Ghoap? Ghoap.

Так мы и поверили.

2026-05-17T13:30:06.693Z

🦈🩵🦈

2026-05-18T06:23:08.755Z

Это сезонная сходка для спаривания, которая проводится дважды в год. Хорни русалки из самых разных стай собираются вместе в надежде найти себе пару. Соуп, русал-тигровая акула, сделал в этом году абсолютли все возможное, чтобы заполучить козырный знак отличия - церемониальное ожерелье из каких-то зубов.
Гоуст — русал-китовая акула. Его косяк никогда не отбирал его для этого фестиваля безудержного траха, поэтому он не имеет права там участвовать. Вместо этого он просто патрулирует территорию, и именно тогда Соуп внезапно привлекает его внимание.

И маленькое примечание: вильнуть хвостом в такой непосредственной близости от другой русалки, как это сделал Гоуст, считается грубостью (на самом деле он просто завидует тому, кого Соуп выберет себе в пару).

Обожаю Кентукки

2026-05-08T10:55:08.392Z

Автор: bravo six, going queer
Оригинал: http://archiveofourown.org/works/42725178
Переводчик: https://t.me/neungeschich из команды канала ghoap?ghoap

PG-13, кинк на похвалу

Краткое содержание:
Гоуст горд собой. Еще он гордится, что все это, блядь, закончилось, и они наконец-то могут выдохнуть. Когда нужно место для отдыха, а база далеко, руку помощи может протянуть бывший брат по оружию.
...о, а он не говорил, что Соуп порой просто невыносим?

Примечания:
Вдохновлено разговором в баре в миссии «В одиночку» (MW2022):
– Я в баре, элти.
– Любишь текилу?
– Я бы не отказался выпить сейчас.
– Я бы убил за стаканчик виски.
– Ты хотел сказать скотч?
– Я пью бурбон.
– Деревенщина.
– Обожаю Кентукки.

Макаров вернулся в игру. Ну и день сегодня выдался!..

Им удалось убрать Грейвза, а Шепард просто... свалил в закат? Эль Син Номбре, Валерия, – та тоже свалила в закат. Но более окончательно и бесповоротно. И, как выяснилось, за всей этой историей с ракетами стоял гребаный Владимир Макаров. Твою ж мать.

И сейчас они все в баре, все вместе. Здесь тихо. Вообще-то, бар уже закрыт, но им нужно было местечко, чтобы все обсудить, а хозяин оказался ветераном. Он был настолько добр к ним, что предоставил им свой бар и даже отключил камеры наблюдения на несколько часов. Гоуст был очень благодарен за это. За секретность там, где ее вообще не ждешь. Маловероятный, но приятный сценарий.

Он не в курсе, как они договорились насчет выпивки, но Соуп только что отошел от Прайса и Ласвелл и, тепло улыбнувшись, поставил перед ним стакан.

– Ты сказал, что пьешь бурбон, верно?

Гоуст улыбается, пряча эмоции за балаклавой.

– Верно.

– Можно спросить тебя кое о чем, элти? – спрашивает Соуп в какой-то момент и опускает взгляд, когда Гоуст задирает маску, чтобы сделать глоток. Поставив стакан, он снова прячет лицо и вопросительно вскидывает бровь.

– Мы не на службе, незачем обращаться ко мне по званию. Говори, что хотел.

Соуп кивает, сверля взглядом свой стакан. Гоуст понятия не имеет, к чему он клонит, но спрашивать нет желания.

– Тогда... в Лас-Алмасе... той ночью...

Выражение лица Гоуста невольно меняется с любопытного на сочувствующее. Он знает, что та ночь до сих пор мучает Соупа. Несколько дней назад он слышал, как тот проснулся с криком, и как Прайс потом успокаивал его. Вряд ли они знают, что Гоуст слышал их тогда, и лучше бы все так и осталось.

– Продолжай, – мягко подбадривает он, и Соуп открывается от разглядывания стакана. Саймон ему улыбается, и даже если Соуп этого не видит, то наверняка замечает морщинки в уголках его глаз, потому что улыбается в ответ.

– Кого ты имел в виду под «мы»? Когда ты ответил мне по рации, ты сказал: «Мы думали, что потеряли тебя». Кто эти «мы»?

Гоуст молча смотрит на него. Давящая пауза затягивается, и Соуп неловко переминается с ноги на ногу, то открывая, то закрывая рот, в итоге Гоуст говорит:

– Я думаю, как лучше сказать.

Соуп нервно сглатывает и кивает; отхлебнув немного из стакана, он снова утыкается в него взглядом.

– Не знаю, – задумчиво произносит Гоуст спустя несколько секунд. Соуп странно смотрит на него. – В ту ночь я мало о чем думал. Просто пытался выжить и найти тебя, чтобы мы выбрались оттуда. Может быть, я думал о сто сорок первом, – пожав плечами, говорит он. – Как я уже сказал, я не знаю.

Как ни странно, в этом есть смысл. Режим выживания делает с людьми забавные вещи. Соуп сам, черт возьми, без понятия, о чем он думал, когда отвечал Гоусту той ночью, и молча кивает.

– Да, наверно, не парься.

Гоуст хмыкает, его взгляд скользит по руке Соупа. Похоже, она до сих пор немного болит, он напряжен, и Гоуст периодически замечает, как Соуп старается не морщиться и не вздрагивать, когда делает слишком резкие или размашистые движения. Это чудо, что ему удалось почти в одиночку прикончить Грейвза в том танке.

– ...Как там твоя рука, кстати? – его голос звучит намного мягче, и взгляд Соупа снова мгновенно сосредотачивается на нем. У него такие ярко голубые глаза, они каждый раз застают его врасплох.

– Она... – Соуп замолкает на секунду, вздыхает. – Так себе. Болит. Если задираю локоть хоть немного выше плеча, боль просто адская. Больно поднимать вещи. Долго держать что-то тяжелое – тоже. Медсестры говорят, похоже на надрыв связок, мол, я слишком рано вернулся в строй после ранения.

Гоуст вздыхает и кивает, чувствуя, как из него что-то вытягивают, а он даже не сопротивляется. Соупу, должно быть, очень больно, а он этого и не заметил.

– Спасибо вам с Рудольфо, что обработали мою рану.

Взгляд Гоуста снова возвращается к Соупу. Тот улыбается ему, тепло и искренне, на лбу образуется трогательная морщинка. Гоуст сглатывает и хмурится. Ему не нравится, когда люди смотрят на него так.

– Я... сомневаюсь, что выжил бы без вашей помощи. Рудольфо сказал, что ты нашел мне капельницу. – Соуп слегка касается ботинком голени Гоуста под столом. – Спасибо, что спас мою задницу, Гоуст.

Он едва заметно кивает, чувствуя, как пересыхает во рту, и еле выдавливает из себя в ответ:

– Это меньшее, что я мог сделать. Я – твой лейтенант. Ты был и остаешься моей ответственностью. Я тебя без боя не отдам.

Соуп улыбается ему, морщинка на его лбу разглаживается.

– Не знай я тебя, подумал бы, что я тебе небезразличен.

Гоуст фыркает и закатывает глаза. Соуп смеется, открыто и тепло; Прайс и Газ сидят за стойкой неподалеку, и Газ на мгновение переводит взгляд на них. Соуп кивает ему, и Газ, улыбнувшись, поворачивается обратно к Прайсу, который увлеченно слушает рассказ Ласвелл. М-да. Им и правда нужна была эта передышка.

Он чуть ерзает на стуле и молча отпивает из стакана. Он не помнит, когда в последний раз пил алкоголь, и, если по-честному, немного соскучился по нему. Порой самые простые вещи в жизни действительно очень важны.

Погруженный в свои мысли, Гоуст не замечает, что Соуп смотрит на него, невольно подмечая, как ему удается скрывать большую часть лица и при этом продолжать прикладываться к стакану, и то, как тень от ресниц под его глазами кажется темнее, чем несколько дней назад. Он симпатичный, думает Соуп. Особенно теперь, когда ему удалось хорошо рассмотреть лицо Саймона. Он помнит, как его поразило то, что он увидел под маской: проницательные голубые глаза, решительное выражение лица, волевой подбородок, щетина. Пожалуй, Гоуст даже красив, думает он. Интересно, не смутит ли его предложение снова снять маску?

...теперь ему вроде как даже стыдно за то, что он сомневался тогда в словах Гоуста.

Через несколько мгновений Саймон замечает этот пристальный взгляд. Балаклава снова на месте, и он бросает взгляд в другой конец бара – туда, где Родольфо и Алехандро оживленно болтают за своим столиком. Родольфо смеется, улыбается, а Алехандро активно жестикулирует.

Он искренне радуется за них, но, почувствовав на себе обжигающий взгляд, оборачивается и понимает, что Соуп буквально буравит его глазами. Гоуст в ответ приподнимает бровь.

– ...прости, что решил, будто ты страшный, – выдает вдруг Соуп.

Гоуст фыркает.

– Прощаю. Неужто я тебя так впечатлил, что ты решил извиниться? – дразнит он, а Соуп стонет и закатывает глаза.

– Только не думай, что я сейчас начну клясться тебе в вечной любви или руку с сердцем предлагать.

Удержаться невозможно, и Гоуст громко хохочет, качая головой, пытаясь подавить горечь разочарования, для которого, как он сам себя убеждает, нет никаких причин. Нет причин, совсем никаких. Даже когда он смотрит на хмурое, почти надутое лицо Соупа, а сердце предательски екает в груди, он повторяет это. Нет причин расстраиваться, что Соуп ни в чем не признался. Ни одной.

– С чего ты взял, что мне нужны признания? – посмеиваясь, спрашивает он, и Соуп хихикает.

– Без понятия, просто не хотел, чтобы ты питал надежды, – он явно пытается подколоть Гоуста, но выходит плохо, потому что тот давится смехом, прикрываясь рукой. Ткань скрывает ухмылку, но уголки глаз предательски щурятся.

– Не волнуйся, приятель, никаких надежд.

Несколько секунд они сидят в тишине, Гоуст откидывается назад, оглядывая сидящих в баре. Газ шокированно, почти обиженно смотрит на Прайса, а Ласвелл смеется, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Он улыбается. Приятно видеть, что его второй сержант ладит с кэпом.

– Но я все-таки беру свои слова назад.

Гоуст оборачивается на Соупа, удивленно приподняв брови.

– О том, что ты, возможно, страшный, – поясняет Соуп, порозовев щеками. Он отодвигается, избегая зрительного контакта, и Гоуст понятия не имеет, что на это ответить. – Ты... на самом деле очень красивый. Не знаю, на что я тогда рассчитывал, но… когда ты снял маску, я был в шоке. Ты потрясающе выглядишь.

Создается впечатление, будто в самом конце Соуп с трудом подобрал слова, из-за которых Гоусту все равно перехватывает дыхание. Он еле сглатывает, чувствуя, как от румянца теплеет лицо под балаклавой, а сердце бешено заходится в груди. Он снова с трудом сглатывает и, пытаясь списать все на осипшее от смеха горло, отвечает хриплым голосом:

– Спасибо.

– М-м, – Соуп смущен. Настолько, что не скроешь, как ни старайся. Какое-то время они оба молчат, Гоуст буравит взглядом свой стакан, а затем обводит взглядом комнату. Все присутствующие здесь так или иначе видели его лицо.

(Прайс был первым. Ласвелл увидела его лицо, когда пришла навестить его в больнице после неудачной миссии и захотела лично сообщить ему о других раненых. Рудольфо, Алехандро и Соуп впервые увидели его на базе Вакерос, перед тем, как вместе отправиться на поиски Грейвза).

Гоуст тянется к лицу и после минутного колебания снимает балаклаву. Соуп буквально впивается в него взглядом. Он пытается что-то сказать, но тут же замолкает.

Гоуст с трудом сглатывает, ставит стакан на стол и аккуратно откладывает маску в сторону, прежде чем протянуть руку и взъерошить волосы. Ему не нужно зачесывать их с гелем, маска прекрасно удерживает все на месте, а значит, что теперь они немного торчат во все стороны. Он слегка качает головой, опускает руку и делает глоток бурбона, на мгновение поймав внимательный взгляд Соупа.

Тот тихо выдыхает, а затем улыбается, легкомысленно, открыто, как ребенок на Рождество, и тоже отпивает из своего стакана.

После этого Гоуст почти ничего не говорит. Просто старается не смотреть Соупу в глаза, вместо этого слушает разговор Газа, Прайса и Ласвелл. Сначала прислушивается к тому, что они говорят о ее жене, а после к тому, что Газ хочет когда-нибудь завести собаку и какую породу ему следует выбрать. На это Гоуст улыбается уголком губ. Это мило.

– Ты невероятен.

Улыбка мгновенно сползает с его лица, и он переводит удивленный взгляд на Соупа, который смотрит на него с нежностью. Гоуст с трудом сглатывает ком в горле, а Соуп снова ему улыбается.

– Я серьезно. Я думаю, ты очень красив, Гоуст. И нет, – усмехается Соуп, наклоняясь так, что стакан в его руке кренится, и глядя прямо в глаза, прежде чем улыбнуться еще шире. – Это не алкоголь во мне говорит.

Гоуст делает медленный выдох, чтобы хоть немного успокоиться, и выдает фальшивую полуулыбку в ответ. Его сердце замирает, несмотря на внутренний голос, который велит держать себя в руках. Нет никаких причин так бурно реагировать. Это всего лишь комплимент, черт побери.

– Спасибо, – говорит он и вроде как надеется, что на этом все закончится. Не очень-то хочется выставлять себя дураком. Совсем не хочется.

Соуп несколько секунд пристально на него глядит, а затем задает вопрос, который, честно говоря, застает Гоуста врасплох.

– Но что у тебя за дебильные шутки? Это же просто пиздец.

Гоуст фыркает в запястье и бросает на Соупа озорной взгляд.

– Сначала ответь мне на вопрос.

Соуп недоверчиво прищуриваться:

– Сейчас будет очередная хреновая шутка, да?

– Зачем кот поехал в Ватикан?

– Гоуст.

– Потому что он котолик.

– Господи.

Слышится смех, и Прайс машет им.

– Соуп, Гоуст опять анекдоты травит?

Соуп смотрит на Гоуста с немым укором.

– Ну давай. Им тоже расскажи.

И Гоуст рассказывает, поворачиваясь к ним с ухмылкой на лице.

– Зачем кот поехал в Ватикан?

Прайс бросает на него равнодушный взгляд, Ласвелл вздергивает брови. Газ, который вдруг оказывается крайним, невинно спрашивает:

– И зачем?

– Потому что он котолик.

Ласвелл фыркает в стакан, Газ хрюкает, а Прайс, кажется, тяжело вздыхает, закрывая глаза и отворачиваясь. Газ при этом посмеивается в кулак, Ласвелл тоже. Гоуст самодовольно поворачивается к Соупу и одаривает его довольным взглядом.

– Похоже, кому-то они заходят.

– Не мне.

Гоуст усмехается, допивая остатки бурбона, и отставляет стакан в сторону, переключая свое внимание на Соупа и отвечая на вопрос, который тот ему изначально задал.

– Если серьезно, то мне больше нравится смотреть на реакцию людей и на то, как эти шутки их бесят. Особенно тебя. То, как сильно ты их ненавидишь, – это просто еще один повод рассказать тебе парочку.

Соуп раздраженно стонет и закатывает глаза, качая головой. Он берет пустой стакан и бросает на Гоуста раздраженный взгляд, который почти сразу сменяется теплой улыбкой.

– Сейчас вернусь. Тебе взять еще, или ты уже все?

Гоуст задумчиво мычит, смотрит сначала на стакан, затем на Соупа и едва заметно улыбается в ответ.

– Я все.

– Понял, – отвечает Соуп и уходит, чтобы, скорее всего, унести его пустой стакан. Хм. Как заботливо с его стороны...

Когда Соуп отчаливает к бару, Алехандро подсаживается к Прайсу, и Рудольфо следует за ним по пятам. Закончив разговаривать с ним, Алехандро подходит к Гоусту. Его взгляд пару секунд мечется между маской и открытой нижней частью лица, в конце концов он улыбается. Сначала Гоуст сжимает челюсти, но заставляет себя расслабиться.

– Мы уже уходим, эрмано. Было приятно снова увидеться со всеми вами перед отъездом.

Гоуст медленно моргает, затем спрашивает:

– Возвращаетесь в Мексику, значит?

Алехандро улыбается Рудольфо через плечо, и тот улыбается ему в ответ, лицо у него мягкое и румяное, и Гоуст мгновенно узнает этот взгляд, прежде чем аккуратно спрятать его в уголке своего сознания, не желая признавать, что Соуп временами смотрит на него точно так же.

– Да. Обратно домой. Там мы все еще нужнее. Но для нас было честью поработать с вами, парни, – говорит Алехандро и протягивает руку. Гоуст крепко пожимает ее.

– Взаимно, приятель. Будьте начеку, ковбои.

Рудольфо улыбается ему.

– Обязательно.

Гоуст наблюдает, как они уходят, молча отмечая, что Соуп уже стоит рядом и тоже провожает их взглядом. Мимоходом у Гоуста проскальзывает мысль, удастся ли им еще когда-нибудь поработать бок о бок. В этот момент он поворачивается лицом к Соупу и с трудом сглатывает, когда видит мягкое выражение его лица, обращенного к нему. Гоуст вопросительно приподнимает бровь, и Соуп улыбается чуть шире.

– Ты очень странный парень, Гоуст.

Гоуст фыркает, не в силах сдержать улыбку.

– Да, я знаю. О чем хочешь спросить на этот раз? – слегка поддразнивает он и не может сдержать широкой улыбки, когда Соуп вдруг начинает смеяться.

– Черт, неужели это так очевидно? – хмыкает он, прежде чем наклониться, буравя его блестящим взглядом. – Хочу узнать, что из того, что ты сказал той ночью, ты сказал на автомате?

Гоуст делает паузу, выдыхая, на секунду теряясь в догадках, и ему приходится мысленно перебрать их диалог, намеренно пропуская несколько конкретных моментов. Он наклоняет голову, морщит нос, прежде чем медленно и вдумчиво ответить:

– Процентов сорок, как минимум. Я тогда думал, что сказать, но не как.

– Господи Иисусе, – пробормотал Соуп, одновременно озадаченно и удивленно. – Та шутка про Кентукки входит в эти сорок процентов?

Вот засранец. Гоуст выругался про себя. Это был один из тех кусков их разговора, которые он пропустил мимо ушей, черт побери...

– Да, – вздыхает он. – Да, это я сказал на автомате.

– Это потому, что я назвал тебя хорошим мальчиком?

Гоуст давится собственной слюной, застигнутый врасплох, и закашливается, прикрывая рот ладонью, чтобы ненароком не выкашлять легкие. И то, насколько жалким выходит ответ, совсем не входит в его планы.

– Джонни, какого хрена?

– Ну так что? – дразнит его Соуп, посмеиваясь. – Это так?

– Нет, – хрипит Гоуст, пытаясь дышать и не обращать внимания на очевидную ложь. – Нет, это не так.

Соуп вздергивает бровь, самодовольно ухмыляясь, и Гоуст пялится на него в ответ, ничего не понимая. Он же никак не может об этом знать, так ведь? Он не должен знать.

– А вы уверены, лейтенант? Что вам не нравится, когда вас называют хорошим мальчиком?

Господи боже, Соуп.

– Уверен, – рычит Гоуст, растирая лицо ладонями, начиная по-настоящему выходить из себя. – Я уверен.

Соуп улыбается, опуская руки, и в его глазах играют искорки, которые Гоусту очень сильно не нравятся. Засранец что-то знает, и Гоуст надеется, что это не из-за того, что он солгал ему в лицо несколько минут назад.

– Я вам не верю, сэр.

Звание звучит как насмешка, и сердце Гоуста делает неприятный кульбит в груди. Дерьмо. Соуп догадался.

– Это почему еще? – спрашивает Гоуст, будто бросает ответный вызов, свирепо глядя на него сверху вниз. Если у Соупа нет ответа, то можно надавить на него, смутить, заставить дать заднюю и в итоге закрыть тему. Он много раз так делал, получится и в этот. Но поскольку удача решает, что сегодня не его день, все, конечно же, катится к чертям.

– Ты покраснел.

Время как будто останавливается. Что? Когда он смотрит на Соупа, на его лице, должно быть, читается крайнее недоверие, но тот в ответ просто пожимает плечами.

– Вы как помидор, сэр. Не знаю, что еще сказать.

Секунду мозг Гоуста просто не может сообразить, что к чему, пока он не опускает взгляд и не натыкается им на свою маску и... блядь.

Точно. Он же снял ее.

А это значит, что у него на лице все написано, и Джонни это прекрасно видно.

Его взгляд врезается в Соупа, ужас осознания ярко горит на его лице, и рот Соупа начинает медленно растягиваться в улыбке, самодовольной и понимающей, и сердце Гоуста заходится в груди.

О, блядь. Это плохо.

– Ты забыл, что снял маску. Ты реально забыл, – шепчет Соуп, и Гоуст очень хорошо чувствует, как его лицо снова заливает румянцем. Ублюдок.

– Заткнись, Соуп, – рычит он, но Соуп продолжает улыбаться.

– Нет, – говорит он задумчиво и решительно. – Не думаю, что мне стоит заткнуться.

– Соуп.

– С чего бы ради? Мы не на службе, и ты не можешь указывать мне, что делать. К тому же…

– Джонни, – и вот это уже угроза. Соуп видит ее, но откровенно игнорирует, улыбаясь, потому что прекрасно знает, что он прав. Гоуст ничего не может сделать. И он тоже это понимает.

– Ты же не станешь отрицать, что нет ничего более трогательного, чем самый устрашающий боец сто сорок первого, который буквально тает, когда его называют хорошим мальчиком, – акцент Соупа становится гуще, голос на октаву ниже, когда он произносит эти два проклятых слова, и Гоуст прямо у него на глазах превращается в желе, тем не менее отчаянно пытаясь сопротивляться.

– Я не хоро…

– Но ведь это неправда, – мурлычет ему на ухо Соуп, наблюдая, как самообладание Гоуста рушится, как песочный замок, и как он отчаянно цепляется за его остатки. – Ты хороший мальчик, Саймон, и тебе нравится это слышать. Разве нет?

Остатки самообладания улетучиваются, и Саймон пытается спрятать лицо в ладонях, сердце бешено колотится в груди, во рту пересыхает от стыда. Он не... он никогда не думал, что Соуп способен на такое, что может так на него влиять. Но, как выясняется, еще как может, и Саймон тает и едва не сползает на пол, и то, что с ним все это делает его Джонни, делает ситуацию в сто раз лучше и одновременно хуже, и Саймон без понятия, как это объяснить.

Он слышит, как Соуп ухмыляется, чувствует, как его тело придвигается еще ближе.

– Хороший мальчик, лейтенант.

Да еб твою мать.

Гоусту хочется свернуться в клубок и заползти под плинтус, вместо этого он утыкается лбом в сложенные на столе руки, непроизвольный стон вырывается из его груди, а голова, кажается, до краев наполняется ватой. Блядь, Соуп раскусил его, а он даже не смог заставить себя дать отпор. Соуп тихо смеется, и у Гоуста едва ли получается подавить очередной стон, он крепко зажмуривает глаза.

– Это очень мило, Саймон, – шепчет ему Соуп голосом, полным нежности, и Гоуст может поклясться, что у него начинает кружиться голова. – Я никому не скажу, клянусь, но ты еще никогда не был настолько привлекательным, как сейчас.

– Заткнись, – хрипит он, не открывая глаз, его голос дрожит на грани срыва. У него так сильно кружится голова. Слишком сильно.

– Никак нет, сэр, – говорит Соуп, украдкой взглянув на Прайса, Газа и Ласвелл. Они даже не смотрят в их сторону. Это хорошо. Соуп переводит взгляд на Гоуста – растекшегося по столу, спрятавшего лицо, взъерошенного, с ярко-красными ушами, торчащими из-за воротника.

Соуп улыбается.

– Ты такой красивый. Блядь, какой же ты хороший мальчик.

Гоуст стонет, к своему собственному ужасу, и подтягивает плечи к ушам, как будто пытаясь стать меньше. Соуп, затаив дыхание, ухмыляется и смотрит на него, и Гоуст чувствует, как Джонни нежно касается его пальцев своими, как гладит его по голове, мягко зачесывая волосы назад.

– Пожалуйста, – шепчет Гоуст, чувствуя, что его сердце вот-вот выскочит из груди. – Прекрати.

Соуп медленно выдыхает, чувствуя себя так, словно из его груди вышибли весь воздух.

– Пожалуйста, – почти умоляет Гоуст. – Пожалуйста, остановись.

Он сказал «пожалуйста». Тысячи мыслей проносятся в голове Соупа, но самой ясной из них становится мысль о том, что формально они находятся в публичном месте, а Гоусту, вероятно, не говорили такого если не несколько лет, то месяцев точно.

– Хорошо, – соглашается он мягко и искренне. – Больше не буду.

– Спасибо, – прерывисто выдыхая, отвечает Гоуст, у него все еще кружится от волнения голова.

Соуп что-то тихо шепчет ему, похлопывая по руке и придвигая ближе маску.

– Хочешь, я предложу тебе снова надеть маску? – немного застенчиво спрашивает он.

Гоуст чуть отодвигается, заметив ее прямо перед собой.

– Да, – дрожащим голосом отвечает он. – Да, хочу.

– Тогда наденьте ее, лейтенант, – говорит Соуп тем самым тоном, полным уважения и готовности помочь. – Думаю, это поможет вам прийти в себя.

Гоусту удается нащупать его руку, несмотря на ограниченный обзор, и как следует по ней треснуть, и к тому времени, как троица у бара оборачиваются посмотреть, что у них там происходит, Соуп, смеясь, прижимает руку к груди, а Гоуст аккуратно натягивает маску обратно на голову. Никто ничего не заметил.

Все заканчивается тем, что они уходят через пятнадцать минут, Гоуст всю дорогу плетется в конце, молчаливый и грозный, но каждый раз, когда Джонни тревожно оглядывается, ловит его взгляд и мягко ему улыбается, что-то внутри него оттаивает.

Его лицо под маской теплеет, и он, улыбаясь, отводит глаза. Может быть, в том, чтобы открыться кому-то, показать свои слабости и позволить окружающим узнать тебя настоящего, на самом деле нет ничего дурного.

Советская (не)народная сказка...

2026-04-24T18:52:58.763Z

Жил был дед Семён. Собирал он обмылки в капроновые колготки всю свою гражданскую жизнь. Собирал, узелки делал, по бане сушится развешивал. Была у него целая коллекция.
Жил Семён один в доме в глухой деревне, заросший весь и больной от одиночества. Две радости в жизни было - обмылки и воспоминания о службе.
Сейчас Семён вел тихую жизнь фермера, и покуда ему сил хватало, подрабатывал в столярной мастерской.
В один день стало нашему деду совсем плохо. Тяжелых бревен натаскался - соседке нужно диван деревянный сделать, чтоб даже подушки из бревна были выточены. Эка Катерина выдумщица, говорит, в подарок это, для друга в шляпе, поприкалываться решила, заскамить мамонта так сказать.
Ну и пришел дед Семён домой после смены, грязный, уставший, с больной спиной. Как поскользнулся на мокрой плитке, так все веревки с мылом на него и упали. Придавили, что аж мир потерялся и уши заложило.
Вскоре Семён очухался, взглянул перед собой, а рядом... мужичок. Холеный, румяный, хорошо сложенный и в капроновых колготках рваных! Ну чудо! Гостей у Семёна давно не было, и тем более появляющихся из ниоткуда. Поэтому гостеприимством не обладал. Оттолкнул мальца и стал мыло искать драгоценное, но все пропало! Бесследно!
Но голый мужчина знал Семёна лучше, чем тот думал. Он заметил переживания на каменном лице Семёна и сказал:
— Не ищи сокровища своего! Твои любовь и упорство наделили его душой! Твое Мыло — теперь это я.
Семён удивился, и не сказать, что радостно ему стало. Тогда рассказал ему Человек-Мыло как так случилось. Что слышал все, что приговаривал себе под нос дед в ванной, что видел как смывал слезы и чистил зубы, как вытаскивал занозы и парился веником. И решил Мыло стать человеком, чтоб Семёну одиноко не было, чтоб не страдал больше, а разделил с ним быт. Собрал всю силу, коей награждал его каждый день Семён и
смог выменять короткий мыльный век на длинный человеческий.
Семён сначала расстроился, но поверил и смирился. Заставил одеться как подобает и пригласил в дом. Стали они маленькой странной семьей. Семён на работу ходил, пока Мыло домом занимался, вечерами пили пиво, а по выходным огородничали.
Почти сразу Семён заметил удивительную вещь — все, чего касался Мыло становилось чистым. Оно приятно пахло и чуть ли не светилось. От одежды пыль и пятна отпадали магическим образом, посуда мылась сама, а в огороде сколько лопатой не копал - все равно блестела. Вот уж человек, что все делал лучше.
Мыло быстро влился в жизнь деревни, стал гулять и дружить со всеми. К Семёну же становился с каждым днем все прилипчивее. Деду пришлось придумать ему имя, чтобы добавлять к нему "исчезни". В один день клиентка Катя, которой они уже собирали готовый диванчик, предложила единственное имя, что любила — Женя. И привязалось. Когда Семёна друг новый раздражал, то кликал он его "Чертово Мыло!", а когда делал что правильно — "Женечка".
Но близкими их отношения было не назвать. Женя то и дело лез к Семёну с лаской или глупостями, но получал отказы. Страшно было нелюдимому дедку, слишком уж он хорошо чувствовал свои тяжелые руки. Они умели убивать, ломать и покорять тяжелое дерево, а вот поглаживать и щекотать никогда не умели. Боялся он, что после него даже Мыло станет грязным, не справится. Сторонился, почти не разговаривал.
Женя не сдавался. Каждый день он продолжал сокращать расстояние между ними то словом, то делом. Он искал единственный верный путь до сердца, что заперто в холодной темной шкуре. Нравился ему добрый одинокий Семён, никого роднее него не найти.
В один вечер Женя как всегда готовил ужин и ждал домой Семёна, как вдруг понял, что в закромах не осталось пива. Поздно было, соседей будить не вежливо. Но что мыло знало о пивоварении? Положился на свой вкус. Намешал все, что нашел, налил и сел дальше ждать.
Семён уставший вернулся, еле помылся, но за обеденный стол присел. В нос ударил приятный запах, знакомый и в то же время нет. От его кружки исходил пар, а лицо Жени выдавало неуверенность. Семён сделал глоток. И прозрел.
Чай.
Ничего лучше в его рту еще не было. Он воспрял духом. И как поднял на руки Мыло, как покрутил его, так вмиг почувствовал тепло не только внутри, но и снаружи. Руки Женечки обхватили его небритое лицо, и Семён понял, что что-то происходит. Борода исчезла, морщинки разгладились, а на лице появился румянец. Десяти лет одиночества как не было, тело стало легким, а сердце забилось чаще.
Женя увидел, каким красавцем стал Семён, что не старый он, а вполне себе в расцвете лет.
Они обнялись, без опаски и с полным доверием. И пошли рука об руку по жизни, став в будущем мужьями. Застали распад Советского Союза, отмыли деньги нелегальным мыльным бизнесом в девяностых и переехали в Европу, жить поживать и детей растить.
Конец.