиозным трепетом. Подушечки пальцев заскользили по ярким фотографиям.

— Картинки, — выговорила счастливая старушка.

— А где ваши очки? — спросила Люба. Так прекрасно она себя давно не чувствовала.

— Катюша отобрала, — буркнула Мария Павловна и вновь углубилась в личную жизнь знаменитостей.

«А теперь самое сложное», — подумала Люба.

Дед Ваня лежал лицом к стене, притворяясь спящим.

— Иван… не знаю, как ваше отчество… мы же с вами практически коллеги. Я в педагогическом учусь. Нам Шекспира задали, а времени нет. Вы не будете против, если я здесь почитаю, вслух?

Старик молчал. Ждал. Лопатки топорщились под майкой.

— Вы простите, я чтец — не очень. — Она распахнула взятую в библиотеке книгу на первой попавшейся странице и прочистила горло. — «Я разгадал тебя: ты самозванец. Тайком пробрался ты на этот остров, чтоб у меня отнять мои владенья. Фердинанд: О нет, клянусь!»

Люба посмотрела на дядю Ваню и прикусила щеки, чтобы не улыбаться.

— «Миранда: В таком прекрасном храме злой дух не может обитать. Иначе где ж обитало бы добро?»

Старик перевернулся на спину. Его синие глаза оттаивали. Люба представила стену, которая рушится под напором шекспировских строк. Не вспугнуть бы…

— «Просперо — Фердинанду: Идем! Миранде: А ты не заступайся — он обманщик. Фердинанду: Идем! Тебя я в цепи закую, ты будешь пить одну морскую воду, ты будешь есть ракушки, да коренья, да скорлупу от желудей. Ступай!»

— «Буря», — прошептал дед Ваня, кривясь, словно от болезненных воспоминаний. И продекламировал, смежив веки: — «Кто эти существа? Живые куклы. Теперь и я поверю в чудеса: в единорогов, в царственную птицу, что Фениксом зовется и живет в Аравии… кто эти существа?»

К десяти часам Люба узнала, что отчество деда Вани — Терентьевич.

∗ ∗ ∗

— Как там дом с привидениями? — спросила Наташа, поглощая чипсы.

— Честно, мне даже не хочется, чтобы хозяйка возвращалась.

— Прикипела к старичкам?

— Они классные. Бабушка Нина вовсе не глухая. Не позволяет мне магнитофон выключать. Сразу начинает хныкать. Я ей на ночь оставила радио, пускай слушает. Под джаз спится хорошо.

— А тот, с синдромом Туретта?

— Нет у него никакого синдрома. Излечила. Иван Терентьевич главами Шекспира шпарит. Я собираюсь электрическую бритву достать, побрить его. Мария Павловна сегодня гренки попросила. Говорит: «Вкусные поджарь, чтоб огурчиками пахли». Запомнила, что я ей гренки в рассоле готовила на прошлой неделе.

— Они тебе скоро сниться будут.

— Лучше они, чем то, что мне снится.

— Кошмары?

— Ага. Словно мне сороки на грудь садятся и выклевывают язык.

∗ ∗ ∗

Недоумевающая Люба опустилась на корточки. Кассетник валялся возле батареи, отворив деку, как черный ротик. Притихшая Нина затравленно смотрела на девушку. Точно пыталась что-то сообщить. Вчера магнитофон стоял у кровати, насыщая комнату негромким джазом. Утром он лежал в трех метрах от тумбы, будто некто разъяренный швырнул технику через всю комнату. Выдранная с корнем розетка свисала из гнезда.

«Некто?» — переспросила Люба.

Межкомнатные двери она, как оговорено, запирала. Нина была единственным подозреваемым.

Но Нина не прихлопнула бы и комара…

Дождь барабанил по карнизу. Тени расплодились, бесформенные и неистребимые. Они толпились в изголовье кровати ордой призраков. Маленькая старушка лежала среди перин, испуганная, словно осведомленная, что над ней склоняются черные души этого мрачного дома.

«Не умри мне здесь до приезда Пименовой», — подумала Люба и сказала мягко:

— Все хорошо. Магнитофон упал.

За окном, заштрихованный нудной моросью, рыжел мерзлотник. Дождь топтался по его замшелой крыше. Люба вообразила винтовую лестницу, уходящую вниз, в холодные недра, в сердцевину Санкт-Петербурга.

— Все хорошо, — произнесла она.

∗ ∗ ∗

Вечером дождь усилился до полновесного ливня. В чехлах каналов бурлили реки, вода изрыгалась из труб, и в ливневках похоронно стонали жители канализаций. У метро «Лиговский проспект» сумасшедшая старуха кричала, царапая ногтями скальп.

Дом скрипел, привечая раскаты грома, а тени злорадно перешептывались, танцуя по квартире. Люба жарила котлеты, периодически поглядывая в коридор. Память тасовала ошметки снов, в которых над Колизеем парили огромные, величиной с чаек, сороки, а Люба металась по арене, ища укрытие.

Вешалка у входных дверей прикидывалась сутулым незнакомцем. Скрипели половицы, отвечая на чьи-то передвижения. И три старика в сумеречных комнатах ждали еду и добрые слова…

Фармацевтическое меню Пименовой четко указывало, какие лекарства, кому и когда давать. Люба вытряхнула таблетки из бумажного пакета с надписью: «Дядя Ваня, понедельник перед сном».

«Интересно, от чего это?» — подумала она, орудуя пестом, превращая таблетки в порошок, чтобы позже добавить в чай. Подло, но что поделаешь?

Прежде чем накормить Нину, она закрыла форточку. Плевать, что там рекомендовала Пименова — экстрасенс вообще не в курсе, что ее бабушка чудесно слышит.

— Так будет теплее.

Мария Павловна наслаждалась глянцевым бытом эстрадных див. Зрение не позволяло ей читать текст, потому она изучала фотографии, любовно трогая страницы. Но прервалась, чтобы сменить подгузник и слопать ужин. На животе Марии Павловны обнаружилась такая же сыпь, как у ее сестры, с багровыми вулканчиками нарывов.

— Не болит, Катюш, — сказала старушка, отхлебывая чай.

— Марь Пална, а вы хотели бы мужа увидеть?

— Мужа? — переспросила женщина. — Умер мой муж, лапушка. Царствие небесное.

— Никуда не уходите.

Иван Терентьевич весь вытянулся при появлении гостьи.

— Соскучились?

— Опять котлетами развонялась, — проворчал беззлобно старик.

— Да погодите вы со своими котлетами, обжора. — Люба поставила поднос на стол и подбоченилась: — Вы умеете секреты хранить?

— Что? Какие секреты?

— Я собираюсь вам устроить небольшое свидание с женой. По-моему, вам пойдет на пользу. Готовы?

— Д-да. — Старик напрягся, рябые щеки зардели. Он дышал тяжело, и Люба затревожилась, правильно ли она поступает. Но ретироваться было поздно. Взяв Ивана Терентьевича под локоть, она повела его к порогу. Бывший учитель ковылял, с трудом переставляя ноги. Взгляд рыскал по коридору. Пальцы вцепились в девичье плечо.

«Будут синяки», — вздохнула мысленно Люба.

— Секунду. — Она отклеилась от старика, проследив, чтобы он не упал, и зазвенела ключами. — Учтите, у Марии Павловны склероз, и она…

Картина с головой-торсом рубанула Любу по затылку. Угол рамы рассек кожу. Она вскрикнула от боли и от обиды.

— Хватит! — рявкнул старик, сбросивший, как маску, притворную немощь. Он ударил наотмашь; рама стукнула в висок. Люба прислонилась к стене, изумленно моргая. Выставила перед собой руки. В розовом мареве, заполнившем коридор, она потеряла полоумного пенсионера из вида, но справа доносилось яростное: «Хватит! Хватит! Хватит!»

Заскрипел паркет. Старик хромал обратно. Люба оттолкнулась от дверного косяка и пошла вперед. Затылок пульсировал, и висок саднило.

«За что?»

Шаги зачастили, половицы скрипнули совсем рядом, и клешня, схватив девушку, развернула на сто восемьдесят градусов. Перекошенное лицо в седой щетине затмило кругозор. Пахнуло несвежим дыханием и кислым потом. Старик намотал ее волосы на кулак и дергал лихорадочно.

— Кис-кис-кис! — шипел он.

Что-то теплое оплескало платье. Кровь? Нет, чай!

В свободной руке Иван Терентьевич держал чашку с цветочным орнаментом.

— Пожалуйста, не нужно, — прошептала Люба.

— Открой ротик, — сказал старик, ухмыляясь. — Здесь у меня есть что-то — оно развяжет тебе язык, киска. Открой рот. Поверь моему слову, это снадобье стряхнет с тебя твою трясучку; ручаюсь — стряхнет. Ты не понимаешь, кто тебе друг, а кто враг. Ну же, открой пасть еще разок.

Чашка прижалась к губам. Глотая чай, Люба подумала с ужасом, что старик цитирует Шекспира. Он вынудил ее выпить до дна, и на зубах захрустел нерастаявший порошок вперемешку с сахаром.

— Да, — сказал старик устало. Вспышка агрессии отняла у него силы. Он отпихнул заплакавшую девушку и побрел по коридору. Трусы болтались на костлявых ягодицах.

— Не уходите! — сказала Люба вслед. — Это опасно.

Но он, конечно, ушел. Грохнула входная дверь, громыхнуло снаружи, и дом завибрировал. Упираясь в стену, Люба сделала осторожный шажок. Черепную коробку словно напичкали ватой и тьмой, сознание гасло, отдаваясь шустрым щупальцам мрака. Люба встала на колени, потом неповоротливо улеглась среди кусков рамы, свернулась калачиком.

Ей снилось, что картины ожили. На холодильнике сидели, болтая ногами, люди-рыбы. Их морды с толстогубыми ртами были задраны к потолку, но глаза косились на Любу. Джентльмен в котелке вылепился из коридорных теней, и она увидела, что яблоко — зеленая опухоль, присосавшаяся к переносице. Плутая по бесконечным лабиринтам, Люба напоролась на целующуюся парочку. Ткань медленно стекала с их соприкоснувшихся голов. Тела конвульсивно подергивались. В мужчине Люба узнала Ивана Терентьевича. Женщиной была Зоя Пименова. Нити слюны повисли, соединяя мокрые рты.

— Ах… — Люба шевельнулась на полу.

Память восстанавливалась кусками. Иван Терентьевич… чай…

— Боже. — Она рывком села. Сплюнула горькую слюну. Дезориентированная, уязвимая. Темнота скрадывала коридор, прятала холсты и межкомнатные двери. Единственным источником света была люстра, горевшая в спальне старика.

Ночь наступила. Люба потерла ссадину на затылке и поморщилась.

«Как долго я была в отключке?»

Разрядившийся телефон не давал ответов. Она выпрямилась, убедившись, что разум очистился от тумана.

Судя по звукам, дождь унялся. Паркет пел свои паркетьи песни. Тени кружили хоровод.

Но ей было не до теней. Старик сбежал. Шляется сейчас по ночному городу. Читает сфинксам Шекспира.

Что она скажет нанимательнице?

Как ей быть?

«Бежать к соседям, — подсказал голос в ноющем черепе, — к тому симпатичному следователю! Вызвать полицию!»

Но сперва проверить подопечных. Она, хоть убей, не могла вспомнить, отперла ли спальню Марии Павловны перед тем, как экс-учитель ударил ее.

В пустых комнатах поскрипывал пол.

Дверь была заперта. Ключ торчал в замке, и Люба провернула его.

«Но двоих старичков я таки доглядела…»

Она нащупала выключатель. Лампочка расцвела в пыльном плафоне. Мария Павловна лежала на боку, лицом к Любе. Глазные яблоки двигались под морщинистыми веками. На старухе восседала красная сколопендра величиной с овчарку. Толстое тело из блестящих в электрическом свете сегментов протянулось по ребрам и бедру женщины. У многоножки были длинные паучьи лапы, которыми она перебирала, словно месила тесто. Обрамленный жвалами ротик ерзал, зарываясь в седые букли. Омерзительный гибрид паука и сколопендры питался, прижав брюхо к сухой плоти.

Когда Люба завизжала, тварь вздыбилась, выгнулась дугой, и под брюхом раскрылась вертикальная щель, вся утыканная отростками-нитями. Алый язык выпал из гноящейся пасти на животе и слизал с покрасневшей кожи росу. Там, где существо касалось старухи, образовались мелкие дырочки, десятки едва заметных ранок.

Сколопендра грациозно соскользнула с кровати и ринулась к батарее, заползла на подоконник, вытекла на окно, орудуя лапами. Занавеска колыхалась, и Люба кричала, не слыша собственного крика.

Тварь споро просочилась в форточку, ее долгое тело проползло с другой стороны стекла.

Тук-тук-тук — форточка била по трубе отопления.

Мария Павловна почмокала губами во сне.

Люба опрометью выскочила из спальни. Мозг вымаливал рациональное объяснение и подобрал самое простое: чудовище, жуткий паразит, был химерой, созданной лекарствами деда Вани.

Галлюцинацией.

Хрупкая версия рассыпалась на гранулы порошка.

Люба застыла, различив силуэт. В коридорной тьме кто-то стоял.

Ошеломленная, она представила человека с наростом в форме яблока. Или человека с рыбьей мордой и плавниками. Или…

— Привет, — сказал темноволосый следователь, ступая в полосу света, и Люба расплакалась от радости.

∗ ∗ ∗

В живую темноту

За Асмодеем пойду

А тебя найду,

Раба божьего … найду.

Зоя Пименова вела автомобиль по Аптекарскому острову, зорким взглядом перебирая редких прохожих. Навигатором служили огоньки, мигающие в голове. Маячки, которые ее ни разу не подводили.

Пешеходы, как потерянные души, слонялись под фонарями. Нева спорила с дождем.

Иногда в этом грозном городе пропадали люди. Иногда их находили… не те, кто искал из любви.

Пименова знала, что случится в ее квартире, задолго до того, как это случилось. Услышав джаз, струившийся прямо из пористых терм Каракаллы, она забронировала билет и первым же рейсом примчалась домой.

Она знала заранее, потому что бабушка, настоящая бабушка, заключила договор кое с кем, обитающим внизу. Прячась от немецких бомб в осажденном, шатающемся от голода Ленинграде, молодая бабушка попросила, и тьма откликнулась. Тьма приказала присягнуть ей; из мерзлотника бабушка вышла совсем другой. Теперь у нее была власть. И дар. И компаньон.

Автомобильные фары ввинчивались в дождь.

«Ты один, — шептали губы Пименовой, — никто не видит тебя, никто к тебе не подходит…»

Бабуля говорила, что за всё необходимо платить. Компаньон был расплатой за волшебство. Он требовал еды. И бабушка кормила его. А потом его кормила мама. А потом — Зоя.

У всякой ведьмы есть фамильяр. Черный кот, жаба, сова или сорока.

В детстве Зоя спрашивала:

— А если Жучок рассердится, он нас съест? Как съел дедулю и папу?

— Чего бы ему сердиться? — хмурилась бабуля. — Он сыт, и пусть будет сыт всегда.

Еще бабуля учила, что должники лучше друзей. Не забывала взыскивать с тех, кто задолжал ей. Люди, чьих детей, жен, родителей она вырывала из когтей смерти, готовы были пожертвовать жизнью ради Пименовых.

Огоньки ослепительно полыхнули в сознании.

А через минуту Зоя сбавила скорость. Одинокий старик стоял у Гренадерского моста, глядя в воду Большой Невки, цепляясь ослабевшими руками за ограду. Сиреневый — женский — плащ трепетал вокруг его голых мосластых ног. Белые, до голеней, носки почернели.

Невидимый купол покуда уберегал старика от чужих глаз. И людей не было на набережной, люди предпочли уйти от того, чего не понимали.

Крепкий купол. Напитавшийся Жучок.

Зоя припарковала машину, вышла под морось. Никому не нужный старик, загнанный, испуганный, ссутулился, и шестеренки скрежетали в его черепушке, надсадно пытаясь ответить на вопрос: что творится и что стало с миром.

Зоя выставила перед собой ладонь, шагнула к старику. Рука уперлась в тощую спину.

Реки тоже надо кормить.

∗ ∗ ∗

Люба очнулась с диковинной мыслью: «Я ела насекомых».

Да, ела, извлекала из паутины мертвых мотыльков и алчно совала в рот, работала челюстями, смачивая слюной сухие крылышки, превращая их в кашицу, и за всем этим угрюмо наблюдали сороки с перекрученных ветвей.

Язык словно лакал пыль.

Люба попробовала закашлять, но мышцы не повиновались. Максимум, что она смогла, разлепить веки.

Вечерело. Тени стояли в углах, как колонны, или как статуи острова Пасхи, или как исполинские куклы.

Люба догадывалась, что еще больше теней сгрудилось над изголовьем, но повернуть шею не получалось. Шея предала ее заодно с конечностями. Пальцы ног сжались слабо, это всё, на что она была способна теперь.

Скосив глаза, Люба рассмотрела стол в полутьме, и пахнущую травами миску, и что-то вроде крупногабаритного шприца. За запертыми межкомнатными дверями (таковы правила) заговорила Пименова. Зоя похолодела отчего-то. Наверное, потому, что ей придется объясняться перед нанимательницей, куда девался Иван Терентьевич и почему она, Люба, лежит в его кровати, как девочка из сказки, залезшая в логово медведей.

Но когда она услышала мужской голос, боязнь испарилась.

Брюнет. Следователь. Хороший человек и, кажется, хороший отец.

За стеной Пименова и ее сосед вели беседу, но смысл ускользал от Любы. Что-то про болтливую дурочку, про Печоры, про «помни свои обязательства, Миша».

«Миша, — про себя улыбнулась она. — Славное русское имя».

— Не волнуйся, — сказал издали брюнет, — я всё устрою. Здесь ее не станут искать.

«Надежный», — подумала Люба мечтательно.

Паркет заскрипел.

Она уже проваливалась в сон, в паутину, полную мумифицированных мотыльков и алчных сорок. Сквозь щелочки глаз она видела Пименову, зыбкую и размытую; женщина пересекла комнату, чтобы отворить форточку, пустить в это пристанище тьмы струю свежего воздуха.

Люба уснула безмятежно, а тени ожили.

Одновременно начался дождь. Капли падали в колодец двора и стучали по крыше кирпичной постройки, словно пробуждали кого-то.

Автор: Максим Кабир

Источник(DARKER – онлайн журнал ужасов и мистики)

Страница автора на фантлаб

Официальное сообщество автора в вк

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Чайка

2024-07-02T15:16:43.976Z

Я – тот, кем матери пугают своих детей. Дворник я, в-общем. Ну или «сотрудник службы благоустройства», если более официально, но чаще я слышу в свой адрес именно более короткое и родное сердцу «дворник». Ну да я и не в обиде.

«Не будешь учиться», - поучают мамаши визжащих мальчиков и заплаканных девочек, - «будешь дворы мести, как дядя». Пожалуй, не менее поучительно было бы заявить им в ответ, что я – молодой учитель, а дворы мету, потому что зарплаты маленькие, но они абсолютно правы: дворником я стал потому, что не учился.

С трудом оттарабанив одиннадцать лет в школе, я был оттарабанен в ответ: отвратительно сдал экзамены, а потому об универе и речи не шло, и меня приютила местная «путяга», она же «шарага», она же «фазанка» - серая пятиэтажка с обшарпанным крыльцом, в которой можно было начать покорять мир в обличье будущего слесаря, повара или бухгалтера. Без особых раздумий я выбрал слесаря, но так и не доучился – «студенческая жизнь» затянула с головой.

Начиналось все довольно цивильно – с алкоголя и кальянов, да и покажите мне во всей фазанке такого студента (или хотя бы студентку), «кому людское – чуждо». От травки, принесенной на одну из посиделок, я тоже не стал отказываться, хотя в тот раз я перекурил, словил бледного и с тех пор к траве относился настороженно, пока не подсел на вещи похуже. Скорее всего, путешествовать по закоулкам трипов мне было интереснее, чем постигать тонкости рабочей профессии, да и под веществами забываешь любые трудности: от девок и денег до необходимости каждый день возвращаться в депрессивную двухкомнатную «хрущевку», не видевшую ремонта со дня заселения. Где-то там, по пути от дозы к дозе, я и забрал из шараги документы, а потом вышел на работу, чтобы путь от дозы к дозе был короче.

Конечно, чудес на свете не бывает, и дворник зарабатывает куда меньше айтишника, но для людей в моей ситуации работа предусматривает бонусы и премии. Скажем так, кто рано встает, тому Бог подает, а «оператор метлы» в оранжевой жилетке, копающийся на газоне, под балконами или в водостоке, привлекает не больше внимания, чем любой другой человек, просто выполняющий свою работу. Я пришел к этому далеко не сразу, и отправной точкой стала чистая случайность, когда я, убирая с клумбы воткнутые в землю осколки бутылки, нашел перевязанный синей изолентой пакетик. До тех пор я ни разу в жизни ничего не находил, и пакетик тут же машинально отправился в карман. Там оказалась клятая трава, к которой я уже был куда более толерантен, и с тех пор я ни разу не платил за «кайф».

Выходит, помимо дворника, я работал «шкурой», или «шкуроходом», или «чайкой», - как вам будет угодно. Те из вас, кто из-за меня или моих коллег попал в неприятную ситуацию, думаю, должны меня понять: вам-то магазин может и компенсировать «ненаход», а мне с такой зарплатой оплачивать дорогостоящее хобби – совсем никак. Не все умудрились родиться в семье актрисы и бизнесмена, с фамильным особняком и безлимитным коксом. Ну и скажите, не кривя душой: вы-то сами все найденные на улице купюры в полицию относите? А ведь тоже их не проезжающий миллиардер обронил, может, последние деньги у человека были. Да и правду говоря, наплевать мне на чужие печали: тяга к веществам, так сказать, обязывает. Купюры, кстати, я тоже находил изредка, но куда чаще – клады.

После первой случайной находки новые пакетики посыпались, как из рога изобилия: бывало, я в день находил столько, что хватало на пару дней вперед. Греб я все, и некоторые вещи пробовал впервые, причем азарт и жадность, можно сказать, меня ослепили. О том, что вообще-то, кто-то «очень сильно огорчится», не найдя оплаченный заказ, я догадывался, а вот о том, что начисто пылесосить один конкретный район, к которому я отношусь по долгу службы, - глупая идея, - сперва даже не догадался. Как-то раз, очень мерзко отходя от мефедрона, я чуть не задохнулся от внезапно проскочившей мысли: а ведь курьер-то может и догадаться! Может, меня уже выследили. Может, сняли на видео, и теперь команда «спортиков» прочесывает район в поисках дворника с моим ростом и телосложением. Тысячи идей роились в моем сознании, и я уже додумался до паяльника в заднице, но так и не пришел к ответу на вопрос «что делать». Бросить работу и бежать за границу, продав квартиру, оставшуюся от бабки? Просто продолжать, как ни в чем не бывало, а на все претензии отвечать, что я просто убираю мусор и знать не знаю ни про какие закладки? Брать не больше одного в неделю? Перевестись в другой район?

В итоге мной было принято нелегкое решение больше ничего не поднимать, и я держался, пока не кончились запасы. Беглый мониторинг цен подсказывал, что дневная доза будет стоить мне дневной работы, а работал я два через два и не мог позволить себе подобной роскоши. Пару дней я провел в отвратительном состоянии, с трудом не срываясь на окружающих: чаще всего мне хотелось сломать кому-нибудь об голову метлу. Поэтому на третий день, нащупав под краем заржавевшего киоска что-то маленькое и плотное, я, позабыв об обещании самому себе, вытащил находку и раздербанил изоленту прямо там же, вглядываясь в содержимое.

Стоит сказать, что в городе редко «прячут» большие дозы. Их вообще очень проблематично найти: все позиции от десяти грамм включительно гарантированно попадают за город, где ждут своего часа посреди «ненаселенных пустошей». В этот же раз пакетик был необычно крупный, и я замер в предвкушении: на мастер-клад не тянет, но, возможно, пять грамм? Мне не повезло дважды – часть веса и пространства была занята бумажкой. Второе невезение было серьезнее. По сути, об этом я и хочу предупредить всех, кто читает эту историю.

Ну да, учитесь там, дворниками не работайте, не наркоманьте, а наркоманите – не шкурьте чужое. Но это все цветочки и полуправда: если подумать, до этого момента я был относительно счастлив. Не тем счастьем, которое стоит показывать по телевизору и пропагандировать, но своим небольшим счастьишком небольшого человека. На этом этапе слова «не повторяйте моих ошибок» были бы лицемерием: меня в моей жизни все устраивало. А вот дальше серьезно – не повторяйте моих ошибок. Не принимайте подарков от незнакомцев, не знаю, в какой форме вам их предложат, но на всякий случай, не принимайте ни в какой.

В моем случае подарок принял форму довольно плотной белой бумаги с рисунком чайки. Наверное, я бы ее просто выкинул, если бы не мои предыдущие идеи о том, что на мой след уже напал разгневанный мститель, поэтому я, наоборот, чуть не забыв о «съедобном содержимом», начал разглядывать бумажку. Текст на ней был простеньким, и каким-то даже наивным, без знаков препинания, с маленькой буквы. Если я не ошибаюсь, что-то вроде «не бойся друг бери еще». И координаты.

Координаты я тут же вбил в приложение – и карты показали мне точку в лесополосе недалеко от автобусной остановки. От идеи, что или кто меня может ждать в безлюдном месте, да еще и после намека на то, что я беру чужое, у меня мороз пошел по коже, и я, озираясь и вертя головой, выбросил мелко порванную бумажку в ближайшую урну. Сам порошок я употребил тут же, стараясь сделать хоть что-нибудь с отвратительным настроением и трясущимися руками, но даже это не подавляло нарастающую панику. Разумеется, никуда я не поехал – хоть у меня и не особо-то «вся жизнь впереди», но умирать в лесу с паяльником промеж булок не хотелось бы.

Не поехал я никуда и пару дней спустя, когда от балды пошарив под тем же киоском, я нашел «сюрприз» аналогичного размера. Я сунул туда руку почти по плечо, подумав, что кто-то мог накидать там для меня целую сокровищницу, но ничего, кроме неприятной царапины возле локтя, не получил. В этот раз бумажка, повторяющая прошлый набор цифр, укоряла «ну что же ты не приходишь друг», что только сильнее укрепило меня в мысли, что за местом, где можно «брать еще», пристально следят. Самым безопасным выходом, наверное, было бы перестать вообще что-либо поднимать, но я, как в бреду, покопался под киоском еще через трое суток – и, почти не удивляясь, снова вытянул комочек с уже более зловещим содержимым. Цифр на бумажке не было, а вот текста отсыпали немного больше – «последний раз предупреждаю приходи или все кончится».

Дозу, найденную вместе с последней запиской, я все же употребил, хоть и побаивался, что невидимый собеседник решил меня травануть. Что будет ждать меня под киоском в следующий раз – ржавое лезвие, зараженное ВИЧ? Игла со смертельным змеиным ядом? Собачье дерьмо, размазанное по стенке изнутри? В-общем, следующий клад я нашел уже в водостоке, а к киоску подходил с опаской, стараясь не касаться его даже метлой.

Я еще тогда подумал, мол, основательно ты подошел к моей поимке, «друг»: от киоска до жилого дома, возле которого я совершил эту находку, было около пары километров. То, что после «тотальной зачистки» целого района неизвестный кладмен поместил во все клады записки, меня не удивило: наверное, я перекрыл ему «торговые пути». Конечно, я удивился логической последовательности записок, но не сильно: все-таки, первые три я нашел в одном и том же месте, и их явно оставляли одну за другой, новую - после нахождения предыдущей. В четвертом же свертке записка была тоже, вернее, не «тоже», а «вместо», потому что порошка или иного содержимого там уже не было. На типовом листочке с чайкой значилось «по моим правилам или никак», и я понял, что халява кончилась, твердо решив в следующий раз приобрести дозу на свои и не заморачиваться. Вернее, не совсем на свои.

Колледж, может, и не дал мне аттестата, но, знаете, у наркоманов всегда много контактов, и многие из них я получил именно там и тогда. Друзьями таких людей не назовешь, наверное, но поверьте мне, не каждая тамада или знаменитость общается с таким количеством знакомых, как средний нарк. Все контакты, разумеется, тоже так или иначе «в теме». В-общем, особо не раздумывая, я начал обзвон и на втором-третьем звонке «попал в точку».

Моей компанией на вечер собирался стать Олег, бывший одногруппник. По сравнению с шаражным прошлым, он сильно исхудал, потому что теперь его аппетит сместился с еды на вещества, но я безо всякого труда узнал сутуловатую личность в кожанке, трущуюся с бутылкой воды у круглосуточного магазина. Олег не подал мне руки, но не по какой-то негативной причине: видимо, он просто сильно торопился, и мы тут же отправились по координатам.

Я сразу предупрежу, что покупку Олег совершил самостоятельно.

В итоге, попав на место, мы практически сразу же нашли искомое, и мой спутник принялся вынимать содержимое. Вытащив оттуда бумажку вместо пакетика, он разразился матерной бранью, а я – чуть не наложил в штаны.

- Че за говно, сука, - рычал парень, вглядываясь в текст, - чайка какая-то, что за бред, что за шутник сраный?

Я заглянул Олегу через плечо: «ты думал я шучу», - лаконично сообщала бумажка.

И тут мне в голову пришла идея, рискованная, но словно бы единственная разумная.

- Слуш, Олег, - начал я, стараясь напустить на себя спокойный вид, - не парься особо, я другой заказал. Он далековато отсюда, но магаз проверенный.

Олег тут же воспрял духом, просто бросив бумажку на землю и потрусив за мной к шоссе. Суетился он куда больше, чем обычно, и мне даже казалось, что он что-то предчувствовал, но я думаю, ему просто не терпелось поскорее нюхнуть. Да и мне, в принципе, тоже, так что я не считаю, что я перед ним виноват. Он сам виноват, наверное – знал, что не цветочки собирать идем. Да и вообще, когда мы, без особенных проблем найдя клад, наткнулись на полный пакетик порошка, Олег «пожадничал».

- Нихера находка. Отсыпь мне побольше, а?

Я покачал головой: зарплата у меня маленькая, купил на последние, мне это на неделю, я и так оказываю ему услугу, отсыпая три грамма – то, что он не нашел пару часов назад. Мой спутник упорствовал. Я тоже не сдавался.

- Жид, сука, - резюмировал он. Я пожал плечами:

- Был бы жид – хер бы че тебе дал бесплатно. Я и так, считай, помогаю только потому, что ты согласился мне от своего отсыпать. Хочешь больше – только за доплату. Я деньги не печатаю.

- Ну говорю же, жид херов.

Бумажку с птичкой я предусмотрительно сунул в карман – а то чего доброго, он что-то заподозрит. Несмотря на кислое настроение и постоянные причитания моего товарища, самочувствие у меня было прекрасное: меня не обманули и не загнали в ловушку. Никто не вышел, потрясая битой, из ближайших кустов, а под ногами у нас не разверзлась волчья яма для любителей запустить лапы в чужое имущество. Я чувствовал себя человеком, которому крупно повезло – и я ошибался.

Мы разнюхались прямо на месте, и я пообещал отсыпать его долю попозже – когда вернемся к остановке. Хоть никто нас и не преследовал, в лесополосе мне было как-то неуютно и не терпелось выйти к цивилизации. Я шел первым, Олег топал следом, не забывая обзывать меня жадным на все лады, но на всякий случай делая вид, что шутит. Внезапно посреди фразы его голос оборвался. Развернувшись, я уставился в пустоту: ну, вернее, не в пустоту, а в обычный ельник с редкими деревцами и кустиками лесных растений.

- Олег?

Ответа не было. Я вернулся на пару десятков шагов назад, стараясь разглядеть, куда подевался мой товарищ, но его светлой кожанки, как назло, нигде не было видно.

- Ты че, ссышь там где-то?

Словно ища подсказки, я полез в карман за бумажкой – глупый импульс, тем не менее, весьма сильно пригодившийся. Ироничное «молодец не ходи один» напугало меня до усрачки, и я ломанулся по тропинке к синей кабинке автобусной остановки, едва успев заметить, что цифры на бумажке уже не те, что раньше. Автобус не приходил минут двадцать, и я запрыгнул в салон, как в объятья родной мамаши, практически не чувствуя стыда за бегство из лесополосы. Возможно, Олегу нужна моя помощь, но я звал его и пытался поискать, попытка успехом не увенчалась, мальчик он уже взрослый, если надо, сам выберется, а я ему в мамки не нанимался. Тем более, что перед своим исчезновением он успел нахамить мне на десять лет вперед. Сомнительно, что он мог бы разобидеться и свалить: его доля-то осталась у меня, но мало ли, какие зеленые человечки могли подсказать ему такой план. Может, психоз. На всякий случай я набрал его номер – «вне зоны доступа», дежурные СМС «Ты где?» и «Ты че свалил?» остались без ответа.

Объявился Олег через несколько дней, все-таки ответив мне «все нормально». Я перезвонил – и прослушал историю о том, как словив дичайший трип, он оказался посреди лесополосы, после чего на отходах полдня добирался до шоссе. Голос у него был каким-то вялым, но это и не удивительно: все-таки, такая хрень произошла.

Чувствуя некоторую вину за то, что я втянул его в квест с чайкой – возможно, узнав, откуда я взял координаты, в лесополосу он бы не поперся, - я предложил все-таки встретиться и отсыпать ему немного: то, что он так и не забрал в тот день. Ответ Олега, обычно жадного до порошка, был отрицательным:

- Нет, братан, спасибо. Мне это больше не требуется. Я все переосмыслил, пока сходил с ума от страха в ночном лесу. Могила это.

Ну что ж, кто из нас, перепив или переев, заплыв жиром или забросив срочные дела, не клялся больше никогда так не делать и исправиться с понедельника? Наверное, каждый. Тем более, Олег обещал бросить регулярно, после каждой неприятной ситуации, а иногда и просто так, но неизменно возвращался к употреблению. А кто соблюдал обещание? Наверное, никто. Может, какие-то киногерои или люди с железной волей, но я таких не встречал. Поэтому, покончив с дозой, я позвонил Олегу снова, и был шокирован ответом:

- Нет, братан, спасибо. Ты кого-нибудь другого позови. Я завязал.

В этот раз я сперва решился пойти за кладом один и уже даже надел ботинки, но практически сразу пришедшее сообщение от Олега пугающе совпало с содержимым записки – «не ходи один». От нервов я не попадал пальцами по клавишам, и набрать его номер мне удалось с трудом, но Олег сумел развеять мои сомнения:

- Братан, ты же дофига берешь. Сторчишься так. Поделись с друзьями. Ну или хер его знает, что там, вдруг и тебя так переломает, как меня. А так хоть до остановки дотащат.

Воспоминание о том, как я бросил своего спутника, неприятно кольнуло мою совесть.

- Извини, я тебя не смог тогда найти.

Олег странно хихикнул.

- Да ты людей под этим делом хер догонишь. Не в обиде. Я благодаря этому прозрел.

В некоторых сомнениях я положил трубку и позвонил очередному знакомому: желающий «прогуляться» за мой счет нашелся сразу же. На этот раз координаты указывали на въезд в дачный поселок, и мой новый союзник, жирный Леха по прозвищу «Лексус», не забыл пожаловаться:

- Бли-и-и-ин, если ненаход, в такую даль чесать…

Наход, конечно же, был, и я в очередной раз первым делом спрятал от Лексуса бумажку. Поставив его телефон на плоский край забора, мы по очереди нюхнули обжигающего порошка: он – первым, я – вторым. Стоило мне поднять голову от телефона, я понял неприятную вещь: Лексус умудрился куда-то деться, бросив свой мобильник.

Жиртрест и ходил-то с трудом, куда он умудрился пропасть с открытой местности?

В этот раз бумажка содержала только координаты и пояснений не давала. Телефон Лексуса я на всякий случай забрал с собой: тридцать минут бесплодных ожиданий дали мне понять, что Леха за ним сюда вряд ли вернется. Я ожидал звонка или сообщения – мало ли, родственники или друзья выйдут на связь, но связался со мной сам Леха.

Мне пришло два сообщения от незнакомого номера: «это леха просрал телефон встретимся отдашь не звони взял у водителя» и адрес со временем, отправленный следом. На встречу Лексус действительно явился во плоти, хоть и бледный, зевающий, и словно бы слегка отощавший. По его заявлению, после приема порошка он схватил такой убийственный понос, что думать о каких-то потерянных мобильниках уже не было смысла, а всей прыти жирного тела хватило только на побег в ближайший сад и снятие рывком штанов под кустом. Смачно просравшись и вытершись лопухами, Леха вернулся к нашей точке, вот только меня там уже не было, поэтому он, чувствуя вторую коричневую волну, рванул домой на попутке, заодно попросив у подобравшего его водителя мобильник. Встречу он назначил через пару дней – в мой выходной, чтобы я точно смог вернуть имущество.

- Ты прости, что так вышло, Лех. Я тебя реально полчаса ждал. Хочешь, еще один за мой счет?

Леха покачал головой.

- Ой, не… Я уже третьи сутки то сру, то блюю, походу, гастрит заработал. Ты лучше кого другого позови, а то у меня и так батя от язвы отъехал.

Для порядка я снова позвонил Олегу, но тот попросил меня не тратить время на тех, кто бросил, поэтому следующий клад я поднимал уже с Аленой, косоглазой, но в целом миловидной девушкой с волосами безумных оттенков. В этот раз она явилась фиолетовой.

- Ну че, рванули? – спросил я, встретив ее в автобусе. Алена поморщилась.

- Не «че», а «что». Пойдем.

Я не мог назвать Алену самой приятной компанией, но она была мне нужна, чтобы проверить одну теорию. Теория, к моему шоку, подтвердилась. В отличие от прочих моих знакомых, девушка забрала свою часть домой. Я позвонил ей тогда, когда по моим прикидкам, она должна была вернуться к себе.

- Ну что тебе нужно? – раздраженно спросила она.

- Извини, не хотел мешать. Ты сейчас делать собираешься?

- Да. Давай. Потом, если что.

Я перезвонил через час – Алена на звонки не отвечала. «Ты в порядке?» осталось без ответа, «Пошли еще раз?» - тоже. Ответы пришли пару дней спустя: «да и нет я завязала хочу чегото другого». И вот тут я не то, что заподозрил, а окончательно понял, что дело нечисто.

Алена никогда не допускала ошибок в словах, не пропускала запятые, не начинала даже самое короткое сообщение с маленькой буквы, да еще и умудрялась поправлять окружающих. Я позвонил ей, чтобы выслушать дежурную историю о том, как она потеряла сознание и сильно ударилась головой, поэтому теперь, как водится, вне игры, а на очередные поиски я должен позвать кого-то другого. Каюсь, вывод-то я сделал, но какой-то неправильный. Я решил, что за мной следят, но не убийцы с дубинками, а что-то вроде добрых ангелов, сеющих повсюду радость и свет. Меня, как личность пропащую, они просто снабжали «счастьем» за то, что я привожу к ним людей, которых еще можно спасти, и они их спасают – на абсолютно благотворительных началах. И я принял свою «миссию» с честью: перетаскал по координатам всех своих старых знакомых, и даже начал обрастать новыми, чтобы было, кого туда отвести в очередной раз. Знакомые кончались быстро, дозы – еще быстрее, и в результате мне пришлось начать «давать объявления в газету» на современный лад – намекать на «быстрый приятный вечер для любителей соленого» в группах знакомств в интернете. Полицейской засады я не боялся, потому что я там такой был далеко не один: наверное, каждое четвертое объявление было на ту же тему. Иногда я и сам писал по таким объявлениям, но с предложением сходить по моим координатам – большинство собеседников меня блокировало без объяснения причин, несмотря на предлагаемую халяву. Что-то более-менее вразумительное мне ответил всего один человек.

«Ну ты и мразь» - заявил мне он, отправив следом подмигивающий смайлик. Впервые получив ответ в подобной ситуации, я накатал ему целую телегу с вопросами, мол, чего тут люди такие злые и не хотят повеселиться за мой счет.

«Ты – убийца». Мой собеседник был краток. Я спросил у него «А ты?», но приложение уведомило меня, что собеседник ограничил возможность отправлять ему сообщения, и дальше я действовал осторожнее.

Ну что ж, идея о том, что все, кто предлагает людям наркотики – преступники, не нова, хотя я предпочитаю считать самоубийцами тех, кто соглашается. А в петлю они шагнут, из окна или по координатам – просто декорация. Я же тогда, по сути, отыскивал тех, кто запланировал совершить самоубийство, и связывал их со службой спасения: пусть и не бесплатно, а за порошок. Хорошим человеком можно быть разными способами, думал я. И расширил круг поиска.

- «Причиняешь людям добро?» - написал я по одному из адресов, предлагающих выпить за его счет. Кажется, на этот раз на том конце провода ничего не заподозрили, и я решил явиться на встречу – попробовать закинуть удочку. Моим уловом оказался Глеб – мужчина слегка за сорок, с заметной лысиной и пивным животом, толкующий о своей дочке, живущей с бывшей женой, и нелегкой службе на заводе. Куда мы идем, он так и не ответил, и, кажется, шел по какому-то незнакомому для него самого адресу, постоянно сверяясь с чем-то в телефоне. Пришли мы в итоге к неприметному бару в полуподвальном помещении, и я слегка напрягся, вспоминая схему развода с конскими ценами и братками, не позволяющими выйти, не расплатившись, но Глеб тут же начал громко заявлять в присутствии всего персонала, что платит за все сам, а от меня требуется всего-то побыть собутыльником. Мы прошли к барной стойке, и бармен налил нам два стакана виски, причем стакан Глеба стоял на какой-то белой бумажке, которую мой спутник попытался тут же накрыть рукой.

- Это что?

Я, разогнавшийся перед прогулкой, двигался быстрее грузного дядьки, и бумажка перекочевала ко мне в кулак. При этом стакан Глеба опрокинулся, но мне до этого дела не было – я уже добрался до содержимого.

Свинья, нарисованная сверху листа, словно улыбалась мне грязной пастью с кривыми зубами. Под ней значилось уже ставшее знакомым «молодец не ходи один» и адрес – видимо, очередной наливайки.

- Отдай, - вдруг жалобно заныл мужик, - это для меня.

Он махом опрокинул в себя мой стакан и протянул руку. Я отошел на шаг: в моей голове созрел четкий план.

- Отдам, если поможешь мне с одним делом.

- Что за дело? – он как-то завозился, видимо, припоминая сюжеты ментовско-бандитских сериалов и сомневаясь, но любовь к выпивке пересилила – Глеб кивнул. Я очень хорошо его понимал – возможно, поэтому победа и была за мной.

- Расскажу по дороге, - ответил я, - но ничего сложного. Так, рядом постоять. Никаких убийств и краж. Тебе вообще ничего делать не нужно. Но сперва ты должен мне рассказать, что это за визитка, - я хлопнул себя по карману, в который отправилась «свинья», - расскажешь все честно – проблем не будет.

Он вскинул редкие брови, но бармен наливал стакан за стаканом, и, кажется, вовсе не требовал оплаты – и начался осторожный рассказ.

- На заводе платят хрен да нихрена, - пожаловался мужик, - тут еще Зойка надумала свалить к своему хахалю и прихватила ребенка. Зарплата у меня вся белая, и еще кредит мы брали на технику – все на мне. В итоге оставалось там, ну так, на макароны с солью. Я такого дерьма с девяностых не ел.

Очередной стакан перекочевал к нему в желудок.

- Да я и не бухал-то тогда особо, а тут, чуешь, трубы прям горят, как захотелось нажраться в сопли. Ну я на последнюю тыщу накупил водки, и выпил всю – без еды три дня просидел, даже в голодный обморок на работе грохнулся. Меня мужики покормили из своих тормозков, чем было, котлету вот рыбную помню, оладьи. И мне от этого ну просто край как стыдно стало, что я уже дед почти, башка лысая, а в жизни такая жопа. Как кот помойный питаюсь. Думал, вот, приду домой и повешусь. Зашел в подъезд, а там – пакет за ящиками.

Глеб закурил – бармен не обратил внимания. Стаканы пополнялись, и потихоньку история продолжалась.

- И приметный такой, ну как на Новый Год кто пришел, красивый пакет, вижу, что внутри торт и бутылка. Оглянулся, не выйдет ли кто из квартир, схватил и ушел домой. Ну и я аж крякнул там: бутылка не дешевая, не срань какая, а настоящий коньяк «пять звезд». Да и торт приличный, с ананасами. И сверху торта карточка такая, ну, со свиньей, и адрес написан, про дружбу что-то…

- Этот адрес?

Глеб кивнул.

- Я сперва себя плохо чувствовал, как будто обворовал кого-то, понимаешь, думал, что соседка какая шла домой и забыла, а теперь по новой будет покупать угощение. Как зарплату получил, думал, по адресу сходить, да вернуть хоть сколько есть, но вот забухал опять, и опять на мели был. Проснулся, значит, с бодуна, похмелье мучает, а денег – ни шиша. Я пошел хоть сигарету в подъезде покурить. И вижу – снова такой же пакет, на том же месте.

- И тоже с карточкой?

- Да. Пиво там было, водка, коньяк, вино какое-то. И в этот раз какая-то грустная карточка, как будто, «почему же ты не приходишь». Я решил, что это Зойка меня задабривает, позвонил ей – трехэтажным обложила, трубку бросила. Я подумал, что стесняется, что я догадался. А в следующий раз они меня разыграли или что…

Глеб стремительно пьянел, его речь становилась бессвязной. Если я понял правильно, в третий раз во все бутылки было налито что-то ненужное, например, вода вместо водки, чай вместо коньяка, вишневый сок – вместо вина, и жертва розыгрыша решила, что бывшая жена мстит ему за тот звонок. Пакетов он больше не находил, следующую выпивку купил с зарплаты. И к его удивлению, вода оказалась и в бутылке от водки, купленной в обычном сетевом магазине. Схватив выданный ему чек, недовольный покупатель пошел ругаться, но кассир попросил не валять дурака: картинка со свиньей и каким-то бредом про «ты думал я шучу» не подходила для возврата покупки. Ситуация повторялась несколько раз: чай вместо коньяка, вода вместо водки, издевательские записки, требующие прийти по адресу.

- Я зассал к этим рептилоидам один идти, - заплетающимся языком сообщил он.

Ни бармен, ни охранник, ни другие посетители не были похожи на рептилоидов. На попытку Глеба достать бумажник нас заверили, что «за нас оплачено» и отпустили с миром: мои страхи насчет схемы отъема денег не подтвердились. Ангелы не трясут с людей мелочь, думал я. Впрочем, на всякий случай я ничего не ел и не пил.

Далее, загрузившись с полукоматозным Глебом в такси – автобусы уже не ходили, - я вышел как можно ближе к координатам, указанным в последней записке. Как назло, это была та же самая остановка, что и в самый первый раз, и я оставил Глеба на гнилой лавочке с облупленной краской, а сам углубился в лесополосу. Меня ни разу не обманули: в этот раз клад тоже был на месте, и вес не подвел. Когда я вернулся, мой новый знакомый уже успел прилечь на лавочку и захрапеть.

Как я и думал, все начинается с алкоголя, и когда я разбудил Глеба, он сперва отнекивался, а потом, хоть и нехотя, но согласился попробовать. Много я ему не дал: еще отъедет прямо тут; снова вызвал не успевшего далеко уйти таксиста. Оживившийся мужик назвал ему свой адрес, и сперва мы доехали до него, а потом я уже попросил отвезти меня домой. У меня был действительно трудный день, настолько, что я даже забыл про бумажку и вспомнил о ней только с утра, собираясь на работу.

Координаты. И немного текста: на этот раз – «молодец понял правила». Никаких правил я тогда не понял, и сейчас, вспоминая о том дне, я не могу не подивиться своей удаче, если попадание в такую ситуацию вообще можно назвать удачей. В подъезде меня ждала вторая «удача» - праздничный пакет, стоящий под почтовыми ящиками, и, рискуя опоздать на работу, я занес его в дом.

Внутри был неплохой черничный торт, коробка дорогих конфет и вино, которое, при беглом поиске названия в интернете, оказалось подарком ценой в мою зарплату. Карточка, приклеенная к бутылке, изображала перечеркнутую свинью и утверждала «ты победил честно претензий не имею». Ни адреса, ни координат на ней не было.

Свиньи, чайки, возможно, кто-то еще – не буду врать, думал об этом я очень долго, да так, что даже опоздал в итоге на работу. Почему-то в голове всплыло слово «поминки». Именно тогда меня впервые посетила мысль, что я делаю что-то не совсем хорошее, а то и вовсе отвратительное. Вспомнились слова случайного собеседника об убийствах - и для успокоения совести я позвонил Олегу. Номер был недоступен. Еле как отмахав метлой положенное время, я в нетерпении скинул робу и напряг память: мне предстояло найти квартиру своего бывшего одногруппника. Кстати, коробку конфет я взял с собой.

Мы с ним познакомились еще тогда, когда самым опасным увлечением у нас было распитие алкогольных коктейлей, и я пару раз даже бывал у него в гостях на праздниках. Олег жил с матерью в хрущевке, неотличимой от моей, а я в то время уже жил один: рано осиротел. Отца у меня и вовсе никогда не было, мать бросила меня на бабушку, а бабушки, к сожалению, - наиболее «не вечные» из всех родственников. Мать Олега, Елена Павловна, по этой причине меня сильно жалела и часто предлагала сыну позвать меня в гости на праздники: я надеялся, что ее симпатия ко мне не выветрилась полностью.

Я не ошибся – Елена Павловна была дома и сразу же меня узнала, а вот я ее узнал не сразу: заплаканные глаза, траурная одежда, занавешенные зеркала. Конфеты она взяла, не взглянув на коробку. Капая слезами в чай, женщина поведала мне, что ее сын недавно умер от остановки сердца, а полиция уверяла, что он при этом работал наркокурьером – в итоге ей перерыли всю квартиру, но ничего не нашли.

- Они ему подкинули, - рыдала безутешная мать, говорят, упал замертво за гаражами, а в кармане – наркотики. Еще спрашивали, не состоит ли он в группировке или секте, потому что к наркотикам прилагалась странная записка. Такого быть не могло, он же всегда у меня на виду был! И экспертиза показала, что ничего не употреблял, даже не был пьяным! Я уверена, я клянусь, что его избили: у него все мышцы порваны, стерты суставы, вывихи, ссадины!

Я поперхнулся чаем.

- Какой ужас, - даже как-то от чистого сердца сказал я, кладя Елене Павловне руку на плечо, - и неужели они не рассматривали эту версию?

Та зарыдала еще громче.

- Знаешь, что они написали в отчете? «Аномальный износ организма», или что-то такое. Проще говоря, что он перетрудился: один из полицейских сообщил, что это как будто он бегал на пределе человеческих возможностей несколько месяцев. «Вот,» - говорит, - «употребляют всякую химию, а потом носятся и спать не могут». Они же сами его и избили! Уроды!

Дальнейшие ее слова потонули в рыданиях. Она обняла меня, благодарила, что я пришел ее поддержать, просила быть осторожнее и, если я вдруг вспомню, с кем Олег мог поссориться, рассказать ей. О том, чтобы и правда что-то рассказать, и речи не шло – мой рассказ бы был больше похож на бред сумасшедшего, поэтому я для виду покивал, сослался на занятость и покинул вытирающую слезы мать наедине с ее горем. В котором, пожалуй, пусть и косвенно, был виноват я.

Тогда я впервые задумался – а что будет, если я приду один? Что будет, если мой спутник не употребит вместе со мной, как я не стал пить с Глебом? Ответа на этот вопрос у меня не было – и нет до сих пор, только догадки, и те – расплывчатые. Промелькнула мысль пойти в полицию – вдруг они уже взяли «секту чаек» за хвост? – но я тут же отмел ее, как идиотскую: такими темпами я только в дурдом загремлю, или за решетку. Вдруг мне вспомнились почти последние слова Олега – про людей, которых «под этим делом не догонишь». По мнению полиции, он раскладывал закладки – и догнали его только после смерти, когда организм, перегруженный работой, не выдержал и сломался. Несколько месяцев бегал, говорите? Как раз несколько месяцев назад я и позвал его туда, куда указывали координаты.

Как они умудрялись делать так, чтобы текст записок всегда совпадал с текущей ситуацией? Даже если предполагать тотальную слежку, я решил прийти по координатам именно с Олегом спонтанно, незадолго до того, как мы туда попали. Настолько незадолго, что даже если кто-то нас подслушал и погнал на место на мотоцикле, он бы не успел зайти в лес, поменять текст записки, выйти из леса и пропасть из виду. Я абсолютно точно помню, что там никого не было, и нигде поблизости не стоял транспорт. Или тот, кто поменял записку, ждал звонка в лесу, и, как только мы направились туда, сделал дело и уехал? И сколько он так ждал – все десять дней, пока я не решился пойти туда с Олегом? Ей-богу, какие-то флеш-курьеры. Двигающиеся со скоростью света, не иначе.

Я проверил свои запасы – хватало дня на четыре, не больше. До тех пор нужно определиться с новым попутчиком – или выбрать очередного неопытного «проводника», наподобие Глеба. На секунду я представил себя Олегом, бегущим куда-то с чужой закладкой, и решил, что не устоял бы перед соблазном употребить самостоятельно какую-то часть. Может, попробовать устроиться курьером вместо дворника? Впрочем, работа чайкой пока и так дает мне достаточно. А вот для Олега халява хорошо не закончилась.

В-общем, не повторяйте моих ошибок, а еще лучше – не повторяйте ошибок Олега. Нужно очень много удачи и труда, чтобы воспользоваться чем-то бесплатным и остаться в плюсе – это я понял на собственном примере. Не работайте дворниками, не вылетайте из шараг и ВУЗов, не употребляйте наркотики, не берите чужого, особенно настойчиво предлагаемого.

А если берете – не ходите одни.

Автор: Кира

Источник (Мракопедия)

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Эвмениды из общественной уборной

2024-02-28T12:54:18.980Z

Четвертый этаж без лифта среди всего прочего входил в его план мести. Поселившись в этой квартире, Говард словно говорил Элис: «А, ты вышвырнула меня из дома? Что ж, тогда я буду жить в трущобах Бронкса, где на четыре квартиры один туалет! Мои рубашки будут не отглажены, а галстук вечно перекошен. Видишь, что ты со мной сотворила?»

Но когда он сообщил Элис о своем переезде, та лишь горько рассмеялась и сказала:

— Нет, Говард, ничего не выйдет. Я больше не собираюсь играть с тобой в эти игры. Ты всегда выигрываешь.

Она притворялась, будто ей на него наплевать, но Говарда нелегко было обмануть. Он знал людей, понимал, чего они хотят, а Элис его хотела. И это становилось его главным козырем в их взаимоотношениях — Говард был нужен Элис куда больше, чем она ему. Он часто размышлял об этом — и на работе в офисе компании «Гумбольдт и Брайнхард, дизайнеры», и в обеденный перерыв в дешевом ресторанчике (который тоже был частью его мести), и в метро по дороге домой («линкольн-континентал» остался у Элис). Говард подолгу размышлял, как сильно он ей нужен. Но он не мог забыть, как она сказала, выгоняя его из дома:

— Только попробуй подойти к Рианнон, и я тебя убью.

Он уже не помнил, почему она сказала это. Не помнил, да и не пытался вспомнить, потому что такие мысли лишали его душевного равновесия, а свое душевное равновесие и покой Говард ценил превыше всего на свете. Другие могут тратить часы и целые дни, пытаясь достичь гармонии с собой, но для Говарда такая гармония была единственно возможным способом существования. Я живу в мире с самим собой. У меня на душе легко. У меня все в порядке, в порядке, в порядке. И пусть все катятся к черту.

«Стоит кому-то лишить тебя покоя, — часто думал Говард, — и он сразу поймет, как тобой управлять».

Говард не умел управлять другими, но не собирался никому позволить управлять собой. Зима еще не наступила, но в три часа пополуночи, когда он вернулся домой с вечеринки у Стю, было чертовски холодно. Вечеринка считалась обязательной для посещения — во всяком случае, для тех, кто хочет добиться чего-нибудь на службе у Гумбольдта и Брайнхарда. Страхолюдная жена Стю пыталась соблазнить Говарда, но тот изобразил полнейшую невинность, чем поверг ее в огромное смущение, и она оставила его в покое. Говард не пропускал мимо ушей служебные сплетни и знал, что некоторых из уволенных ранее сотрудников компании застукали, так сказать, без штанов. Не то, чтобы штаны Говарда всегда оставались на положенном месте. Он вытащил Долорес из главного холла, завлек в спальню и стал обвинять в том, что она отравляет ему жизнь.

— По мелочам, — настаивал он. — Ты не нарочно, я понимаю, но все равно, с этим пора кончать.

— По каким мелочам? — недоверчиво переспросила Долорес. Но поскольку она искренне старалась, чтобы всем вокруг было хорошо, ее голос прозвучал не совсем уверенно.

— Разумеется, ты понимаешь, что я к тебе неравнодушен.

— Нет. Мне никогда… Никогда даже в голову такое не приходило.

Говард казался смущенным и растерянным, хотя на самом деле не был ни растерян, ни смущен.

— Значит… Значит, я ошибся. Извини, мне показалось, ты нарочно это делаешь…

— Делаю что?

— Ну… Отталкиваешь меня… Ладно, не важно, все это звучит слишком по-детски… Черт возьми, Долорес, я втрескался в тебя по уши, как мальчишка!

— Говард, я даже не подозревала, что задела твои чувства.

— Боже, какая ты жестокая, — в голосе Говарда прозвучала еще бо́льшая обида.

— О, Говард, неужели я так много для тебя значу?

Он издал невнятный всхлипывающий звук, который Долорес могла истолковать, как ей заблагорассудится. Вид у нее был смущенный — она многое бы отдала, лишь бы вернуть себе прежнее непринужденное спокойствие. Долорес так смутилась, что они очень приятно провели целых полчаса, пытаясь вернуть друг другу душевное равновесие. Еще никому в конторе не удавалось подобраться к Долорес так близко, но Говард мог подобраться к кому угодно.

Поднимаясь в свою квартиру, он был очень собой доволен.

«И вовсе ты мне не нужна, Элис, — думал он. — Никто мне не нужен, совсем никто!»

Повторяя это про себя, Говард вошел в общую ванную и включил свет.

Из кабинки донесся булькающий звук, потом шипение. Может, кто-то вошел в туалет, не включив света? Говард заглянул в кабинку, но там никого не было. Однако, присмотревшись внимательнее, он увидел ребенка, месяцев двух от роду, лежащего в унитазе. Вода почти залила ему глаза и нос, вид у ребенка был испуганный. Он был до пояса засунут в сток. Кто-то явно пытался убить его, утопить в унитазе, но Говард никак не мог представить, каким же надо быть дебилом, чтобы подумать, будто ребенок пролезет в дырку унитаза.

Сперва он решил оставить все как есть, поддавшись соблазну жителя большого города не совать носа в чужие дела, даже если подобное поведение граничит с жестокостью. Если он спасет младенца, это повлечет за собой проблемы — ему придется вызвать полицию, до ее приезда сидеть с ребенком в своей квартире. Возможно, об этом напечатают в газетах, и уж конечно, он всю ночь будет заполнять бумаги. Говард устал. Ему хотелось спать.

Но он снова вспомнил слова Эллис:

— Тебя, Говард, даже человеком назвать нельзя. Ты — кошмарное эгоистичное чудовище.

«Я не чудовище», — мысленно ответил Говард и наклонился над унитазом, чтобы вытащить ребенка.

Ребенок застрял крепко — тот, кто пытался с ним разделаться, приложил немало усилий, чтобы поплотнее затолкать его в унитаз. Говард ощутил короткий прилив праведного негодования при мысли о том, что кто-то пытался решить свои проблемы, расправившись с невинным младенцем. Но ему совсем не хотелось углубляться в размышления о детях — жертвах преступления, к тому же в тот миг его внимание привлекло нечто другое.

Ребенок уцепился за его руку, и Говард заметил, что пальцы его срослись — вернее, их соединяли перепонки, так что конечность с виду напоминала плавник. И все же, когда Говард, сунув руки в унитаз, пытался вытащить ребенка, эти плавники вцепились в него с неожиданной силой.

Наконец раздался всплеск, младенец очутился на свободе, вода с ревом хлынула вниз по стоку. Ноги ребенка срослись в одну конечность, безобразно загнутую на конце. Это был мальчик. Его слишком большие гениталии свесились в сторону. Говард заметил также, что вместо ступней у младенца еще два плавника, на самых кончиках которых он разглядел красные пятна, похожие на гноящиеся раны. Ребенок плакал, мерзко хныкал: эти звуки напомнили Говарду предсмертный вой агонизирующей собаки (Говарду не хотелось вспоминать, что именно он бросил собаку под колеса приближающейся машины, чтобы посмотреть, как водитель ее объедет. Водитель не стал ее объезжать).

«Даже самые отвратительные уроды имеют право на существование», — подумал Говард. Но теперь, когда он держал ребенка на руках, его негодование по отношению к тем, кто пытался убить младенца, — вероятно, его родителям, вдруг сменилось сочувствием. Ребенок схватил его за руку, и прикосновение плавников вызвало резкую острую боль, которая становилась все сильнее. На руке Говарда вдруг открылись огромные зияющие раны, они гноились и кровоточили.

Пока Говард сообразил, что эти раны нанес ему ребенок, тот успел хвостом вцепиться ему в живот, а руками — в грудь. То, что Говард поначалу принял за раны на конечностях младенца, на самом деле оказалось мощными присосками, которые так сильно впивались в кожу, что она рвалась, стоило отодрать присоску. Говард все же пытался оторвать присоски, но едва он избавлялся от одного плавника, как ребенок успевал вцепиться в него другим.

Благородный поступок Говарда обернулся борьбой за жизнь. Он понял, что перед ним отнюдь не ребенок — дети не могут цепляться с такой силой! К тому же у этой твари имелись зубы, которые громко лязгали, норовя его укусить. Хотя лицом младенец походил на человеческое дитя, на самом деле он оказался не человеком.

Говард попытался оглушить чудовище о стену, чтобы оно ослабило хватку. Но оно лишь вцепилось вдвое крепче, и ему стало еще больней. Наконец Говарду все же удалось освободиться, он зацепил ребенка за унитаз и отодрал с себя все присоски. Ребенок упал, и Говард поспешно отпрянул.

Его мучила резкая боль от целого десятка ран, ему казалось, что он угодил в кошмарный сон. Не может быть, что он на самом деле стоит сейчас в уборной, освещенной единственной лампочкой, где на полу корчится чудовище, лишь отдаленно напоминающее человека.

А может, это каким-то чудом выживший мутант? Ни один ребенок не умеет двигаться так целенаправленно и умело.

Младенец заскользил по полу, а Говард, страдая от боли, нерешительно смотрел на него. Добравшись до стены, ребенок приподнял плавник, вцепился в стену присоской и медленно пополз вверх. Он полз, а за ним тянулись фекалии — жидкая зеленоватая полоска, стекающая вниз.

Говард посмотрел на эту дрянь, посмотрел на свои гноящиеся раны.

А вдруг эта тварь, кем бы она ни была, не умрет, несмотря на свое ужасное уродство? Вдруг она выживет? Вдруг ее найдут и поместят в больницу, где будут за ней ухаживать? Вдруг она вырастет?

Ребенок дополз до потолка и развернулся, надежно цепляясь присосками за штукатурку. Он не падал, а медленно полз по потолку, подбираясь к единственной лампочке.

Эта мразь собиралась зависнуть прямо над головой Говарда, а след фекалий все так же тянулся за ней. Отвращение пересилило страх, и Говард, вскинув руки, схватил ребенка. Почти повиснув на нем, он наконец-то отодрал его от потолка. Ребенок извивался и изворачивался, пытаясь пустить в ход присоски, но Говард боролся изо всех сил, и, наконец, ему удалось затолкать ребенка в унитаз, на сей раз вниз головой. Он крепко держал младенца, пока тот не посинел и не перестал пускать пузыри.

Потом Говард пошел в свою квартиру за ножом. Кем бы ни было это чудовище, оно должно исчезнуть с лица земли. Оно должно умереть, так, чтобы никто не смог догадаться, кто его убил.

Нож Говард нашел быстро, но задержался на несколько минут, чтобы перебинтовать раны. Сперва сильно жгло, потом боль слегка утихла. Говард снял рубашку, задумался на секунду, потом снял остальную одежду. Надел халат, прихватил полотенце и вернулся в уборную. Он не хотел, чтобы на его одежде остались следы крови.

Но ребенка в унитазе не было. Говард встревожился. Неужели его нашел кто-то другой? А может, этот другой видел, как Говард выходил из ванной, или, что еще хуже, видел, как тот вернулся с ножом в руке?

Говард огляделся. Никого. Он шагнул в коридор. Ни души.

Он стоял в дверях, размышляя, куда же подевался младенец, как вдруг ему на голову рухнуло что-то тяжелое, к лицу приклеились присоски. Говард с трудом удержался от вскрика. Значит, ребенок все-таки не утонул, выбрался из унитаза и затаился на потолке над дверью, поджидая возвращения Говарда.

Борьба возобновилась, и снова Говарду удалось отодрать от себя присоски, хотя на сей раз это было сложнее, ведь ребенок бросился на него сзади и сверху. Чтобы освободить руки, ему пришлось положить нож, и к тому времени, как он, наконец, швырнул ребенка на пол, он заработал еще добрый десяток ран. Ребенок упал на живот, и Говарду удалось схватить его сзади. Взяв младенца одной рукой за шею, второй рукой Говард поднял нож и шагнул в кабинку туалета.

Чтобы спустить в унитаз бесконечный поток крови и гноя, ему пришлось дважды нажимать на спуск.

«Наверное, у ребенка какая-нибудь инфекционная болезнь, — размышлял Говард. — Слишком много стекает по стоку густой белой жидкости — столько же, сколько и крови».

Потом он еще семь раз спускал воду, чтобы смыть куски этой твари. Даже после смерти присоски жадно цеплялись за керамическую поверхность, и Говард отдирал их ножом.

Наконец от ребенка ничего не осталось.

Говард тяжело дышал, его тошнило от вони и от ужаса перед совершенным. Он вспомнил, как пахли развороченные кишки его собаки, после того, как ее переехала машина, — и выблевал всю еду, съеденную во время вчерашней вечеринки. Когда желудок, наконец, опустел, Говарду стало легче.

Он принял душ, и ему еще больше полегчало. Выйдя из душа, он позаботился, чтобы в туалете не осталось и следа кровавой расправы.

После чего отправился спать.

Заснуть оказалось непросто — он был слишком возбужден и не мог отделаться от мысли, что совершил убийство. Нет, это не убийство, не убийство, он всего лишь покончил с жутким созданием, которое не имело права на существование.

Говард старался думать о другом. О новых проектах на работе — но среди чертежей мелькали плавники. О своих детях — но вместо их лиц возникал жуткий лик отвратительного чудовища, которое он только что прикончил.

Об Элис. Но думать об Элис оказалось еще труднее, чем об этой твари.

Наконец он уснул, и во сне ему привиделся отец, который умер, когда Говарду было десять. Говарду не снились привычные сценки из детства, ни долгие прогулки с отцом, ни игра в баскетбол, ни рыбалка. Все это было в его жизни, но сегодня, после схватки с чудовищем, вдруг всплыли мрачные воспоминания, которые ему долгое время удавалось скрывать от самого себя.

— С покупкой десятискоростного велосипеда придется повременить, Гови. Подожди, пока кончится забастовка.

— Я понимаю, папа. Ты не виноват.

Теперь — мужественно сглотнуть.

— Ничего страшного. Пока все остальные школьники катаются, я просто буду сидеть дома и учить уроки.

— Мало у кого из ребят есть десятискоростные велосипеды, Гови.

Гови пожал плечами и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

— Да, мало у кого. Ладно, папа, не волнуйся за меня. Гови сам о себе позаботится.

Вот это мужество. Вот это сила. И через неделю у него уже был велосипед.

Во сне Говард понимал, какой ценой ему достался велосипед, хотя раньше не желал себе в этом признаться. У его отца в гараже был достаточно сложный любительский радиоприемник. И примерно в ту пору отец его продал, объяснив, что приемник ему надоел, и стал куда больше работать в саду, и у него стал дьявольски тоскливый вид, а потом забастовка закончилась, он вернулся на завод и погиб в результате несчастного случая на прокатном стане.

Сон Говарда закончился ужасно: ему приснилось, что он висит у отца на плечах, так же как на его собственных плечах висела эта тварь, и наносит отцу ножом все новые и новые удары.

Говард проснулся рано утром, с первыми лучами солнца, когда будильник еще не прозвонил. Он плакал в полусне, всхлипывая и повторяя одно и то же: «Это я его убил, я его убил, я».

Наконец он совсем проснулся и посмотрел на часы. Шесть тридцать.

«Это всего лишь сон», — сказал он себе.

И все же он проснулся раньше времени, с разламывающейся от боли головой и с глазами, которые жгло от слез. Подушка была мокрой.

— Хорошо начинается день, — пробормотал Говард.

Встал с постели, по привычке подошел к окну и раздвинул шторы.

На окне, крепко вцепившись в стекло присосками, висел ребенок. Он так плотно прижимался к стеклу, словно хотел проскользнуть внутрь, не разбив окна.

Далеко внизу шумел поток машин, ревели грузовики, но ребенок, казалось, не обращал внимания на огромную пропасть внизу, пропасть без единого уступа, за который можно было бы зацепиться. Хотя не похоже было, что он может упасть.

н пристально, внимательно смотрел в глаза Говарда.

А ведь Говард уже приготовился убедить себя, что предыдущая ночь была не более чем очень ярким кошмарным сном.

Отступив от окна, он в изумлении уставился на ребенка, а тот приподнял плавник, присосался к стеклу чуть повыше и переполз вверх, чтобы снова посмотреть Говарду в глаза. А потом начал медленно и методично колотить в стекло головой.

Домовладелец не очень хорошо присматривал за своей недвижимостью, стекло было тонким, и Говард понял, что ребенок не успокоится, пока не разобьет окно и не доберется до него.

Говарда забила дрожь, у него перехватило горло. Он был страшно напуган: вчерашние события оказались не обычным ночным кошмаром. Лучшее тому доказательство — ребенок снова здесь. Но ведь он сам разрезал его на куски, младенец никак не мог остаться в живых!

Стекло вздрагивало при каждом ударе и, наконец, разлетелось вдребезги. Ребенок оказался в комнате.

Говард схватил единственный имевшийся в комнате стул и запустил им в ребенка, то есть в окно. Стекло взорвалось, солнечный свет вспыхнул на гранях осколков, окруживших, словно сияющим нимбом, и стул, и ребенка.

Говард кинулся к окну, посмотрел вниз и увидел, как ребенок рухнул на крышу огромного грузовика. Тело как упало, так и осталось лежать, а обломки стула и осколки стекла рассыпались по мостовой, долетев до тротуара.

Грузовик не замедлил хода, увозя труп, осколки стекла и лужу крови.

Говард подбежал к кровати, опустился рядом с ней на колени, зарылся лицом в одеяло и попытался прийти в себя. Его заметили. Люди на улице задирали головы, они наверняка видели его в окне. Прошлой ночью он приложил массу усилий, чтобы избежать разоблачения, но теперь оно неизбежно. С ним все кончено. И все же он не мог, не мог допустить, чтобы ребенок забрался в комнату!

Шаги на лестнице. Тяжелые шаги в коридоре. Стук в дверь.

— Открой! Эй, открывай немедленно!

«Если я буду вести себя тихо, они уйдут», — подумал Говард, отлично зная, что это не так. Он должен подняться, должен открыть дверь. Но ему никак не удавалось заставить себя покинуть убежище возле постели.

— Ах ты, сукин сын!

Человек за дверью сыпал проклятьями, но Говард не шевелился, пока ему в голову не пришло, что ребенок может прятаться под кроватью. При мысли об этом Говард сразу почувствовал легкое прикосновение перепонки к своей ноге — перепонки, уже готовой вцепиться.

Он вскочил, бросился к двери и распахнул ее настежь. Даже если там окажутся полицейские, явившиеся его арестовать, они защитят его от ужасного монстра, который его преследует.

Но Говард увидел не полицейских, а соседа с первого этажа, занимающегося сбором арендной платы.

— Ах ты, поганый сукин сын, безмозглая сволочь! — надрывался тот. Его парик съехал набок. — Этим стулом ты запросто мог кого-нибудь покалечить! А стекло сколько стоит! Убирайся! Выметайся отсюда немедленно! Я требую, чтобы ты освободил квартиру сию же минуту, и мне плевать, пьяный ты или…

— Там за окном… За окном была та тварь, то чудовище…

Сосед холодно посмотрел на Говарда, глаза его все еще были полны гнева. Нет, не гнева. Страха. Говард понял, что этот человек его боится.

— Здесь приличный дом, — сказал сосед уже тише. — Забирай своих тварей, своих пьяных монстров, розовых слоников, черт бы их побрал, верни мне сотню за разбитое стекло, сотню, говорю, гони сотню, и выметайся отсюда, чтобы через час и духу твоего здесь не было. Слышишь? Или я вызову полицию. Понял?

— Понял.

Он и вправду все понял.

Говард отсчитал пять двадцаток, и сосед ушел. Он старался не дотрагиваться до Говарда, как будто в том появилось что-то отталкивающее. Значит, и впрямь появилось. Во всяком случае, для самого Говарда, если не для кого другого.

Закрыв за соседом дверь, Говард сложил свои вещи в два чемодана, спустился вниз, поймал такси и поехал на работу. Водитель посматривал на него как-то странно и отказывался вступать в разговор. Вообще-то Говард ничего не имел против, но лучше бы водитель перестал бросать на него встревоженные взгляды в зеркальце заднего вида, словно опасаясь, что пассажир вот-вот выкинет нечто скверное.

«Ничего я не выкину, — твердил себе Говард, — я порядочный человек».

Он дал водителю щедрые чаевые и заплатил еще двадцатку, чтобы тот отвез чемоданы в его дом в Куинсе, где Элис, черт бы ее побрал, вполне может подержать их некоторое время. Говард не станет больше снимать квартиру — ни на четвертом этаже, ни на каком другом.

Разумеется, ему просто привиделся кошмар, и прошлой ночью, и сегодня утром.

«Этого монстра никто больше не видел, — думал Говард — Из окна четвертого этажа выпали только осколки стекла и стул, иначе управляющий заметил бы ребенка».

Правда, младенец упал на крышу грузовика. И если он все-таки настоящий, его вполне могли обнаружить где-нибудь в Нью-Джерси или в Пенсильвании.

Нет, он ненастоящий. Вчера ночью Говард его убил, а нынче утром ребенок опять оказался целым и невредимым. Это просто наваждение.

«На самом деле я никого не убивал!» — убеждал себя Говард («Только собаку. Только отца», — проговорил некий отвратительный голос в глубине его сознания).

На работе надо было чертить линии на бумаге, отвечать на телефонные звонки, диктовать письма и не думать о кошмарах, о своей семье, о том, во что ты превратил собственную жизнь.

— Отлично вчера повеселились.

«Отлично, что и говорить».

— Как ты, Говард?

«Прекрасно, Долорес, все прекрасно, спасибо».

— Предварительный вариант для Ай-Би-Эм уже готов?

«Почти готов, почти. Дай мне еще двадцать минут».

— Говард, ты неважно выглядишь.

«Да просто устал вчера. Эта вечеринка, знаете ли».

Он все сидел за столом и рисовал в блокноте, вместо того, чтобы за чертежным столом заниматься нормальной работой. Он рисовал лица. Вот Элис, строгая и грозная. Вот страшненькая жена Стю. Вот лицо Долорес, милое, покорное и глуповатое. И лицо Рианнон.

Но, начав рисовать свою дочь Рианнон, он не смог ограничиться только лицом. У Говарда задрожала рука, когда он увидел, что именно он нарисовал. Он быстро оторвал лист, смял его и нагнулся, чтобы бросить в стоящую под столом мусорную корзину. Корзина покачнулась, оттуда появились плавники, готовые зажать его руку, как железными тисками.

Говард закричал, попытался отдернуть руку, но ребенок уже успел вцепиться. Говард выдернул его из корзины, и тогда младенец ухватил его за правую ногу нижним плавником. Весь ужас, пережитый прошлой ночью, вновь навалился на Говарда. Он отодрал присоски об угол металлического шкафа для бумаг и бросился к двери, которая уже открылась. Сослуживцы ворвались в кабинет, напуганные его криками.

— Что случилось? Что с тобой? Почему ты так кричал?

Говард осторожно повел их к месту, где остался ребенок. Там никого не было. Только перевернутая корзина да опрокинутый стул. Но окно было открыто, а Говард не помнил, чтобы открывал его.

— Говард, что с тобой? Ты, должно быть, устал, Говард? Что случилось?

«Мне нехорошо. Мне очень нехорошо».

Долорес, поддерживая Говарда, вывела его прочь из комнаты.

— Говард, я за тебя беспокоюсь.

«Я тоже за себя беспокоюсь».

— Давай я отвезу тебя домой. Моя машина внизу, в гараже. Отвезти тебя домой?

«А где мой дом? У меня нет дома, Долорес».

— Ну тогда ко мне. У меня квартира. Тебе надо прилечь и отдохнуть. Давай, я отвезу тебя к себе.

Квартира Долорес была выдержана в стиле ранней Холли Хобби, а когда она включила стерео, зазвучали старые записи «Carpenters» и недавние «Captain and Tennile». Долорес уложила его в постель, осторожно раздела, а стоило ему пошевельнуть пальцем, разделась сама и, прежде чем вернуться на работу, занялась с ним любовью. Она была наивно горяча. Она шептала ему на ухо, что он — второй мужчина в ее жизни, которого она любила, первый за последние пять лет. Ее неумелая страсть была такой неподдельной, что ему захотелось заплакать.

Когда она ушла, он и вправду заплакал, потому что раньше думал, что она что-то для него значит, а на самом деле все оказалось не так.

«Почему я плачу? — спрашивал он себя. — Какое мне до этого дело? Вовсе не моя вина, что она сама подсказала мне, как к ней подобраться».

На комоде в позе взрослого сидел ребенок, небрежно поигрывая сам с собой и не спуская с Говарда пристального взгляда.

— Нет, — сказал Говард, усаживаясь на постели. — На самом деле тебя не существует. Тебя никто не видит, кроме меня.

Ребенок ничем не показал, что понял эти слова. Он лишь перевернулся и стал медленно сползать по стенке комода.

Схватив свою одежду, Говард выскочил из спальни. Он оделся в гостиной, не сводя взгляда с двери. Разумеется, ребенок сейчас ползет по ковру, направляясь к гостиной. Но Говард уже оделся и ушел.

Три часа он бродил по улицам. Сперва он рассуждал спокойно и рационально. Логично. Этой твари не существует. Нет ни одного доказательства, которое бы подтверждало ее существование.

Но мало-помалу его рациональность рассеялась как дым, потому что боковым зрением он то и дело замечал плавники чудовища. Они показывались из-за спинки скамьи, мелькали в витрине, маячили в кабине машины, развозящей молоко. Говард шел все быстрей и быстрей, не задумываясь, куда идет, стараясь мыслить здраво и логично, но приходил в отчаяние при виде ребенка, который, ничуть не скрываясь, сидел на светофоре.

Говард еще больше беспокоился и оттого, что многие прохожие, нарушая неписаный закон, по которому жители Нью-Йорка стараются не смотреть друг другу в лицо, вдруг принимались таращиться на него, в ужасе вздрагивали, а потом смущенно отворачивались. Невысокая женщина европейского вида осенила себя крестом. Стайка подростков, явно вышедшая на поиски приключений, при виде Говарда забыла о своих намерениях, примолкла, а когда он прошел мимо, молча проводила его взглядами.

«Ребенка, возможно, они и не видят, — размышлял Говард, — но что-то все-таки бросается людям в глаза».

По мере того, как его блуждающие мысли становились все более бессвязными, на Говарда нахлынули воспоминания. Перед его внутренним взором пронеслась вся жизнь — говорят, так бывает, когда человек тонет, но Говард подумал, что, если бы перед утопающим встали все эти картины, тот специально хлебнул бы побольше воды, чтобы покончить с видениями. Уже много лет Говарда не посещали такие воспоминания, и он никогда не стремился их оживить.

Его бедная растерянная мать, она так хотела быть хорошей матерью и читала все педагогические книги, испробовала все педагогические приемы. Ее не по летам развитый сынок Говард тоже читал ее книги, но разобрался в них лучше, чем она сама. Как она ни старалась, у нее ничего не выходило. А он обвинял ее то в том, что она слишком требовательна, то в том, что недостаточно требовательна, то в том, что ему не хватает ее любви, то в том, что она душит его неискренними чувствами, то в том, что она заискивает с его приятелями, то в том, что она не любит его друзей. Он до того затравил и замучил бедную женщину, что она едва решалась робко заговорить с ним, тщательно и аккуратно подбирая слова, чтобы не обидеть.

И хотя время от времени он доставлял ей огромную радость, обнимая за плечи и говоря: «Ну разве не замечательная у меня мамочка?», гораздо чаще он принимал вид ангельского терпения и говорил: «Опять за старое, мама? А я-то думал, мы с этим покончили много лет назад». Он напоминал ей снова и снова, пусть всего в нескольких словах, что она не состоялась как мать, вот в чем ее проблема, а она кивала, верила, и, в конце концов, они совершенно отдалились друг от друга. Он мог добиться от нее всего, чего хотел.

А еще Вон Роублз, который был чуть-чуть умнее Говарда, но Говарду так хотелось стать лучшим выпускником, и тогда они стали лучшими друзьями, и Вон был готов на все ради этой дружбы. И всякий раз, когда Вон получал более высокую оценку, чем Говард, он не мог не видеть, что его друг очень расстроен и терзается вопросом, а годен ли он вообще на что-нибудь?

— Годен ли я вообще на что-нибудь, Вон? Как бы я ни старался, всегда найдется кто-нибудь, кто лучше меня. Это, наверное, и имел в виду отец, он все время повторял: «Гови, ты должен стать лучше, чем папа. Стань первым». И я пообещал ему, что стану лучшим, но, черт возьми, Вон, у меня так ничего и не вышло.

Однажды он даже пустил слезу. Вон гордился собой, когда слушал, как Говард произносит торжественную речь лучшего выпускника на собрании в школе. Что такое жалкие школьные оценки по сравнению с настоящей дружбой? Говард получил стипендию и уехал в колледж, и с тех пор они с Воном не виделись.

А учитель, потерявший работу за то, что ударил Говарда, хотя тот сам его спровоцировал? А игрок из футбольной команды, однажды резко осадивший Говарда, после чего тот пустил слушок, будто этот парень голубой? Игрока все начали сторониться, и, в конце концов, ему пришлось уйти из команды. А прекрасные девушки, которых он уводил у парней только для того, чтобы доказать, на что он способен? А друзья, которых он разлучал только потому, что ему не нравилось быть в стороне? А разрушенные браки, а уволенные сослуживцы?

Говард шел по улице, и по его щекам текли слезы. Он не мог понять, почему на него вдруг нахлынули все эти воспоминания, почему вдруг вынырнули после стольких лет забвения. И все же он знал ответ. Ответ маячил в дверных проемах, карабкался на фонарные столбы, махал своими отвратительными плавниками прямо под ногами Говарда.

И воспоминания медленно, неотвратимо прокладывали путь из далекого прошлого. В его памяти всплывали сотни отвратительных случаев, когда он беспардонно использовал других людей — ведь ему легко, без усилий, удавалось нащупать слабое место любого человека. И, наконец, его мысли забрались туда, куда никогда, ни за что нельзя было забираться.

Он вспомнил Рианнон.

Она родилась четырнадцать лет назад. Рано начала улыбаться, ходить, почти никогда не плакала. Добрый и любящий ребенок, а значит, легкая добыча для Говарда. О, Элис тоже всегда отстаивала свои права, так что Говард в их семье был не единственным плохим родителем, однако именно он манипулировал Рианнон, как хотел. «Папочка обижен, малышка», — и глаза Рианнон широко распахивались, она просила прощения и делала все, чего пожелает папочка. Но это было нормально, так бывало у всех, и все вполне вписывалось в обычную картину его жизни, если бы не то, что случилось месяц назад.

Даже теперь, после целого дня оплакивания своей жизни, Говард не мог открыто посмотреть правде в глаза. Не мог, но пришлось. Сам того не желая, он вспомнил, как, проходя мимо неплотно закрытой двери комнаты Рианнон, заметил, как пролетела сброшенная одежда. Повинуясь минутному импульсу, просто импульсу, он открыл дверь, а Рианнон в это время сняла бюстгальтер и рассматривала себя в зеркало. Никогда раньше Говард не испытывал желания по отношению к собственной дочери, но теперь, когда такое желание возникло, ему и в голову не пришло, что можно отказать себе в том, чего тебе хочется. У него просто не было в жизни подобного опыта.

Поэтому вошел в комнату, закрыл за собой дверь, а Рианнон просто не знала, как можно сказать отцу «нет». Когда Элис открыла дверь, Рианнон тихо плакала, и Элис на секунду замерла. А потом начала кричать. Она кричала и кричала, а Говард встал с постели, попытался как-то все сгладить, но Рианнон все плакала, а Элис орала, пинала его ногами в пах, пыталась ударить посильнее, царапала его лицо, плевала в него, говорила, что он — чудовище, чудовище, пока, наконец, ему не удалось убежать из комнаты, из дома и, до сегодняшнего дня, убежать от собственной памяти.

А теперь Говард кричал так, как никогда в жизни еще не кричал, бросался на витрину из зеркального стекла и рыдал навзрыд, а из целого десятка порезов на его правой руке, которой он выбил стекло, фонтаном хлестала кровь. В его предплечье застрял большой осколок, и он нарочно все сильнее и сильнее колотил рукой по стене, чтобы вогнать стекло поглубже. Но эта боль не шла ни в какое сравнение с болью в его душе, и рука как будто онемела.

Его быстро отвезли в больницу, полагая, что его жизнь в опасности, но врач очень удивился, обнаружив, что, несмотря на большую потерю крови, все раны Говарда поверхностные и не опасные.

— Не пойму, как вы ухитрились не задеть ни вену, ни артерию, — сказал врач. — Осколки вонзились и здесь и там, но вы почти не пострадали.

Потом, разумеется, его осмотрел психиатр, в больнице тогда было много пациентов с попытками суицида, и Говард на фоне остальных выглядел безобидным.

— На меня просто что-то нашло, доктор, вот и все. Я не хочу умирать, и тогда не хотел. Со мной все в порядке. Отпустите меня домой.

И психиатр его отпустил.

Ему перевязали руку, и никто так и не узнал, что для Говарда главным благом пребывания в больнице стало то, что он ни разу не заметил маленького голого существа, с виду похожего на ребенка.

Говард очистился от скверны. Теперь он был свободен.

На машине скорой помощи его отвезли домой, внесли в комнату и переложили с носилок на кровать. Элис скупо объяснила санитарам, куда пройти, но больше не проронила ни слова.

Говард лежал на кровати, а она стояла над ним. Впервые с того дня, как месяц назад он ушел из дома, они остались наедине.

— Очень мило с твоей стороны, что ты меня впустила, — тихо проговорил он.

— Мне сказали, в больнице не хватает мест, а за тобой нужно ухаживать еще несколько недель. И мне повезло, ухаживать буду я.

Ее голос звучал глухо, монотонно, но каждое слово сочилось желчью. Жгучей желчью.

— Ты была права, Элис, — сказал Говард.

— Права в чем? Что, выйдя за тебя замуж, я совершила самую большую ошибку в жизни? Нет, Говард. Самой большой ошибкой было то, что я вообще познакомилась с тобой.

Говард заплакал. Настоящими слезами, которые долго скапливались где-то глубоко внутри, а теперь выхлестывали наружу, и это причиняло боль.

— Я был настоящим чудовищем, Элис. Я совсем потерял над собой контроль. То, что я сделал с Рианнон… Элис, я хотел умереть. Умереть!

Лицо Элис исказилось от боли.

— И я хотела, чтобы ты умер, Говард. Для меня было огромным разочарованием, когда врач позвонил и сказал, что ты вне опасности. Ты никогда не будешь вне опасности. Ты всегда будешь…

— Оставь его, мама.

В дверях стояла Рианнон.

— Не входи, Рианнон, — сказала Эллис.

Рианнон вошла.

— Папа, все в порядке.

— Она хочет сказать, — заговорила Элис, — что мы были у врача, и она не беременна. Можно не опасаться, что родится еще одно чудовище.

Рианнон не смотрела на мать, она широко раскрытыми глазами глядела на отца.

— Папа, не надо было себя ранить. Я тебя прощаю. Люди иногда теряют над собой контроль. Да и я тоже виновата, вправду виновата, поэтому не расстраивайся, папа.

Это было для Говарда уже слишком. Он зарыдал, и сквозь слезы каялся в том, что манипулировал дочерью всю жизнь и был эгоистичным и никчемным отцом, а когда он замолчал, Рианнон подошла, склонила голову ему на грудь и тихо сказала:

— Папа, все в порядке. Мы такие, какие мы есть. Что сделано, то сделано. Но теперь все хорошо. Я тебя прощаю.

Когда Рианнон ушла, Элис сказала:

— Ты ее не заслуживаешь.

«Я знаю».

— Я собиралась лечь на кушетке, но ведь это глупо, правда, Говард?

«Меня надо оставить одного, как прокаженного».

— Ты меня не понял, Говард. Я останусь здесь, чтобы следить за тобой. Чтобы ты еще чего-нибудь не сотворил, ни с собой, ни с другими.

«Да, да, прошу тебя. Мне нельзя доверять».

— Не надо упиваться своими грехами, Говард. Не надо радоваться своему падению. Это делает тебя еще более отвратительным.

«Отлично».

Они уже засыпали, когда Элис сказала:

— Да, врач еще спросил по телефону, откуда у тебя эти раны на груди и на руках.

Но Говард уже уснул и не слышал ее. Он спал сном без сновидений, мирным сном, сном прощения, сном чистоты. В конце концов, очищение заняло не так уж много времени. Теперь, когда все осталось позади, кошмар уже не казался ему таким страшным. С него будто сняли огромный тяжелый груз.

Говарду показалось, что у него в ногах лежит нечто тяжелое. Он проснулся весь в поту, хотя в комнате не было жарко. Он услышал чье-то дыхание. Не размеренное, медленное дыхание Элис, а быстрое, прерывистое и напряженное дыхание человека, выбивающегося из сил.

Существа, выбивающегося из сил.

Целой стаи таких существ.

Одно — в ногах, цепляется щупальцами за одеяло. Двое — по бокам Говарда, смотрят на него широко раскрытыми неподвижными глазами и медленно подбираются к лицу.

Говард был потрясен.

— Я думал, вы больше не придете, — сказал он младенцам. — Вы не должны больше ко мне приходить.

Элис шевельнулась во сне и что-то невнятно пробормотала.

А Говард замечал все новых и новых существ, они притаились в темных углах комнаты, один из них медленно полз по крышке комода, а еще один карабкался вверх по стене.

— Вы больше не нужны мне, — произнес Говард странным, высоким голосом.

Дыхание Элис на миг прервалось, она пробормотала сквозь сон:

— Что, в чем дело?

Говард замолчал. Он лежал тихо, накрывшись простыней, и смотрел, как ползут эти твари. Он не издавал ни звука, боясь, что Элис проснется. Он ужасно боялся, что она проснется и не увидит этих тварей. Тогда он сразу поймет, что сошел с ума.

Однако еще больше он боялся, что, проснувшись, Элис все-таки их увидит. Говард никак не мог избавиться от этой невыносимой мысли, а монстры неумолимо приближались, глядя на него глазами, в которых не было ничего — ни ненависти, ни гнева, ни презрения. Мы здесь, мы с тобой, казалось, говорили они, мы останемся с тобой навсегда. Мы всегда будем с тобой, Говард, всегда.

Элис повернулась на бок и открыла глаза.

Автор: Орсон Скотт Кард

Официальный сайт автора (англ.)

Об авторе (фантлаб)

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Озеро

2024-02-27T10:39:40.527Z

Волна выплеснула меня из мира, где птицы в небе, дети на пляже, моя мать на берегу. На какое-то мгновение меня охватило зеленое безмолвие. Потом все снова вернулось — небо, песок, дети. Я вышел из озера, меня ждал мир, в котором едва ли что-нибудь изменилось, пока меня не было. Я побежал по пляжу. Мама растерла меня полотенцем.

— Стой и сохни, — сказала она.

Я стоял и смотрел, как солнце сушит капельки воды на моих руках. Вместо них появлялись пупырышки гусиной кожи.

— Ой, — сказала мама. — Ветер поднялся. Ну-ка надень свитер.

— Подожди, я посмотрю на гусиную кожу.

— Гарольд! — прикрикнула мама.

Я надел свитер и стал смотреть на волны, которые накатывались и падали на берег. Они падали очень ловко, с какой-то элегантностью; даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны.

Стояли последние дни сентября, когда без всяких видимых причин жизнь становится такой печальной. Пляж был почти пуст, и от этого казался еще больше. Ребятишки вяло копошились с мячом. наверное, они тоже чувствовали, что пришла осень, и все кончилось.

Ларьки, в которых летом продавали пирожки и сосиски, были закрыты, и ветер разглаживал следы людей, приходивших сюда в июле и августе. А сегодня здесь были только следы моих теннисных тапочек, да еще Дональда и Арнольда Дэлуа.

Песок заполнил дорожку, которая вела к каруселям. Лошади стояли, укрытые брезентом, и вспоминали музыку, под которую они скакали в чудесные летние дни.

Все мои сверстники были уже в школе. Завтра в это время я буду сидеть в поезде далеко отсюда. Мы с мамой пришли на пляж. На прощание.

— Мама, можно я немного побегаю по пляжу?

— Ладно, согрейся. Но только не долго, и не бегай к воде.

Я побежал, широко расставив руки, как крылья. Мама исчезла вдали и скоро превратилась в маленькое пятнышко. Я был один.

Человек в 12 лет не так уж часто остается один. Вокруг столько людей, которые всегда говорят как и что ты должен делать! А чтобы оказаться в одиночестве, нужно сломя голову бежать далеко-далеко по пустынному пляжу. И чаще всего это бывает только в мечтах. Но сейчас я был один. Совсем один!

Я подбежал к воде и зашел в нее по пояс. Раньше, когда вокруг были люди, я не отваживался оглянуться кругом, дойти до этого места, всмотреться в дно и назвать одно имя. Но сейчас...

Вода — как волшебник. Она разрезает все пополам и растворяет вашу нижнюю часть, как сахар. Холодная вода. А время от времени она набрасывается на вас порывистым буруном волны.

Я назвал ее имя. Я выкрикнул его много раз: — Талли! Талли! Эй, Талли!

Если вам 12, то на каждый свой зов вы ожидаете услышать отклик. Вы чувствуете, что любое желание может исполнится. И порой вы, может быть, и не очень далеки от истины.

Я думал о том майском дне, когда Талли, улыбаясь, шла в воду, а солнце играло на ее худых плечиках. Я вспомнил, какой спокойной вдруг стала гладь воды, как вскрикнула и побледнела мать Талли, как прыгнул в воду спасатель, и как Талли не вернулась...

Спасатель хотел убедить ее выйти обратно, но она не послушалась. Ему пришлось вернуться одному, и между пальцами у него торчали водоросли.

А Талли ушла. Больше она не будет сидеть в нашем классе и не будет по вечерам приходить ко мне. Она ушла слишком далеко, и озеро не позволит ей вернуться.

И теперь, когда пришла осень, небо и вода стали серыми, а пляж пустым, я пришел сюда в последний раз. Один. Я звал ее снова и снова:

— Талли! Эй, Талли! Вернись!

Мне было только 12. Но я знал, как я любил ее. Это была та любовь, которая приходит раньше всяких понятий о теле и морали. Эта любовь так же бескорыстна и так же реальна, как ветер, и озеро, и песок. Она включала в себя и теплые дни На пляже, и стремительные школьные дни, и вечера, когда мы возвращались из школы, и я нес ее портфель.

— Талли!

Я позвал ее в последний раз. Я дрожал, я чувствовал, что мое лицо стало мокрым и не понимал от чего. Волны не доставали так высоко. Я выбежал на песок и долго смотрел в воду, надеясь увидеть какой-нибудь таинственный знак, который подаст мне Талли. Затем я встал на колени и стал строить дворец из песка. Такой, как мы, бывало, строили с Талли. Только на этот раз я построил половину дворца. Потом я поднялся и крикнул:

— Талли! Если ты слышишь меня, приди и дострой его!

Я медленно пошел к тому пятнышку, в которое превратилась моя мать. Обернувшись через плечо, я увидел, как волны захлестнули мой замок и потащили за собой. В полной тишине я брел по берегу. Далеко, на карусели, что-то заскрипело, но это был только ветер.

На следующий день мы уехали на Запад. У поезда плохая память, он все оставляет позади. Он забывает поля Иллинойса, реки детства, мосты, озера, долины, коттеджи, горе и радость. Он оставляет их позади, и они исчезают за горизонтом...

Мои кости вытянулись, обросли мясом. Я сменил свой детский ум на взрослый, перешел из школы в колледж. Потом появилась эта женщина из Сакраменто. Мы познакомились, поженились. Мне было уже 22, и я совсем уже забыл, на что похож Восток. Но Маргарет предложила провести там наш медовый месяц.

Как и память, поезд приходит и уходит. И он может вернуть вам все то, что вы оставили позади много лет назад.

Лейк Блафф с населением 10000 жителей, показался нам за окном вагона. Я посмотрел на Маргарет — она была очаровательна в своем новом платье. Я взял ее за руку, и мы вышли на платформу. Носильщик выгрузил наши вещи.

Мы остановились на 2 недели в небольшом отеле. Вставали поздно и шли бродить по городу. Я вновь открывал для себя кривые улочки, на которых прошло мое детство. В городе я не встретил никого из знакомых. Порой мне попадались лица, напоминавшие мне кое-кого из друзей детства, но я, не останавливаясь, проходил мимо. Я собирал в душе обрывки памяти, как собирают в кучу осенние листья, чтобы сжечь их.

Все время мы были вдвоем с Маргарет. Это были счастливые дни. Я любил ее, по крайней мере, я так думал. Однажды мы пошли на пляж, потому что выдался хороший день. Это не был один из последних дней сезона, как тогда, 10 лет назад, но первые признаки осени и осеннего опустошения, уже коснулись пляжа. Народ поредел, несколько ларьков было заколочено, и холодный ветер уже начал напевать свои песни.

Все здесь было по-прежнему. Я почти явственно увидел маму, сидевшую на песке в своей любимой позе, положив ногу на ногу и оперевшись руками сзади. У меня снова возникло то неопределенное желание побыть одному, но я не мог себя заставить сказать об этом Маргарет. Я только держал ее под руку и молчал.

Было около четырех часов. Детей, в основном, уже увели домой, и лишь несколько группок мужчин и женщин, несмотря на ветер, нежились под лучами вечернего солнца. К берегу причалила лодка со спасательной станции. Плечистый спасатель вышел из нее, что-то держа в руках.

Я замер, мне стало страшно. Мне было снова 12 лет, и я был отчаянно одинок. Я не видел Маргарет; я видел только пляж и спасателя с серым, наверное, не очень тяжелым мешком в руках и почти таким же серым лицом.

— Постой здесь, Маргарет, — сказал я. Я сам не знаю, почему это сказал.

— Но что случилось?

— Ничего. Просто постой здесь.

Я медленно пошел по песку к тому месту, где стоял спасатель. Он посмотрел на меня.

— Что это? — спросил я.

Он ничего не ответил и положил мешок на песок. Из него с журчанием побежали струйки воды, тут же затихая на пляже.

— Что это? — настойчиво спросил я.

— Странно, — задумчиво сказал спасатель.

— Никогда о таком не слышал. Она же давно умерла.

— Давно умерла?

Он кивнул:

— Лет десять назад. С 1933 года здесь никто из детей не тонул. А тех, кто утонул раньше, мы находили через несколько часов. Всех, кроме одной девочки. Вот это тело; как оно могло пробыть в воде 10 лет?

Я смотрел на серый мешок.

— Откройте. — Я не знаю, почему сказал это. Ветер усилился.

Спасатель топтался в нерешительности.

— Да откройте же скорее, черт побери! — Закричал я.

— Лучше бы не надо... — начал он. — Она была такой милашкой...

Но увидев выражение моего лица, он наклонился и, развязав мешок, откинул верхнюю часть. Этого было достаточно. Спасатель, Маргарет и все люди на пляже исчезли. Осталось только небо, ветер, озеро, я и Талли. Я что-то повторял снова и снова: ее имя. Спасатель удивленно смотрел на меня.

— Где вы ее нашли? — спросил я.

— Да вон там, на мели. Она так долго была в воде, а совсем как живая.

— Да, — кивнул я. — Совсем, как живая.

«Люди растут», — подумал я. А она не изменилась, она все такая же маленькая, все такая же юная. Смерть не дает человеку расти или меняться. У нее все такие же золотые волосы. Она навсегда останется юной, и я всегда буду любить ее, только ее...

Спасатель завязал мешок. Я отвернулся и медленно побрел вдоль воды. Вот и мель, у которой он нашел ее.

И вдруг я замер. Там, где вода лизала песчаный берег, стоял дворец. Он был построен наполовину. Точно также, как когда-то мы строили с Талли: наполовину она, наполовину я. Я наклонился и увидел цепочку маленьких следов, выходящих из озера и возвращающихся обратно в воду. Тогда я все понял.

— Я помогу тебе закончить, — сказал я.

Я медленно достроил дворец, потом поднялся и, не оборачиваясь, побрел прочь. Я не хотел верить, что он разрушится в волнах, как рушится все в этой жизни. Я медленно шел по пляжу туда, где, улыбаясь, ждала меня чужая женщина, по имени Маргарет.

Автор: Рэй Брэдбери

Источник (Русскоязычный сайт о Рэе Брэдбери)

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Превращение

2024-02-22T12:18:20.004Z

1

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лежа на панцирнотвердой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами.

«Что со мной случилось?» – подумал он. Это не было сном. Его комната, настоящая, разве что слишком маленькая, но обычная комната, мирно покоилась в своих четырех хорошо знакомых стенах. Над столом, где были разложены распакованные образцы сукон – Замза был коммивояжером, – висел портрет, который он недавно вырезал из иллюстрированного журнала и вставил в красивую золоченую рамку. На портрете была изображена дама в меховой шляпе и боа, она сидела очень прямо и протягивала зрителю тяжелую меховую муфту, в которой целиком исчезала ее рука.

Затем взгляд Грегора устремился в окно, и пасмурная погода – слышно было, как по жести подоконника стучат капли дождя – привела его и вовсе в грустное настроение. «Хорошо бы еще немного поспать и забыть всю эту чепуху», – подумал он, но это было совершенно неосуществимо, он привык спать на правом боку, а в теперешнем своем состоянии он никак не мог принять этого положения. С какой бы силой ни поворачивался он на правый бок, он неизменно сваливался опять на спину. Закрыв глаза, чтобы не видеть своих барахтающихся ног, он проделал это добрую сотню раз и отказался от этих попыток только тогда, когда почувствовал какую-то неведомую дотоле, тупую и слабую боль в боку.

«Ах ты, господи, – подумал он, – какую я выбрал хлопотную профессию! Изо дня в день в разъездах. Деловых волнений куда больше, чем на месте, в торговом доме, а кроме того, изволь терпеть тяготы дороги, думай о расписании поездов, мирись с плохим, нерегулярным питанием, завязывай со все новыми и новыми людьми недолгие, никогда не бывающие сердечными отношения. Черт бы побрал все это!» Он почувствовал вверху живота легкий зуд; медленно подвинулся на спине к прутьям кровати, чтобы удобнее было поднять голову; нашел зудевшее место, сплошь покрытое, как оказалось, белыми непонятными точечками; хотел было ощупать это место одной из ножек, но сразу отдернул ее, ибо даже простое прикосновение вызвало у него, Грегора, озноб.

Он соскользнул в прежнее свое положение. «От этого раннего вставания, – подумал он, – можно совсем обезуметь. Человек должен высыпаться. Другие коммивояжеры живут, как одалиски. Когда я, например, среди дня возвращаюсь в гостиницу, чтобы переписать полученные заказы, эти господа только завтракают. А осмелься я вести себя так, мои хозяин выгнал бы меня сразу. Кто знает, впрочем, может быть, это было бы даже очень хорошо для меня. Если бы я не сдерживался ради родителей, я бы давно заявил об уходе, я бы подошел к своему хозяину и выложил ему все, что о нем думаю. Он бы так и свалился с конторки! Странная у него манера – садиться на конторку и с ее высоты разговаривать со служащим, который вдобавок вынужден подойти вплотную к конторке из-за того, что хозяин туг на ухо. Однако надежда еще не совсем потеряна: как только я накоплю денег, чтобы выплатить долг моих родителей – на это уйдет еще лет пять-шесть, – я так и поступлю. Тут-то мы и распрощаемся раз и навсегда. А пока что надо подниматься, мой поезд отходит в пять».

И он взглянул на будильник, который тикал на сундуке. «Боже правый!» – подумал он. Было половина седьмого, и стрелки спокойно двигались дальше, было даже больше половины, без малого уже три четверти. Неужели будильник не звонил? С кровати было видно, что он поставлен правильно, на четыре часа; и он, несомненно, звонил. Но как можно было спокойно спать под этот сотрясающий мебель трезвон? Ну, спал-то он неспокойно, но, видимо, крепко. Однако что делать теперь? Следующий поезд уходит в семь часов; чтобы поспеть на него, он должен отчаянно торопиться, а набор образцов еще не упакован, да и сам он отнюдь не чувствует себя свежим и легким на подъем. И даже поспей он на поезд, хозяйского разноса ему все равно не избежать – ведь рассыльный торгового дома дежурил у пятичасового поезда и давно доложил о его, Грегора, опоздании. Рассыльный, человек бесхарактерный и неумный, был ставленником хозяина. А что, если сказаться больным? Но это было бы крайне неприятно и показалось бы подозрительным, ибо за пятилетнюю свою службу Грегор ни разу еще не болел. Хозяин, конечно, привел бы врача больничной кассы и стал попрекать родителей сыном-лентяем, отводя любые возражения ссылкой на этого врача, по мнению которого все люди на свете совершенно здоровы и только не любят работать. И разве в данном случае он был бы так уж неправ? Если не считать сонливости, действительно странной после такого долгого сна, Грегор и в самом деле чувствовал себя превосходно и был даже чертовски голоден.

Покуда он все это торопливо обдумывал, никак не решаясь покинуть постель, – будильник как раз пробил без четверти семь, – в дверь у его изголовья осторожно постучали.

– Грегор, – услыхал он (это была его мать), – уже без четверти семь. Разве ты не собирался уехать?

Этот ласковый голос! Грегор испугался, услыхав ответные звуки собственного голоса, к которому, хоть это и был, несомненно, прежний его голос, примешивался какой-то подспудный, но упрямый болезненный писк, отчего слова только в первое мгновение звучали отчетливо, а потом искажались отголоском настолько, что нельзя было с уверенностью сказать, не ослышался ли ты. Грегор хотел подробно ответить и все объяснить, но ввиду этих обстоятельств сказал только:

Да, да, спасибо, мама, я уже встаю.

Снаружи, благодаря деревянной двери, повидимому, не заметили, как изменился его голос, потому что после этих слов мать успокоилась и зашаркала прочь. Но короткий этот разговор обратил внимание остальных членов семьи на то, что Грегор вопреки ожиданию все еще дома, и вот уже в одну из боковых дверей стучал отец – слабо, но кулаком.

– Грегор! Грегор! – кричал он. – В чем дело? И через несколько мгновений позвал еще раз, понизив голос:

– Грегор! Грегор!

А за другой боковой дверью тихо и жалостно говорила сестра:

– Грегор! Тебе нездоровится? Помочь тебе чем-нибудь?

Отвечая всем вместе: «Я уже готов», – Грегор старался тщательным выговором и длинными паузами между словами лишить свой голос какой бы то ни было необычности. Отец и в самом деле вернулся к своему завтраку, но сестра продолжала шептать:

– Грегор, открой, умоляю тебя.

Однако Грегор и не думал открывать, он благословлял приобретенную в поездках привычку и дома предусмотрительно запирать на ночь все двери.

Он хотел сначала спокойно и без помех встать, одеться и прежде всего позавтракать, а потом уж поразмыслить о дальнейшем, ибо – это ему стало ясно – в постели он ни до чего путного не додумался бы. Ом вспомнил, что уже не раз, лежа в постели, ощущал какую-то легкую, вызванную, возможно, неудобной позой боль, которая, стоило встать, оказывалась чистейшей игрой воображения, и ему было любопытно, как рассеется его сегодняшний морок. Что изменение голоса всего-навсего предвестие профессиональной болезни коммивояжеров – жестокой простуды, в этом он нисколько не сомневался.

Сбросить одеяло оказалось просто; достаточно было немного надуть живот, и оно упало само. Но дальше дело шло хуже, главным образом потому, что он был так широк.

Ему нужны были руки, чтобы подняться; а вместо этого у него было множество ножек, которые не переставали беспорядочно двигаться и с которыми он к тому же никак не мог совладать. Если он хотел какую-либо ножку согнуть, она первым делом вытягивалась; а если ему наконец удавалось выполнить этой ногой то, что он задумал, то другие тем временем, словно вырвавшись на волю, приходили в самое мучительное волнение. «Только не задерживаться понапрасну в постели», – сказал себе Грегор.

Сперва он хотел выбраться из постели нижней частью своего туловища, но эта нижняя часть, которой он, кстати, еще не видел, да и не мог представить себе, оказалась малоподвижной; дело шло медленно; а когда Грегор наконец в бешенстве напропалую рванулся вперед, он, взяв неверное направление, сильно ударился о прутья кровати, и обжигающая боль убедила его, что нижняя часть туловища у него сейчас, вероятно, самая чувствительная.

Поэтому он попытался выбраться сначала верхней частью туловища и стал осторожно поворачивать голову к краю кровати. Это ему легко удалось, и, несмотря на свою ширину и тяжесть, туловище его в конце концов медленно последовало за головой. Но когда голова, перевалившись наконец за край кровати, повисла, ему стало страшно продвигаться и дальше подобным образом. Ведь если бы он в конце концов упал, то разве что чудом не повредил бы себе голову. А терять сознание именно сейчас он ни в коем случае не должен был; лучше уж было остаться в постели.

Но когда, переведя дух после стольких усилий, он принял прежнее положение, когда он увидел, что его ножки копошатся, пожалуй, еще неистовей, и не сумел внести в этот произвол покой и порядок, он снова сказал себе, что в кровати никак нельзя оставаться и что самое разумное – это рискнуть всем ради малейшей надежды освободить себя от кровати. Одновременно, однако, он не забывал нет-нет да напомнить себе, что от спокойного размышления толку гораздо больше, чем от порывов отчаяния. В такие мгновения он как можно пристальнее глядел в окно, но к сожалению, в зрелище утреннего тумана, скрывшего даже противоположную сторону узкой улицы, нельзя было почерпнуть бодрости и уверенности. «Уже семь часов, – сказал он себе, когда снова послышался бой будильника, – уже семь часов, а все еще такой туман». И несколько мгновений он полежал спокойно, слабо дыша, как будто ждал от полной тишины возвращения действительных и естественных обстоятельств.

Но потом он сказал себе: «Прежде чем пробьет четверть восьмого, я должен во что бы то ни стало окончательно покинуть кровать. Впрочем, к тому времени из конторы уже придут справиться обо мне, ведь контора открывается раньше семи». И он принялся выталкиваться из кровати, раскачивая туловище по всей его длине равномерно. Если бы он упал так с кровати, то, видимо, не повредил бы голову, резко приподняв ее во время падения. Спина же казалась достаточно твердой; при падении на ковер с ней, наверно, ничего не случилось бы. Больше всего беспокоила его мысль о том, что тело его упадет с грохотом и это вызовет за всеми дверями если не ужас, то уж, во всяком случае, тревогу. И все же на это нужно было решиться.

Когда Грегор уже наполовину повис над краем кровати – новый способ походил скорей на игру, чем на утомительную работу, нужно было только рывками раскачиваться, – он подумал, как было бы все просто, если бы ему помогли. Двух сильных людей – он подумал об отце и о прислуге – было бы совершенно достаточно; им пришлось бы только, засунув руки под выпуклую его спину, снять его с кровати, а затем, нагнувшись со своей ношей, подождать, пока он осторожно перевернется на полу, где его ножки получили бы, надо полагать, какой-то смысл. Но даже если бы двери не были заперты, неужели он действительно позвал бы кого-нибудь на помощь? Несмотря на свою беду, он не удержался от улыбки при этой мысли.

Он уже с трудом сохранял равновесие при сильных рывках и уже вот-вот должен был окончательно решиться, когда с парадного донесся звонок. «Это кто-то из фирмы», – сказал он себе и почти застыл, но зато его ножки заходили еще стремительней. Несколько мгновений все было тихо. «Они не отворяют», – сказал себе Грегор, отдаваясь какой-то безумной надежде. Но потом, конечно, прислуга, как всегда, твердо прошагала к парадному и открыла. Грегору достаточно было услыхать только первое приветственное слово гостя, чтобы тотчас узнать, кто он: это был сам управляющий. И почему Грегору суждено было служить в фирме, где малейший промах вызывал сразу самые тяжкие подозрения? Разве ее служащие были все как один прохвосты, разве среди них не было надежного и преданного человека, который, хоть он и не отдал делу нескольких утренних часов, совсем обезумел от угрызений совести и просто не в состоянии покинуть постель? Неужели недостаточно было послать справиться ученика – если такие расспросы вообще нужны, – неужели непременно должен был прийти сам управляющий и тем самым показать всей ни в чем не повинной семье, что расследование этого подозрительного дела по силам только ему? И больше от волнения, в которое привели его эти мысли, чем понастоящему решившись, Грегор изо всех сил рванулся с кровати. Удар был громкий, но не то чтобы оглушительный. Падение несколько смягчил ковер, да и спина оказалась эластичнее, чем предполагал Грегор, поэтому звук получился глухой, не такой уж разительный. Вот только голову он держал недостаточно осторожно и ударил ее; он потерся ею о ковер, досадуя на боль.

– Там что-то упало, – сказал управляющий в соседней комнате слева.

Грегор попытался представить себе, не может ли и с управляющим произойти нечто подобное тому, что случилось сегодня с ним, Грегором; ведь вообще-то такой возможности нельзя было отрицать. Но как бы отметая этот вопрос, управляющий сделал в соседней комнате несколько решительных шагов, сопровождавшихся скрипом его лакированных сапог. Из комнаты справа, стремясь предупредить Грегора, шептала сестра:

– Грегор, пришел управляющий.

– Я знаю, – сказал Грегор тихо; повысить голос настолько, чтобы его услыхала сестра, он не отважился.

– Грегор, – заговорил отец в комнате слева, – к нам пришел господин управляющий. Он спрашивает, почему ты не уехал с утренним поездом. Мы не знаем, что ответить ему. Впрочем, он хочет поговорить и с тобой лично. Поэтому, пожалуйста, открой дверь. Он уж великодушно извинит нас за беспорядок в комнате.

– Доброе утро, господин Замза, – приветливо вставил сам управляющий.

– Ему нездоровится, – сказала мать управляющему, покуда отец продолжал говорить у двери. – Поверьте мне, господин управляющий, ему нездоровится. Разве иначе Грегор опоздал бы на поезд! Ведь мальчик только и думает что о фирме. Я даже немного сержусь, что он никуда не ходит по вечерам; он пробыл восемь дней в городе, но все вечера провел дома. Сидит себе за столом и молча читает газету или изучает расписание поездов. Единственное развлечение, которое он позволяет себе, – это выпиливание. За каких-нибудь два-три вечера он сделал, например, рамочку; такая красивая рамочка, просто загляденье; она висит там в комнате, вы сейчас ее увидите, когда Грегор откроет. Право, я счастлива, что вы пришли, господин управляющий; без вас мы бы не заставили Грегора открыть дверь; он такой упрямый; и наверняка ему нездоровится, хоть он и отрицал это утром.

– Сейчас я выйду, – медленно и размеренно сказал Грегор, но не шевельнулся, чтобы не пропустить ни одного слова из их разговоров.

– Другого объяснения, сударыня, у меня и нет, – сказал управляющий. – Будем надеяться, что болезнь его не опасна. Хотя, с другой стороны, должен заметить, что нам, коммерсантам, – то ли к счастью, то ли к несчастью – приходится часто в интересах дела просто превозмогать легкий недуг.

– Значит, господин управляющий может уже войти к тебе? – спросил нетерпеливый отец и снова постучал в дверь.

– Нет, – сказал Грегор. В комнате слева наступила мучительная тишина, в комнате справа зарыдала сестра.

Почему сестра не шла к остальным? Вероятно, она только сейчас встала с постели и еще даже не начала одеваться. А почему она плакала? Потому что он не вставал и не впускал управляющего, потому что он рисковал потерять место и потому что тогда хозяин снова стал бы преследовать родителей старыми требованиями. Но ведь покамест это были напрасные страхи. Грегор был еще здесь и вовсе не собирался покидать свою семью. Сейчас он, правда, лежал на ковре, а, узнав, в каком он находится состоянии, никто не стал бы требовать от него, чтобы он впустил управляющего. Но не выгонят же так уж сразу Грегора изза этой маленькой невежливости, для которой позднее легко найдется подходящее оправдание! И Грегору казалось, что гораздо разумнее было бы оставить его сейчас в покое, а не докучать ему плачем и уговорами. Но ведь всех угнетала – и это извиняло их поведение – именно неизвестность.

– Господин Замза, – воскликнул управляющий, теперь уж повысив голос, – в чем дело? Вы заперлись в своей комнате, отвечаете только «да» и «нет», доставляете своим родителям тяжелые, ненужные волнения и уклоняетесь – упомяну об этом лишь вскользь – от исполнения своих служебных обязанностей поистине неслыханным образом. Я говорю сейчас от имени ваших родителей и вашего хозяина и убедительно прошу вас немедленно объясниться. Я удивлен, я поражен! Я считал вас спокойным, рассудительным человеком, а вы, кажется, вздумали выкидывать странные номера. Хозяин, правда, намекнул мне сегодня утром на возможное объяснение вашего прогула – оно касалось недавно доверенного вам инкассо, – но я, право, готов был дать честное слово, что это объяснение не соответствует действительности. Однако сейчас, при виде вашего непонятного упрямства, у меня пропадает всякая охота в какой бы то ни было мере за вас заступаться. А положение ваше отнюдь не прочно. Сначала я намеревался сказать вам это с глазу на глаз, но поскольку вы заставляете меня напрасно тратить здесь время, я не вижу причин утаивать это от ваших уважаемых родителей. Ваши успехи в последнее время были, скажу я вам, весьма неудовлетворительны; правда, сейчас не то время года, чтобы заключать большие сделки, это мы признаем; но такого времени года, когда не заключают никаких сделок, вообще не существует, господин Замза, не может существовать.

– Но, господин управляющий, – теряя самообладание, воскликнул Грегор и от волнения забыл обо всем другом, – я же немедленно, сию минуту открою. Легкое недомогание, приступ головокружения не давали мне возможности встать. Я и сейчас еще лежу в кровати. Но я уже совсем пришел в себя. И уже встаю. Минутку терпения! Мне еще не так хорошо, как я думал. Но уже лучше. Подумать только, что за напасть! Еще вчера вечером я чувствовал себя превосходно, мои родители это подтвердят, нет, вернее, уже вчера вечером у меня появилось какое-то предчувствие. Очень возможно, что это было заметно. И почему я не уведомил об этом фирму! Но ведь всегда думаешь, что переможешь болезнь на ногах. Господин управляющий! Пощадите моих родителей! Ведь для упреков, которые вы сейчас мне делаете, нет никаких оснований; мне же и не говорили об этом ни слова. Вы, наверно, не видели последних заказов, которые я прислал. Да я еще и уеду с восьмичасовым поездом, несколько лишних часов сна подкрепили мои силы. Не задерживайтесь, господин управляющий, я сейчас сам приду в фирму, будьте добры, так и скажите и засвидетельствуйте мое почтение хозяину!

И покуда Грегор все это поспешно выпаливал, сам не зная, что он говорит, он легко – видимо, наловчившись в кровати – приблизился к сундуку и попытался, опираясь на него, выпрямиться во весь рост. Он действительно хотел открыть дверь, действительно хотел выйти и поговорить с управляющим; ему очень хотелось узнать, что скажут, увидев его, люди, которые сейчас так его ждут. Если они испугаются, значит, с Грегора уже снята ответственность и он может быть спокоен. Если же они примут все это спокойно, то, значит, и у него нет причин волноваться и, поторопившись, он действительно будет на вокзале в восемь часов. Сначала он несколько раз соскальзывал с полированного сундука, но наконец, сделав последний рывок, выпрямился во весь рост; на боль в нижней части туловища он уже не обращал внимания, хотя она была очень мучительна. Затем, навалившись на спинку стоявшего поблизости стула, он зацепился за ее края ножками. Теперь он обрел власть над своим телом и умолк, чтобы выслушать ответ управляющего.

– Поняли ли вы хоть одно слово? – спросил тот родителей. – Уж не издевается ли он над нами?

– Господь с вами, – воскликнула мать, вся в слезах, – может быть, он тяжело болен, а мы его мучим. Грета! Грета! – крикнула она затем.

– Мама? – отозвалась сестра с другой стороны.

– Сейчас же ступай к врачу. Грегор болен. Скорей за врачом. Ты слышала, как говорил Грегор?

– Это был голос животного, – сказал управляющий, сказал поразительно тихо по сравнению с криками матери.

– Анна! Анна! – закричал отец через переднюю в кухню и хлопнул в ладоши. – Сейчас же приведите слесаря!

И вот уже обе девушки, шурша юбками, пробежали через переднюю – как же это сестра так быстро оделась? – и распахнули входную дверь. Не слышно было, чтобы дверь захлопнулась – наверно, они так и оставили ее открытой, как то бывает в квартирах, где произошло большое несчастье.

А Грегору стало гораздо спокойнее. Речи его, правда, уже не понимали, хотя ему она казалась достаточно ясной, даже более ясной, чем прежде, – вероятно потому, что его слух к ней привык. Но зато теперь поверили, что с ним творится что-то неладное, и были готовы ему помочь. Уверенность и твердость, с какими отдавались первые распоряжения, подействовали на него благотворно. Он чувствовал себя вновь приобщенным к людям и ждал от врача и от слесаря, не отделяя по существу одного от другого, удивительных свершений. Чтобы перед приближавшимся решающим разговором придать своей речи как можно большую ясность, он немного откашлялся, стараясь, однако, сделать это поглуше, потому что, возможно, и эти звуки больше не походили на человеческий кашель, а судить об этом он уже не решался. В соседней комнате стало между тем совсем тихо. Может быть, родители сидели с управляющим за столом и шушукались, а может быть, все они приникли к двери, прислушиваясь.

Грегор медленно продвинулся со стулом к двери, отпустил его, навалился на дверь, припал к ней стоймя – на подушечках его лапок было какое-то клейкое вещество – и немного передохнул, натрудившись. А затем принялся поворачивать ртом ключ в замке. Увы, у него, кажется, не было настоящих зубов – чем же схватить теперь ключ? – но зато челюсти оказались очень сильными; с их помощью он и в самом деле задвигал ключом, не обращая внимания на то, что, несомненно, причинил себе вред, ибо какая-то бурая жидкость выступила у него изо рта, потекла по ключу и закапала на пол.

– Послушайте-ка, – сказал управляющий в соседней комнате, – он поворачивает ключ.

Это очень ободрило Грегора; но лучше бы все они, и отец, и мать, кричали ему, лучше бы они все кричали ему:

«Сильней, Грегор! Нука, поднатужься, нука, нажми на замок!» И вообразив, что все напряженно следят за его усилиями, он самозабвенно, изо всех сил вцепился в ключ. По мере того как ключ поворачивался, Грегор переваливался около замка с ножки на ножку; держась теперь стоймя только с помощью рта, он по мере надобности то повисал на ключе, то наваливался на него всей тяжестью своего тела. Звонкий щелчок поддавшегося наконец замка как бы разбудил Грегора. Переведя дух, он сказал себе:

«Значит, я все-таки обошелся без слесаря», – и положил голову на дверную ручку, чтобы отворить дверь.

Поскольку отворил он ее таким способом, его самого еще не было видно, когда дверь уже довольно широко отворилась. Сначала он должен был медленно обойти одну створку, а обойти ее нужно было с большой осторожностью, чтобы не шлепнуться на спину у самого входа в комнату. Он был еще занят этим трудным передвижением и, торопясь, ни на что больше не обращал внимания, как вдруг услышал громкое «О!» управляющего – оно прозвучало, как свист ветра, – и увидел затем его самого: находясь ближе всех к двери, тот прижал ладонь к открытому рту и медленно пятился, словно его гнала какая-то невидимая, неодолимая сила. Мать – несмотря на присутствие управляющего, она стояла здесь с распущенными еще с ночи, взъерошенными волосами – сначала, стиснув руки, взглянула на отца, а потом сделала два шага к Грегору я рухнула, разметав вокруг себя юбки, опустив к груди лицо, так что его совсем не стало видно. Отец угрожающе сжал кулак, словно желая вытолкнуть Грегора в его комнату, потом нерешительно оглядел гостиную, закрыл руками глаза и заплакал, и могучая его грудь сотрясалась.

Грегор вовсе и не вошел в гостиную, а прислонился изнутри к закрепленной створке, отчего видны были только половина его туловища и заглядывавшая в комнату голова, склоненная набок. Тем временем сделалось гораздо светлее; на противоположной стороне улицы четко вырисовывался кусок бесконечного серочерного здания – это была больница – с равномерно и четко разрезавшими фасад окнами; дождь еще шел, но только большими, в отдельности различимыми и как бы отдельно же падавшими на землю каплями. Посуда для завтрака стояла на столе в огромном количестве, ибо для отца завтрак был важнейшей трапезой дня, тянувшейся у него, за чтением газет, часами. Как раз на противоположной стене висела фотография Грегора времен его военной службы; на ней был изображен лейтенант, который, положив руку на эфес шпаги и беззаботно улыбаясь, внушал уважение своей выправкой и своим мундиром. Дверь в переднюю была отворена, и так как входная дверь тоже была открыта, виднелась лестничная площадка и начало уходившей вниз лестницы.

– Ну вот, – сказал Грегор, отлично сознавая, что спокойствие сохранил он один, – сейчас я оденусь, соберу образцы и поеду. А вам хочется, вам хочется, чтобы я поехал? Ну вот, господин управляющий, вы видите, я не упрямец, я работаю с удовольствием; разъезды утомительны, но я не мог бы жить без разъездов. Куда же вы, господин управляющий? В контору? Да? Вы доложите обо всем? Иногда человек не в состоянии работать, но тогда как раз самое время вспомнить о прежних своих успехах в надежде, что тем внимательней и прилежнее будешь работать в дальнейшем, по устранении помехи. Ведь я так обязан хозяину, вы же отлично это знаете. С другой стороны, на мне лежит забота о родителях и о сестре. Я попал в беду, но я выкарабкаюсь. Только не ухудшайте моего и без того трудного положения. Будьте в фирме на моей стороне! Коммивояжеров не любят, я знаю. Думают, они зарабатывают бешеные деньги и при этом живут в свое удовольствие. Никто просто не задумывается над таким предрассудком. Но вы, господин управляющий, вы знаете, как обстоит дело, знаете лучше, чем остальной персонал, и даже, говоря между нами, лучше, чем сам хозяин, который, как предприниматель, легко может ошибиться в своей оценке в невыгодную для того или иного служащего сторону Вы отлично знаете также; что, находясь почти весь год вне фирмы, коммивояжер легко может стать жертвой сплетни, случайностей и беспочвенных обвинений, защититься от которых он совершенно не в силах, так как по большей части он о них ничего не знает и только потом, когда, измотанный, возвращается из поездки, испытывает их скверные, уже далекие от причин последствия на собственной шкуре. Не уходите, господин управляющий, не дав мне ни одним словом понять, что вы хотя бы отчасти признаете мою правоту!

Но управляющий отвернулся, едва Грегор заговорил, и, надувшись, глядел на него только поверх плеча, которое непрестанно дергалось. И во время речи Грегора он ни секунды не стоял на месте, а удалялся, не спуская с Грегора глаз, к двери – удалялся, однако, очень медленно, словно какой-то тайный запрет не позволял ему покидать комнату. Он был уже в передней, и, глядя на то, как неожиданно резко он сделал последний шаг из гостиной, можно было подумать, что он только что обжег себе ступню. А в передней он протянул правую руку к лестнице, словно там его ждало прямо-таки неземное блаженство.

Грегор понимал, что он ни в коем случае не должен отпускать управляющего в таком настроении, если, не хочет поставить под удар свое положение в фирме. Родители не сознавали всего этого так ясно; с годами они привыкли думать, что в этой фирме Грегор устроился на всю жизнь, а свалившиеся на них сейчас заботы и вовсе лишили их проницательности. Но Грегор этой проницательностью обладал. Управляющего нужно было задержать, успокоить, убедить и в конце концов расположить а свою пользу; ведь от этого зависела будущность Грегора и его семьи! Ах, если бы сестра не ушла! Она умна, она плакала уже тогда, когда Грегор еще спокойно лежал на спине. И, конечно же, управляющий, этот дамский угодник, повиновался бы ей; она закрыла бы входную дверь и своими уговорами рассеяла бы его страхи. Но сестра-то как раз и ушла, Грегор должен был действовать сам. И, не подумав о том, что совсем еще не знает теперешних своих возможностей передвижения, не подумав и о том, что его речь, возможно и даже вероятней всего, снова осталась непонятой, он покинул створку дверей; пробрался через проход; хотел было направиться к управляющему, – который, выйдя уже на площадку, смешно схватился обеими руками за перила, – но тут же, ища опоры, со слабым криком упал на все свои лапки. Как только это случилось, телу его впервые за это утро стало удобно; под лапками была твердая почва; они, как он к радости своей отметил, отлично его слушались; даже сами стремились перенести его туда, куда он хотел; и он уже решил, что вот-вот все его муки окончательно прекратятся. Но в тот самый миг, когда он покачивался от толчка, лежа на полу неподалеку от своей матери, как раз напротив нее, мать, которая, казалось, совсем оцепенела, вскочила вдруг на ноги, широко развела руки, растопырила пальцы, закричала: «Помогите! Помогите ради бога!» – склонила голову, как будто хотела получше разглядеть Грегора, однако вместо этого бессмысленно отбежала назад; забыла, что позади нее стоит накрытый стол; достигнув его, она, словно по рассеянности, поспешно на него села и, кажется, совсем не заметила, что рядом с ней из опрокинутого большого кофейника хлещет на ковер кофе.

– Мама, мама, – тихо сказал Грегор и поднял на нее глаза.

На мгновение он совсем забыл об управляющем; однако при виде льющегося кофе он не удержался и несколько раз судорожно глотнул воздух. Увидев это, мать снова вскрикнула, спрыгнула со стола и упала на грудь поспешившему ей навстречу отцу. Но у Грегора не было сейчас времени заниматься родителями; управляющий был уже па лестнице; положив подбородок на перила, он бросил последний, прощальный взгляд Назад. Грегор пустился было бегом, чтобы вернее его догнать; но управляющий, видимо, догадался о его намерении, ибо, перепрыгнув через несколько ступенек, исчез. Он только воскликнул:

«Фу!» – и звук этот разнесся по лестничной клетке. К сожалению, бегство управляющего, видимо, вконец расстроило державшегося до сих пор сравнительно стойко отца, потому что вместо того, чтобы самому побежать за управляющим или хотя бы не мешать Грегору догнать его, он схватил правой рукой трость управляющего, которую тот вместе со шляпой и пальто оставил на стуле, а левой взял со стола большую газету и, топая ногами, размахивая газетой и палкой, стал загонять Грегора в его комнату. Никакие просьбы Грегора не помогли, да и не понимал отец никаких его просьб; как бы смиренно Грегор ни мотал головой, отец только сильнее и сильнее топал ногами. Мать, несмотря на холодную погоду, распахнула окно настежь и, высунувшись в него, спрятала лицо в ладонях. Между окном и лестничной клеткой образовался сильный сквозняк, занавески взлетели, газеты на столе зашуршали, несколько листков поплыло по полу: Отец неумолимо наступал, издавая, как дикарь, шипящие звуки. А Грегор еще совсем не научился пятиться, он двигался назад действительно очень медленно. Если бы Грегор повернулся, он сразу же оказался бы в своей комнате, но он боялся раздражить отца медлительностью своего поворота, а отцовская палка в любой миг могла нанести ему смертельный удар по спине или по голове. Наконец, однако, ничего другого Грегору все-таки не осталось, ибо он, к ужасу своему, увидел, что, пятясь назад, не способен даже придерживаться определенного направления; и поэтому, не переставая боязливо коситься на отца, он начал – по возможности быстро, на самом же деле очень медленно – поворачиваться. Отец, видно, оценил его добрую волю и не только не мешал ему поворачиваться, но даже издали направлял его движение кончиком своей палки. Если бы только не это несносное шипение отца! Из-за него Грегор совсем терял голову. Он уже заканчивал поворот, когда, прислушиваясь к этому шипению, ошибся и повернул немного назад. Но когда он наконец благополучно направил голову в раскрытую дверь, оказалось, что туловище его слишком широко, чтобы свободно в нее пролезть. Отец в его теперешнем состоянии, конечно, не сообразил, что надо открыть другую створку двери и дать Грегору проход. У него была одна навязчивая мысль – как можно скорее загнать Грегора в его комнату. Никак не потерпел бы он и обстоятельной подготовки, которая требовалась Грегору, чтобы выпрямиться во весь рост и таким образом, может быть, пройти через дверь. Словно не было никакого препятствия, он гнал теперь Грегора вперед с особенным шумом; звуки, раздававшиеся позади Грегора, уже совсем не походили на голос одного только отца; тут было и в самом деле не до шуток, и Грегор – будь что будет – втиснулся в дверь. Одна сторона его туловища поднялась, он наискось лег в проходе, один его бок был совсем изранен, на белой двери остались безобразные пятна; вскоре он застрял и уже не мог самостоятельно двигаться дальше, на одном боку лапки повисли, дрожа, вверху; на другом они были больно прижаты к полу. И тогда отец с силой дал ему сзади поистине спасительного теперь пинка, и Грегор, обливаясь кровью, влетел в свою комнату. Дверь захлопнули палкой, и наступила долгожданная тишина.

2

Лишь в сумерках очнулся Грегор от тяжелого, похожего на обморок сна. Если бы его и не побеспокоили, он все равно проснулся бы ненамного позднее, так как чувствовал себя достаточно отдохнувшим и выспавшимся, но ему показалось, что разбудили его чьи-то легкие шаги и звук осторожно запираемой двери, выходившей в переднюю. На потолке и на верхних частях мебели лежал проникавший с улицы свет электрических фонарей, но внизу, у Грегора, было темно. Медленно, еще неуклюже шаря своими щупальцами, которые он только теперь начинал ценить, Грегор подполз к двери, чтобы досмотреть, что там произошло. Левый его бок казался сплошным длинным, неприятно саднящим рубцом, и он по-настоящему хромал на оба ряда своих ног. В ходе утренних приключений одна ножка – чудом только одна – была тяжело ранена и безжизненно волочилась по полу.

Лишь у двери он понял, что, собственно, его туда повлекло; это был запах чего-то съедобного. Там стояла миска со сладким молоком, в котором плавали ломтики белого хлеба. Он едва не засмеялся от радости, ибо есть ему хотелось еще сильнее, чем утром, и чуть ли не с глазами окунул голову в молоко. Но вскоре он разочарованно вытащил ее оттуда; мало того, что из-за раненого левого бока есть ему было трудно, – а есть он мог, только широко разевая рот и работая всем своим туловищем, – молоко, которое всегда было его любимым напитком и которое сестра, конечно, потому и принесла, показалось ему теперь совсем невкусным; он почти с отвращением отвернулся от миски и пополз назад, к середине комнаты.

В гостиной, как увидел Грегор сквозь щель в двери, зажгли свет, но если обычно отец в это время громко читал матери, а иногда и сестре вечернюю газету, то сейчас не было слышно ни звука. Возможно, впрочем, что это чтение, о котором ему всегда рассказывала и писала сестра, в последнее время вообще вышло из обихода. Но и кругом было очень тихо, хотя в квартире, конечно, были люди. «До чего же, однако, тихую жизнь ведет моя семья», – сказал себе Грегор и, уставившись в темноту, почувствовал великую гордость от сознания, что он сумел добиться для своих родителей и сестры такой жизни в такой прекрасной квартире. А что, если этому покою, благополучию, довольству пришел теперь ужасный конец? Чтобы не предаваться подобным мыслям, Грегор решил размяться и принялся ползать по комнате.

Один раз в течение долгого вечера чуть приоткрылась, но тут же захлопнулась одна боковая дверь и еще раз – другая; кому-то, видно, хотелось войти, но опасения взяли верх. Грегор остановился непосредственно у двери в гостиную, чтобы каким-нибудь образом залучить нерешительного посетителя или хотя бы узнать, кто это, но дверь больше не отворялась, и ожидание Грегора оказалось напрасным. Утром, когда двери были заперты, все хотели войти к нему, теперь же, когда одну дверь он открыл сам, а остальные были, несомненно, отперты в течение дня, никто не входил, а ключи между тем торчали снаружи.

Лишь поздно ночью погасили в гостиной свет, и тут сразу выяснилось, что родители и сестра до сих пор бодрствовали, потому что сейчас, как это было отчетливо слышно, они все удалились на цыпочках. Теперь, конечно, до утра к Грегору никто не войдет, значит, у него было достаточно времени, чтобы без помех поразмыслить, как ему перестроить свою жизнь. Но высокая пустая комната, в которой он вынужден был плашмя лежать на полу, пугала его, хотя причины своего страха он не понимал, ведь он жил в этой комнате вот уже пять лет, и, повернувшись почти безотчетно, он не без стыда поспешил уползти под диван, где, несмотря на то, что спину ему немного прижало, а голову уже нельзя было поднять, он сразу же почувствовал себя очень уютно и пожалел только, что туловище его слишком широко, чтобы поместиться целиком под диваном.

Там пробыл он всю ночь, проведя ее отчасти в дремоте, которую то и дело вспугивал голод, отчасти же в заботах и смутных надеждах, неизменно приводивших его к заключению, что покамест он должен вести себя спокойно и обязан своим терпением и тактом облегчить семье неприятности, которые он причинил ей теперешним своим состоянием.

Уже рано утром – была еще почти ночь – Грегору представился случай испытать твердость только что принятого решения, когда сестра, почти совсем одетая, открыла дверь из передней и настороженно заглянула к нему в комнату. Она не сразу заметила Грегора, но, увидев его под диваном – ведь где-то, о господи, он должен был находиться, не мог же он улететь! – испугалась так, что, не совладав с собой, захлопнула дверь снаружи. Но словно раскаявшись в своем поведении, она тотчас же открыла дверь снова и на цыпочках, как к тяжелобольному или даже как к постороннему, вошла в комнату. Грегор высунул голову к самому краю дивана и стал следить за сестрой. Заметит ли она, что он оставил молоко, причем вовсе не потому, что не был голоден, и принесет ли какую-нибудь другую еду, которая подойдет ему больше? Если бы она не сделала этого сама, он скорее бы умер с голоду, чем обратил на это ее внимание, хотя его так и подмывало выскочить из-под дивана, броситься к ногам сестры и попросить у нее какой-нибудь хорошей еды. Но сразу же с удивлением заметив полную еще миску, из которой только чуть-чуть расплескалось молоко, сестра немедленно подняла ее, правда, не просто руками, а при помощи тряпки, и вынесла прочь. Грегору было очень любопытно, что она принесет взамен, и он стал строить всяческие догадки на этот счет. Но он никак не додумался бы до того, что сестра, по своей доброте, действительно сделала. Чтобы узнать его вкус, она принесла ему целый выбор кушаний, разложив всю эту снедь на старой газете. Тут были лежалые, с гнильцой овощи; оставшиеся от ужина кости, покрытые белым застывшим соусом; немного изюму и миндаля; кусок сыру, который Грегор два дня назад объявил несъедобным; ломоть сухого хлеба, ломоть хлеба, намазанный маслом, и ломоть хлеба, намазанный маслом и посыпанный солью. Вдобавок ко всему этому она поставила ему ту же самую, раз и навсегда, вероятно, выделенную для Грегора миску, налив в нее воды. Затем она из деликатности, зная, что при ней Грегор не станет есть, поспешила удалиться и даже повернула ключ в двери, чтобы показать Грегору, что он может устраиваться, как ему будет удобнее. Лапки Грегора, когда он теперь направился к еде, замелькали одна быстрее другой. Да и раны его, как видно, совсем зажили, он не чувствовал уже никаких помех и, удивившись этому, вспомнил, как месяц с лишним назад он слегка обрезал палец ножом и как не далее чем позавчера эта рана еще причиняла ему довольно сильную боль. «Неужели я стал теперь менее чувствителен?» – подумал он и уже жадно влился в сыр, к которому его сразу потянуло настойчивее, чем к какой-либо другой еде. Со слезящимися от наслаждения глазами он быстро уничтожил подряд сыр, овощи, соус; свежая пища, напротив, ему не нравилась, даже запах ее казался ему несносным, и он оттаскивал в сторону от нее куски, которые хотел съесть. Он давно уже управился с едой и лениво лежал на том же месте, где ел, когда сестра в знак того, что ему пора удалиться, медленно повернула ключ. Это его сразу вспугнуло, хотя он уже почти дремал, и он опять поспешил под диван. Но ему стоило больших усилий пробыть под диваном даже то короткое время, покуда сестра находилась в комнате, ибо от обильной еды туловище его несколько округлилось и в тесноте ему было трудно дышать. Превозмогая слабые приступы удушья, он глядел выпученными глазами, как ничего не подозревавшая сестра смела веником в одну кучу не только его объедки, но и снедь, к которой Грегор вообще не притрагивался, словно и это уже не пойдет впрок, как она поспешно выбросила все это в ведерко, прикрыла его дощечкой и вынесла. Не успела она отвернуться, как Грегор уже вылез из-под дивана, вытянулся и раздулся.

Таким образом Грегор получал теперь еду ежедневно – один раз утром, когда родители и прислуга еще спали, а второй раз после общего обеда, когда родители опять-таки ложились поспать, а прислугу сестра усылала из дому с каким-нибудь поручением. Они тоже, конечно, не хотели, чтобы Грегор умер с голоду, но знать все подробности кормления Грегора им было бы, вероятно, невыносимо тяжело, и, вероятно, сестра старалась избавить их хотя бы от маленьких огорчений, потому что страдали они и в самом деле достаточно.

Под каким предлогом выпроводили из квартиры в то первое утро врача и слесаря, Грегор так и не узнал: поскольку его не понимали, никому, в том числе и сестре, не приходило в голову, что он-то понимает других, и поэтому, когда сестра бывала в его комнате, ему доводилось слышать только вздохи да взывания к святым. Лишь позже, когда она немного привыкла ко всему – о том, чтобы привыкнуть совсем, не могло быть, конечно, и речи, – Грегор порой ловил какое-нибудь явно доброжелательное замечание. «Сегодня угощение пришлось ему по вкусу», – говорила она, если Грегор съедал все дочиста, тогда как в противном случае, что постепенно стало повторяться все чаще и чаще, она говорила почти печально: «Опять все осталось».

Но не узнавая никаких новостей непосредственно, Грегор подслушивал разговоры в соседних комнатах, и стоило ему откуда-либо услыхать голоса, он сразу же спешил к соответствующей двери и прижимался к ней всем телом. Особенно в первое время не было ни одного разговора, который так или иначе, хотя бы и тайно, его не касался. В течение двух дней за каждой трапезой совещались о том, как теперь себя вести; но и между трапезами говорили на ту же тему, и дома теперь всегда бывало не менее двух членов семьи, потому что никто, видимо, не хотел оставаться дома один, а покидать квартиру всем сразу никак нельзя было. Кстати, прислуга – было не совсем ясно, что именно знала она о случившемся, – в первый же день, упав на колени, попросила мать немедленно отпустить ее, а прощаясь через четверть часа после этого, со слезами благодарила за увольнение как за величайшую милость и дала, хотя этого от нее вовсе не требовали, страшную клятву, что никому ни о чем не станет рассказывать.

Пришлось сестре вместе с матерью заняться стряпней; это не составило, впрочем, особого труда, ведь никто почти ничего не ел. Грегор то и дело слышал, как они тщетно уговаривали друг друга поесть и в ответ раздавалось «Спасибо, я уже сыт» или что-нибудь подобное. Пить, кажется, тоже перестали. Сестра часто спрашивала отца, не хочет ли он пива, и охотно вызывалась сходить за ним, а когда отец молчал, говорила, надеясь этим избавить, его от всяких сомнений, что может послать за пивом дворничиху, но тогда отец отвечал решительным «нет», и больше об этом не заговаривали.

Уже в течение первого дня отец разъяснил матери и сестре имущественное положение семьи и виды на будущее. Он часто вставал из-за стола и извлекал из своей маленькой домашней кассы, которая сохранилась от его погоревшей пять лет назад фирмы, то какую-нибудь квитанцию, то записную книжку. Слышно было, как он отпирал сложный замок и, достав то, что искал, опять поворачивал ключ. Эти объяснения отца были отчасти первой утешительной новостью, услышанной Грегором с начала его заточения. Он считал, что от того предприятия у отца решительно ничего не осталось, во всяком случае, отец не утверждал противного, а Грегор его об этом не спрашивал. Единственной в ту пору заботой Грегора было сделать все, чтобы семья как можно скорей забыла банкротство, приведшее всех в состояние полной безнадежности. Поэтому он начал тогда трудиться с особым пылом и чуть ли не сразу сделался из маленького приказчика вояжером, у которого были, конечно, совсем другие заработки и чьи деловые успехи тотчас же, в виде комиссионных, превращались в наличные деньги, каковые и можно было положить дома на стол перед удивленной и счастливой семьей. То были хорошие времена, и потом они уже никогда, по крайней мере в прежнем великолепии, не повторялись, хотя Грегор и позже зарабатывал столько, что мог содержать и действительно содержал семью. К этому все привыкли – и семья, и сам Грегор; деньги у него с благодарностью принимали, а он охотно их давал, но особой теплоты больше не возникало. Только сестра осталась все-таки близка Грегору; и так как она в отличие от него очень любила музыку и трогательно играла на скрипке, у Грегора была тайная мысль определить ее на будущий год в консерваторию, несмотря на большие расходы, которые это вызовет и которые придется покрыть за счет чего-то другого. Во время коротких задержек Грегора в городе в разговорах с сестрой часто упоминалась консерватория, но упоминалась всегда как прекрасная, несбыточная мечта, и даже эти невинные упоминания вызывали у родителей неудовольствие; однако Грегор думал о консерватории очень определенно и собирался торжественно заявить о своем намерении в канун рождества.

Такие, совсем бесполезные в нынешнем его состоянии мысли вертелись в голове Грегора, когда он, прислушиваясь, стоймя прилипал к двери. Утомившись, он нет-нет да переставал слушать и, нечаянно склонив голову, ударялся о дверь, но тотчас же опять выпрямлялся, так как малейший учиненный им шум был слышен за дверью и заставлял всех умолкать. «Что он там опять вытворяет?» – говорил после небольшой паузы отец, явно глядя на дверь, и лишь после этого постепенно возобновлялся прерванный разговор.

Так вот, постепенно (ибо отец повторялся в своих объяснениях – отчасти потому, что давно уже отошел от этих дел, отчасти же потому, что мать не все понимала с первого раза) Грегор с достаточными подробностями узнал, что, несмотря на все беды, от старых времен сохранилось еще маленькое состояние и что оно, так как процентов не трогали, за эти годы даже немного выросло. Кроме того, оказалось, что деньги, которые ежемесячно приносил домой Грегор – он оставлял себе всего несколько гульденов, – уходили не целиком и образовали небольшой капитал. Стоя за дверью, Грегор усиленно кивал головой, обрадованный такой неожиданной предусмотрительностью и бережливостью. Вообще-то он мог бы этими лишними деньгами погасить часть отцовского долга и приблизить тот день, когда он, Грегор, волей был бы отказаться от своей службы, но теперь оказалось несомненно лучше, что отец распорядился деньгами именно так.

Денег этих, однако, было слишком мало, чтобы семья могла жить на проценты; их хватило бы, может быть, на год жизни, от силы на два, не больше. Они составляли, таким образом, только сумму, которую следовало, собственно, отложить на черный день, а не тратить; а деньги на жизнь надо было зарабатывать. Отец же был хоть и здоровым, но старым человеком, он уже пять лет не работал и не очень-то на себя надеялся; за эти пять лет, оказавшиеся первыми каникулами в его хлопотливой, но неудачливой жизни, он очень обрюзг и стал поэтому довольно тяжел на подъем. Уж не должна ли была зарабатывать деньги старая мать, которая страдала астмой, с трудом передвигалась даже по квартире и через день, задыхаясь, лежала на кушетке возле открытого окна? Или, может быть, их следовало зарабатывать сестре, которая в свои семнадцать лет была еще ребенком и имела полное право жить так же, как до сих пор, – изящно одеваться, спать допоздна, помогать в хозяйстве, участвовать в каких-нибудь скромных развлечениях и прежде всего играть на скрипке. Когда заходила речь об этой необходимости заработка, Грегор всегда отпускал дверь и бросался на прохладный кожаный диван, стоявший близ двери, потому что ему делалось жарко от стыда и от горя.

Он часто лежал там долгими ночами, не засыпая ни на одно мгновение, и часами терся о кожу дивана или не жалея трудов, придвигал кресло к окну, вскарабкивался к проему и, упершись в кресло, припадал к подоконнику что было явно только каким-то воспоминанием о чувстве освобождения, охватывавшем его прежде, когда он выглядывал из окна. На самом же деле все сколько-нибудь отдаленные предметы он видел день ото дня все хуже и хуже; больницу напротив, которую он прежде проклинал – так она примелькалась ему, Грегор вообще больше не различал, и не знай он доподлинно, что живет на тихой, но вполне городской улице Шарлоттенштрассе, он мог бы подумать, что глядит из своего окна на пустыню, в которую неразличимо слились серая земля и серое небо. Стоило внимательной сестре лишь дважды увидеть, что кресло стоит у окна, как она стала каждый раз, прибрав комнату, снова придвигать кресло к окну и даже оставлять отныне открытыми внутренние оконные створки.

Если бы Грегор мог поговорить с сестрой и поблагодарить ее за все, что она для него делала, ему было бы легче принимать ее услуги; а так он страдал из-за этого.

Правда, сестра всячески старалась смягчить мучительность создавшегося положения, и чем больше времени проходило, тем это, конечно, лучше у нее получалось, но ведь и Грегору все становилось гораздо яснее со временем. Самый ее приход бывал для него ужасен. Хотя вообще-то сестра усердно оберегала всех от зрелища комнаты Грегора, сейчас она, войдя, не тратила времени на то, чтобы закрыть за собой дверь, а бежала прямо к окну, поспешно, словно она вот-вот задохнется, распахивала его настежь, а затем, как бы ни было холодно, на минутку задерживалась у окна, глубоко дыша. Этой шумной спешкой она пугала Грегора два раза в день; он все время дрожал под диваном, хотя отлично знал, что она, несомненно, избавила бы его от страхов, если бы только могла находиться в одной комнате с ним при закрытом окне.

Однажды – со дня случившегося с Грегором превращения минуло уже около месяца, и у сестры, следовательно, не было особых причин удивляться его виду – она пришла немного раньше обычного и застала Грегора глядящим в окно, у которого он неподвижно стоял, являя собой довольно страшное зрелище. Если бы она просто не вошла в комнату, для Грегора не было бы в этом ничего неожиданного, так как, находясь у окна, он не позволял ей открыть его, но она не просто не вошла, а отпрянула назад и заперла дверь; постороннему могло бы показаться даже, что Грегор подстерегал ее и хотел укусить, Грегор, конечно, сразу же спрятался под диван, но ее возвращения ему пришлось ждать до полудня, и была в ней какая-то необычная встревоженность. Из этого он понял, что она все еще не выносит и никогда не сможет выносить его облика и что ей стоит больших усилий не убегать прочь при виде даже той небольшой части его тела, которая высовывается из-под дивана. Чтобы избавить сестру и от этого зрелища, он однажды перенес на спине – на эту работу ему потребовалось четыре часа – простыню на диван и положил ее таким образом, чтобы она скрывала его целиком и сестра, даже нагнувшись, не могла увидеть его. Если бы, по ее мнению, в этой простыне не было надобности, сестра могла бы ведь и убрать ее, ведь Грегор укрылся так не для удовольствия, это было достаточно ясно, но сестра оставила простыню на месте, и Грегору показалось даже, что он поймал благодарный взгляд, когда осторожно приподнял головой простыню, чтобы посмотреть, как приняла это нововведение сестра.

Первые две недели родители не могли заставить себя войти к нему, и он часто слышал, как они с похвалой отзывались о теперешней работе сестры, тогда как прежде они то и дело сердились на сестру, потому что она казалась им довольно пустой девицей. Теперь и отец и мать часто стояли в ожидании перед комнатой Грегора, покуда сестра там убирала, и, едва только она выходила оттуда, заставляли ее подробно рассказывать, в каком виде была комната, что ел Грегор, как он на этот раз вел себя и заметно ли хоть маленькое улучшение. Впрочем, мать относительно скоро пожелала навестить Грегора, но отец и сестра удерживали ее от этого – сначала разумными доводами, которые Грегор, очень внимательно их выслушивая, целиком одобрял. Позднее удерживать ее приходилось уже силой, и когда она кричала: «Пустите меня к Грегору, это же мой несчастный сын! Неужели вы не понимаете, что я должна пойти к нему?» – Грегор думал, что, наверно, и в самом деле было бы хорошо, если бы мать приходила к нему. Конечно, не каждый день, но, может быть, раз в неделю; ведь она понимала все куда лучше, чем сестра, которая при всем своем мужестве была только ребенком и в конечном счете, наверно, только по детскому легкомыслию взяла на себя такую обузу.

Желание Грегора увидеть мать вскоре исполнилось. Заботясь о родителях, Грегор в дневное время уже не показывался у окна, ползать же по нескольким квадратным метрам пола долго не удавалось, лежать неподвижно было ему уже и ночами трудно, еда вскоре перестала доставлять ему какое бы то ни было удовольствие, и он приобрел привычку ползать для развлечения по стенам и по потолку. Особенно любил он висеть на потолке; это было совсем не то, что лежать на полу; дышалось свободнее, тело легко покачивалось; в том почти блаженном состоянии и рассеянности, в котором он там наверху пребывал, он подчас, к собственному своему удивлению, срывался и шлепался на пол. Но теперь он, конечно, владел своим телом совсем не так, как прежде, и с какой бы высоты он ни падал, он не причинял себе при этом никакого вреда. Сестра сразу заметила, что Грегор нашел новое развлечение – ведь ползая, он повсюду оставлял следы клейкого вещества, – и решила предоставить ему как можно больше места для этого занятия, выставив из комнаты мешавшую ему ползать мебель, то есть прежде всего сундук и письменный стол. Но она была не в состоянии сделать это одна; позвать на помощь отца она не осмеливалась, прислуга же ей, безусловно, не помогла бы, ибо, хотя эта шестнадцатилетняя девушка, нанятая после ухода прежней кухарки, не отказывалась от места, она испросила разрешение держать кухню на запоре и открывать дверь лишь по особому оклику; поэтому сестре ничего не оставалось, как однажды, в отсутствие отца, привести мать. Та направилась к Грегору с возгласами взволнованной радости, но перед дверью его комнаты умолкла. Сестра, конечно, сначала проверила, все ли в порядке в комнате; лишь после этого она впустила мать. Грегор с величайшей поспешностью скомкал и еще дальше потянул простыню; казалось, что простыня брошена на диван и в самом деле случайно. На этот раз Грегор не стал выглядывать из-под простыни; он отказался от возможности увидеть мать уже а этот раз, но был рад, что она наконец пришла.

– Входи, его не видно, – сказала сестра и явно повела мать за руку.

Грегор слышал, как слабые женщины старались сдвинуть с места тяжелый старый сундук и как сестра все время брала на себя большую часть работы, не слушая предостережений матери, которая боялась, что та надорвется. Это длилось очень долго. Когда они провозились уже с четверть часа, мать сказала, что лучше оставить сундук там, где он стоит: во-первых, он слишком тяжел и они не управятся с ним до прихода отца, а стоя посреди комнаты, сундук и вовсе преградит Грегору путь, а во-вторых, еще неизвестно, приятно ли Грегору, что мебель выносят. Ей, сказала она, кажется, что ему это скорей неприятно; ее, например, вид голой стены прямо-таки удручает; почему же не должен он удручать и Грегора, коль скоро тот привык к этой мебели и потому почувствует себя в пустой комнате совсем заброшенным.

– И разве, – заключила мать совсем тихо, хотя она и так говорила почти шепотом, словно не желая, чтобы Грегор, местонахождения которого она не знала, услыхал хотя бы звук ее голоса, а в том, что слов он не понимает, она не сомневалась, – разве, убирая мебель, мы не показываем, что перестали надеяться на какое-либо улучшение и безжалостно предоставляем его самому себе? По-моему, лучше всего постараться оставить комнату такой же, какой она была прежде, чтобы Грегор, когда он к нам возвратится, не нашел в ней никаких перемен и поскорее забыл это время.

Услыхав слова матери, Грегор подумал, что отсутствие непосредственного общения с людьми при однообразной жизни внутри семьи помутило, видимо, за эти два месяца его разум, ибо иначе он никак не мог объяснить себе появившейся у него вдруг потребности оказаться в пустой комнате. Неужели ему и в самом деле хотелось превратить свою теплую, уютно обставленную наследственной мебелью комнату в пещеру, где он, правда, мог бы беспрепятственно ползать во все стороны, но зато быстро и полностью забыл бы свое человеческое прошлое? Ведь он и теперь уже был близок к этому, и только голос матери, которого он давно не слышал, его встормошил. Ничего не следовало удалять; все должно было оставаться на месте; благотворное воздействие мебели на его состояние было необходимо; а если мебель мешала ему бессмысленно ползать, то это шло ему не во вред, а на великую пользу.

Но сестра была, увы, другого мнения; привыкнув – и не без основания – при обсуждении дел Грегора выступать в качестве знатока наперекор родителям, она и сейчас сочла совет матери достаточным поводом, чтобы настаивать на удалении не только сундука, но и вообще всей мебели, кроме дивана, без которого никак нельзя было обойтись. Требование это было вызвано, конечно, не только ребяческим упрямством сестры и ее так неожиданно и так нелегко обретенной в последнее время самоуверенностью; нет, она и в самом деле видела, что Грегору нужно много места для передвижения, а мебелью, судя по всему, он совершенно не пользовался. Может быть, впрочем, тут сказалась и свойственная девушкам этого возраста пылкость воображения, которая всегда рада случаю дать себе волю и теперь побуждала Грету сделать положение Грегора еще более устрашающим, чтобы оказывать ему еще большие, чем до сих пор, услуги. Ведь в помещение, где были бы только Грегор да голые стены, вряд ли осмелился бы кто-либо, кроме Греты, войти.

Поэтому она не вняла совету матери, которая, испытывая в этой комнате какую-то неуверенность и тревогу, вскоре умолкла и принялась в меру своих сил помогать сестре, выставлявшей сундук за дверь. Без сундука Грегор, на худой конец, мог еще обойтись, но письменный стол должен был остаться. И едва обе женщины, вместе с сундуком, который они, кряхтя, толкали, покинули комнату, Грегор высунул голову из-под дивана, чтобы найти способ осторожно и по возможности деликатно вмешаться. Но на беду первой вернулась мать, а Грета, оставшаяся одна в соседней комнате, раскачивала, обхватив его обеими руками, сундук, который, конечно, так и не сдвинула с места. Мать же не привыкла к виду Грегора, она могла даже заболеть, увидев его, и поэтому Грегор испуганно попятился к другому краю дивана, отчего висевшая спереди простыня все же зашевелилась. Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание матери. Она остановилась, немного постояла и ушла к Грете.

Хотя Грегор все время твердил себе, что ничего особенного не происходит и что в квартире просто переставляют какую-то мебель, непрестанное хождение женщин, их негромкие возгласы, звуки скребущей пол мебели – все это, как он вскоре признался себе, показалось ему огромным, всеохватывающим переполохом; и, втянув голову, прижав ноги к туловищу, а туловищем плотно прильнув к полу, он вынужден был сказать себе, что не выдержит этого долго. Они опустошали его комнату, отнимали у него все, что было ему дорого; сундук, где лежали его лобзик и другие инструменты, они уже вынесли; теперь они двигали успевший уже продавить паркет письменный стол, за которым он готовил уроки, учась в торговом, в реальном и даже еще в народном училище, – и ему было уже некогда вникать в добрые намерения этих женщин, о существовании которых он, кстати, почти забыл, ибо от усталости они работали уже молча и был слышен только тяжелый топот их ног.

Поэтому он выскочил из-под дивана – женщины были как раз в смежной комнате, они переводили дух, опершись на письменный стол, – четырежды поменял направление бега, и впрямь не зная, что ему спасать в первую очередь, увидел особенно заметный на уже пустой стене портрет дамы в мехах, поспешно вскарабкался на него и прижался к стеклу, которое, удерживая его, приятно охлаждало ему живот. По крайней мере этого портрета, целиком закрытого теперь Грегором, у него наверняка не отберет никто. Он повернул голову к двери гостиной, чтобы увидеть женщин, когда они вернутся.

Они отдыхали не очень-то долго и уже возвращались; Грета почти несла мать, обняв ее одной рукой.

– Что же мы возьмем теперь? – сказала Грета и оглянулась. Тут взгляд ее встретился со взглядом висевшего на стене Грегора. По-видимому, благодаря присутствию матери сохранив самообладание, она склонилась к ней, чтобы помешать ей обернуться, и сказала – сказала, впрочем, дрожа и наобум:

– Не возвратиться ли нам на минутку в гостиную? Намерение Греты было Грегору ясно – она хотела увести мать в безопасное место, а потом согнать его со стены. Ну что ж, пусть попробует! Он сидит на портрете и не отдаст его. Скорей уж он вцепится Грете в лицо.

Но слова Греты как раз и встревожили мать, она отступила в сторону, увидела огромное бурое пятно на цветастых обоях, вскрикнула, прежде чем до ее сознания по-настоящему дошло, что это и есть Грегор, визгливопронзительно: «Ах, боже мой, боже мой!» – упала с раскинутыми в изнеможении руками на диван и застыла.

– Эй, Грегор! – крикнула сестра, подняв кулак и сверкая глазами.

Это были первые после случившегося с ним превращения слова, обращенные к нему непосредственно. Она побежала в смежную комнату за какими-нибудь каплями, с помощью которых можно было бы привести в чувство мать; Грегор тоже хотел помочь матери – спасти портрет время еще было; но Грегор прочно прилип к стеклу и насилу от него оторвался; затем он побежал в соседнюю комнату, словно мог дать сестре какой-то совет, как в прежние времена, но вынужден был праздно стоять позади нее; перебирая разные пузырьки, она обернулась и испугалась; какой-то пузырек упал на пол и разбился; осколок ранил Грегору лицо, а его всего обрызгало каким-то едким лекарством; не задерживаясь долее, Грета взяла столько пузырьков, сколько могла захватить, к побежала к матери; дверь она захлопнула ногой. Теперь Грегор оказался отрезан от матери, которая по его вине была, возможно, близка к смерти; он не должен был открывать дверь, если не хотел прогнать сестру, а сестре следовало находиться с матерью; теперь ему ничего не оставалось, кроме как ждать; и, казнясь раскаянием и тревогой, он начал ползать, облазил все: стены, мебель и потолок – и наконец, когда вся комната уже завертелась вокруг него, в отчаянии упал на середину большого стола.

Прошло несколько мгновений. Грегор без сил лежал на столе, кругом было тихо, возможно, это был добрый знак. Вдруг раздался звонок. Прислуга, конечно, заперлась у себя в кухне, и открывать пришлось Грете. Это вернулся отец.

– Что случилось? – были его первые слова; должно быть, вид Греты все ему выдал. Грета отвечала глухим голосом, она, очевидно, прижалась лицом к груди отца:

– Мама упала в обморок, но ей уже лучше. Грегор вырвался.

– Ведь я же этого ждал, – сказал отец, – ведь я же вам всегда об этом твердил, но вы, женщины, никого не слушаете.

Грегору было ясно, что отец, превратно истолковав слишком скупые слова Греты, решил, что Грегор пустил в ход силу. Поэтому теперь Грегор должен был попытаться как-то смягчить отца, ведь объясниться с ним у него не было ни времени, ни возможности. И подбежав к двери своей комнаты, он прижался к ней, чтобы отец, войдя из передней, сразу увидел, что Грегор исполнен готовности немедленно вернуться к себе и что не нужно, следовательно, гнать его назад, а достаточно просто отворить дверь – и он сразу исчезнет.

Но отец был не в том настроении, чтобы замечать подобные тонкости.

– А! – воскликнул он, как только вошел, таким тоном, словно был одновременно зол и рад. Грегор отвел голову от двери и поднял ее навстречу отцу. Он никак не представлял себе отца таким, каким сейчас увидел его; правда, в последнее время, начав ползать по всей комнате, Грегор уже не следил, как прежде, за происходившим в квартире и теперь, собственно, не должен был удивляться никаким переменам. И все же, и все же – неужели это был отец? Тот самый человек, который прежде устало зарывался в постель, когда Грегор отправлялся в деловые поездки; который в вечера приездов встречал его дома в халате и, не в состоянии встать с кресла, только приподнимал руки в знак радости; а во время редких совместных прогулок в какое-нибудь воскресенье или по большим праздникам в наглухо застегнутом старом пальто, осторожно выставляя вперед костылик, шагал между Грегором и матерью, – которые и сами-то двигались медленно, – еще чуть-чуть медленней, чем они, и если хотел что-либо сказать, то почти всегда останавливался, чтобы собрать около себя своих провожатых. Сейчас он был довольно-таки осанист; на нем был строгий синий мундир с золотыми пуговицами, какие носят банковские рассыльные; над высоким тугим воротником нависал жирный двойной подбородок; черные глаза глядели из-под кустистых бровей внимательно и живо; обычно растрепанные, седые волосы были безукоризненно причесаны на пробор и напомажены. Он бросил на диван, дугой через всю комнату, свою фуражку с золотой монограммой какого-то, вероятно, банка и, спрятав руки в карманы брюк, отчего фалды длинного его мундира отогнулись назад, двинулся на Грегора с искаженным от злости лицом. Он, видимо, и сам не знал, как поступит; но он необычно высоко поднимал ноги, и Грегор поразился огромному размеру его подошв. Однако Грегор не стал мешкать, ведь он же с первого дня новой своей жизни знал, что отец считает единственно правильным относиться к нему с величайшей строгостью. Поэтому он побежал от отца, останавливаясь, как только отец останавливался, и спеша вперед, стоило лишь пошевелиться отцу. Так сделали они несколько кругов по комнате без каких-либо существенных происшествий, и так как двигались они медленно, все это даже не походило на преследование. Поэтому Грегор пока оставался на полу, боясь к тому же, что если он вскарабкается на стену или на потолок, то это покажется отцу верхом наглости. Однако Грегор чувствовал, что даже и такой беготни он долго не выдержит; ведь если отец делал один шаг, то ему, Грегору, приходилось проделывать за это же время бесчисленное множество движений. Одышка становилась все ощутимее, а ведь на его легкие нельзя было вполне полагаться и прежде. И вот, когда он, еле волоча ноги и едва открывая глаза, пытался собрать все силы для бегства не помышляя в отчаянии ни о каком другом способе спасения и уже почти забыв, что может воспользоваться стенами, заставленными здесь, правда, затейливой резной мебелью со множеством острых выступов и зубцов, – вдруг совсем рядом с ним упал и покатился впереди него какой-то брошенный сверху предмет. Это было яблоко; вдогонку за первым тотчас же полетело второе; Грегор в ужасе остановился; бежать дальше было бессмысленно, ибо отец решил бомбардировать его яблоками. Он наполнил карманы содержимым стоявшей на буфете вазы для фруктов и теперь, не очень-то тщательно целясь, швырял одно яблоко за другим. Как наэлектризованные, эти маленькие красные яблоки катались по полу и сталкивались друг с другом. Одно легко брошенное яблоко задело Грегору спину, но скатилось, не причинив ему вреда. Зато другое, пущенное сразу вслед, накрепко застряло в спине у Грегора. Грегор хотел отползти подальше, как будто перемена места могла унять внезапную невероятную боль; но он почувствовал себя словно бы пригвожденным к полу и растянулся, теряя сознание. Он успел увидеть только, как распахнулась дверь его комнаты и в гостиную, опережая кричавшую что-то сестру, влетела мать в нижней рубашке – сестра раздела ее, чтобы облегчить ей дыхание во время обморока; как мать подбежала к отцу и с нее, одна за другой, свалились на пол развязанные юбки и как она, спотыкаясь о юбки, бросилась отцу на грудь и, обнимая его, целиком слившись с ним, – но тут зрение Грегора уже отказало, – охватив ладонями затылок отца, взмолилась, чтобы он сохранил Грегору жизнь.

3

Тяжелое ранение, от которого Грегор страдал более месяца (яблоко никто не отважился удалить, и оно так и осталось в теле наглядной памяткой), тяжелое это ранение напомнило, кажется, даже отцу, что, несмотря на свой нынешний плачевный и омерзительный облик, Грегор все-таки член семьи, что с ним нельзя обращаться как с врагом, а нужно во имя семейного долга подавить отвращение и терпеть, только терпеть.

И если из-за своей раны Грегор навсегда, вероятно, утратил прежнюю подвижность и теперь, чтобы пересечь комнату, ему, как старому инвалиду, требовалось несколько долгих-предолгих минут – о том, чтобы ползать вверху, нечего было и думать, – то за это ухудшение своего состояния он был, по его мнению, вполне вознагражден тем, что под вечер всегда отворялась дверь гостиной, дверь, за которой он начинал следить часа за два до этого, и, лежа в темноте своей комнаты, не видимый из гостиной, он мог видеть сидевших за освещенным столом родных и слушать их речи, так сказать, с общего разрешения, то есть совершенно иначе, чем раньше.

Это были, правда, уже не те оживленные беседы прежних времен, о которых Грегор всегда с тоской вспоминал в каморках гостиниц, когда падал, усталый, на влажную постель. Чаще всего бывало очень тихо. Отец вскоре после ужина засыпал в своем кресле; мать и сестра старались хранить тишину; мать, сильно нагнувшись вперед, ближе к свету, шила тонкое белье для магазина готового платья; сестра, поступившая в магазин продавщицей, занималась по вечерам стенографией и французским языком, чтобы, может быть, когда-нибудь позднее добиться лучшего места. Иногда отец просыпался и, словно не заметив, что спал, говорил матери: «Как ты сегодня опять долго шьешь!» – после чего тотчас же засыпал снова, а мать и сестра устало улыбались друг другу.

С каким-то упрямством отец отказывался снимать и дома форму рассыльного; и в то время как его халат без пользы висел на крючке, отец дремал на своем месте совершенно одетый, словно всегда был готов к службе и даже здесь только и ждал голоса своего начальника. Из-за этого его и поначалу-то не новая форма, несмотря на заботы матери и сестры, утратила опрятный вид, и Грегор, бывало, целыми вечерами глядел на эту хоть и сплошь в пятнах, но сверкавшую неизменно начищенными пуговицами одежду, в которой старик весьма неудобно и все же спокойно спал.

Когда часы били десять, мать пыталась тихонько разбудить отца и уговорить его лечь в постель, потому что в кресле ему не удавалось уснуть тем крепким сном, в котором он, начинавший службу в шесть часов, крайне нуждался. Но из упрямства, завладевшего отцом с тех пор, как он стал рассыльным, он всегда оставался за столом, хотя, как правило, засыпал снова, после чего лишь с величайшим трудом удавалось убедить его перейти из кресла в кровать. Сколько ни уговаривали его мать и сестра, он не меньше четверти часа медленно качал головой, не открывая глаз и не поднимаясь. Мать дергала его за рукав, говорила ему на ухо ласковые слова, сестра отрывалась от своих занятий, чтобы помочь матери, но на отца это не действовало. Он только еще глубже опускался в кресло. Лишь когда женщины брали его под мышки, он открывал глаза, глядел попеременно то на мать, то та сестру и говорил: «Вот она, жизнь. Вот мой покой на старости лет». И, опираясь на обеих женщин, медленно, словно не мог справиться с весом собственного тела, поднимался, позволял им довести себя до двери, а дойдя до нее, кивал им, чтобы они удалились, и следовал уже самостоятельно дальше, однако мать в спехе бросала шитье, а сестра – перо, чтобы побежать за отцом и помочь ему улечься в постель.

У кого в этой переутомленной и надрывавшейся от трудов семье оставалось время печься о Грегоре больше, чем то было безусловно необходимо? Расходы на хозяйство все больше сокращались; прислугу в конце концов рассчитали; для самой тяжелой работы приходила теперь по утрам и по вечерам огромная костистая женщина с седыми развевающимися волосами; все остальное, помимо своей большой швейной работы, делала мать. Приходилось даже продавать семейные драгоценности, которые мать и сестра с великим удовольствием надевала прежде в торжественных случаях, – Грегор узнавал об этом по вечерам, когда все обсуждали вырученную сумму. Больше всего, однако, сетовали всегда на то, что эту слишком большую по теперешним обстоятельствам квартиру нельзя покинуть, потому что неясно, как переселить Грегора. Но Грегор понимал, что переселению мешает не только забота о нем, его-то можно было легко перевезти в каком-нибудь ящике с отверстиями для воздуха; удерживали семью от перемены квартиры главным образом полная безнадежность и мысль о том, что с ними стряслось такое несчастье, какого ни с кем из их знакомых и родственников никогда не случалось. Семья выполняла решительно все, чего требует мир от бедных людей, отец носил завтраки мелким банковским служащим, мать надрывалась за шитьем белья для чужих людей, сестра, повинуясь покупателям, сновала за прилавком, но на большее у них не хватало сил. И рана на спине Грегора каждый раз начинала болеть заново, когда мать и сестра, уложив отца, возвращались в гостиную, но не брались за работу, а садились рядом, щека к щеке; когда мать, указывая на комнату Грегора, говорила теперь: «Закрой ту дверь, Грета» – и Грегор опять оказывался в темноте, а женщины за стеной вдвоем проливали слезы или сидели, уставясь в одну точку, без слез.

Ночи и дни Грегор проводил почти совершенно без сна. Иногда он думал, что вот откроется дверь и он снова, совсем как прежде, возьмет в свои руки дела семьи; в мыслях его после долгого перерыва вновь появлялись хозяин и управляющий, коммивояжеры и ученики-мальчики болван-дворник, два-три приятеля из других фирм, горничная из одной провинциальной гостиницы – милое мимолетное воспоминание, кассирша из одного шляпного магазина, за которой он всерьез, но слишком долго ухаживал, – все они появлялись вперемежку с незнакомыми или уже забытыми людьми, но вместо того, чтобы помочь ему и его семье, оказывались, все как один, неприступны, и он бывал рад, когда они исчезали. А потом он опять терял всякую охоту заботиться о семье, его охватывало возмущение плохим уходом, и, не представляя себе, чего бы ему хотелось съесть, он замышлял забраться в кладовку, чтобы взять все, что ему, хотя бы он и не был голоден, причиталось. Уже не раздумывая, чем бы доставить Грегору особое удовольствие, сестра теперь утром и днем, прежде чем бежать в свой магазин, ногою запихивала в комнату Грегора какую-нибудь еду, чтобы вечером, независимо от того, притронется он к ней или – как бывало чаще всего – оставит ее нетронутой, одним взмахом веника вымести эту снедь. Уборка комнаты, которой сестра занималась теперь всегда по вечерам, проходила как нельзя более быстро. По стенам тянулись грязные полосы, повсюду лежали кучи пыли и мусора. Первое время при появлении сестры Грегор забивался в особенно запущенные углы, как бы упрекая ее таким выбором места. Но если бы он даже стоял там неделями, сестра все равно не исправилась бы; она же видела грязь ничуть не хуже, чем он, она просто решила оставить ее. При этом она с совершенно не свойственной ей в прежние времена обидчивостью, овладевшей теперь вообще всей семьей, следила за тем, чтобы уборка комнаты Грегора оставалась только ее, сестры, делом. Однажды мать затеяла в комнате Грегора большую уборку, для чего извела несколько ведер воды – такое обилие влаги было, кстати, неприятно Грегору, и, обидевшись, он неподвижно распластался на диване, – но мать была за это наказана. Как только сестра заметила вечером перемену в комнате Грегора, она, до глубины души оскорбившись, вбежала в гостиную и, несмотря на заклинания заламывавшей руки матери, разразилась рыданиями, на которые родители – отец, конечно, испуганно вскочил со своего кресла – глядели сначала беспомощно и удивленно; потом засуетились и они: отец, справа, стал упрекать мать за то, что она не предоставила эту уборку сестре; сестра же, слева, наоборот, кричала, что ей никогда больше не дадут убирать комнату Грегора; тем временем мать пыталась утащить в спальню отца, который от волнения совсем потерял власть над собой; сотрясаясь от рыданий, сестра колотила по столу своими маленькими кулачками; а Грегор громко шипел от злости, потому что никому не приходило в голову закрыть дверь и избавить его от этого зрелища и от этого шума.

Но даже когда сестре, измученной службой, надоело заботиться, как прежде, о Грегоре, матери не пришлось заменять ее, но без присмотра Грегор все-таки не остался. Теперь пришел черед служанки. Старая эта вдова, которая за долгую жизнь вынесла, вероятно, на своих могучих плечах немало горестей, в сущности не питала к Грегору отвращения. Без всякого любопытства она однажды случайно открыла дверь его комнаты и при виде Грегора, который, хотя его никто не гнал, от неожиданности забегал по полу, удивленно остановилась, сложив на животе руки. С тех пор она неизменно, утром и вечером, мимоходом приоткрывала дверь и заглядывала к Грегору. Сначала она даже подзывала его к себе словами, которые, вероятно, казались ей приветливыми, такими, например, как: «Подика сюда, навозный жучок!» или: «Где наш жучище?» Грегор не отвечал ей, он не двигался с места, словно дверь вовсе не открывалась. Лучше бы этой служанке приказали ежедневно убирать его комнату, вместо того чтобы позволять ей без толку беспокоить его, когда ей заблагорассудится! Как-то ранним утром – в стекла бил сильный дождь, должно быть, уже признак наступающей весны, – когда служанка начала обычную свою болтовню, Грегор до того разозлился, что, словно бы изготовившись для нападения, медленно, впрочем, и нетвердо, повернулся к служанке. Та, однако, вместо того чтобы испугаться, только занесла вверх стоявший у двери стул и широко открыла при этом рот, и было ясно, что она намерена закрыть его не раньше, чем стул в ее руке опустится на спину Грегору.

– Значит, дальше не полезем? – спросила она, когда Грегор от нее отвернулся, и спокойно поставила стул в угол, на прежнее место.

Грегор теперь почти ничего не ел. Только когда он случайно проходил мимо приготовленной ему снеди, он для забавы брал кусок в рот, а потом, продержав его там несколько часов, большей частью выплевывал. Сперва он думал, что аппетит у него отбивает вид его комнаты, но как раз с переменами в своей комнате он очень быстро примирился. Сложилась уже привычка выставлять в эту комнату вещи, для которых не находилось другого места, а таких вещей было теперь много, потому что одну комнату сдали троим жильцам. Эти строгие люди – у всех троих, как углядел через щель Грегор, были окладистые бороды – педантично добивались порядка, причем порядка не только в своей комнате, но, коль скоро уж они здесь поселились, во всей квартире и, значит, особенно в кухне. Хлама, тем более грязного, они терпеть не могли. Кроме того, большую часть мебели они привезли с собой. По этой причине в доме оказалось много лишних вещей, которые нельзя было продать, но и жаль было выбросить.

Все они перекочевали в комнату Грегора. Равным образом – ящик для золы и мусорный ящик из кухни. Все хотя бы лишь временно ненужное служанка, которая всегда торопилась, просто швыряла в комнату Грегора; к счастью, Грегор обычно видел только выбрасываемый предмет и державшую его руку. Возможно, служанка и собиралась при случае водворить эти вещи на место или; наоборот, выбросить все разом, но пока они так и оставались лежать там, куда их однажды бросили, если только Грегор, пробираясь сквозь эту рухлядь, не сдвигал ее с места – сначала поневоле, так как ему негде было ползать, а потом со все возрастающим удовольствием, хотя после таких путешествий он часами не мог двигаться от смертельной усталости и тоски.

Так как жильцы порою ужинали дома, в общей гостиной, дверь гостиной в иные вечера оставалась запертой, но Грегор легко мирился с этим, тем более что даже и теми вечерами, когда она бывала отворена, часто не пользовался, а лежал, чего не замечала семья, в самом темном углу своей комнаты. Но однажды служанка оставила дверь в гостиную приоткрытой; приоткрытой осталась она и вечером, когда вошли жильцы и зажегся свет. Они уселись с того края стола, где раньше ели отец, мать и Грегор, развернули салфетки и взяли в руки ножи и вилки. Тотчас же в дверях появилась мать с блюдом мяса и сразу же за ней сестра – с полным блюдом картошки. От еды обильно шел пар. Жильцы нагнулись над поставленными перед ними блюдами, словно желая проверить их, прежде чем приступить к еде, и тот, что сидел посредине и пользовался, видимо, особым уважением двух других, и в самом деле разрезал кусок мяса прямо на блюде, явно желая определить, достаточно ли оно мягкое и не следует ли отослать его обратно. Он остался доволен, а мать и сестра, напряженно следившие за ним, с облегчением улыбнулись.

Сами хозяева ели на кухне. Однако, прежде чем отправиться на кухню, отец зашел в гостиную и, сделав общий поклон, с фуражкой в руках обошел стол. Жильцы дружно поднялись и что-то пробормотали в бороды. Оставшись затем одни, они ели в полном почти молчании. Грегору показалось странным, что из всех разнообразных шумов трапезы то и дело выделялся звук жующих зубов, словно это должно было показать Грегору, что для еды нужны зубы и что самые распрекрасные челюсти, если они без зубов, никуда не годятся. «Да ведь и я чего-нибудь съел бы, – озабоченно говорил себе Грегор, – но только не того, что они. Как много эти люди едят, а я погибаю!»

Именно в тот вечер – Грегор не помнил, чтобы за все это время он хоть раз слышал, как играет сестра, – из кухни донеслись звуки скрипки. Жильцы уже покончили с ужином, средний, достав газету, дал двум другим по листу, и теперь они сидели откинувшись и читали. Когда заиграла скрипка, они прислушались, поднялись и на цыпочках подошли к двери передней, где, сгрудившись, и остановились. По-видимому, их услыхали на кухне, и отец крикнул:

– Может быть, музыка господам неприятна? Ее можно прекратить сию же минуту.

– Напротив, – сказал средний жилец, – не угодно ли барышне пройти к нам и поиграть в этой комнате, где, право же, гораздо приятнее и уютнее?

– О, пожалуйста! – воскликнул отец, словно на скрипке играл он.

Жильцы вернулись в гостиную и стали ждать. Вскоре явились отец с пюпитром, мать с нотами и сестра со скрипкой. Сестра спокойно занялась приготовлениями к игре; родители, никогда прежде не сдававшие комнат и потому обращавшиеся с жильцами преувеличенно вежливо, не осмелились сесть на свои собственные стулья; отец прислонился к двери, засунув правую руку за борт застегнутой ливреи, между двумя пуговицами; мать же, которой один из жильцов предложил стул, оставила его там, куда тот его случайно поставил, а сама сидела в сторонке, в углу.

Сестра начала играть. Отец и мать, каждый со своей стороны, внимательно следили за движениями ее рук. Грегор, привлеченный игрой, отважился продвинуться немного дальше обычного, и голова его была уже в гостиной. Он почти не удивлялся тому, что в последнее время стал относиться к другим не очень-то чутко; прежде эта чуткость была его гордостью. А между тем именно теперь у него было больше, чем когда-либо, оснований прятаться, ибо из-за пыли, лежавшей повсюду в его комнате и при малейшем движении поднимавшейся, он и сам тоже был весь покрыт пылью; на спине и на боках он таскал с собой нитки, волосы, остатки еды; слишком велико было его равнодушие ко всему, чтобы ложиться, как прежде, по нескольку раз в день на спину и чиститься о ковер. Но, несмотря на свой неопрятный вид, он не побоялся продвинуться вперед по сверкающему полу гостиной.

Впрочем, никто не обращал на него внимания. Родные были целиком поглощены игрой на скрипке, а жильцы, которые сначала, засунув руки в карманы брюк, стали у самого пюпитра сестры, откуда все они заглядывали в ноты, что, несомненно, мешало сестре, отошли вскоре, вполголоса переговариваясь и опустив головы, к окну, куда и бросал теперь озабоченные взгляды отец. Было и впрямь похоже на то, что они обманулись в своей надежде послушать хорошую, интересную игру на скрипке, что все это представление им наскучило и они уже лишь из вежливости поступались своим покоем. Особенно свидетельствовало об их большой нервозности то, как они выпускали вверх из ноздрей и изо рта дым сигар. А сестра играла так хорошо! Ее лицо склонилось набок, внимательно и печально следовал ее взгляд за нотными знаками. Грегор прополз еще немного вперед и прижался головой к полу, чтобы получить возможность встретиться с ней глазами. Был ли он животным, если музыка так волновала его? Ему казалось, что перед ним открывается путь к желанной, неведомой пище. Он был полон решимости пробраться к сестре и, дернув ее за юбку, дать ей понять, чтобы она прошла со своей скрипкой в его комнату, ибо здесь никто не оценит ее игры так, как оценит эту игру он. Он решил не выпускать больше сестру из своей комнаты, по крайней мере до тех пор, покуда он жив; пусть ужасная его внешность сослужит ему наконец службу; ему хотелось, появляясь у всех дверей своей комнаты одновременно, шипеньем отпугивать всякого, кто подступится к ним; но сестра должна остаться у него не по принуждению, а добровольно; пусть она сядет рядом с ним на диван и склонит к нему ухо, и тогда он поведает ей, что был твердо намерен определить ее в консерваторию и что об этом, не случись такого несчастья, он еще в прошлое рождество – ведь рождество, наверно, уже прошло? – всем заявил бы, не боясь ничьих и никаких возражений. После этих слов сестра, растрогавшись, заплакала бы, а Грегор поднялся бы к ее плечу и поцеловал бы ее в шею, которую она, как поступила на службу, не закрывала ни воротниками, ни лентами.

– Господин Замза! – крикнул средний жилец отцу и, не тратя больше слов, указал пальцем на медленно продвигавшегося вперед Грегора. Скрипка умолкла, средний жилец сначала улыбнулся, сделав знак головой друзьям, а потом снова взглянул на Грегора. Отец, повидимому, счел более необходимым, чем прогонять Грегора, успокоить сначала жильцов, хотя те вовсе не волновались и Грегор занимал их, казалось, больше, нежели игра на скрипке. Отец поспешил к ним, стараясь своими широко разведенными руками оттеснить жильцов в их комнату и одновременно заслонить от их глаз Грегора своим туловищем. Теперь они и в самом деле начали сердиться – то ли из-за поведения отца, то ли обнаружив, что жили, не подозревая о том, с таким соседом, как Грегор. Они требовали от отца объяснений, поднимали в свою очередь руки, теребили бороды и лишь медленно отступали к своей комнате. Между тем сестра преодолела растерянность, в которую впала оттого, что так внезапно прервали ее игру; несколько мгновений она держала в бессильно повисших руках смычок и скрипку и, словно продолжая играть, по-прежнему глядела на ноты, а потом вдруг встрепенулась и, положив инструмент на колени матери – та все еще сидела на своем стуле, пытаясь преодолеть приступ удушья глубокими вздохами, – побежала в смежную комнату, к которой под натиском отца быстро приближались жильцы. Видно было, как под опытными руками сестры взлетают и укладываются одеяла и пуховики на кроватях. Прежде чем жильцы достигли своей комнаты, сестра кончила стелить постели и выскользнула оттуда. Отцом, видимо, снова настолько овладело его упрямство, что он забыл о всякой почтительности, с которой как-никак обязан был относиться к своим жильцам. Он все оттеснял и оттеснял их, покуда уже в дверях комнаты средний жилец не топнул громко ногой и не остановил этим отца.

– Позвольте мне заявить, – сказал он, подняв руку и поискав глазами также мать и сестру, – что ввиду мерзких порядков, царящих в этой квартире и в этой семье, – тут он решительно плюнул на пол, – я наотрез отказываюсь от комнаты. Разумеется, я ни гроша не заплачу и за те дни, что я здесь прожил, напротив, я еще подумаю, не предъявить ли мне вам каких-либо претензий, смею вас заверить, вполне обоснованных.

Он умолк и пристально посмотрел вперед, словно чего-то ждал. И действительно, оба его друга тотчас же подали голос:

– Мы тоже наотрез отказываемся.

После этого он взялся за дверную ручку и с шумом захлопнул дверь.

Отец ощупью проковылял к своему креслу и повалился в него; с первого взгляда можно было подумать, что он расположился, как обычно, вздремнуть, но по тому, как сильно и словно бы неудержимо качалась у него голова, видно было, что он вовсе не спал. Грегор все время неподвижно лежал на том месте, где его застигли жильцы. Разочарованный неудачей своего плана, а может быть, и от слабости после долгого голодания, он совсем утратил способность двигаться. Он не сомневался, что с минуты на минуту на него обрушится всеобщее негодование, и ждал. Его не вспугнула даже скрипка, которая, выскользнув из дрожащих пальцев матери, упала с ее колен и издала гулкий звук.

– Дорогие родители, – сказала сестра, хлопнув, чтобы призвать к вниманию, рукою по столу, – так жить дальше нельзя. Если вы этого, может быть, не понимаете, то я это понимаю. Я не стану произносить при этом чудовище имя моего брата и скажу только: мы должны попытаться избавиться от него. Мы сделали все, что было в человеческих силах, мы ухаживали за ним и терпели его, нас, по-моему, нельзя ни в чем упрекнуть.

– Она тысячу раз права, – сказал отец тихо. Мать, которая все еще задыхалась, начала глухо кашлять в кулак с безумным выражением глаз.

Сестра поспешила к матери и придержала ей голову ладонью. Отец, которого слова сестры навели, казалось, на какие-то более определенные мысли, выпрямился в кресле; он играл своей форменной фуражкой, лежавшей на столе среди все еще неубранных после ужина тарелок, и время от времени поглядывал на притихшего Грегора.

– Мы должны попытаться избавиться от него, – сказала сестра, обращаясь только к отцу, ибо мать ничего не слышала за своим кашлем, – оно вас обоих погубит, вот увидите. Если так тяжело трудишься, как мы все, невмоготу еще и дома сносить эту вечную муку. Я тоже не могу больше.

И она разразилась такими рыданиями, что ее слезы скатались на лицо матери, которое сестра принялась вытирать машинальным движением рук.

– Дитя мое, – сочувственно и с поразительным пониманием сказал отец, – но что же нам делать?

Сестра только пожала плечами в знак растерянности, которая – в противоположность прежней ее решимости – овладела ею, когда она плакала.

– Если бы он понимал нас… – полувопросительно сказал отец.

Сестра, продолжая плакать, резко махнула рукой в знак того, что об этом нечего и думать.

– Если бы он понимал нас, – повторил отец и закрыл глаза, разделяя убежденность сестры в невозможности этого, – тогда, может быть, с ним и удалось бы о чем-то договориться. А так…

– Пусть убирается отсюда! – воскликнула сестра – Это единственный выход, отец. Ты должен только избавиться от мысли, что это Грегор. В том-то и состоит наше несчастье, что мы долго верили в это. Но какой же он Грегор? Будь это Грегор, он давно бы понял, что люди не могут жить вместе с таким животным, и сам ушел бы. Тогда бы у нас не было брата, но зато мы могли бы по-прежнему жить и чтить его память. А так это животное преследует нас, прогоняет жильцов, явно хочет занять всю квартиру и выбросить нас на улицу. Гляди, отец, – закричала она внезапно, – он уже опять принимается за свое!

И в совершенно непонятном Грегору ужасе сестра даже покинула мать, буквально оттолкнувшись от стула, словно предпочитала пожертвовать матерью, но не оставаться рядом с Грегором, и поспешила к отцу, который, встревожившись только из-за ее поведения, тоже встал и протянул навстречу ей руки, как бы желая ее защитить.

Но ведь у Грегора и в мыслях не было пугать кого бы то ни было, а тем более сестру. Он просто начал поворачиваться, чтобы уползти в свою комнату, а это действительно сразу же бросилось в глаза, потому что из-за болезненного своего состояния он должен был при трудных поворотах помогать себе головой, неоднократно поднимая ее и стукаясь ею об пол. Он остановился и оглянулся. Добрые его намерения, казалось, были распознаны, испуг прошел. Теперь все смотрели на него молча и грустно. Мать полулежала на стуле, вытянув ноги, глаза ее были от усталости почти закрыты; отец и сестра сидели рядом, сестра обняла отца за шею.

«Наверно, мне уже можно повернуться», – подумал Грегор и начал свою работу снова. Он не мог не пыхтеть от напряжения и вынужден был то и дело отдыхать. Впрочем, его никто и не торопил, его предоставили самому себе. Закончив поворот, он сразу же пополз прямо. Он удивился большому расстоянию, отделявшему его от комнаты, и не мог понять, как он при своей слабости недавно еще умудрился проделать этот же путь почти незаметно. Заботясь только о том, чтобы поскорей доползти, он не замечал, что никакие слова, никакие возгласы родных ему уже не мешают. Лишь оказавшись в дверях, он повернул голову, не полностью, потому что почувствовал, что шея у него деревенеет, но достаточно, чтобы увидеть, что позади него ничего не изменилось и только сестра встала. Последний его взгляд упал на мать, которая теперь совсем спала.

Как только он оказался в своей комнате, дверь поспешно захлопнули, заперли на задвижку, а потом и на ключ. Внезапного шума, раздавшегося сзади, Грегор испугался так, что у него подкосилась лапки. Это сестра так спешила. Она уже стояла наготове, потом легко метнулась вперед – Грегор даже не слышал, как она подошла, – и, крикнув родителям: «Наконец-то!» – повернула ключ в замке.

«А теперь что?» – спросил себя Грегор, озираясь а темноте. Вскоре он обнаружил, что вообще уже не может шевелиться. Он этому не удивился, скорее ему показалось неестественным, что до сих пор он ухитрялся передвигаться на таких тонких ножках. В остальном ему было довольно покойно. Он чувствовал, правда, боль во всем теле, но ему показалось, что она постепенно слабеет и наконец вовсе проходит. Сгнившего яблока в спине и образовавшегося вокруг него воспаления, которое успело покрыться пылью, он уже почти не ощущал. О своей семье он думал с нежностью и любовью. Он тоже считал, что должен исчезнуть, считал, пожалуй, еще решительней, чем сестра. В этом состоянии чистого и мирного раздумья он пребывал до тех пор, пока башенные часы не пробили три часа ночи. Когда за окном все посветлело, он еще жил. Потом голова его помимо его воли совсем опустилась, и он слабо вздохнул в последний раз.

Когда рано утром пришла служанка – торопясь, дюжая эта женщина, сколько ее ни просили не поднимать шума, хлопала дверьми так, что с ее приходом в квартире уже прекращался спокойный сон, – она, заглянув, как всегда, к Грегору, ничего особенного сначала не заметила. Она решила, что это он нарочно лежит так неподвижно, притворяясь обиженным: в смышлености его она не сомневалась. Поскольку в руке у нее случайно был длинный веник, она попыталась пощекотать им Грегора, стоя в дверях. Но так как и это не оказало ожидаемого действия, она, рассердившись, легонько толкнула Грегора и насторожилась только тогда, когда, не встретив никакого сопротивления, сдвинула его с места. Поняв вскоре, что произошло, она сделала большие глаза, присвистнула, но не стала медлить, а рванула дверь спальни и во весь голос крикнула в темноту:

– Поглядитека, оно издохло, вот оно лежит совсем-совсем дохлое!

Сидя в супружеской постели, супруги Замза сначала с трудом преодолели испуг, вызванный у них появлением служанки, а потом уже восприняли смысл ее слов. Восприняв же его, господин и госпожа Замза, каждый со своего края, поспешно встали с постели, господин Замза накинул на плечи одеяло, госпожа Замза поднялась в одной ночной рубашке; так вошли они в комнату Грегора. Тем временем отворилась и дверь гостиной, где ночевала, с тех пор как появились жильцы, Грета; она была совсем одета, как если бы не спала, да и бледность ее лица говорила о том же.

– Умер? – сказала госпожа Замза, вопросительно глядя на служанку, хотя могла сама это проверить и даже без проверки понять.

– О том и твержу, – сказала служанка и в доказательство оттолкнула веником труп Грегора еще дальше в сторону. Госпожа Замза сделала такое движение, словно хотела задержать веник, однако же не задержала его.

– Ну вот, – сказал господин Замза, – теперь мы можем поблагодарить бога.

Он перекрестился, и три женщины последовали его примеру. Грета, которая не спускала глаз с трупа, сказала:

– Поглядите только, как он исхудал. Ведь он так давно ничего не ел. Что ему ни приносили из еды, он ни к чему не притрагивался.

Тело Грегора и в самом деле было совершенно сухим и плоским, это стало по-настоящему видно только теперь, когда его уже не приподнимали ножки, да и вообще ничего больше не отвлекало взгляда.

– Зайди к нам на минутку, Грета, – сказала госпожа Замза с печальной улыбкой, и Грета, не переставая оглядываться на труп, пошла за родителями в спальню. Служанка закрыла дверь и распахнула настежь окно. Несмотря на ранний час, свежий воздух был уже тепловат. Стоял конец марта.

Трое жильцов вышли из своей комнаты и удивились, не увидев завтрака: о них забыли.

– Где завтрак? – угрюмо спросил служанку средний. Но служанка, приложив палец к губам, стала быстро и молча кивать жильцам, чтобы они вошли в комнату Грегора. Они вошли туда и в уже совсем светлой комнате обступили труп Грегора, спрятав руки в карманах потертых своих пиджачков.

Тут отворилась дверь спальни и появился господин Замза в ливрее и с ним под руку с одной стороны жена, а с другой – дочь. У всех были немного заплаканные глаза; Грета нет-нет да прижималась лицом к плечу отца.

– Сейчас же оставьте мою квартиру! – сказал господин Замза и указал на дверь, не отпуская от себя обеих женщин.

– Что вы имеете в виду? – несколько смущенно сказал средний жилец и льстиво улыбнулся. Два других, заложив руки за спину, непрерывно их потирали, как бы в радостном ожидании большого спора, сулящего, однако, благоприятный исход.

– Я имею в виду именно то, что сказал, – ответил господин Замза и бок о бок со своими спутницами подошел к жильцу. Тот несколько мгновений постоял молча, глядя в пол, словно у него в голове все перестраивалось.

– Ну что же, тогда мы уйдем, – сказал он затем и поглядел на господина Замзу так, словно, внезапно смирившись, ждал его согласия даже и в этом случае.

Господин Замза только несколько раз коротко кивнул ему, вытаращив глаза. После этого жилец и в самом деле тотчас направился широким шагом в переднюю; оба его друга, которые, прислушиваясь, уже перестали потирать руки, пустились за ним прямо-таки вприпрыжку, словно боялись, что господин Замза пройдет в переднюю раньше, чем они, и отрежет их от их вожака. В передней все три жильца сняли с вешалки шляпы, вытащили из подставки для тростей трости, молча поклонились и покинули квартиру. С каким-то, как оказалось, совершенно необоснованным недоверием господин Замза вышел с обеими женщинами на лестничную площадку; облокотясь на перила, они глядели, как жильцы медленно, правда, но неуклонно спускались по длинной лестнице, исчезая на каждом этаже на определенном повороте и показываясь через несколько мгновений опять; чем дальше уходили они вниз, тем меньше занимали они семью Замзы, а когда, сначала навстречу им, а потом высоко над ними, стал, щеголяя осанкой, подниматься с корзиной на голове подручный из мясной, господин Замза и женщины покинули площадку и все с каким-то облегчением вернулись в квартиру.

Они решили посвятить сегодняшний день отдыху и прогулке; они не только заслуживали этого перерыва в работе, он был им просто необходим. И поэтому они сели за стол и написали три объяснительных письма: господин Замза – своей дирекции, госпожа Замза – своему работодателю, а Грета – своему шефу. Покуда они писали, вошла служанка сказать, что она уходит, так как утренняя ее работа выполнена. Писавшие сначала только кивнули, не поднимая глаз, но когда служанка, вместо того чтобы удалиться, осталась на месте, на нее недовольно взглянули.

– Ну? – спросил господин Замза.

Служанка, улыбаясь, стояла в дверях с таким видом, как будто у нее была для семьи какая-то счастливая новость, сообщить которую она собиралась только после упорных расспросов. Почти вертикальное страусовое перышко на ее шляпе, всегда раздражавшее господина Замзу, покачивалось во все стороны.

– Так что же вам нужно? – опросила госпожа Замза, к которой служанка относилась все-таки наиболее почтительно.

– Да, – отвечала служанка, давясь от добродушного смеха, – насчет того, как убрать это, можете не беспокоиться. Уже все в порядке.

Госпожа Замза и Грета склонились над своими письмами, словно намереваясь писать дальше; господин Замза, который заметил, что служанка собирается рассказать все подробно, решительно отклонил это движением руки. И так как ей не дали говорить, служанка вспомнила, что она очень торопится, крикнула с явной обидой: «Счастливо оставаться!» – резко повернулась и покинула квартиру, неистово хлопая дверьми.

– Вечером она будет уволена, – сказал господин Замза, но не получил ответа ни от жены, ни от дочери, ибо служанка нарушила их едва обретенный покой. Они поднялись, подошли к окну и, обнявшись, остановились там. Господин Замза повернулся на стуле в их сторону и несколько мгновений молча глядел на них. Затем он воскликнул:

– Подите же сюда! Забудьте наконец старое. И хоть немного подумайте обо мне.

Женщины тотчас повиновались, поспешили к нему, приласкали его и быстро закончили свои письма.

Затем они покинули квартиру все вместе, чего уже много месяцев не делали, и поехали на трамвае за город. Вагон, в котором они сидели одни, был полон теплого солнца. Удобно откинувшись на своих сиденьях, они обсуждали виды на будущее, каковые при ближайшем рассмотрении оказались совсем не плохими, ибо служба, о которой они друг друга до сих пор, собственно, и не спрашивали, была у всех у них на редкость удобная, а главное – она многое обещала в дальнейшем. Самым существенным образом улучшить их положение легко могла сейчас, конечно, перемена квартиры; они решили снять меньшую и более дешевую, но зато более уютную и вообще более подходящую квартиру, чем теперешняя, которую выбрал еще Грегор. Когда они так беседовали, господину и госпоже Замза при виде их все более оживлявшейся дочери почти одновременно подумалось, что, несмотря на все горести, покрывшие бледностью ее щеки, она за последнее время расцвела и стала пышной красавицей. Приумолкнув и почти безотчетно перейдя на язык взглядов, они думали о том, что вот и пришло время подыскать ей хорошего мужа. И как бы в утверждение их новых мечтаний и прекрасных намерений, дочь первая поднялась в конце их поездки и выпрямила свое молодое тело.

Автор: Франц Кафка

Сайт об авторе

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram

Ледник

2024-02-15T20:09:00.922Z

Иллюстрация Red Armadillo

На Севере везде так — тонкий слой мерзлой земли, под землей — лед, а под ним — ад. Что ниже, лучше вообще не думать. Лучше не думать о многих вещах. Например, о том, что человеческое тело, черт знает сколько времени пролежавшее в леднике, ничем не отличается от замороженной оленьей туши. Твердый, покрытый изморозью кусок мяса.

— Тяжелый, с-сука… — сквозь усы пропыхтел Белорус. — Держи ровней… И вира помалу! Р-рэз! Р-рэз!

Толик отогнал неприятные мысли, перехватил грубую веревку. Спуск был слишком крутой, почти отвесный, а мертвец, широкоплечий одутловатый абориген с отвисшим брюхом, весил, должно быть, центнера полтора и все норовил соскользнуть назад, в кромешную темноту, едва подсвеченную налобными фонарями. Тело скребло по скату, и Толик против воли представил, как кристаллы льда, точно наждаком, сдирают кожу, мясо, и тянется за покойником красный след.

— Гляди веселей… — подбодрил Белорус. — Ну жмур и жмур. Иии-ррэз! Зато мяса на три зимы хватит… Иии-ррэз! Не придется… Х-хэ! Иии-ррэз! Можно вообще не охотиться!

Толика замутило. Живое воображение вновь нарисовало картинку, в которой Белорус, экспедиционный повар на полставки, мясницким тесаком кромсает толстяка на разделочном столе. Желчь подкатила к горлу и вырвалась наружу едкой отрыжкой. Вот ведь, черт! Славно утро началось, ничего не скажешь…

***

На самом деле Белорус имел в виду оленей. Туш пятьдесят, не меньше, а скорее даже больше, где уж там сосчитать, в полумраке да с перепугу. Толик нашел их, когда пытался выгнать из ледника песца. Облезлый и неприглядный, едва вошедший в период осенней линьки, песец увлеченно дербанил гуся, которого попросил достать Белорус.

Вроде и не жалко, еды навалом — на каждого геолога в партии только тушенки приходилось банок по сорок, — но одно дело тушняк, и совсем другое — наваристый бульон из отожравшегося за короткое таймырское лето гуся.

Впрочем, дело было уже и не в гусе. Толик разглядел острую мордочку, испачканную пеной бешенства. Не жрать сюда забрался негодник. Видать, свалился в открытый лаз да принялся вымещать злобу на чем пришлось.

— Ах ты ж подлец… А ну кыш отсюда! — неуверенно прикрикнул Толик.

Маленький юркий говнюк злорадно оскалился, цапнул добычу за шею и споро потащил в дальний угол.

Ледник на заброшенной метеорологической станции был огромный. За десятилетия скучающие полярники выдолбили в вечной мерзлоте три зала, словно собирались заготавливать оленину в промышленных масштабах. Может, при Советском Союзе так оно и было, станция в Бухте Ожидания насчитывала десятка полтора бараков, домиков и подсобных строений, была оснащена тракторами и вездеходами, ныне ржавеющими под открытым небом, ветрогенераторами и даже взлетно-посадочной полосой.

Пригибаясь, чтобы не треснуться башкой о низкий свод, Толик неловко двинулся за воришкой. Луч налобника метался под ногами, яркими всполохами отражался от стен.

Под ногами хрустело. В темноте шуршал песец, с молчаливым упрямством волокущий несостоявшийся супнабор. Один зал, второй. Дальше Толик не заходил, не было надобности. Свет отразился в черных звериных глазах и в остекленевших глазах птицы.

— Ну что, ворюга, попался? — ухмыльнулся Толик, опасливо ступая в третий зал. — Некуда бежать?

Ворюга в ответ издевательски тявкнул, вцепился в измочаленную тушку и, пятясь задом, исчез в стене. Толик не удержался, снял очки, протер. Озадаченно почесывая отросшую бороду, подошел поближе. В широком отнорке, незаметном от входа, сверкая безумными зрачками, скалился песец. Обильная слюна капала на изжеванные перья.

Стоило, конечно, выбраться наверх, позвать ребят, но взыграло ретивое. В партии Толика и без того считали белоручкой. Биолог, зверей любит, даже истекающего кровью оленя добить не в состоянии! И Толик решил действовать сам. Он подобрался поближе, примерился и от души зарядил песцу сапогом.

Плоская подошва кирзача предательски скользнула. Толик замахал руками, как большая неуклюжая птица. Попытался ухватиться за стены, но лишь ободрал ладони и полетел головой вперед в этот самый отнорок и дальше, глубже, в ледяной калейдоскоп, порожденный искусственным светом налобника. Падение напоминало горки аквапарка, только страшно было по-настоящему. Впереди, тщетно пытаясь зацепиться когтями, скользил песец. Его жалобный скулеж тонул в полном ужаса вопле Толика.

Скрежетнув когтями, песец развернулся. Морда — сплошь расширенные зрачки да перемазанные пеной зубы. Толик едва успел прикрыть лицо рукой. Ладонь запылала от боли, дернулась вправо, влево… а потом скоростной тоннель расширился, мелькнули покатые кристаллические стены, и Толик в недокрученном сальто рухнул на пол. Рядом запоздало шлепнулся злополучный гусь.

Под рукой пронзительно хрустнуло, ноги ударились так, что отдалось в затылке. Дух вышибло напрочь. С минуту Толик мог лишь кататься с боку на бок, по-рыбьи хватая холодный воздух губами. Первый вдох, болезненно-жгучий, показался слаще меда. К сожалению — вернулось не только дыхание, но и страх. К счастью — хрустнула не сломавшаяся рука, а хребет песца. Мелкий гаденыш все еще был жив — скрипел челюстями, вяло когтил коричневатый мех… Мех?!

Позабыв о возможных переломах, Толик подпрыгнул, завертелся волчком. Нога тут же провалилась между двумя оленьими тушами. Олени! Всего лишь мертвые олени.

Лежат в леднике, как и положено мясу в тысяче километров от ближайшего холодильника. И хотя стоять на горе трупов было жутковато, сердце потихоньку начало биться ровнее.

Освободив ногу, Толик впервые посмотрел наверх. Вон та дыра, из которой его выбросило, точно кэрролловскую Алису. Вроде невысоко, но поди зацепись да вскарабкайся… сколько ж там еще метров? Казалось, падение длилось несколько минут, но Толик понимал — секунды две, вряд ли больше.

— Эй? — осторожно спросил он дыру.

Кричать громко не рискнул, опасаясь обвала. Легкое подобие эха прокатилось по залу, зашелестело отголосками. Толик поежился, покрутил головой, разглядывая, куда его занесло. Серебристые стены искрились, как драгоценные камни. В другое время Толик бы непременно восхитился, но не в этот раз. Мертвое стадо нервировало, мешало думать и все норовило столкнуть на скользкую тропинку с табличкой «Паника!».

Убеждая себя, что бояться нечего, Толик медленно повел лучом по оленьим тушам, по вывернутым рогам, черным копытам, блестящим ноздрям и заиндевелому меху. Вел, покуда не наткнулся на плоскую, узкоглазую, совершенно не оленью морду и понял, что бояться очень даже есть чего. Бледное лицо, бесстрастное и спокойное в смерти, нагоняло неконтролируемый ужас, и Толик, не выдержав, заорал что было сил.

***

— Эй, ну что там?! — долетел снизу слабый голос Кострова, экспедиционного геохимика. — Достали?! Кидай веревку, а то околеем щас!

Узкий лаз странным образом изламывал звук, делал его глуше, душил. Толик в очередной раз подумал: какая большая удача, что его спасли. Не заори он в тот момент, когда мимо проходил начальник партии, как знать? Пожал бы плечами, увидев открытую дверцу ледника, да и захлопнул, оставив Толика замерзать в темноте, на куче мяса.

Наверное, так и умер этот несчастный… ненец? эвенк? нганасан? Аборигенов Толик различал плохо.

Из тоннеля показалась макушка мертвеца, вся седая от инея. Разволновавшийся Толик дернул так сильно, что чуть не сорвал повязку. Заныла прокушенная песцом ладонь. Ледяная глыба, когда-то бывшая человеком, вывалилась на пол, по инерции проскользнув несколько сантиметров.

— Хыыы! — осклабился Белорус. — Чисто санки, ага?

Он наклонился, ловко снимая с мертвеца веревку, аккуратно стравил ее вниз.

Чтобы избавиться от необходимости отвечать на дурацкую шутку, Толик подчеркнуто деловито завозился с повязкой.

«Завтра, — мысленно успокаивал он себя. — Завтра Штойбер свяжется с большой землей, запросит транспорт, чтобы забрать горе-биолога».

От предчувствия сорока уколов заболела задница. Толик негромко помянул песца матюгами. Так уж сложилось, что геологи не возят с собой полный курс вакцины от бешенства. Да и неполный не возят тоже.

— Клюет! — хохотнул Белорус, кивая на дергающуюся веревку. — Подсекай!

Морщась больше от тупого юмора, чем от боли, Толик схватился за веревку. Они подняли три оленьих туши, и лишь после этого выволокли Кострова, а за ним и Штойбера.

— Ууууххх! Дубааак! — Переминаясь с ноги на ногу, Костров растирал плечи. — Давайте уже на солнышко, что ли?

— Вы бы, коллега, еще в футболке полезли, — смерив скептическим взглядом ветровку Кострова, проскрипел Штойбер.

Начальник партии, Иван Михайлович Штойбер, ворчал больше в силу возраста.

Сам он, в противовес подчиненному, в ледник спустился в полном обмундировании. Немец, у них порядок в крови. Даже шапку надел меховую. Но перед этим самолично промыл и обработал рану Толика.

***

— Не шевелитесь, Анатолий! — Штойбер неодобрительно пожевал губами, отчего густые бакенбарды на его щеках зашевелились, точно живые. — Ей-богу, не так уж и больно…

Поглощая кровь, перекись водорода зашипела, вспенилась. Толик дернулся было, но Белорус, хмыкая в усища, навалился всем своим немалым весом, прижал поврежденную руку к столу.

Хлопнула дверь. В барак широким шагом ворвался Выхарев, станционный сторож, торжественно, словно реликвию, несущий бутылку спирта из личных запасов начальника экспедиции. Пока Толик, стуча зубами о граненый стакан, вливал в себя едва разбавленный спирт, теплый и противный, Штойбер молчал, потирая выбритый подбородок.

От шкворчащей сковороды шел аппетитный аромат жареного лука и моркови. Булькала вода в кастрюле с незадавшимся супом. Сидя у тихо гудящей кухонной печки, Толик разомлел, поплыл. Могильная стылость, казалось, засевшая глубоко в костях, покидала дрожащее тело.

— Значит, Анатолий, вы обнаружили склад оленины? — оглаживая роскошные бакенбарды, спросил Штойбер.

— Д-да какой, к черту, ск-клад?! — Толик выпучил глаза. — Иван Михалыч, вы н-не слышали, что ли? Там ч-человек! Мертвый!

— Слышал, слышал, не волнуйтесь. Просто хочу видеть все детали головоломки.

— Что? Какие д-детали? П-покойник!..

Толик закашлялся, и Белорус заботливо похлопал его по спине ладонью. Словно лопатой приложил. Забулькало бутылочное горлышко — это Выхарев, закусив губу от усердия, профессионально разводил еще одну порцию спирта. Снова хлопнула дверь.

Геохимик Костров, со связкой упитанных гольцов в одной руке и удочкой в другой, не скрывал недовольства. Бросив рыбу на стол, нахмурился, глядя на Толикову руку.

— Ну и что тут у вас приключилось?

— Толик жмура нашел! — Белорус с готовностью принялся посвящать Кострова в последние новости.

Воспользовавшись паузой, Штойбер завершил перевязку и сказал:

— Детали, Анатолий, на то и детали, что за целым мы их обычно не видим. Только без них, когда целое перестает складываться, начинаем понимать, насколько они важны. Вот вы, например, знали, что в прошлом сезоне на станции пропал работник? Сторож, напарник нашего Выхарева.

— Точно, — не сводя плотоядного взгляда с кружки, подтвердил Выхарев. — Жэка Филимонов. Мы с ним зимовали тут, за станцией присматривали. А по весне, вот прям перед забросом первой партии, он и пропал. Все обыскали — нету! Я так считаю, что он под лед провалился…

Выхарев икнул, будто подавился словами. До него наконец начало доходить.

— Обождите… думаете, это он, что ли?

— Н-нет… — неуверенно выдавил Толик. — Этот абориген какой-то… Узкоглазый…

— Как будто аборигена не могут звать Жэка Филимонов. — Штойбер откинулся на спинку стула, хмыкнул снисходительно. — Сейчас среди северных народов Евгениев куда больше, чем каких-нибудь Ябтунэ.

— Я Филимонова видал, — хмуро встрял Костров. — Мы с остатками экспедиции улетали, оставляли их с Выхаревым на зимовку. Он не местный. Обычный парень, рыжий, вся рожа в веснушках…

— Эх, Костров, Костров! — Штойбер картинно хлопнул ладонью по колену. — Нет в вас романтики. Такую версию похерили. Это же классический детектив в замкнутой локации! Потайной склад неучтенного мяса, пропавший геолог, таинственный труп и крайне…

Тут он красноречиво хмыкнул и, не скрываясь, покосился на Выхарева.

— …крайне ограниченный круг подозреваемых…

— Эх, не вышло из тебя Пуаро, Иванмихалыч! — пробасил Белорус.

— Рожа… — задумчиво пробормотал Толик.

— А? — не понял Штойбер.

— Костров сказал — рожа в веснушках… У того, под землей… — Толик передернул плечами. — У него все лицо в татуировках. Бледные такие, старые… Места живого нет…

— А ведь был же еще один… — задумчиво сказал Костров. — Кроме Жэки. Шитолицый…

— Даже так? — с интересом протянул Штойбер. — Дело, как говорится, принимает серьезный оборот.

Выхарев, поняв наконец, к чему они клонят, побледнел.

***

Из ледника мертвеца решили не доставать. Да, осень наступает, ртутный столбик на термометре уже пару недель не поднимается выше плюс десяти, но все же… В первом зале хватало естественного света, чтобы разглядеть тело как следует: высокий рост и покатые плечи, абсолютно нехарактерные для маленьких северных аборигенов, обвислый живот, кривые безволосые ноги. Мертвец был абсолютно гол, но грубые рисунки, чумы, лесенки и свастики, покрывали его от широкого лба до узловатых пальцев ног. На круглой, похожей на чан голове, жидкие черные волосы, собранные в две косы.

Растительности на лице не было, зато татуировок, бледно-синих узоров, хватило бы на добрый десяток человек.

— Шитолицый, — крякнул Костров, едва выбравшись из лаза. — Такую морду хрен забудешь.

Шитолицым его прозвали в шутку, вспомнив байку про грозное полумифическое племя, с которым в незапамятные времена враждовали нганасаны. Воины племени носили доспехи, украшали лица устрашающими татуировками и попортили миролюбивым оленеводам немало кровушки. Правда, согласно преданиям, настоящие шитолицие жили довольно далеко от этих мест, но разве такие мелочи остановят скучающих геологов?

Особенно когда первая часть прозвища так похожа на английское слово «shit».

Вблизи Костров видел его дважды, и вот сейчас — в третий раз. Шитолицый пришел с востока и пригнал с собой небольшое стадо. Выцветший армейский «колобок» за широкими плечами висел сдутым шариком, не заполненным и наполовину, отполированная винтовка выглядела хорошо сохранившимся музейным экспонатом, а татуировки навевали мысли о седовласых шаманах, хотя сам Шитолицый был мужчиной в расцвете сил. Начальник партии с радостью нанял его в помощь двум сторожам, остающимся на зимовку. Бумаги оформлять не стали, в качестве оплаты положили патроны, курево и несколько бутылок водки.

В Бухте Ожидания Шитолицый появлялся редко. Привозил на нартах две–три оленьи туши, уток и зайцев, получал расчет и вновь уезжал в тундру. В главное здание он не заходил, за общий стол не садился. Если не считать Выхарева и Филимонова, с геологами почти не общался. Потому-то нет ничего удивительного в том, что никто не хватился Шитолицего, когда он исчез. Крохотное стадо его пропало вместе с хозяином.

Разве что нарты остались, и человека думающего этот факт мог бы навести на определенные мысли, но где там думать о залетном нелюдимом аборигене, когда экспедиция сворачивается и перед отъездом надо упаковать не только пробы почвы, воды и растений, но и озаботиться красной рыбой, икрой и олениной для дома…

***

Конечно, Выхарев протестовал. Матерился, плевался, крестился истово, отталкивал тянущиеся к нему руки, однако все же был заключен под стражу. Белорус отнял у него два ножа, охотничий и складной, и чуть ли не за шкирку отволок на продуктовый склад — единственную комнату без окон и с врезанным замком. Битый час Выхарев кричал, требуя выпустить его «сию же минуту». От этой нелепой выспренности Толику становилось его особенно жалко.

— Вы все еще не можете сложить из деталей целое, Анатолий, — вещал Штойбер. — А ведь пазл-то не слишком сложный.

— Я уж как-то разобрался, что вы обвиняете Выхарева в убийстве… в убийствах? В пропаже тех двоих, в общем…

Толик взволнованно снял очки, закусил дужку. Происходящее казалось каким-то глупым театральным представлением. Исчезновения, трупы, тайны… Как мог он, рациональный, педантичный, угодить в любительскую пьесу по мотивам рассказов Агаты Кристи? Десять геологов пошли в ледник за мясом… Толик пытался придумать нормальную рифму, но получалась только непечатная.

— Анатолий, вы замечательный ученый и ценный сотрудник, но в некоторых вопросах проявляете поистине детскую неосведомленность! Давайте я вам кое-что проясню. Наша доблестная троица, похоже, организовала здесь небольшой прибыльный бизнес. Добывали красную рыбу, икру, оленину и сдавали какому-нибудь перекупщику в Хатанге, например. Бухта Ожидания — очень удобная точка, фактически готовая база для промысловиков. В озере полным-полно рыбы, из Таймырского заповедника прет непуганый, бесконтрольно плодящийся олень, а если и занесет сюда какого инспектора Рыбнадзора, то вот они мы, бедные геологи, нам по закону при полевых работах можно и охотиться, и рыбачить! Вон и пара рыбин вялится, для отвода глаз. А излишки — они под землей, ждут, пока приплывет перекупщик из Хатанги…

— Это я и сам понял, не тупой! — обиженно огрызнулся Толик. — Но убивать-то зачем?! Если у них тут такая слаженная преступная… артель.

— Конечно, вы не тупой, — спокойно сказал Штойбер. — Но, поправьте меня, вы ведь никогда не зимовали в таких местах? Без развлечений, без родных, без приятных собеседников? Я слышал байку про полярника, который поджег станцию, просто чтобы посмотреть на большой костер. Не в водке дело, на зимовке ее почти никогда нет, кончается сразу же. Скука всему виной. Она верная спутница безумия, а в безумии люди творят страшные вещи. Наш Выхарев мог напридумывать себе, что его товарищи филонят, работают меньше, чем он. Мог проиграть свою долю в карты и решить проблему долга радикально. Мог, в конце концов, убить их просто из любопытства, со скуки…

— Вы думаете, что второй… ну, этот… Филимонов… тоже мертв?

Толик вдруг ясно понял, что просто не желает спускаться обратно в ледяной склеп и всячески оттягивает этот момент. Понял и разозлился на себя за малодушие.

— К сожалению, я уверен, что внизу мы найдем еще одно тело. А также нереализованные запасы красной рыбы. А может, и чего похуже…

— Ч-то п-похуже? — от неожиданности Толик вновь начал заикаться.

— Оружейный схрон… — Подчеркнуто серьезный Штойбер пожал плечами. — Лабораторию по производству наркотиков… Да мало ли?

Глядя на вытянутое лицо Толика, он коротко улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— Да не напрягайтесь вы так, я же просто шучу! Хотел, понимаете ли, вас подбодрить… Вы ведь спуститесь со мной? Мы тут с вами самые тощие и легкие, Костров без труда поднимет нас в одиночку.

Толик обреченно кивнул. А что еще ему было делать? Белорус оставался стеречь Выхарева…

***

Тайник оказался куда больше, чем три верхних зала, взятые вместе. Оленья куча в высоту достигала трех метров. Спускаясь с нее, Толик понял, насколько ошибся в первичной оценке. Здесь лежало никак не меньше сотни туш. Как и предсказал Штойбер, нашлась и красная рыба. Не так много, как оленей, но все же… триста килограммов? Полтонны? Гладкие замороженные тела густо устилали пол. Добыча и впрямь была поставлена на широкую ногу.

Пропавший Филимонов обнаружился почти сразу. Кожа побледнела настолько сильно, что веснушек видно не было, зато рыжину кучерявых волос не скрыл даже налет инея. Толик долго не мог понять, что не так в этой жуткой фигуре, мирно вытянувшей руки по швам, пока не сообразил, что смотрит одновременно на лицо и спину покойника.

— Обратите снимание, как тело лежит, — подтвердил его догадку Штойбер. Пар облаками срывался с его узких губ и тут же рассеивался в холодном воздухе рукотворной пещеры. — Возможно, этот несчастный погиб случайно. Очень уж тут спуск крутой. Сорвался, да и свернул себе шею…

— А второй, этот… Шитолицый ваш? Он тоже поскользнулся? — Толик не удержался, съехидничал. — Какой-то подозрительно скользкий лаз тут, не находите?

— Может, и так… В конце концов, вы попали сюда точно так же. — Штойбер ничуть не обиделся. — Впрочем, это уже задачка для следствия…

На этом беседа заглохла. Следующие полчаса они провели, исследуя тайник.

Штойбер, казалось, полностью утратил интерес к покойнику. Ползал вдоль стен, легонько обстукивая их маленьким геологическим кайлом. Ну да, как он и сказал, пазл оказался не слишком мудреным и сложился именно так, как предполагалось, а сейчас перед ними была задачка куда интереснее. Вполуха вслушиваясь в бормотание начальника, Толик узнал, что пещера, похоже, все-таки естественная, но какая-то странная. И странность эта чрезвычайно занимала пытливый ум Штойбера.

Впервые присмотревшись к стенам, Толик заметил, что они и в самом деле слишком уж гладкие, точно отполированные. Даже размытое отражение дрожит в желтоватом свете фонаря. И пол подозрительно ровный. А если встать по центру пещеры, то будет видно, что форма ее — идеальная полусфера. Словно тут…

Мысль сорвалась, когда из лаза донесся приглушенный хлопок. Чуть погодя — еще один. А потом сразу два, с интервалом меньше секунды. Толик оторвался от созерцания льда, заинтересованно повел головой, прислушиваясь. Мимо, сутулясь, промчался Штойбер. Помогая себе кайлом, принялся карабкаться на оленью кучу.

— Что это? — обеспокоенно спросил Толик и тут же почувствовал себя неимоверно глупо. Можно подумать, Штойбер способен видеть сквозь толщу льда! Он ждал едкого замечания, но вместо этого услышал тревожное:

— Выстрелы. Это выстрелы.

Штойбер напряженно всматривался в лаз. Сверху слышались обрывки голосов, крики, но больше никто не стрелял. Наконец все затихло. Из ледяной трубы потянуло тишиной. Замершее сердце Толика осторожно застучало вновь. Может, не выстрелы?

Может, Штойбера подвел слух? Но веревка дернулась, шевельнулась змеиным хвостом, и тишина вдруг стала зловещей. Раздался новый звук, резкий, скользящий. Он нарастал, становился громче, и Толик, поняв, что сейчас произойдет, заорал начальнику:

— В сторону!!!

Тот, похоже, сообразил и сам, но отпрыгнуть не успел. Как пушечный снаряд, из лаза вылетел черный сгусток. Он ударился в Штойбера, сбил с ног, и вместе они покатились по склону из мерзлых туш. Луч налобника мигнул, пропал, возник снова и вновь пропал, теперь уже насовсем. Штойбер придушенно сопел. Облапившая его чернота молчала. В полном отчаянии, не зная, чем помочь и что делать, тонко, по-бабьи, визжал Толик.

***

Когда все улеглось и схлынула истерика, проснулась совесть. Дурацкий атавизм с единственным предназначением — мучить интеллигентов — запоздало терзал Толика. Ведь не помог, когда надо было! С места не сдвинулся, парализованный ужасом! Он украдкой бросил виноватый взгляд на Штойбера, но предательский налобник засветил тому прямо в лицо.

— Анатолий, держите ровнее! — Начальник поморщился, закрываясь ладонью.

Толик поспешно переместил луч. Широко открытые глаза мертвого Кострова глядели с укоризной. Мучительный стыд проступал на лице Толика пунцовыми пятнами.

Оставалось только глупо радоваться, что налобник Штойбера приказал долго жить.

Выстрел разворотил Кострову грудь. Снежно блестели обломки костей. Резко и противно пахло свежей кровью. Из кровавой дыры размером с кулак все еще тянуло влажным паром. Тело остывало стремительно. Толик поежился, кутаясь в аляску.

Показалось, что в пещере резко похолодало.

Мысли Штойбера, похоже, работали в том же направлении. По-стариковски упираясь руками в колени, он поднялся, отряхнул штаны и посмотрел на Толика такими глазами, что тот сразу все понял.

— Уууу, нет! — Толик замотал головой. — Михаил Иванович, нет! Я не полезу! Он же психопат, ну! Вы посмотрите, посмотрите, что он сделал!

Он простер руки к мертвому Кострову, словно призывая его в свидетели. Покойник невозмутимо молчал, отдавая ледяному куполу последние крохи тепла.

— Анатолий… Анатолий, послушайте меня… — Штойбер доверительно взял его за локоть. — Послушайте… Если мы останемся здесь, то погибнем, как эти бедолаги сторожа. Веревка пока еще висит. Но это пока!

— Вот вы и лезьте! — истерично вскричал Толик. — Че ж сами-то…

— Я слабее вас физически, я не смогу сам… — мягко перебил Штойбер. — Но куда важнее, что у меня, похоже, сломаны ребра. Мне даже дышать тяжело…

Отступив, он слегка завалился на бок и кашлянул. Как показалось Толику, не слишком натурально. «Старый хрыч! Одной ногой в могиле, а помирать все равно не хочет!» — с ненавистью подумал Толик. Однако резон в его словах был. Выхареву отступать некуда. Теперь, когда его преступление раскрыто, парой мертвецов больше, парой меньше, разница невелика. Он бросит их здесь, как до того бросил рыжего Филимонова и татуированного аборигена. Даже не вспотеет, убив еще двоих.

— Может, Белорус его зацепил? — неуверенно промямлил он. — Иначе почему он еще веревку не обрезал?

— Может, может! — с готовностью закивал Штойбер. — Наверняка так и есть!

Ладонь его нервно наглаживала седые баки. Толику мучительно хотелось врезать промеж них, прямо в блестяще-гладкий подбородок.

— Дайте сюда… — Он зло вырвал из рук Штойбера кайло, сунул в карман. — Подсадите!

Начальник с готовностью подставил руки. Резво, словно и не было у него никаких переломов. С плеч Штойбера Толик влез в трубу почти наполовину. Прокушенная песцом рука горела огнем, но он все же умудрился втянуть внутрь ноги и упереться спиной.

— Фонарь! — в голосе Штойбера пойманной птицей забилась паника. — Оставьте мне фонарь!

— Да, конечно! — мстительно выдохнул Толик.

Враскоряку, оскальзываясь и шипя от боли, он принялся отвоевывать у лаза сантиметр за сантиметром. Метров восемь–десять, твердил он после каждого рывка. Здесь всего-то метров…

Над головой громко зашуршало, хрустнуло сломанной веткой. На рукав аляски шлепнулись темные капли. Замерев от ужаса, Толик запрокинул голову, освещая переливающийся всеми оттенками синевы тоннель. Прямо над ним висело усатое лицо Белоруса.

Грузное тело в тоннеле помещалось с трудом. Плечи упирались в стенки, а где-то за ними угадывались сложенные по швам руки и объемное пузо. Белорус застрял, как пробка в бутылке. Глядя на него, Толик впервые ощутил приступ клаустрофобии. От стеклянных глаз мертвеца веяло черной жутью.

Белорус сипло хэкнул, щедро обдав Толика кровавой слюной. От неожиданности Толик чуть не сорвался — нога соскользнула, и только веревка, намотанная на руку, спасла от падения. Сверху захрустело, противно, до мурашек на затылке. Белорус дернулся, опускаясь на несколько сантиметров. Снова хруст, кашель и новая порция кровавой мокроты, от которой испуганный Толик даже не попытался прикрыться. Он наконец понял и затрясся от ужаса. Это не кашель, не предсмертные судороги. Это под давлением сверху выходит воздух. Кто-то с усилием, ломая кости, проталкивал крупное тело в узкий лаз.

Очки заляпало кровью, но не было времени протирать. Кое-как обмотав трос вокруг ноги, Толик поспешно съехал вниз. Резкое приземление болью отдалось в лодыжке. Его тут же схватили за плечи, встряхнули. Перед глазами замаячил бледный как полотно Штойбер. Толик оттолкнул его, отошел на пару шагов и вынул из кармана кайло. Оружие так себе, но лучше с ним, чем без него.

— Анатолий?! Анатолий?! Что случилось? Почему так быстро? Что там?

Вопросы сыпались градом, но Толик лишь крепче стискивал кайло, не отрывая глаз от воронки лаза, в которой уже показалась растрепанная голова Белоруса. Рывками появились плечи, грудь. Освобожденная рука повисла плетью, закачалась, словно приветствуя собратьев по несчастью. Забарабанил по шапке Штойбера мелкий кровавый дождик. Начальник экспедиции посмотрел наверх, задушено всхлипнул и мелко застучал зубами. С мерзким чавканьем, окровавленной кучей, ему под ноги шлепнулся мертвый Белорус.

***

Долго еще они ждали, когда спустится Выхарев. Стрелять сверху он не сможет, позиция неудобная, а значит, можно побороться. Но минуты шли, струйка крови, текущая изо рта Белоруса, замерзла, пальцы Толика, стиснувшие рукоять молотка, окоченели, а лаз по-прежнему чернел, словно пустая глазница. Штойбер сидел на коленях, раскачиваясь взад-вперед, и все бормотал:

— Как же это? Как же так-то?

Толик спрятал молоток, подышал на озябшие руки.

— Перестаньте скулить уже, — бросил он неприязненно. — Надо что-то делать.

Он грубо пихнул Штойбера в плечо. Обреченная покорность начальника экспедиции бесила даже больше, чем то, что это он затащил Толика в ледяную могилу.

Отчаянно зудела прокушенная песцом рука, напоминая, что время уходит, а вирус бешенства расползается по организму. Впрочем, если они так и останутся сидеть в этой могиле, холод убьет их куда раньше, чем прилетит самолет с вакциной.

Злость на время вытеснила страх, придала сил и куража. Казалось, подпрыгнуть бы, уцепиться за края, и он на одних пальцах взберется, выползет наружу и раскроит башку Выхареву геологическим кайлом. Толик даже взялся за веревку, натянул… Она ответила мрачным шорохом, провисла и начала складываться у ног кривыми кольцами.

— Ну вот и все… — отрешенно подвел итог Штойбер. Расширенные зрачки его смотрели в никуда. — Ну вот и все…

— Хватит! Хва-тит! — сквозь зубы прошипел Толик. — Нас будут искать! Нас же будут искать, да?!

— Опомнитесь, Анатолий, — слабый голос Штойбера был едва слышен. — Сеанс связи раз в неделю. Крайний был вчера. Нас не хватятся еще дней шесть. Да и тогда никто не погонит сюда самолет со спасателями. Спишут на поломку радиостанции. Ну а ближайший борт, по расписанию, сами знаете когда…

— Через месяц… — непослушными губами прошептал Толик.

— То-то же… — Иван Михайлович кивнул. — Мы замерзнем через несколько часов…

Ноги подвели, задрожали, как желе, и Толик устало опустился рядом с начальником. Ни следа не осталось от боевого задора. Хотелось взвыть. Хотелось ударить кого-нибудь. Но больше всего хотелось плакать.

На четвереньках Толик отполз к стене. Здесь он, игнорируя протесты Штойбера, выключил фонарь, свернулся в позе эмбриона и беззвучно зарыдал. Холод и Темнота обняли его, без слов запели свою колыбельную, в которой все явственнее звучал голос верного спутника этой мрачной парочки. Голос Смерти.

***

Его разбудило чужое присутствие. Как бы тихо ни двигался пришелец, организм Толика, задравший все чувства на максимум, ощутил движение, дыхание, учащенное биение сердца, приглушенный свет чужого фонаря и послал хозяину сигнал тревоги.

Толик разлепил заиндевевшие веки, проморгался. Сгорбленный силуэт подкрадывался к спящему Штойберу. Не полагаясь на холод, Выхарев пришел довершить начатое.

Толик оскалился, перехватил кайло за боек, острым концом вниз, словно нож. Опасаясь выдать себя неосторожным звуком, он двигался медленно, как улитка, но все же ему казалось, что суставы стреляют и нестерпимо громко шуршит замерзшая одежда. Лишь подошвы унтов молчали, мягко ступая по оленьим телам.

За пару шагов от убийцы Толик заорал, подбадривая себя, и бросился в атаку. Коварный олений рог вцепился ему в стопу, и вместо шеи кайло вонзилось Выхареву в лопатку. Под весом падающего Толика острие распороло куртку до самого пояса. Белый утеплитель тут же набух от крови.

Выхарев завизжал, развернулся, замахал руками в бесплодной попытке достать до спины. Толик рывком вскочил на ноги, боднул его в грудь, опрокидывая навзничь. Не давая опомниться, вскочил сверху, нанося удар за ударом. Очки упали, с перекошенных губ слетала слюна вперемешку с неразборчивыми проклятиями, и Толик радовался, что вместо лица Выхарева видит лишь расплывчатое пятно.

— С-с-сукаааа! — выдавил он.

Обессилившие руки вонзили кайло в последний раз, под ключицу, да там и оставили. С трудом поймав равновесие, Толик встал. Ватные ноги держали плохо, и от желания пнуть истекающего кровью Выхарева пришлось отказаться.

— Михалваныщ… Мих-хал… Ваныщ…

Сердце колотилось у самого горла, мешая говорить.

— Мих-хал Иванышч… Встаайте… Встайте…

Толик потянул лежащего Штойбера за руку. Начальник экспедиции оказался чудовищно тяжел. Тело его неохотно поднялось, чтобы тут же завалиться на правый бок.

Бледное лицо уткнулось в оленьи ребра. Глаза Толика защипало. Даря коже краткую иллюзию тепла, покатились по щекам злые слезы.

— Доволен? — склоняясь к умирающему Выхареву, крикнул Толик. — Всех убил, сука! Всех! Стоило оно того, а?! Мясо твое сраное… эта рыба твоя… стоило?!

Выхарев в ответ захаркал кровью, замотал головой.

— Не стоило, — кивнул Толик. — Пять человек… Пять! И за что? Из-за оленины, сука… Ты хоть чуть-чуть сожалеешь? Хоть чуть-чуть?!

Выхарев вновь помотал головой. Из последних сил хлопнул себя ладонью по груди.

— Ни капли? — горько переспросил Толик. — Ну и мразь же ты…

Голова Выхарева, как заведенная, болталась влево—вправо, влево—вправо. Рука хлопала по груди, отчего из прорех медленно сочилась вязкая краснота. Влево-вправо, хлоп-хлоп. Влево-вправо, хлоп-хлоп. Потихоньку до Толика начал доходить иной, пугающий смысл предсмертных жестов. Не я, пытался сказать Выхарев. Это не я.

***

Груда оленей, рыбы, птицы и пять человек. В окружении мертвецов время утратило всякий смысл. Что покойнику минута, час, да хоть бы и вечность? В мавзолее изо льда он вечно пребудет таким, каким его забрала Смерть. Обхватив колени руками, Толик сидел в полной темноте. Убийство Выхарева спалило его изнутри, сил не осталось даже на страх, не говоря уж о том, чтобы выбраться на поверхность.

— Он пришел нас спасти… — шептал Толик. — Пришел нас спасти…

Глаза быстро привыкли к мраку, и оказалось, что он не такой уж кромешный. От стен, пола и свода истекало голубовато-зеленое сияние. Слабое, но достаточное, чтобы различать силуэты погибших коллег. Бесформенная куча — Белорус. Распластанный бедолага Выхарев. Штойбер завалился на бок, будто спал. Где-то ниже лежали Костров и Филимонов.

Толик понимал, что с каждой секундой он не становится сильнее. Холод вытягивал жизнь, делал волю хрупкой, как свежий лед. Следовало встать, встать прямо сейчас, ухватиться за веревку и ползти на свет, к невозмутимой осенней тундре, геологическим баракам, к радиостанции, но сон невесомо касался опухших век, обещал отдых.

Единственное, что не давало упасть в его мягкие объятия, — нарывающая рука, хранящая глубокие отпечатки песцовых зубов.

Когда с потолка посыпались кристаллики льда, Толик апатично взглянул на лаз.

Сейчас ему было все равно, спасут его или убьют. Просто хотелось понять, что же произошло на поверхности, пока он был тут, в потайной пещере. Хотелось узнать, отчего мир обезумел, и Толик надеялся, что тот, кто спускается к нему, несет с собой хоть какое-то объяснение…

Сперва показались руки. Мускулистые темные плети вытянулись из лаза, вцепились в края, кроша лед. Следом появилась голова, узкие плечи и длинное, невероятно тонкое тело. Держась на руках, оно стекло до оленьего холма, коснулось пальцами ног и каплей переместило верхнюю часть к низу. Захрустели встающие на место кости. Фигура уплотнилась, налилась грозной мощью. На четвереньках, враскачку, двинулась к затаившему дыхание Толику.

На темной фигуре проявился плоский бледный овал, и Толик почти не удивился, разглядев узкие глаза, неряшливые косы и вязь татуировок. Шитолицый сидел неподалеку, жадно втягивая воздух носом. Верхняя губа приподнялась, обнажая кривые желтые зубы. Замерев, Толик апатично ждал момента, когда они вонзятся ему в горло.

Однако усталое сердце отмеряло секунду за секундой, а Шитолицый все не нападал.

Подвижный, как шарик ртути, абориген не двигался — перетекал. По-прежнему голый, он, казалось, совершенно не чувствовал холода. «Кусок замороженного мяса, — напомнил себе Толик, — когда мы его достали, это был кусок замороженного мяса». Он нервно хохотнул, все еще не веря происходящему. Крепко зажмурился, с силой протер глаза, едва не содрав кожу…

Шитолицый ползал по оленям, словно гигантская ящерица, почти касаясь их отвислым брюхом. Конечности передвигались парно: левая рука — правая нога, и наоборот, правая рука, левая нога. Почему-то именно нечеловеческая пластика размороженного заставила Толика лязгнуть зубами. Спиной вперед он отполз к стене, где и затрясся, выстукивая челюстями рваный ритм. Лопатками упираясь в твердый бесстрастный лед, Толик дрожал вовсе не от холода.

Круги сужались и расширялись по мере того, как Шитолицый приближался или отдалялся от жертвы. Один раз он прополз прямо по стене. Пальцы—присоски и голые подошвы ног липли ко льду, и это было так неправильно, что Толик спрятал лицо в ладонях. Кажется, он плакал. Кажется, пытался говорить с этим. Кричал, умолял, ругался.

Кажется, это менялось, вытягивалось, сплющивалось. Хрустя суставами, удлиняло руки и укорачивало ноги, ломало лицевые кости, превращая их в волчью пасть, в три ряда выстраивало кривые зубы, до невообразимых размеров расширяло плечи, взламывало грудную клетку и перебирало раскрытыми ребрами, словно острыми жвалами.

Толик прозевал момент, когда Шитолицый снова возник рядом. Крик встал поперек горла, сжалась мошонка. Шитолицый на двухметровых паучьих руках вытянул змеиную шею. Уродливая голова склонилась, тряхнув косами. Вывернутые ноздри затрепетали, обнюхивая Толика сверху вниз — шапку, искривленное ужасом лицо, утепленную куртку, пока, наконец, не добрались до перемотанной бинтами руки.

Угловатое горло с тремя кадыками заклокотало, забулькало. Скривилась изукрашенная выцветшими татуировками морда. Шитолицый отпрянул.

В воздухе мелькнуло что-то похожее на хвост. Паучьи лапы-руки неслышно ступали по мерзлым тушам. Нижняя челюсть Шитолицего поехала к груди, к животу, ставшему вдруг впалым. Задние лапы вырвали из кучи ближайшего оленя и, ломая кости, просунули в разверстую пасть. Треск стоял такой, что Толика замутило.

За первым оленем последовал второй. За ним — третий. Четвертый. Пятый.

Неутомимая костяная мясорубка перемалывала оленину вместе с рогами, костями и копытами. Суставчатая лапа накалывала тяжелые тела, без труда поднимая их в воздух.

Так же легко взлетел и Иван Михайлович Штойбер.

Взметнулись и опали безжизненно руки. Голова запрокинулась на спину, раскрывая чудовищную рваную дыру в горле. Лишь на мгновение. Сомкнулись зубы, и Штойбер целиком исчез в пасти Шитолицего. Мясорубка заработала с новой силой.

Чтобы не слышать, как человека превращают в еду, Толик заколотил себя по ушам.

От боли прояснилось в голове. Ненависть дала сил встать на ноги. Гротескное существо, меняя формы, сновало по пещере, пожирая свои запасы, росло, менялось, становясь все меньше похожим на узкоглазого аборигена. До вымотанного Толика, зараженного бешенством, ему не было никакого дела, и Толик решил этим воспользоваться.

Поначалу подъем никак не давался. Веревка, по которой спустился несчастный Выхарев, оказалась толстой и грубой, и Толик никак не мог найти достаточно сил, чтобы обхватить ее пальцами как следует. Раз за разом он скатывался обратно, падал на задницу, к месту вспоминая физкультурную дисциплину «лазанье по канату», которую в школе так и не сумел сдать.

Каким-то чудом ему удалось добраться до лаза. Там стало легче. Помогая ногами, перебирая дрожащими от усталости руками, Толик втягивал себя по наклонному тоннелю, каждый миг ожидая, что вот сейчас снизу вынырнет гибкая суставчатая конечность и черные когти пронзят ему икры, потянут обратно, во тьму. Даже выбравшись на поверхность, он долгое время не мог поверить, что кошмар позади, и все перебирал ободранными руками старый канат.

После подземного ада в леднике было светло, как днем. Глаза обожгло, и Толик с трудом поборол желание забиться в какой-нибудь темный угол. Надо убраться как можно дальше отсюда, заколотить вход в ледник досками, связаться с Большой землей. Вызвать в Бухту Ожидания специалистов с ружьями, огнеметами и динамитом, чтобы даже пепла не осталось от твари и ее страшного логова.

Ноги слушались плохо, передвигались, как тяжелые чугунные заготовки. Колени не сгибались. Весь пол перепачкали недвусмысленные бурые следы. В последнем зале Толику почудилось, что в том месте, куда они с Белорусом уложили Шитолицего, кто-то лежит, но свет разъедал глаза, а страх подталкивал в спину. Толик дотащился до выхода, крепко зажмурился, выныривая под синее небо, все еще по-летнему бездонное. Подсматривая путь сквозь пальцы, он ковылял к главному корпусу, натыкаясь на пустые бочки из-под дизтоплива, пьяными дугами огибая ржавые вездеходы и трактора.

Чавкала под сапогами раскисшая тундра — налило столько, словно дождило с неделю, не меньше, — но выискивать мостки не хотелось. Хотелось забиться в барак, задернуть шторы, дать опаленным глазам отдыху. Свет причинял не иллюзорную, а вполне физическую боль, разрезая мозг на части.

Главный корпус встретил промозглой сыростью нежилого помещения. Как будто уже давненько никто не запускал дизель-генератор, не топил печь. Пахнуло плесенью, затхлостью и тухлятиной. Толик едва ли обратил на это внимание. Ввалился в общий зал, торопливо опустил шторы на окнах, захлопнул двери, и лишь после этого обессиленно сполз на пол у печки. Глаза отпустило. Ржавые пилы, терзающие мозг, выключились.

Вонь тухлого мяса была здесь особенно сильной. Источник обнаружился сразу.

Оленья нога, ободранная, но не разделанная, еще даже с копытом, почернела, местами проросла густой шубой плесени. Толик зажал нос, борясь с позывами рвоты, когда понял, что рвать ему нечем. Он не ел, должно быть, целые сутки. Взгляд самовольно пробежался по кастрюлям. В стоящей на плите сковороде догнивала темно-серая жижа, бывшая, должно быть, зажаркой.

Толик отмахнулся: потом, все потом! Шатаясь, добрался до комнаты Штойбера… и тихо присел на аккуратно заправленную койку. С письменного стола, зияя раскуроченными внутренностями, на него смотрела мертвая радиостанция. Последняя надежда, убитая татуированным демоном тундры. «…Ближайший борт, по расписанию, сами знаете когда…» — прошелестел в пустой голове шепот Ивана Михайловича.

— Месяц… — пробормотал Толик.

С новой силой заныла рука. Он поискал глазами календарь, кажется, был у Штойбера настенный… На тумбочке в изголовье кровати стоял будильник, но толку от него было чуть — мерцающая зеленым дата ускакала недели на две вперед. В глазах помутнело, расплылось. Толику стало до одури жаль себя: пройти через ад, выжить, выбраться, и все же проиграть…

Он всхлипнул, смахнул повисшие на носу слезы. Попытался собраться. Надо было что-то делать, как-то предупредить пилотов и будущие экспедиции о смертельно опасном соседстве. Надо написать все подробно, разъяснить, указать, потому что, когда прилетит самолет, сделать это будет уже… Толик упрямо тряхнул головой, и только сейчас понял, что все еще не снял теплую шапку. Странно, но ему совсем не было жарко — дыхание паром вырывалось изо рта, похоже, за неполные сутки осень в Бухте Ожидания наконец-то наступила.

Не отвлекаться! У Штойбера найдется ручка, и бумаги полно, нужно просто сесть и обстоятельно изложить весь этот невероятный кошмар. Но сперва… надо обезопасить себя. Взрывчатки у экспедиции, конечно, не было, но если разжечь в леднике огромный костер, закатить несколько бочек солярки, тепло наверняка обрушит своды, засыплет проклятую пещеру вместе с ее обитателем.

Толик представил, как пылает огонь, как плачут стены ледника и звенит капель, немыслимая в этом царстве вечного холода. Мысли его потеплели, размякли. Засыпая, он подумал — а что, если поджечь главный корпус? Наверное, это будет красиво…

Автор: Олег Кожин

Источник (DARKER – онлайн журнал ужасов и мистики)

Сообщество автора в вк (там можно приобрести его книги, в том числе и с автографом, и найти ссылки на другие ресурсы автора)

Сообщество иллюстратора в вк

КРИПОТА – Первый Страшный канал в Telegram