Рина Gloomocrates

Любовь, вино и ветра свободы

2026-02-26T19:38:02.976Z

— Никакой «Доли ангелов», мы идём отдыхать, Рози-и-и, — тянет Кэйа и указывает в противоположную сторону.

— «Кошкин хвост»? — спрашивает Розария, недоверчиво выгнув бровь.

— «Кошкин хвост», — улыбнувшись, отвечает Кэйа.

Розария пожимает плечами. Какая разница, где пить вино, если в горло в любом случае польётся тот же желанный терпкий вкус?

— Мы кого-то ещё ждём? — лишь уточняет она. — Венти? Далия?

— Не совсем, — отвечает Кэйа, неловко почёсывая затылок. И Розария всё понимает. Она грузно толкает плечом деревянную дверь и закатывает глаза.

— Ты заставляешь меня быть третьим колесом… — начинает она, поморщившись.

Диона за стойкой смотрит в их сторону, но не приветствует. Духота помещения, пропитанного парами алкоголя, комкается за шиворотом, липнет к коже и проникает в лёгкие. Кажется, лизни воздух, и уже напьёшься.

— Плачу за всю твою выпивку, — мягко перебивает Кэйа, — мне нужна моральная поддержка.

— …но третье колесо бывает полезно, оно может тихонечко лежать в запасе и помочь урегулировать конфликт, если понадобится, — заканчивает мысль Розария, чуть улыбнувшись.

Лучи закатного солнца нежно целуют деревянные поверхности столов и пока ещё трезвые лица заходящих в таверну. Кэйа заказывает вино, сыр, виноградный сок и фруктовый чай. На колени к Розарии запрыгивает рыжий кот, и под громкое мурлыканье она позволяет ему пустить коготки в свою юбку. Пока нет Дилюка, заменители его имени оставляют очередные мозоли на болтливом языке Кэйи. Розария привыкла. «Праведники то, праведники сё, некоторые люди, один мой старый знакомый, кое-кто, неназванный герой…»

Пожар красных волос сложно не заметить даже в мягких вечерних сумерках, окрашенных бордовым, и Розария смотрит, как Дилюк подходит к их столику, и нарочно не подаёт вида.

— …так что ты думаешь, если я останусь здесь, тележка тут, а ты напротив, то он сядет рядом, м? Логично? — Кэйа машет рукой перед её лицом. — Рози?

— Логично, — отвечает Дилюк, встав за спиной Кэйи, — поздравляю с первой победой в шахматной партии.

В голове будто лопается пузырь, один из тех, что любит выдувать Кли из мыльной пены. Оглохший от негромкого голоса Дилюка Кэйа замирает и медленно поворачивает голову.

— А я думала, будет скучно, — широко улыбается Розария и наливает себе бокал одуванчикового вина.

Дилюк проходит вперёд, он готов поклясться свежей партией сока из волчьих крюков, что слышит брошенное через стол «предательница».

— Мы просто обсуждали, кому из нас придётся выпрашивать скидку на вино в «Доле ангелов», — говорит Кэйа громче, сощурившись, — жребий пал на меня.

Дилюк осматривает его, чуть задержав взгляд на цепочке на его груди, и кладёт ладонь на спинку стула.

— В таком случае, — отвечает и переставляет стул из центра ближе к Кэйе, — давай, расскажи, почему я должен сделать вам скидку.

Дилюк наслаждается бегающим зрачком в хрустально-голубом глазу, садится, складывает руки на груди и продолжает:

— Так достаточно близко, чтобы я всё расслышал?

Ответ на его вопрос: да, близко. Но Кэйа ему не отвечает. Они близки настолько, что если ещё чуть-чуть наклониться, то можно столкнуться взглядами, носами и, Архонты знают, ещё какими частями тел. Кэйа чувствует, как на затылке встают волоски.

— Кто начинает разговоры с дел, господин Дилюк, — наконец отвечает, стараясь держать удар, — давайте для начала выпьем, я же пригласил вас в первую очередь отдохнуть, Рози, как дела в соборе?

Розария, пойманная в моменте, когда последние капли вина бегут со дна на её язык, так и застывает с поднятой кружкой и нахмуренными бровями.

— Альберих, ты серьёзно? — спрашивает, допив.

— Вполне! — воодушевления в наигранном голосе Кэйи чуть больше, чем следовало бы добавить. Дилюк наливает себе сока и прячет улыбку за стаканом.

— Что может быть скучнее, чем разговоры о работе? — вздыхает Розария и тем не менее с гордостью начинает рассказывать, как ей удалось пять раз сбежать от Барбары на этой неделе.

— …а потом Грейс всё-таки предложила сделку, если я приду вовремя на утреннюю службу, то…

Кэйа смотрит на свою подругу, пытаясь сконцентрироваться. Но увлечённая речь Розарии течёт ручьём из виноградного сока — ни понять, ни распробовать. Кэйа качает головой и угукает, надеется, что впопад, периодически поднимает стакан, приветствуя заходящих в таверну рыцарей. Дилюк же молчит, делая глоток сока за глотком.

— И что думаешь делать? — спрашивает Кэйа, когда Розария замолкает.

— Я всё придумала… — улыбается она, — Диона, можно ещё один коктейль?

Раздражённая бариста закатывает глаза, но Розария уже на неё не смотрит.

— Итак, мой план в том…

Кэйа замирает, чувствуя лёгкое касание чужого сапога под столом. Он немного отодвигает ногу, освобождая Дилюку пространство.

— И я уверена, Барбара скажет, что…

Дилюк ёрзает на стуле, приподнимаясь и придвигаясь ближе. Кэйа вздрагивает, когда снова ощущает прикосновение к лодыжке. Более настойчивое, более… Он поворачивает голову и сталкивается с нескрываемо заинтересованным взглядом.

— Господин Дилюк, вам удобно? — спрашивает Кэйа, ловко вклиниваясь в тишину между репликами Розарии, она отвлеклась на только что принесённый коктейль.

— Да, вполне, — спокойно отвечает Дилюк, — а вам?

Кэйа шумно сглатывает и кивает. Дилюк отворачивается, откидывается на спинку стула и расслабленно прикрывает глаза. Кэйа любуется его профилем в мягком тёплом свете. До уха долетает шуршащий под столом звук, но никто не обращает на это внимания. И Кэйа снова тонет в таверном гуле и планах Розарии. Он вторит позе Дилюка, тоже расслабляет плечи, когда под столом его снова что-то касается. На этот раз мягкое. Кэйа понимает, что это пальцы ног. Они ласково дотрагиваются до лодыжки и, совсем не спеша, проезжают вверх, до самого колена.

Это не может быть случайностью. Дилюк заигрывает с ним.

«Архонты, эти слова никогда не складывались в одно предложение даже в моей голове», — думает Кэйа, пока пальцы Дилюка путешествуют по его ноге обратно, сверху и вниз.

— Вы воды рот набрали? — вдруг спрашивает Розария. Кажется, Кэйа не угукает уже слишком долго.

— Вина, — быстро отвечает и смеётся, — прости, кажется, Диона разбавила даже сок алкоголем, ни одной ворчливой жалобы над ухом за вечер.

— В моем рту ни капли спиртного, — отвечает Дилюк, сразу поняв, что шпилька вонзена в него, — на что меня ворчать, если ты уже здесь и тоже молчишь?

Розария щурится, оглядывая свою компанию. Кэйа тянет цепочку на груди. Ему жарко. Винный румянец уже разрисовал его смуглые щёки, и капля пота скользит по грудной мышце. Розария перехватывает взгляд Дилюка, который бежит точно за этой каплей и ныряет глубже в вырез рубашки.

— Можно поворчать, что я вам мешаю, например, — улыбается Розария и роняет пробку на пол, махнув рукой, — ой, я подниму.

— Ну как ты можешь мешать, моя дорогая! — глухо долетает ответ Кэйи, когда она наклоняется. Обзор здесь плохой, но рука находит брошенный под столом сапог, и Розария улыбается своим мыслям.

Третьему колесу пора укатываться: она решает, что уйдёт, когда на бутылке линия вина опустится ниже этикетки. Но стены таверны сотрясает знакомый хохот…

— Какие люди!

Планы меняются, ведь на пороге оказывается Варка с Лоэном, и довольная Розария льёт новый бокал.

— А где Венти? — интересуется Магистр, однако уже явно оставивший на сегодня свои должностные обязанности.

Все дружно жмут плечами, как над головами раздаётся звонкий голос Далии:

— Не нас ищете случайно?

Вот так быстро за столом становится ещё теснее, Дилюк пользуется моментом и надевает сапог назад, двигает свой стул впритык к соседу слева и укладывает руку на спинку стула Кэйи.

— Не помешаю? — обжигающе выдыхает прямо в ухо.

— Не помешаешь, — отвечает Кэйа, боясь повернуть голову. Он терпеть не может, когда люди так вторгаются в его пространство со стороны слепой зоны, но Дилюку он разрешает всё. И, даже не видя его боковым зрением, Кэйа знает, если бы он повернулся, они бы столкнулись носами, губами и, Архонты знают, какими ещё частями тел. Теперь Дилюк всюду: слабый запах гари и сильный — парфюма из лилии калла щекочет ноздри и раздражает нёбо. Кэйа глотает его вместе с вином. Он облокачивается на спинку и чувствует жар от руки Дилюка даже сквозь его плотный камзол. Дилюк всегда горячий как печь, но сейчас его жар обволакивает и почти сдавливает. Почти заполняет…

— Ну что, назад к нам всё ещё не собираешься? — снова задаёт свой неизменный вопрос Варка, глядя на Дилюка, — Кэйа, неужели даже ты не можешь повлиять?

Дилюк молчит, касается синих волос, неспешно пропускает пряди между пальцев.

— Магистр, — отвечает Кэйа и качает головой, — да разве на нашего господина Дилюка может кто-то повлиять? Это самый несгибаемый человек.

Прядь закручивается на указательном пальце, и Дилюк ведёт выше, почти подбирается к затылку.

— Ха-ха, это правда, — отвечает Варка, — а может ты переживаешь за свою должность?

— Да, капитан, — с тихим смешком вторит Дилюк, наконец подавая голос, — не боитесь, что я вас смещу?

Пальцы ныряют в волосы на затылке и массируют кожу головы. Кэйа почти стонет от удовольствия, но находит силы выпрямиться и приложить руку к груди.

— Клянусь, — торжественно начинает, поднимая стакан, — если Дилюк вернётся в Орден, я готов сложить все полномочия и верно служить в его отряде до конца своих дней, вы все свидетели!

Дилюк немного тянет его волосы, что россыпь мурашек бежит по смуглым плечам.

— Это сильная клятва, — замечает Розария, но свой бокал поднимает вместе со всеми.

— За господина Дилюка! — восклицает Кэйа, и под радостные возгласы они звонко чокаются стаканами. И лишь один Дилюк фыркает.

— Льстец, — говорит и отпускает его волосы, гладит шею, затем спускается и касается ладонью между лопаток, — пейте лучше за компетентность рыцарей.

— Вот ты вернёшься, и за это даже пить не придётся, — хохочет Варка, но Дилюк лишь качает головой.

Кэйа ставит локоть на стол, укладываясь щекой на ладонь, и поворачивается к нему. Наконец он может это сделать, без риска столкнуться со своим любимым пожаром лицом к лицу.

— Хочешь, уйдём? — спрашивает тихо.

Чужая ладонь скользит по спине ниже, пересчитывает позвонки и останавливается на талии. Пальцы щекочут рёбра, но Кэйа не двигается, лишь прикрывает глаза и улыбается.

— И куда пойдём? — также тихо отвечает Дилюк.

Рука ложится ниже и мягко сжимает бедро. Кэйа вздрагивает, смеётся и жмётся чуть ближе. Теперь он чувствует Дилюка плечом и коленом. Они прилюдно почти обнимаются, но Варка уже объявляет новый тост, и никто не обращает на них внимания.

— Куда захочешь.

— Хорошо, — Дилюк прижимает его к себе за бок под столом.

Пальцы перебегают по спине и ложатся на колено, медленно скользят выше, поднимаясь в опасной близости к паху. Уверенно мнут внутреннюю поверхность бедра. Дилюк не скрывает, чего он хочет, и Кэйа изо всех сил сжимает колени вместе. Для него это действие почти невозможно, почти еретично, почти аномально, когда всё естество умоляет открыться и подставиться под касания. Большой палец уверенно выписывает круги по бедру, и Кэйю почти подбрасывает, будто в наэлектризованной воде.

— Пошли отсюда, — он откидывается на спинку и выдыхает куда-то в воротник камзола, — срочно.

Дилюк и сам на пределе. Всего три слова, и он тащит Кэйю на улицу за руку. Вечерняя прохлада совсем не остужает горящее лицо. Жарко, словно костёр пылает перед глазами. И его личный костёр действительно горит, разворачивается, тянет на себя и сыпет свои поцелуи-искры по щекам.

— Ты с ума сошёл, нас же увидят, — шепчет Кэйа, не в силах отодвинуться от мягких языков его пламени.

— Всё равно, — отвечает ему обжигающий шёпот и ласково оседает на губах, — пусть видят.

Кэйа хватается за Дилюка, почти не выдерживая веса собственного тела. Ноги подкашиваются от дурманящей близости, и пепел вспыхивающих ежесекундно эмоций щекочет низ живота. Язык лижет пересохшие губы. Они стоят в переулке, привалившись к стене таверны, обессиленные и одновременно окрылённые. Если Дилюк склонится ближе, то они могут столкнуться губами, языками и, Архонты знают, ещё какими частями тел…

— Пойдём ко мне.

Дилюк его наконец отпускает, и они одновременно разворачиваются в нужном направлении. Идут, не касаясь, потому что оба знают: стоит им ещё раз дотронуться друг до друга, от взрывной волны эмоций не скроется ни одна часть тела. Лишь у самой двери Дилюк обнимает Кэйю и наконец целует в губы. В квартиру они не заходят, а вваливаются, не разрывая сладости поцелуя. Звонко щёлкает застёжка накидки и следом летит тяжёлый камзол.

— Я так тебя хочу, — шепчет Дилюк.

— Я заметил, — смеётся Кэйа и тут же получает мстительный укус в шею, — ауч!

Дилюк зализывает поставленную метку, наливающуюся тёмным лиловым цветом, но смотрит исподлобья, хищником, готовым атаковать. Пальцы проворно находят застёжки корсета. Кэйа извивается в тёплых руках, сам хватает рубашку Дилюка и стягивает её прямо так, через голову. Целует открывшийся мрамор кожи и ведёт носом по шее.

— Ты так сладко пахнешь, новый парфюм?

Дилюк не отвечает, уже подобравшись к застёжке брюк. Оставшаяся одежда летит комком на пол. Дорвался. Дилюк выпрямляется, ведёт по телу Кэйи двумя ладонями, пальцы снова считают рёбра, но на этот раз никаких лишних слоев. Кожа к коже.

— Кэйа… — шепчет будто в бреду, сгорает в своей любви и возрождается снова, — Кэйа…

Поцелуи ложатся на смуглую кожу хаотичными касаниями, зубы находят затвердевший сосок.

— А-ах! — Кэйа вскрикивает и тут же стонет, ощутив язык на своей груди. Дилюк прикусывает снова, но на этот раз нежнее, не так торопливо. Огненная ласка становится осмысленнее, хоть и страсть пожирающего всё на своём пути пламени сохраняется в твёрдости пальцев, в затопленной чернотой радужке глаз, в сбитом дыхании. Дилюк целует Кэйю, настойчиво разводя его губы своим языком и вклинивания бедро между его ног. Налитый кровью член дёргается, реагируя на касание, и Кэйа задушено стонет прямо в рот, но мокрый поцелуй заглушает каждый звук. Руки ласково исследуют белоснежную кожу спины, покрытую старыми шрамами, ладони спускаются к ягодицам и сжимают. Под пальцами чувствуется что-то маслянистое, Кэйа разрывает поцелуй и смотрит на своего любовника.

— Погоди-ка… — говорит и упирается ладонью в плечо Дилюка, видит румянец на его лице, сползающий на грудь, — так ты планировал…

Кэйа меняет их местами, и теперь он нависает сверху, разглядывает, гладит. Красные локоны на белых простынях горят, а алые глаза, кажется, почти светятся. Кэйа укладывает обе ладони на колени Дилюка и осторожно разводит их в стороны, будто спрашивает разрешения. И Дилюк позволяет. Аромат лилии калла бьёт особенно остро. Это был не новый парфюм…

Ну, конечно, Кэйа мог проиграть партию в шахматы только в том случае, если Дилюк планировал выиграть всю серию.

Кэйа склоняется к белоснежным бёдрам, и слюна заполняет весь его рот. Руки настойчиво разводят ягодицы. Кэйа видит между ними влагу и пульсацию, так и просящую накрыть её своим ртом. И Кэйа подчиняется. Язык размашисто лижет расселину, собирая смазку на сжатом сфинктере. Дилюк выдыхает сквозь зубы, явно пытаясь заглушить стоны.

— Так не пойдёт, — говорит Кэйа, облизываясь и приподнимает Дилюка за бёдра, — не сдерживайся.

Язык снова ныряет в сладкую мягкость, вылизывает анус по кругу и тычется кончиком, ласково просит впустить его, навстречу жару. Дилюк, мокрый, открытый и жаждущий, кусает себя за руку, сгребая другой ладонью простынь. Не думал же он, что только у него будут козыри в рукаве? Кэйа прикрывает глаза и толкается языком внутрь, и Дилюк наконец громко стонет. Ему вторит Кэйа, представляя, как войдёт в эту узость и атласность своим членом, как будет выбивать искры из любимого и такого податливого тела. Дилюк готовился для него, думал о нём, хотел его. Звериное желание грызёт нутро и поднимается куда-то к горлу, облекается в очередной стон. Кэйа почти складывает любовника пополам и крепко держит за бёдра, ритмично ввинчивая язык внутрь. Дилюк мечется по простыням с разрывающимся экстазом в голове и животе. Это так интенсивно, сладко и правильно, что почти ненормально. Разве может другой человек настолько естественно понимать без слов, что нужно другому телу: как надавить, погладить, вторгнуться, чтобы это ощущалось так естественно, так…

— Кэйа, Кэйа… — почти кричит Дилюк, — я хочу тебя, пожалуйста…

Кэйа останавливается, мягко покидая любовника, и кусает внутреннюю сторону бедра.

— Ну, если пожа-а-а-алуйста, — выпрямляется и дразняще тянет в ответ.

Дилюк пихает его стопой в плечо, но Кэйа смеётся и перехватывает его за лодыжку, лижет выступающую косточку. Взгляд у обоих меняется, им снова не до смеха.

— Чего ты хочешь, Дилюк? — спрашивает Кэйа и ведёт пальцами по ноге, гладит по кругу колено и скользит выше, касается мышц бедра. — О чём ты фантазировал, когда растягивал себя.

Дилюк прикрывает глаза, нежится под нехитрой лаской. Как он хочет? Ему всё равно, он так сильно хочет Кэйю, что фантазирует о нём, даже занимаясь с ним сексом. Но слова сами слетают с языка:

— Оседлать.

Звучит почти как приказ, и Кэйа готов его исполнить в любое время дня и ночи.

— Смазка в кармане камзола.

Кэйа свисает с кровати и быстро находит в куче одежды нужный флакончик. Уже ставший самым приятным на свете аромат лилий калла снова густо разливается по комнате, но Дилюк не даёт им насладиться и перехватывает флакон из пальцев. Кэйа поворачивается, и они оказываются друг напротив друга, упираясь коленями в матрас.

— Позволишь?

Кэйа улыбается, разводя руки в стороны и приглашая потрогать его. Маслянистые пальцы растирают смазку по крепко стоящему члену нарочито медленно, почти не дразняще. Но Кэйа опускает глаза и всё равно закусывает губу. Чужое возбуждение напротив его такое же честное, твёрдое и едва терпеливое. От каждого волнами расходится удовольствие, что Кэйа хватает Дилюка за плечи, чтобы не завалиться. Но он сам подталкивает Кэйю и опрокидывает его на спину.

— Бывший капитан кавалерии преподаст нынешнему пару уроков?

— Кэйа, — Дилюк закатывает глаза и седлает крепкие бёдра любовника, — завались.

— Я уже, родной.

Головка с предсеменем мажет между ягодиц, Дилюк заводит руку за спину и гладит член, направляя его в себя. Кэйа стискивает зубы и впивается пальцами в молочные бёдра. Старается не двигаться, чтобы не причинить никакого вреда. Дилюк делает вдох и пропускает в себя головку, его нутро мягко раскрывается, и оба срываются на стон.

— О, Архонты, — выдыхает Кэйа, — как же в тебе хорошо.

И Дилюк улыбается одним уголком губ, осторожно насаживаясь глубже.

— Нравится?

— Ты ещё спрашиваешь?

Кэйа смотрит на россыпь бледных веснушек на плечах, струящийся шёлк алых локонов, крупные грудные мышцы, закрученные у паха бордовые завитки волос и красную головку подпрыгивающего члена.

— Ничего красивее не видел, — продолжает Кэйа и тянется к талии Дилюка, — вот так…

Кэйа сначала осторожно подмахивает бёдрами в такт неспешным движениям возлюбленного. Но чем легче Дилюк двигается, тем сильнее ускоряется Кэйа. Член распирает нежное нутро всей длинной, что колени сами разъезжаются под сладким натиском. Дилюк упирается ладонями в матрас.

— Сильнее.

Кэйа хватает Дилюка за ягодицу, а второй касается члена и ритмично двигает кулаком по стволу в такт громким шлепкам.

— Архонты, я… — Дилюк снова стонет и, разнеженный, почти без сил ложится на своего любовника, пока тот выдаивает оргазм из их тел.

— Кончи для меня, любимый, — шепчет Кэйа куда-то в шею и тут же впивается зубами в нежную кожу, оставляя себя на ней клеймом. Дилюк вскрикивает и послушно выполняет, что говорит ему самый родной и желанный голос. Оргазм оглушает, ослепляет и дезориентирует. Кэйа в последний раз толкается в пульсирующее нутро и выходит, пачкая ягодицы семенем. Оба тяжело дышат, не в силах двигаться.

— Как думаешь, они догадываются? — вдруг спрашивает Кэйа и снова шумно забирает воздух. — Мы так неожиданно ушли.

— Кэйа… — выдыхает Дилюк со смешком, — вчера Варка пошутил, что наша свадьба будет рекордной по количеству слёз.

Кэйа хлопает себя ладонью по лбу и улыбается в ответ.

— Варка то отстаёт на шаг, когда пытается нас помирить, то прыгает на три вперёд.

Дилюк выпрямляется и снова усаживается на бёдрах.

— Но каждый раз он оказывается прав, не так ли? — спрашивает и сдувает упавшую на лицо прядь волос.

— Конечно, господин Рагнвиндр-Альберих, — отвечает Кэйа и тянет Дилюка обратно на себя, — куда ты, без тебя лежать холодно.

Дилюк улыбается и снова наклоняется к любимым губам.

Смерти больше нет

2026-01-20T19:22:39.554Z

Что делать с наступлением врагов Дилюк знал, что делать с чувством неотвратимости, не имел и малейшего понятия.

— Нервничаешь?

Дилюк не нервничает. Он закрывает глаза и проваливается в чуткий, поверхностный сон. Окровавленное лицо Кэйи заставляет зрачки бегать под закрытыми веками, будто они пытаются сбежать от этого образа, ведь нельзя зажмуриться, чтобы перестать видеть… Дилюк кричит, но когда просыпается, утопает в настолько вязкой тишине, что, кажется, он оглох. Но до уха долетает мерное сопение, и Дилюк в ответ тоже свистящим звуком наполняет грудь воздухом и убеждается, что он слышит.

— Эй, — Кэйа ворочается и тянется рукой к его лицу, — кошмары?

— Нет, — будто фонтейновская заводная игрушка на автомате чеканит ложью Дилюк, — просто.

«Просто Бездна разворачивает своё гнилостное чрево, выплёвывающее её мерзких последователей, прямо под Мондштадтом, а первые сутки мы сможем надеяться только на свои силы. Просто, возможно, это последняя ночь, когда я могу послушать, как ты дышишь во сне. Просто…»

— Нам нужно поспать, — слова Кэйи прерывают поток мрачных мыслей, — Мона сказала, что раньше восьми утра выдвигаться нам смысла нет.

— Я знаю, нет нужды напоминать, — отрезает Дилюк по-капитански сдержанно, но другой бы, кто не знал его, подумал, что грубо или даже высокомерно.

Но только не Кэйа.

Он переворачивается на скрипучем матрасе и пристально смотрит, редкое зрелище, обеими звёздочками, дрожащими обманчиво стыдливо.

— Хочешь побегать вокруг штаба?

Дилюк прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Голос Кэйи раздражает что-то в итак растревоженной груди. И щекотно, и больно, и сладко, и горько.

— Эй… — Кэйа касается пальцами щеки и медленно гладит от скулы к виску, зачёсывая немного взмокших красных волос. — Не хочешь говорить?

— Я бы лучше послушал, — отвечает шёпотом.

— О! — Кэйа улыбается и придвигается ближе, укладываясь удобнее на бок, — это я умею лучше всех.

Дилюк обхватывает его за запястье и трёт большим пальцем кожу ремешка. Они спят в одежде, чтобы утром оставалось только заправить в ножны клинки и спрятать пузырьки с заживляющей мазью. Дилюк впервые спит в казённой квартире, выданной капитану кавалерии. Впервые спит с одетым Кэйей. Впервые…

— Хочешь послушать что-то конкретно? — голос звучит ниже, интимнее. — Истории? Сказки? Или…

Пальцы шагают по тёмной рубашке и игриво ныряют к теплу белоснежной кожи, выглядывающей между складок.

— Стоны?

Дилюк улыбается, ловит его руку и прижимает к сердцу.

— Ты неисправим.

— А как ещё тебя усыпить, — Кэйа улыбается в ответ, — о чём ты переживаешь, свет мой?

Смерть своими рваными одеждами касается не только полога их кровати, она уже накрыла целый город своей мантией и ждёт, когда в этой непроглядной тьме сможет перебить их одного за одним. Они оба знают, что она пристально смотрит кровавыми глазами на каждое бьющееся сердце и слушает шум бегущей — пока — в артериях крови. Но говорить о ней, значит признать её неотвратимость, разрешить ей усесться на место судьи, отдать полномочия Магистра Ордена, позволить спеть в соборе Барбатоса. Этой ночью ни один мондштадтец не говорит о смерти и не узаконивает её присутствие.

— Расскажи чего-нибудь, что я не знаю, — говорит Дилюк вместо ответа.

И Кэйа, не убирая руки с его груди, продолжает:

— Ты знал, что в Фонтейне подают блюдо…

Но Дилюк кладёт указательный палец на губы Кэйи и качает головой.

— О тебе.

— М-м-м? — тянет Кэйа, совсем немного застигнутый врасплох. — Ты всё обо мне знаешь.

И в этом нет лжи. Дилюк знает, как хмурятся эти брови, когда Кэйа раздражён активностью Бездны, когда переживает за своих новобранцев, когда сосредоточенно заполняет ненавистные отчёты при свете одной свечи. Дилюк знает, как улыбаются эти губы от запаха любимого мясного рагу Аделинды, как неискренне кривятся делегации фатуйцев и как ухмыляются при виде карт, оставленных похитителями сокровищ. Дилюк знает все оттенки его криков в бою, в таверне, в постели. Но…

— Может быть что-то, что я должен знать.

Кэйа откидывается на спину и молчит, в лунном свете его лицо кажется спокойным, но излом бровей выдаёт напряжение.

— Видит Барбатос, я хотел унести это с собой в могилу, — слышится вздох, — помнишь, когда Крепус застукал нас целующимися?

Дилюк, не привыкший к стыду, жмурится, будто проглотил дольку лимона. Помнит? Это воспоминание висит в его голове так же ярко, как сделанные в детстве фотографии, которые они рассматривали на растянутой на стене простыне через новенький фонтейновский проектор.

— К сожалению.

Кэйа смеётся, но его пальцы начинают двигаться хаотично, они уже поднимаются к ремешку у его горла и быстро бегут, пряча дрожь.

— Ты сначала боялся разговора, потом удивился, что он в итоге вообще ничего об этом не сказал… — Кэйа замолкает на секунду. — Но правда в том, что он ничего не сказал именно тебе.

Кровь приливает к лицу так быстро, что Дилюк трёт щёки и приподнимается на локтях.

— Ты шутишь?

— О, я бы хотел, — Кэйа снова посмеивается, пряча волнение, но Дилюк ловит каждую интонацию его меняющегося голоса, — Крепус сказал мне, что моя ответственность в том, чтобы мы прекратили глупые игры, что ты наследник всего сердца Мондштадта, ну тут не поспоришь, но ещё, что тебе нужно продолжать род, а здесь уже… ну, спорно, согласись.

Дилюк садится на кровати и смотрит на Кэйю, почти не моргая. То есть уже в шестнадцать лет ему пришлось метаться между хрупкостью их зарождающейся взаимности и наковальней с ударяющими чужими решениями по их чувствам.

— Отец именно так и сказал?

— Он говорил про глупость, но вообще странно, когда я пытаюсь вспомнить дословно, вижу Крепуса с намертво склеенными губами, веришь, нет? — поворачивается к нему Кэйа, улыбнувшись.

— Кэйа… — Дилюк тянется ладонью к его щеке.

— Нет, — резко качает головой в ответ, будто это не его имя, но от ласкового касания не отстраняется, — убери этот утешительный тон.

— Почему не рассказал раньше?

— Зачем? — улыбается краешком губ и трётся о ладонь как мурлыкающий кот. — Чтобы ты схватил меня за руку и прибежал со мной к нему в кабинет со своими высокопарными речами, что мы поженимся в восемнадцать или типа того? Я не хотел, чтобы нас рассадили по разным углам дома, ещё больше не хотел слушать что-то подобное, я считал себя предателем, ведь представь… просто представь, какой бы тогда была жизнь после той ночи.

Кэйа прав: заявиться к отцу и ударить себя в грудь — это поступок юного Дилюка, чьи амбиции и решения горели ярче праздничных костров на фестивале ветряных цветов. Своей прямолинейностью он уже сжёг ни один мост и ни одну часть души, своей, чужой, уже неважно. Дилюк сбивает с ног, когда Кэйа хотел выкрасть ещё немного времени, чтобы выстоять.

— Я не мог отказаться от того, что у нас было, но я много думал о какой-то… неполноценности, — Кэйа прикрывает глаза, — что из-за меня у тебя не будет детей, что было бы проще, будь кто-то из нас женщиной, а может, было бы лучше, если бы мы вообще никогда не встречались, или…

Кэйа не договаривает, потому что мягкий поцелуй прерывает его речь, потому что лезвия воспоминаний, режущие его память, покорно стачиваются, стоит любимым губам опуститься на его кожу.

— Тебя достаточно, — шепчет Дилюк, — всегда было достаточно.

Кэйа приподнимается и хватает Дилюка за предплечья, впечатывая его в своё тело и кусая доверчивые губы. Ответ не заставляет себя долго ждать, язык ласково вторгается в рот, сплетаясь с другим, таким же жадным в своей нежности и любви. Все ремешки и одежда на теле теперь ощущаются лишними и сковывающими, что Кэйа стонет в поцелуй одновременно от подкрадывающегося возбуждения и недовольства. Дилюк, как всегда, читает оттенки и опускается поцелуями к шее, жалящими укусами оставляет метки. Покрывает каждый свободный участок кожи, до которого может дорваться, и Кэйа выгибается в его руках, трётся пахом о пах.

— Раздень меня, Дилюк…

Терпеливость льда, способного таять очень долго, заканчивается, когда огонь лижет его своим самым горячим пламенем. И вот уже Кэйа не способен мыслить на два шага вперёд, а хочет только, чтобы губы любимого касались его везде. Но Дилюк качает головой и улыбается в ответ на нетерпеливую просьбу: он видел, как Кэйа почти сорок минут тщательно затягивал каждый ремешок и проверял удобство своей обновлённой формы. Как бы он ни умолял снять с него всё, Дилюк не может так поступить. Он хочет оставить эти сорок минут на любовь или сон, но не на борьбу с Бездной или подготовку с её борьбой. Они и так тратят достаточно времени на врагов. Дилюк гладит Кэйю сквозь одежду, ладонь скользит под тугой ремень и накрывает затвердевший сосок, двигается ниже, находит талию, большой палец попадает на подрагивающий торс и гладит по кругу. Кэйа со смешком выдыхает в губы:

— Щекотно.

Дилюк снова накрывает его рот нетерпеливым поцелуем, и ладонь уже скользит ниже, проходясь по выпирающей косточке таза и касаясь внутренней поверхности бедра. Кэйа сдвигает колено в сторону, раскрываясь, двигаясь за каждым касаниям, подстраиваясь под ласку тёплых рук.

— Дилюк…

Мышцы дрожат, и Кэйа в ответ изучает такое знакомое, но всё ещё такое желанное тело, пробегается пальцами по шраму на спине и надеется, что завтра ранений не станет ещё больше. Их ладони одновременно тянутся к пуговицам брюк, и Кэйа давит смешок.

— Это как столкнуться зубами в поцелуе.

Дилюк улыбается, но пуговицу всё-таки расстёгивает. Запаха Кэйи становится больше, мускусного, обжигающего. И смех проглатывается вместе с взявшейся из ниоткуда слюной, заполнившей весь рот. Возбуждение сталкивается с возбуждением, и Кэйа впивается пальцами в плечи Дилюка, позволяя ему вести, обхватить оба члена и гладить в том темпе, что он выбирает. И Дилюк выбирает не дразнить, не медлить, не обещать, а упиваться чужой податливостью и благодарить возлюбленное тело за ответную любовь.

— Да, да, — шепчет Кэйа, быстро двигая бёдрами навстречу сжатому кулаку, — не останавливайся.

Дилюк тычется губами в такие же раскрытые губы, они не целуются, а просто одновременно хватают ртом воздух, деля его на двоих и дрожа в совместных объятиях.

— Ах! — Кэйа вскрикивает и первым разливается в руке. — Да…

Дилюк целует его в губы и кончает следом, крепко держа кулак, чтобы не испачкать их обоих. Но пара капель всё равно попадает на одежду, и Кэйа говорит, глубоко дыша между словами:

— Это ничего, ничего страшного.

И ему нравится, что новый день он встретит с метками Дилюка на своей коже и одежде. Если и погибать, то с его следами, доказывающими, что они друг у друга были. Дилюк же ненадолго уходит в ванную и, когда возвращается, молча падает рядом на спину. Тишина Кэйе не нравится, ему кажется, что она несёт очередные чёрные тучи над одной красноволосой макушкой, поэтому он тут же говорит:

— У тебя посткоитальная депрессия?

Но Дилюк фыркает, чуть улыбнувшись, и отвечает вопросом на вопрос:

— Ты не чувствуешь себя смертным после секса?

— Я чувствую себя живым, когда ты меня касаешься, — не задумываясь отвечает Кэйа и снова поворачивается на бок, — всегда.

— Это и означает быть смертным, просто в более поэтичном смысле, наверное, я плох в этом, — продолжает Дилюк, прикрыв глаза.

— Эй, — снова зовёт его Кэйа, — не думай, мы вернёмся из этой битвы, и ты ещё не раз почувствуешь себя смертным.

Дилюк открывает глаза и тоже поворачивается на бок, ложится нос к носу.

— Обещаешь?

— Нет, — отвечает Кэйа, — после таких обещаний непременно кто-то не возвращается.

Дилюк кивает, и тело наконец расслабляется. До самого утра он больше не просыпается.

Самая долгая ночь в году

2025-12-28T17:39:04.162Z

Кэйа привык думать о человеческих душах как о разных окнах: простых и витиевато украшенных, открытых нараспашку и наглухо забитых, с отполированными прямыми откосами и вычурными резными рамами, с потемневшими от сажи стёклами и покрытыми паутиной трещинок. Как выглядит его душа, он не знал, но точно знал, что каждое воспоминание подобно неповторимым узорам изморози на этих окнах. В детстве они кажутся самыми красивыми, даже если морозную причудливую вязь никак не вспомнить и, уж тем более, не повторить. Некоторые воспоминания хочется растопить, уповая на тепло весенних лучей, но жизнь человеческая не стабильна и не циклична как времена года. Кэйа бы сравнил её с вечной зимой, которая накладывает узор за узором и морозит стекла, пока они не треснут и не рассыпятся безвозвратно.

Весна пришла, но вместе с ней не оказалось тепла. Детство закончилось тридцатого апреля, а все морозы теперь помещались в его ладони, в ровном голубом кружке. Жаль, что с помощью него не нарисовать счастливый узор на стекле. Кэйа так часто рассматривал другой кружок, красный, что сразу увидел, что даже окантовка у его Глаза Бога не такая. И теперь всё совсем неправильно.

Променял бы Кэйа лёд в своих руках, чтобы снова вспомнить, как выглядел морозный узор на стекле, когда он сидел у окна утром за день до Нового года в своей комнате и гадал, что произойдёт быстрее: он почувствует запах какао с подноса или услышит шуршащее платье Аделинды? Кэйа променял бы что угодно.

— Уже проснулся, душа моя? — в итоге первым долетает голос старшей горничной, и Кэйа сам проигрывает в своей же игре.

Но так было не всегда. Первый год с Рагнвиндрами в праздники Кэйа прятался в своей комнате и неловко пожимал плечами, тихо добавляя:

— У нас на родине так не принято.

— Но теперь ты в Мондштадте! — парировал ему второй звонкий детский голос, который быстро потускнел, но тогда он разливался, кипел и трубил.

Дилюк — это дремлющий натлановский вулкан и сбивающий с ног штормовой западный ветер.

— Скорее, срывающий одежду, — смеясь, добавил бы повзрослевший Кэйа.

Дилюку было невозможно противиться с самого начала, и если он пробирается через окно в спальню Кэйи и стучит в стекло, как договаривались, с паузами — тук, ту-тук, тук — значит нужно протереть сонные глаза, раскрыть ставни и влезть в колючий свитер.

— Ты вообще видел, какого снеговика слепил Микаэль? Мы должны победить Спрингвейл!

Должны так должны. Кэйа округляет глаза, когда из-за пазухи друг вытаскивает бутылку сидра.

— Чтобы согреться!

— Нам влетит, — на вздохе говорит Кэйа, но Дилюк складывает ладони в молящем жесте и прикрывает глаза. Как противиться, если у него такого воодушевлённого лица нет даже во время молитвы в церкви?

— А ботинки?

— Да я всё внизу подготовил!

Неукротимый как океаны Фонтейна, неизбежный как контракт в Ли Юэ, немыслимый как… кхемия Каэнри’ах. И Кэйа идёт за ним. Лепить снеговика, пробовать тайком отцовское вино, сдавать экзамены в Орден Фавония, сражаться плечом к плечу.

— Мы начнём сегодня, слепим низ и середину, а голову утром, идёт?

— Идёт!

Кэйа как фитилёк загорается от него, и вот морозный воздух уже не забирается под рубашку и даже не колет красные руки. Он собирает снег без перчаток и лишь улыбается, когда Дилюк разводит руки в стороны и делится своими планами на во-о-от такого снеговика. Но неудача падает на их головы как отвалившаяся с черепицы сосулька в марте, и тщательно вылепленный ком в середине их композиции неумолимо накреняется…

— О нет, держи! — кричит Кэйа, уже не обращая внимания, что в столь поздний час они перебудят всех в доме.

Но Дилюк тоже не успевает его схватить, и они вдвоём, широко раскрыв рты и подняв брови, вынуждены просто наблюдать, как ком снега катится на виноградники. Дилюк, наверное, в силу своего огненного элемента, отмирает первым, но не для того, чтобы что-то сделать, а чтобы схватиться за голову.

— Что за шум?! — раздаётся голос Аделинды, показавшейся на пороге дома и выглянувшей на улицу. — Домой. Быстро.

По-птичьи втянув головы, они оба поворачиваются к дому, и оба мнутся на пороге: «ты первый, нет, я тебе уступлю, ты первый». И это не вежливость, а страх перед гневом Аделинды. Её злость совсем не похожа на злость Крепуса, она очень редкая, и оттого въедливая. Аделинда не ругает Дилюка, по статусу она позволяет себе лишь мучительно долгий взгляд, после которого хочется на пару дней превратиться в статую, чтобы не доставлять проблем. А вот Кэйа из «души моей» превращается в «негодника», и бегает за своей Ади, дёргая её за подол и прося дать ему какую-нибудь работу, чтобы искупить вину и снять с себя этот ужасный статус.

— Никаких вам завтра подарков на Новый год! — говорит Аделинда, вернувшись в гостиную с заспанным Таннером. — Переодевайтесь и садитесь у камина, мокрые насквозь, ужас.

И теперь Кэйа наконец замечает у себя слипшиеся концы волос, прилипшие штаны, взмокшую спину, исколотые морозом сухие губы и руки. И тело вдруг начинает бить озноб, рожденный вперемешку с паникой и обморожением.

— Кажется, господин Крепус ездил к доктору в Ли Юэ? — замечает Таннер, открыв входную дверь и увидев покосившиеся шпалеры. — Самое время вспомнить успокаивающие дыхательные практики.

— Я могу помочь растопить хотя бы… — тихо говорит Дилюк, зажмурившись.

— Не надо, — отвечает Аделинда, — вы сидите дома.

И Кэйа бы хотел запомнить только то, как они грелись у камина и мечтали, чтобы утро никогда не наступила, и как вернувшаяся Аделинда мазала им позже сливочным маслом обветренные губы и руки.

Но он уже давно повзрослел, и мороз покрыл льдом его окно: Кэйа помнит окровавленную руку Микаэля в бою, своего рядового, и хочет зажмуриться до вспышек перед глазами, чтобы навсегда выжечь это из своей памяти и оставить только румяного мальчишку из Спрингвейла, показывающего язык, потому что их снеговик оказался выше и больше.

— И морковка у нас длиннее!

Тот Новый год запомнился Крепусу как поразительно спокойный и тихий.

— Вы сотворили чудо с этими сорванцами, Аделинда, — смеялся он, наблюдая, как они тихо ковыряют праздничную еду, всё ещё опасаясь, что их ночные проделки выдадут.

Но, на самом деле, Дилюк не умел ни сидеть на месте, ни проигрывать. Любая неудача — пожар, а вот размер очага возгорания определялся уже в зависимости от ситуации. Кто-то написал лучше тест? Не удаётся освоить технику Арундолина даже на третий месяц? Отец не хвалит за напиток? Дилюк выжигал на своей душе каждую неудачу, что Кэйа боялся: однажды она превратится в уголь.

И даже когда они уже стали юношами, его восхищённых глаз было недостаточно, громких похвал Варки тоже, по-матерински тёплых слов Аделинды тем более. Дилюк воспринимал только сухое «хорошо, сын» и расправлял плечи. Иногда Кэйа обижался на него за это.

— Не воспринимаешь ты меня, тебе всё равно, что я думаю.

Но Дилюк умел доказывать обратное украденными украдкой поцелуями и жарким шёпотом:
— Ты знаешь, что ты единственный, кого я слушаю, что ты единственный, кто…

И Кэйа сам запечатывал его клятвы губами слизывал их с мокрого языка и проглатывал вместе со всеми обидами. Он любил его, даже когда Новый год был под угрозой из-за его нетерпения и желания победить ребят из Спрингвейла, он любил его, даже когда Дилюк бросался под тяжёлый удар митачурла, хотя Кэйа просил быть осторожнее, он любил его, даже когда он обернул свой меч против него.

— Душа моя, что же вы оба натворили, — шептала Аделинда, глотая слёзы, но по-солдатски стойко штопая рассечённую бровь Кэйи в ту самую долгую ночь.

И тогда он впервые не примет её слова:

— Я не могу быть твоей душой, Ади, ты ангел, а я…

Язык лучше прилипнет к нёбу и там же высохнет, чем скажет «предатель», поэтому Кэйа молчит, Аделинда тоже. Горе не скрепило поместье, как эти нитки на ране, поэтому она просто сжимает губы, держась.

— Я всё равно люблю его, Ади.

— Знаю, милый, я тоже.

— Нет, ты не поняла, — говорит Кэйа, всаживая последний, как ему кажется, гвоздь в крышку своего гроба и перекрывая любые пути к возвращению в этот дом, — я люблю его не так, как Крепус бы хотел.

Он ждёт вскрика, гнева, неважно, тихого или громкого, просьб не упоминать имя господина в такой момент, даже пощёчины, но она гладит большим пальцем по залатанной её же сухими руками ране и говорит:

— Это ничего.

И тогда уже плачет Кэйа.

Праздники порознь больше не пахли душистой хвоей, сладкими закатниками, горящими поленьями и аппетитной индейкой. И в разлуке они оба молились, чтобы они хотя бы не пахли кровью. Однако второй Новый год без Кэйи запах для Дилюка гнилой смертельной вонью..

Это случилось в Нод-Крае. Тогда на продуваемой со всех сторон холодными ветрами Звёздной отмели Дилюк как никогда чувствовал себя согретым. Но это не было похоже на тепло от нового сюртука, нежных материнских объятий и даже пылких касаний возлюбленного. Это было похоже на огненную лихорадку, вытекающую кровью из пульсирующих вокруг металла внутренних органов. Закрыв глаза, Дилюк умирал, раскалённый агонией.

«Двадцать первое декабря, примерно девять вечера, всего десять дней до Нового года».

Он умирал в месте, где каждый голубой оттенок и синий отлив напоминал того, кого он стирал из головы чёрными от сажи пальцами, запачканными лезвиями и вбитыми на подкорку установками, что сначала разум, потом — сердце. Сначала дело, потом — мысли о том, чего он сам бы хотел.

Он умирал, но ещё бьющаяся в его сосудах живая кровь заставляла думать, впервые за долгое время, не о нужном, а о важном. О том, о чём ныло меж рёбрами и без ножа. Растерявший контроль за своими мыслями, Дилюк вспоминал последний поцелуй Кэйи. По-новому морозный, по-старому мягкий. Забытое и похороненное в глубине памяти разворошилось и трепыхалось в груди и пульсировало там, где Кэйа когда-то касался его. Если бы были силы, Дилюк бы поднёс руку к своим губам, чтобы убедиться — сейчас здесь никого нет, кроме предсмертного миража. Но Дилюк жмурит и так закрытые глаза, и ветер становится руками Кэйи, вплетается в его спутанные с грязью волосы. И смешанная с песком вода под головой обращается в ласку от любимых пальцев, массирующих затылок после тяжёлого, почти невыносимого дня. И ощущение нежного, почти невесомого, как крыло кристальной бабочки, поцелуя щекочет его губы слишком осязаемо. Слишком здесь. Дилюк открывает глаза, и видит на своём носу лунного светлячка.

«Значит я ещё с ума не сошёл».

Пока.

И не умер. Пока.

— Эй, малец, живой?

Дилюк даже не вздрагивает, когда слышит мужской голос. В момент, когда нож чавкающе и предательски вошёл в его плоть, Дилюк уже рассчитал: шансы тридцать к семидесяти соответственно, найдут его Светоносцы или Фатуи. Мозг успевает ухватить, что незнакомец звучит дружелюбно, но рот выдаёт:

— Кэйа, — хрипит и выплёвывает кровь, разлившуюся по языку. На это сил ещё хватало.

Рядом с головой шуршит одежда, похожая плащ.

— Ась? Ты помолчи лучше, представляться будешь, когда тебя подлатаем, — неизвестный садится рядом на корточки и срезает одежду на боку Дилюка, оглядывает рану с торчащей из неё рукояткой ножа, — н-да, малец, угораздило же.

Даже сквозь закрытые веки Дилюк видит бьющий, яркий фонарный свет. Сегодня ему повезло. Незнакомец опять шуршит, и губ касается прохладное стекло, из горла рефлекторно вырывается протестное мычание.

— Давай-ка без этого, — незнакомец цокает языком и приподнимает голову Дилюка, — зелье сна и обезболивающее, проснёшься в лазарете, если проснёшься и не будешь упрямиться… Иллуги, неси носилки!

— Да, отец! — раздаётся в отдалении.

И Дилюк выбирает довериться рукам, которые держат его по-родному знакомо. Никто с плохими намерениями бы так не касался. Он выпивает зелье с мыслями о последнем прохладном поцелуе.

Когда Дилюк просыпается, он видит сваренные крест-накрест железные листы потолка лазарета и чувствует тянущую боль в уже перевязанном боку. Он поворачивает голову. За окном уже темно, на тумбе рядом — свет от переносного подшипника с остаточной энергией куувяки, причудливо сплетённой в красно-синее сияние. Мягкое, будто нарочно созданное для ночника. Будто созданное, чтобы напомнить Дилюку, что свет для него ещё не погас.

— Малец, очнулся? — в дверях появляется мужчина, такой же высокий и громкий, как Варка, — как ты?

— В порядке, кажется, — отвечает Дилюк пересохшими губами, — спасибо за то, что спасли.

— Да брось, — отмахивается от благодарности он тоже как Варка, — это работа, я Никита, ратник, а тебя как звать?

— Ди-, — обрывает себя Дилюк, — просто Ди.

Никита переступает порог комнаты лазарета, любопытство отчётливо видно в его нетерпеливых коротких шажках.

— Ты сам-то откуда? — спрашивает, оборачиваясь в поисках табуретки.

— Далеко, — отвечает Дилюк уклончиво и показывает в угол комнаты, где стоит стул.

— Здесь все оттуда, — продолжает со смешком и ставит стул около кровати, — а конкретнее?

— Мондштадт, — взвесив все «за» и «против» честно отвечает Дилюк.

— А здесь ты для…

— Случайность.

— Ну ладно, — вздохнув, говорит Никита, — я знаю, с кем ты найдёшь общий язык.

Через пару дней Дилюка приходит проведать мужчина на вид чуть старше его самого с нечитаемыми взглядом. Он представляется Кириллом и добавляет, что все называют его Флинсом, так проще. Их разговор, вопреки словам Никиты, совсем не складывается, но Дилюк не против, чего не скажешь о его новом знакомом, пытающемся объясниться:

— Не очень люблю задания с живыми людьми, я плох в разговорах.

— Я молчалив как пёс.

— Возможно, господин Ди, — отвечает Флинс, — но вы уже сказали слов больше, чем я когда-либо слышал от собаки.

И Дилюк впервые за долгое время смеётся под изумлённым взглядом ратника.

— Вам правда смешно?

— Правда, — всё ещё улыбаясь, говорит Дилюк.

И Дилюк мог бы стать отличным ратником, осесть в Нод-Крае, где никто не спросит твоё происхождение и фамилию, оставить винокурню на Эльзера и переписать все документы на Кэйю Альбериха. Но дыхание смерти на лице оставляет свои неизгладимые отпечатки, которые могут перекрыть только поцелуи настоящей, живительной любви. Он хочет домой. Он хочет к нему.

— Что я могу для вас сделать? — спрашивает Дилюк ещё через два дня.

В алых глазах Флинс легко читает: «ответ "ничего" меня не устроит». Кирилл знает таких людей, подчищающих перед незнакомцами долги, плетущиеся после каждого «спасибо». Ратники не стрясают ни моры, ни услуги за спасённые жизни, но что докажешь пылающему юнцу? Он играет в сдержанность, но рядом с ним как с печкой, внутри он раскалён до нечеловеческих температур.

— Как поправитесь окончательно, отправляйтесь с нами на Дикую Охоту, — отвечает Флинс, — ведь сама судьба привела вас к нам в первый день Йоля.

— Что это? — Дилюк хмурит брови.

— Ах, это… прошу простить мой интерес к старой литературе, в одном из утерянных королевств так называли праздник середины зимы, — Кирилл садится на табуретку, — вы пережили самую долгую ночь в году и удивительным образом избежали смерти.

И так Дилюк остаётся с ратниками на весь Йоль, до первого января. Он пламенно сражается с духами, осквернёнными Бездной, и возвращает все долги, которые никто и не думал записывать на его счёт. Тридцать первого декабря его усаживают за стол, где Дилюк морщит нос от самогона, пробует бутерброд с солёными икринками и в ужасе округляет глаза, когда Никита суёт ему в тарелку рыбу, гордо сказав невыговариваемое:

— Сюрстрёмминг, это моя жена делает, у неё на родине…

Но Дилюк уже не слушает, что у неё на родине, а тянется к выглядящему безопасно блину с красной рыбой.

— Холодец не попробуете? — улыбаясь, спрашивает Флинс и пододвигает тарелку с трясущимся в желе мясом.

Дилюк вспоминает маленького Кэйю с его «у нас на родине так не принято» и думает, что настало время этой фразе спасать и его из неловкого положения.

Спустя четыре года после разлуки Новый год снова пахнет корицей и выпечкой Аделинды, древесной смолой и кисло-сладкими пузыринами, привезёнными Кэйей из Фонтейна.

— Душа моя, — говорит Кэйа, протягивая Аделинде коробочку, перевязанную атласной синей лентой, — больше никакой сухости рук, даже мои пальцы на Хребте оживают с этим маслом.

Весь вечер в лёгкие проникают родные домашние запахи и до ушей долетают смех и знакомые голоса. Дилюк молчит, но высекает в памяти воспоминания о каждом миге спокойствия. И лишь с приходом ночи спокойствия становится меньше, ведь Кэйа с ним по-прежнему несовместим.

— Новогодняя ночь самая долгая в году, — шепчет он в губы в спальне.

— Это неправда, меня в Нод-Крае научили другому.

— Мне всё равно, чему тебя научили в Нод-Крае, — отвечает Кэйа, обвив его талию руками, — эта ночь самая длинная, потому что я не дам тебе сомкнуть глаз.

— Правда? — улыбаясь, говорит Дилюк и трётся кончиком носа о нос напротив. — И что же ты сделаешь?

Но Кэйа уже не отвечает, проворно забираясь пальцами под тонкую рубашку и игриво щекоча под рёбрами. Дилюк щекотки не боится, но всё равно дрожит и смеётся в поцелуй, весь переполненный любовью.

И возможно сегодня Кэйа решит, что зима не будет длится вечно, а некоторые прекрасные морозные узоры запоминаются на всю жизнь.

(Не)честный

2025-11-30T13:52:11.010Z

Искры. Искры. Искры. Между клинками, телами, глазами. Дилюк падает на лопатки, но успевает сгруппироваться, и его затылок не целует дерево паркета.

— Это нечестно, — бросает слова, перемешанные со сбитым дыханием.

Причина его падения — подлая и даже злая подножка. И весь Кэйа последнюю неделю ощущается подлым и злым. Сначала он поменял время уроков фехтования, уйдя в группу без Дилюка, затем сдал библиотечные книги, не предупредив, хотя они обычно всегда ходили вместе, теперь он, нехотя согласившись на тренировку, пользуется гнусными приёмами. Злость Кэйи никогда не кричит, не бьёт стаканы и не швыряется ножами. Злость Кэйи похожа на удушающий при пожаре дым, подрезанный у планера трос, смазанный прозрачным ядом конец кинжала.

— Ты не думал, что с тобой будут играть честно, — Кэйа вышагивает вокруг него, таща за собой меч по полу, — что в жизни таких благородных, как ты, меньшинство?

Дилюк стискивает зубы, звон металла проникает под череп, что каждый волосок на теле встаёт.

— Решил обучить меня подлости?

Кэйа останавливается и смотрит, весь заострённый, неузнаваемый, улыбка превращается в колкую ухмылку.

— Кто, если не я?

Дилюк поднимается на ноги, меч снова ложится в ладонь, металл нагревается под натиском еле сдерживаемого Пиро, стихия будто чувствует опасность, хочет защитить своего хозяина. Но это же Кэйа. Его Кэйа.

— Я не узнаю тебя.

— А знал ли ты вообще обо мне хоть что-то?

Рыжая бровь недоумённо изгибается. Дилюк пытается понять правила сегодняшней игры, но сбивается, едва начав. Сколько бы Варка со смешком ни называл их близнецами, но скрытые стратегии и блеф у Кэйи получались лучше. Клинок встречает клинок. Цзинь, цзинь! Удары сыплются друг за другом. Кэйа отражает каждый, но не делает выпадов в ответ, а лишь отступает. Напор Дилюка мало кто может выдержать, а уж тем более отбить. Цзинь! Клинок прижат клинком, Кэйа, загнанный в ловушку, впечатывается спиной в стену, только и успевает, что поднять руку с мечом.

— Ох, я ненавижу это, Дилюк…

Напряжение тянется в сухожилиях и твердеет в мышцах ног. Оно передаётся через рукоять меча, будто бы он стал продолжением руки, а весь Дилюк — продолжением тела Кэйи. Будто тронь его, ударь, пусти кровь, ровно там же появится синяк и рана у Кэйи. Они сопротивляются, но оба не знают, чему.

— Меня?

— Это.

Кэйа жмурится, готовясь к самому тяжёлому удару, и он падает на его губы нежнейшим касанием. Рефлексы заставляют глаза обратно открыться. Кэйа видит, как Дилюк, забыв о технике безопасности, которую помнят даже желторотые рыцари, держит свой клинок за лезвие. Дилюк мог бы опустить меч, чтобы не использовать собственную руку как стопор, но он выбирает истечь кровью. Капля оглушающе громко падает с лезвия на паркет, и у Кэйи начинает пульсировать середина ладони.

— Это нечестно, — шепчет в губы, и Дилюк вклинивается коленом между его ног, сливаясь с ним в то единое и неразлучное.

Нечестно, что Дилюк хочет поцеловать его, а не ударить, хочет прижать, а не оттолкнуть, хочет кровоточить, а не проткнуть кожу Кэйи.

Их руки двигаются синхронно, расходятся по разные стороны, отдавая напряжение воздуху, ногам и языкам. Звон из-за двух одновременно упавших клинков раздаётся слишком ожидаемо и неожиданно, оба вздрагивают, но не отрываются друг от друга. Кэйа цепляется за плечи Дилюка и ненавидит, что ему приходится недоговаривать и притворяться в объятиях человека, целующего его так нежно и осторожно.

Это нечестно?

Кэйа наконец держит удар и отбивает собственными губами, Дилюк не сопротивляется, делая шаги назад, пока оба не заваливаются на старенький диван. Кэйа жалит белую кожу укусами, оставляя лиловые метки за свой каждый позорный проигрыш. И за самый большой — проигрыш сердечный. Пока Дилюк держит в кулаке раненую руку и старается не запачкать кровью ни свою, ни чужую одежду, чтобы не добавлять работу Аделинде. Но Кэйа сбивается, выдыхается и тычется носом под челюстью, вылизывает отметины собственных зубов и чувствует, как грудная клетка Дилюка содрогается, и всё его тело бьёт лихорадочная дрожь. Кэйа приподнимается и всматривается куда-то меж крепко зажатых ресниц.

— Не думаешь, что это слишком? — спрашивает Дилюк, всё ещё не открывая глаз.

Слишком для первого поцелуя? Для него? Для них обоих?

— Разве это не то, что ты бы хотел… — отвечает Кэйа, склонившись к покрасневшому уху, ведя носом по алеющей раковине.

Дилюк резко поворачивает голову, открыв глаза, и упирается кулаком ему в плечо.

— А что ты бы хотел, Кэйа? — спрашивает, еле касаясь губами чужих губ. Почти щекотно. Почти взаправду. И теперь очередь Кэйи дрожать и прятать глаза.

— Было бы проще, если бы ты меня ненавидел, — говорит наконец вслух.

Дилюк лишь хмыкает, сильнее надавливая костяшками в его плечо.

— Веди себя так, как в последние дни, и вполне этого добьёшься.

Но Кэйа улыбается и врезается губами в губы Дилюка, ловит его возмущённый стон и слизывает взаимность с мокрого языка. Целует искренне и желанно, оттого и нечестно. Искры. Искры. Искры. На этот раз только между трущимися друг о друга телами.

— Нам лучше остановиться, — шепчет Дилюк, обнимая Кэйю за шею, — иначе мы переспим на этом пыльном диване.

— Это плохо? — спрашивает со смешком.

— Ты спрашивал, что бы я хотел, — говорит Дилюк и целует его в скулу, — не знаю, но не этого, не здесь.

Кэйа бы мог вклинить своё колено между ног Дилюка. В отместку. Почувствовать чужое возбуждение, надавить, углубить поцелуй, забраться ладонью под свободную рубашку, сжать вставший сосок и довести дело до конца. Пойти против слова возлюбленного и накликать ту самую ненависть, о которой он, потомок безбожников, молит у любого божества, что может отозваться.

Кэйа мог бы, но подлость совсем не в его натуре.

Он встаёт и подаёт руку Дилюку. Оба взмокшие и разгорячённые, стоят друг напротив друга и не знают, что теперь делать: неловко разбежаться или продолжить говорить.

— Спарринг? — спрашивает Кэйа, кивая в сторону брошенных мечей, пока тишина не разбавила их головы чем-то стыдливым.

— На этот раз честный, — говорит Дилюк, — я урок усвоил.

— Надеюсь, — Кэйа вздыхает, — я свой тоже.

Истина подобна разрезающей небо молнии и просвистевшей над головой стрелой хиличурла — она не спрашивает, когда и где появиться. В ночь совершеннолетия Дилюка Кэйа наконец добился той ненависти, которую он взращивал в пылающем любовью сердце. Он добился пламенного клинка, бьющего наотмашь, а не пытающегося прекратить бой. Он добился своей цели и понял, что она никогда не была ему нужна.

Кэйа никогда не хотел, чтобы Дилюк его ненавидел.

— Убирайся.

Все удары отражены, руку неприятно холодит ледяной Глаз Бога, а сердце — потерянная, кажется, навсегда близость.

Оказывается, запоздалые истины режут больнее любого клинка. И если вести подсчёты, кому было больнее: честно ли было скрывать правду несколько лет? Уходить на три года? Занимать пост капитана кавалерии? Продавать поместье, не предупредив? Писать зашифрованные письма, будто всё по-прежнему?

Молча вернуться в Мондштадт?

Кэйа кутается в белый мех, цветочный парфюм и взрывные шутки. Теперь он пронзает ослепительными улыбками и острым льдом. Эта вычурность так же незнакома Дилюку, как и Кэйе — его новая сдержанность.

— Одну «Полуденную смерть», уважаемый бармен.

Скрещенные руки на груди, глубокий вздох, прикрытые глаза — дело ли в нечестном Ордене Фавония или в конкретном нечестном Кэйе, теперь ответ не даст никто. Все стратегии свёрнуты вместе с картами, на которых они планировали совместные путешествия, а все тузы выпали из рукавов капитанской формы. Дилюк больше не пытается разрушить блефы поцелуями, а Кэйа — не ищет чужой ненависти.

— Для тебя есть только виноградный сок.

Стакан, пахнущий сладко и безалкогольно, приземляется на дерево.

— Знаешь, — Кэйа укладывает руки на барную стойку и тянется ближе, — я ценю, что ты пытаешься напоить меня своим любимым напитком.

Дилюк вспыхивает, но выдерживает удар.

— Интерпретация неверна.

— Могу позволить себе воображать тебя каким угодно, — Кэйа облизывает губы и подносит стакан ко рту, — хоть заботливым, хоть голым, хоть милым, что ты сделаешь?

В желудке Кэйи сегодня не было и капли алкоголя, но смыслы его развязный язык уже прячет не между строк, а между слов. Дилюк это игнорирует, отворачивается к полке и выуживает бутылку одуванчикового вина. Примирительный напиток оказывается перед Кэйей, и он наконец делает желанный глоток «Полуденной смерти».

— Это ваш лучший коктейль за всё время!

— Оставь свои комплименты для тех, на кого они действуют, — отвечает Дилюк, но скорее устало, чем злобно, — бесплатно я тебе ничего не налью.

Кэйа нарочито громко вздыхает и выбирается из-за стойки.

— С днём рождения, капитан!

Часы показывают ровно двенадцать ночи, и Кэйа шикает на развеселившихся рыцарей.

— Все поздравления вечером! — отвечает он толпе, которая и не думает его слушать, выкрикивает тосты.

Дилюк помнит, как в детстве Кэйа тоже упрямился, когда он сам сидел под дверью спальни и считал секунды, чтобы ворваться и заобнимать драгоценного друга. Дилюк знает эту любовь, когда вручить подарки и поздравить хочется как можно скорее, потому что пальцы зудят, а горло горячат невысказанные тёплые слова. Кэйа говорил: «Пока мы не поспали, новый день не наступил! Всё завтра!»

Дилюк знает, что по календарю Кэйи тридцатое ещё не наступило, но ещё он знает эту любовь, поэтому у него под стойкой лежит перевязанной красной лентой букет из лилий калла и светяшек.

Потому что он всё равно ещё ждёт чего-то честного.

Рыцари расходятся быстро, потому что завтра рабочий день, и никто не хочет чувствовать затылком взгляд очень неравнодушного к порядку бармена. Кэйа остаётся в «Доле ангелов» последним, и теперь выглядит здесь совершенно чужеродно, он оглядывается по сторонам, будто не хочет привлекать к себе внимания, будто просто кого-то ждёт, будто таверна вот-вот наполнится людьми, и вечер потечёт в привычном шумном русле. Но они оба знают, что никто не придёт, и даже случайно брошенное предложения о спарринге больше не укроет от накатывающей волной неловкости.

— Последний коктейль? — сморщившись, будто в ожидании удара, наконец спрашивает Кэйа.

— Я думал, все празднества на вечер, — тихо отвечает Дилюк, но бутылку откупоривает.

— Хах, — комментирует Кэйа и садится обратно за барную стойку, — на самом деле мне всегда нравилось, когда ты прилетал ночью в мою спальню, без этого было… ай, неважно.

Кэйа улыбается, уложив подбородок на ладони, и Дилюк ловит, несмотря на уже появившиеся морщинки вокруг глаз, знакомое детское озорство.

— Расскажи, — Дилюк придвигает бокал, — как было?

Кэйа вытягивается и отводит плечи назад, пытается расслабиться, но напряжение быстро возвращается в сжимающие стекло пальцы.

— А сам как думаешь?

Кэйю всегда раздражала тяга Дилюка к простым пережёванным истинам, сказанным прямолинейно и громко, но может, не такая уж и плохая идея — сыграть на привычном поле чужими фигурами.

— Без твоего присутствия было тоскливо, каждый год проходил в ожидании твоего возвращения, почему-то мне казалось, что ты должен был сделать именно такой подарок, — Кэйа поджимает губы, — глупо, да?

— Нет, — лишь отвечает Дилюк и выходит из-за барной стойки с бутылкой виноградного сока, — не глупо.

Он садится рядом, плечом к плечу, что Кэйа чувствует жар его тела через свою форму. Это тепло, к которому всё его естество до сих пор тянется, тепло, от которого собственный лёд готов без сожалений растопиться.

— Значит, ты бы хотел, чтобы я ворвался ночью к тебе с поздравлениями даже сейчас? — зачем-то уточняет Дилюк, и Кэйа улыбается. Пока он играет по его правилам, Дилюк играет по кэйиным.

— Я бы хотел тебя в своей спальне на винокурне, — говорит и делает глоток, — хотел бы видеть… и чтобы ты любил меня.

Дилюк теряется на долю секунды и шумно переводит дыхание. Тоже отпивает немного своего сока.

— Это слишком честно.

— Кто, если не я? — улыбается. — А ты, почему не выгнал меня с остальными рыцарями?

Дилюк поворачивает голову на него и смотрит своим недоумённым «а-то-ты-сам-не-знаешь» взглядом, но беда в том, что не знает. Не уверен. Тоже хочет понятных ответов. Дилюк спрыгивает со стула и возвращается за своё рабочее место, ныряет куда-то вниз и достаёт пышный букет цветов. Действия ему всегда доставались легче слов.

— Думаю, нам обоим было бы проще, если бы мы ненавидели друг друга, — говорит Дилюк и кладёт цветы перед именинником.

— Они очень красивые, — признаётся Кэйа и тянется зарыться носом в сладковатый аромат, — оставь здесь, в вазе на стойке, хочу, чтобы все его увидели, это честно, рассказать, что цветы от тебя?

— Думаю, это честно, — Дилюк улыбается еле-еле заметно, но тепло его голоса выдаёт его настроение, — с днём рождения, Кэйа.

Дилюк протягивает через стойку руку и мягко укладывает ладонь на смуглую щёку. Кэйа отставляет свой бокал и ластится к касанию, выдохнув и прикрыв глаза. Губы наконец встречают губы после долгой и несправедливой разлуки. Его поцелуи всё ещё изучающие, мягкие и осторожные. И даже спустя годы, честные.

Ива

2025-10-31T20:20:10.839Z

— Стой!

Девушка бежит между торговых рядов, подхватив подол платья, и всё равно неудачно вписывается в ряды кропотливо разложенных фруктов. Угол стола впивается ей в бедро, но она даже не вскрикивает. Правую ногу заносит, девушка отталкивается рукой и снова бежит. Кудри выбиваются из-под платка. С прилавка шлейфом за ней рассыпаются яблоки, и всего на секунду она оборачивается. Хозяйка всплёскивает руками и бранится, но из-за шумящей в ушах крови девушка ничего не слышит. Кроме единственного крика:

— Остановись!

Рыцарь, пропади он пропадом, упорно бежит за ней по всему торговому двору. А бабушка-чародейка наказывала с самого детства: попадаться нельзя, вина всегда на нас. Больше девушка не оборачивается. Лишь бы добежать до деревянного помоста и броситься прочь из Мондштадта. В руке сверкает лезвие, кусок подола падает на землю, и наконец ногам свободнее. Она прячет нож обратно в лиф и бежит со всей силы, помогая себе руками и оставляя перед лицом преследователя одну лишь пыль. Но рыцарь прячет глаза за забралом и тоже не останавливается. Девушка не позволяет себе ни расстройства, ни отчаяния, до леса рукой подать, он — её помощник. Лес укроет зелёными ветвями и пустит корни под ноги врагам, никакой меч не сможет противостоять ловушкам природы и разрубить хлёсткие прутья.

Стопы горят, икры сводит, горло саднит сухость, и тянущая боль волнами облизывает сведённую челюсть. Но лес рядом. Можно будет сбросить маскировку и бежать со всей силы, добраться до своей ивы и… маленький камень подставляет её. Голые колени больно встречаются с землёй, обрезанный подол оборачивается против хозяйки. И не успевает она сориентироваться, как руки рыцаря, крепкие и мозолистые, впиваются в тонкую талию. Но девушка отбивается. Удар локтём под шлемом, и он летит на траву вместе с льняным подшлемником.

— Да прекрати же ты! — кричит рыцарь, пытаясь перевернуть её и посмотреть в лицо. Нос щекочет приятный запах крыжовника и лилии калла, и она вдруг изменяется в его руках. Талия становится твёрже, плечи — шире, что платье трещит по шву, под головой лежит слетевший платок, однако растрёпанные волосы, совсем не каштановые, а тёмно-синие, сплетаются с такими же необычными, но противоположными по цвету — красными.

Рыцарь с искренне вздёрнутыми в удивлении бровями рассматривает пойманного человека. Бегущая девушка растворилась, как сонный морок по утру, и если бы не платье, он бы не поверил, что это тот же самый человек. Но на него смотрит один пронзительный голубой глаз со зрачком-звёздочкой, второй — крепко зажмурен, а на смуглой шее дёргается адамово яблоко. Перед ним точно мужчина…

— Погоди, — начинает рыцарь, но тут же получает удар в нос.

Юноша меняет их местами, теперь чужие локоны разливаются багряными ручьями по земле, и лезвие клинка снова блестит в лучах солнца. Крепкие бёдра обхватывают нагрудный доспех.

— Знаешь что бывает с теми, кто слишком любопытен, — шипит незнакомец на одном вздохе и направляет острый кончик точно в глаз.

Рыцарь жмурится, рефлексы заставляют схватить противника за руку, но он не отталкивает. Рыцарское сердце считает это честным. Справедливым. За украденный секрет он мог бы расплатиться глазом. Но юноша колеблется.

— Ты не сопротивляешься, — произносит, тяжело дыша после каждого слова.

— Я и не буду, — отвечает такой же запыхавшийся голос.

Колебание — это проигрыш. Колебание — это отсутствие намерения. Рука с кинжалом опускается и опять прячет оружие в лиф платья.

— Благородный? — хмыкает и задирает рукав платья, обнажая ожоги и шрамы от ножей на предплечье. — В гробу я видел ваше благородство.

Юноша скатывается с груди рыцаря, кладя руку себе чуть ниже шеи и пытаясь вернуть ровное дыхание.

— А сам-то, — отвечает ему и кивает на руку, — мог бы отыграться за своё прошлое, но ты этого не делаешь.

— Не делаю, — соглашается и грузно садится на траву рядом.

Юноша копается в маленькой сумке, подвязанной вокруг талии, и достаёт повязку для глаза.

— Меня зовут Дилюк, — подаёт голос рыцарь и садится.

Юноша делает узелок на затылке и поворачивается к нему.

— Как тебя взяли в этот орден с твоей наследственностью, добродетель? — спрашивает, едко выплёвывая каждое слово. — Я же правильно услышал имя?

— Можно начать с «приятно познакомиться, а меня зовут так-то».

— Похоже, что мне приятно? — говорит и привстаёт на коленях, разводя руками, показывая грязное рваное платье в зелёных пятнах. Даже самая талантливая швея не сможет починить его.

— Ладно, неважно, ты… твоя версия обронила, — Дилюк протягивает тряпичный выцветший кошелёк со звенящей внутри морой, — я не знаю, кто с тобой это сделал, но при Варке чародеек и их детей никто не трогал.

Юноша кривится, даже не скрывая своего отношения к услышанному.

— Последний раз мне рассказывали сказки в шесть лет, добродетель, — говорит и забирает знакомую вещицу, — н-да, ни листьев шалфея, ни платья, не так я планировал вылезти в город, убытков больше, чем оставшейся моры.

— «Спасибо, что вернул мой кошелёк», — Дилюк снова озвучивает, что хотел бы услышать, но незнакомец только фыркает.

— «Иди к чёрту» ты заслуживаешь больше, — отвечает по-прежнему без сомнений, — если бы ты сразу крикнул, зачем меня преследуешь, мы бы тут не оказались.

Его лицо — это отпечаток каждого отнятого холодным металлом и тёплыми пальцами огня в угасающих глазах чародеек. Его ледяная звезда горит обманчивым синим пламенем — не потушить, не согреться. Даже в оборванном платье и без меча он выглядит так, словно в его позвоночник намертво вшиты стержнем гордость и решительность, что хочется преклонить перед ним колено как перед королём.

— Ты прав, — соглашается Дилюк без тени иронии и злости, — мне стоило помнить, что не каждый человек воспринимает рыцаря как помощь.

Юноша отворачивается и поднимается, наконец отдышавшись. Дилюк встаёт следом, лишь на мгновение ловит чужой взгляд на себе, который опять ускользает. Всё ещё незнакомец будто желает, чтобы Дилюк растворился в воздухе вместе со всеми объяснениями, помощью и участием. Но рыцарь снимает кожаную флягу с пояса и протягивает, предлагая.

— Просто вода.

Его снова встречает недоверчивый прищур, но рыцарь лишь пожимает плечами, откупоривает и делает два больших глотка. Должно быть тяжёло видеть опасность в простых действиях.

— Ты думаешь, я ношу с собой отраву или что? — Дилюк вытирает рот рукавом и снова протягивает флягу.

На этот раз юноша предложение принимает и тоже делает два глотка. Тело перестаёт ощущаться каменным и собственный язык не кажется чужеродным.

— Я Кэйа, — отвечает вместо всех «спасибо», но Дилюк улыбается и кивает.

— Приятно познакомиться, Кэйа, и теперь я должен сопроводить тебя до дома.

Его снова встречает недоверчивый взгляд.

— Я умею за себя постоять, добродетель, — даже самые отчаянные похитители сокровищ не обращались с ним так фамильярно, — как-то жил без тебя много лет.

— Ты обессилен, я виноват, что если дикие звери...

— Единственный дикий зверь тут, это ты и тебе подобные, — отвечает, чуть захлёбываясь, будто мысль летит быстрее, чем язык ворочается во рту, но сам же останавливает себя глубоким вздохом, — ладно, до опушки, дальше я сам.

— Как скажешь.

В лесу никогда не бывает тихо: пугливый заяц скачет с добытой в Спрингвейле морковкой, предостерегающий клёкот орла стелится по воздуху, лисица хохочет почти человеческим голосом, выискивая юркую полёвку, а дятел ритмично пробивает себе путь к прячущимся в сухой коре насекомым. Один лишь Кэйа идёт рядом и молчит, слышится звон моры в подпрыгивающей на бедре сумке да хруст сминаемой при каждом шаге травы. Дилюку с тихими компаньонами удобно, но с Кэйей у них много общего, хоть тот и видит их по разные стороны баррикад. Вопросы вспыхивают в голове и затухают на кончике языка: твоя мать ведь тоже чародейка, разве мужчины-чародеи бывают, откуда ты родом, почему ты в Мондштадте, что с тобой случилось? Но Кэйа не друг, не подчинённый, не задержанный, не подсудимый, чтобы вытягивать из него слова. Поэтому Дилюк прикрывает глаза и собирает в груди лесные запахи, ловит острым слухом звуки и старается насладиться секундами спокойствия на непростой рыцарской работе.

— Пришли, — говорит Кэйа и показывает пальцем на опушку, до которой остаётся пройти лишь три липы, — а дальше тебе нельзя.

Его слова — тонкий ручей, очерчивающий берега, поток горной реки, выгрызающий границы, волна цунами, сбивающая вторженцев. Дилюку не нужно повторять дважды, он не наступает на землю, где его ногу не желают видеть. Поэтому он немного склоняет голову и разворачивается. «До свидания» оседает там же, где и все неозвученные вопросы. Зачем разбивать молчаливое прощание, если Дилюк знает, ему скажут: «Больше мы не увидимся, добродетель».

Дилюк не прощается, потому что он знает, что вернётся. Потому что уже на следующий день ноги волокут его на опушку, в которой он, с рождения живя в Мондштадте, никогда до встречи с Кэйей не был. Потому что ветер подталкивает его своими невидимыми руками прямо в спину и ведёт ласковым дуновением. Потому что долги нужно отдавать до конца.

Кэйа быстро находится здесь, сидящий на корточках перед крошечной лисицей. Она лакомится ягодами из его протянутой руки. Сегодня он естественно-безмятежный в белой рубашке, гладит плутовку между ушей и шепчет что-то себе под нос. Шаги Дилюка сплетаются с шуршанием леса, но звериный слух разве обманешь? Глаза-бусины находят пришедшего человека, рыжая шерсть встаёт дыбом, и лисица убегает обратно в лес.

Кэйа же почти не вздрагивает, но чертыхается и суёт руку в карман своих льняных брюк. Снова наспех стягивает узлы завязок на затылке. Он и так повернут спиной, но Дилюк всё равно деликатно уводит взгляд, рассматривая росу на травинках.

— Добрый день.

— Теперь ходить тут будешь, хвосты приносить? — Кэйа резко разворачивается на пятках и смотрит за его спину.

Дилюк ловит его взгляд, но остаётся неподвижен.

— Я рыцарь на службе, за мной никто не следит, — продолжает немного глухо. — Извини, если не вовремя.

Ноги чародея окутывает нервно-дрожащая суета, он расчерчивает землю широкими шагами и вертит головой, будто пытаясь поймать звуки в ветрах.

— Как ты сюда вошёл?

— Просто шёл, как вчера и… — честно отвечает Дилюк.

— Как вчера значит, — прерывает его Кэйа и прищуривается охотником, высматривающим добычу, — ты врёшь, лес никого сюда не пускает.

Но Кэйа знает, что ему не лгут. Ветер дует мягким зефиром, лаская своими касаниями зелёные кроны и ныряя к тёплой коже под свободные рубашки. Ветер спокоен, он не приносит запах чужаков, страха и крови.

— Да как я могу врать, — Дилюк прикладывает руку к сердцу, жест искренний и неосознанный, — не мог же я заговорить зуб… корни лесу?

Кэйа расслабляет плечи, фыркает. Добреет. Опускает глаза, пытаясь скрыть маленькую улыбку. Но его ловят. Замечают.

— Я уже понял, что у тебя тут гостей не бывает, — мягко продолжает Дилюк. — Но я вообще-то по делу, вот…

Он протягивает перетянутый верёвкой холщовый мешок, и Кэйа замирает.

— Что это? — спрашивает больше с любопытством, чем опаской.

— Компенсация, — отвечает Дилюк и пожимает плечами, — из-за меня порвалось твоё… её, твоей версии платье, и ты не купил листьев шалфея.

— Если ты думаешь, что оправдываешь в моих глазах поведение рыцарей, то…

— Я отвечаю за себя, — отрезает Дилюк, впервые так резко и холодно, — это лишь то, во что я верю.

Он снова дёргает запястьем, привлекая внимание к мешку. Кэйа звонко цокает языком, но ближе всё-таки подходит. Снова осторожно. Такой же дикой лисицей, тычущейся мордой в открытую ладонь с угощением, которую он сам кормил несколько минут назад. Верёвка падает на землю.

— Ты всегда такой правильный, или на твоём лице тоже бывает гнев или обида? — Кэйа раскрывает мешок и видит нежно-голубой алтабас, расшитый серебряными нитями, это платье в несколько раз дороже его простого льняного, что пострадало от вчерашней погони. Рядом лежит мешочек с листьями шалфея. Язык прилипает к пересохшому нёбу.

— Можешь попробовать изменить выражение моего лица, — пожимает плечами Дилюк. И тут же жалеет о своих словах, увидев блеск в чужом глазу.

— Мамина подруга говорила ей, что если мужчина дарит дорогую одежду, значит он мечтает её снять, — Кэйа лукаво щурится, — хочешь снова увидеть мою Кассандру, добродетель?

Если поздней осенью подобрать с земли красный кленовый листок и поднести к вспыхнувшему лицу Дилюка, вряд ли можно увидеть разницу. Довольная улыбка змеёй расползается по лицу Кэйи. Всё-таки этого благородного рыцаря можно вывести из равновесия. Дилюк не издаёт ни звука, лишь его горло, сглатывая слюну, дёргается, но размазывающийся по щекам румянец не скрыть молчанием.

— Ты все манеры растерял в своём лесу, — наконец отвечает, чуть закашлявшись, — ещё увидимся.

— С чего ты решил, что они у меня вообще были? — бросает Кэйа вместо прощания и добавляет вместо «спасибо»:

— И, кстати, если мучает кашель или ещё что, я делаю лучшие мази и зелья, вашему собору и не снились…

— А где ты живёшь? — чуть более воодушевленно, чем следовало бы, спрашивает Дилюк, делая шаг навстречу.

Но Кэйа выставляет ладонь вперёд.

— Не наглей, добродетель, я сам выйду, если нужно будет.

Помощь требуется чуть раньше, чем и Дилюк, и Кэйа могли себе представить. «Я не могу понять…», слетевшее шёпотом с губ целительницы Барбары долетело до уха барабанным ударом. Разбойники, стерегущие караван торговцев из Сумеру, расставили новые ловушки. И человеческая плоть непривычной резкой болью лопнула под натиском острого кончика стрелы. Она была вымазана чем-то вязким и пахучим. Не повезло патрулировать дорогу из Спрингвейла в этот день.

Дилюк подзывает рыцаря и просит снарядить лошадь. Барбара всплёскивает руками и отговаривает от поездок, ведь так недолго выпасть из седла, но Розария кладёт ребро ладони ей на грудь, и она замолкает как по волшебству. Кивок головой.

— Хоффман сопроводит капитана, я верно понимаю?

— Да, спасибо сестра Розария, — отвечает Дилюк, аккуратно продевая руку с раненым плечом в рубашку.

Перед глазами появляется пелена, что не сморгнуть, не промыть. Дилюк поторапливается освободить лазаретную койку. Дорога не должна занять и десяти минут, но время тянется болезненно долго, а рана снова кровоточит. Они добираются до входа в лес, и Дилюк слезает с лошади, отдаёт поводья Хоффману и приказывает вернуться в город.

— Дальше я сам.

— Вы уверены, капитан? — осторожно спрашивает рыцарь. — Винокурня в другой стороне…

— Спасибо за твою наблюдательность, — кивает, — меня заберут, отведи лошадей.

Хоффман отдаёт честь старшему по званию и разворачивается. Как только он скрывается на достаточном расстоянии, Дилюк поворачивается в сторону шумящих на ветру деревьев и сталкивается почти нос к носу со знакомым чародеем.

— Ох... ты быстро.

— Воробушек нащебетал, что у леса опять ошиваются чужаки, только на этот раз пахнущие дурной кровью, — Кэйа протягивает ему ленту для волос, — глаза перевяжи, я тебе дорогу до дома не покажу.

— Стрелы были с ядом, целительница не понимает, как лечить, — Дилюк поднимает руку и морщится, плечо немеет и отдаёт тупой болью, — стрела у меня в сумке.

Кэйа видит болезненную судорогу на лице и сам завязывает ленту ему на затылке, Дилюк выдыхает с благодарностью. Путь до дома чародея оказывается поразительно быстрым, голова отказывается осмыслять, замешана здесь человеческая магия или лес сам ведёт Кэйю самой короткой дорогой, Дилюк лишь с облегчением усаживается на ближайший ко входу стул в небольшом деревянном доме. Кэйа по-хозяйски достаёт стрелу из его сумки и разматывает кончик, принюхивается. Уходит и быстро возвращается с небольшим деревянным ящиком.

— Ты в сознании? — спрашивает и ставит ящик на пол.

— Да, — отвечает, прикрыв глаза.

— Тебе нужно говорить, чтобы я понимал, в сознании ты или нет, — Кэйа снимает с Дилюка рубашку и льёт что-то на рану, очищая её от засохшей крови.

— Хорошо, о чём хочешь поговорить?

Их прерывает шорох за печкой, Дилюк снова открывает глаза и осматривает обстановку: перед ним простой дубовый стол, над которым большое, распахнутое окно, а справа — подкоптившаяся печь с закрытой заслонкой. Ничто не выдаёт здесь жилище чародея: на обеденном столе стоит глиняный горшок с сухоцветами, на стене кухни виднеются гроздья чеснока, под ними на полу — сундуки, отсюда можно рассмотреть и тумбу, на ней несколько горшков и колб, похожих на алхимические, такими пользуется в Ордене Альбедо. Одна странность: видно два зеркала, и на оба наброшены чёрные платки.

За печкой снова шуршит, Кэйа уходит в другую комнату и возвращается с зелёной склянкой.

— Не бойся, выходи.

Из-за печки выглядывает любопытная собачья морда с такими же голубыми, как у Кэйи, глазами. Пёс поразительно белоснежный, только на правой стороне небольшое тёмное пятно вокруг глаза.

— Ого, у тебя есть собака, — говорит Дилюк и чувствует, что всё тело бросает в пот, но он продолжает говорить, — как его зовут?

— Дайнслейф.

— Необычное имя.

— Обычное на моей родине, — Кэйа всматривается в бледное лицо рыцаря и промакивает его лоб и виски холодным полотенцем, — а тебе нравятся больше собаки или кошки?

Мраморный лоб морщится, напрягается, Кэйа быстро наносит мазь из склянки на чистую рану. Пощипывает, но прохлада дарит коже немного облегчения.

— Не думал об этом…

Кэйа без комментариев протягивает ему деревянную кружку, Дилюк принюхивается и выпивает.

— А ты подумай, собаки или кошки.

— Не знаю, — отвечает наконец Дилюк, допив вручённое лекарство, — в детстве у меня была черепашка.

Кэйа улыбается, перекидывает свои длинные волосы через плечо и закалывает.

— Прелесть, — продолжает говорить, — значит с терпением у тебя проблем нет.

— А что придётся терпеть?

— Штопать тебя надо, — торжественно сообщает Кэйа и протягивает пробку из-под вина, — это сжать зубами.

Дилюк сначала хочет отказаться, он воин и рыцарь, его тело изрезано ни одним ранением и прошито ни одним швом, но после секундного замешательства он всё же делает, как велит чародей. Боль в плече странная, одновременно парализующая и бьющая по нервным окончаниям, словно руку поместили в кипящий котёл. Кэйа протыкает кожу, и Дилюк впивается зубами в пробку. Боль молниями расходится от плеча по всему телу.

— И это я ещё тебя обезболил, противный это яд, — Кэйа глубоко вздыхает и делает стежок, быстрый, но очень острожный, — увеличивает боль в разы, умереть с этим ядом в агонии от простой царапины так же просто, как выпить кружку пива.

Какое-то время они молчат, Дилюк стойко терпит, не издавая и звука. Наконец в руках чародея появляется ножик, обрезает нитки.

— Живой?

Кивает и выплёвывает пробку.

— Кэйа, почему у тебя зеркала завешаны?

— Чтобы всякие рыцари, которые случайно сюда забредают, — говорит, размазывая мазь по свежему шву, — не знали, что я в них не отражаюсь и ем каждого из них на обед.

— Что ж, надеюсь, сегодня ты уже поел.

Дайнслейф, заснувший у ног Дилюка, вздрагивает и поднимает голову из-за смеха, прокатившегося от деревянной входной двери до черепицы крыши.

— Ну ты пока ядовитый, дурачьё, — отсмеявшись, говорит Кэйа.

— Хорошо, что ты у нас умный… капризуля? — Дилюк парирует, даже не задумываясь, что он говорит.

— Нет, нет, нет, — Кэйа кладёт большой палец на шов и останавливается, — смеешь использовать мои заклинания против меня, идёшь на выход.

Дилюк делает глубокий вздох. Что ж, сегодня без прозвищ. Завтра, видимо, тоже.

— Вот бы хоть раз услышать, как ты произносишь моё имя.

— На твоих похоронах скажу.

— Всё так плохо?

— Было бы лучше, если бы ты не подставлялся под такие удары, — отвечает со вздохом, — я закончил.

Кэйа собирает окровавленные тряпки и выбрасывает в ведро.

— Работа, — отрезает Дилюк, поджав губы, — сейчас немного посижу и пойду, спасибо.

— Куда? — Кэйа хмурится. — Ты же без лошади, на дворе почти вечер, нечего гулять по ночному лесу и пугать мне зверей, отоспишься здесь.

— Я настолько страшный? — устало спрашивает Дилюк, еле улыбаясь уголками губ.

— Ты пахнешь ядом, кровью и болью, — отвечает Кэйа, покачав головой, — не обсуждается.

Он помогает обессиленному Дилюку добраться до небольшой кровати в просторной, светлой комнате, обставленной растениями. И дрёма почти сразу сковывает его веки. Сквозь неглубокий, но исцеляющий сон Дилюк слышит, как Кэйа снимает заслонку, что-то мычит себе под нос, напевая, носит воду. Когда тепло от растопленной печи добирается до его тела, Дилюк окончательно засыпает, и впервые за долгое время ему снится мама, с её длинными алыми волосами и нежными руками. Ощущение прикосновения её ладони ко лбу кажется настолько осязаемым, что прямо во сне он пытается схватить её руку, но сон вышвыривает его, будто наказывая за самовольность, и Дилюк открывает глаза, видя перед собой Кэйю. Его ладонь лежит на лбу.

— Жара нет, — говорит и убирает руку, — тебе надо поесть и можешь спать дальше.

Из кухни клубится пар вместе с ароматом тушёных овощей и чеснока. В животе урчит, Барбара учила, что это признак выздоровления.

— Картошка, кабачки и заяц, — говорит Кэйа и ставит перед ним дымящийся горшочек, — чем богаты.

Дилюк в очередной раз благодарит, на что получает простой кивок. Едят оба в по-домашнему уютной тишине, со стороны кажется, они живут так вместе уже не один год. После ужина Кэйа также без звука рутинно собирает грязную посуду и выходит на улицу, дверь скрипит на плохо смазанных петлях. Дилюк смотрит в окно и образ из сна догоняет его, ложится на разбередённые мысли. Наверное, она пришла к нему не случайно? Кэйа возвращается, ставит перед ним кружку чая, внутри плавают листочки мяты.

— Знаешь, я никогда не видел мужчин-чародеев, мой папа сын ведьмы и мама чародейка, но ни у меня, ни у отца нет никаких способностей, — начинает Дилюк, надеясь, что в этот раз Кэйа расскажет ему чуть больше. — Твоя мама ведь тоже чародейка, и…

— Была, — прерывает Кэйа, садится сбоку стола и складывает руки на груди, — была очень умной и талантливой ведьмой, жаль, что наивной и доброй.

Он поворачивает голову к окну, и на его лицо ложится багровое золото заходящего солнца.

— Мне жаль.

— Угу, — кивает, — вот только королевским головорезам с высокими титулами было не жаль убивать мать на глазах ребёнка и калечить его, а толпа подхватила, кто ж пойдёт против власти?

Он говорит это, и сам будто уменьшается на глазах. Становится тем послушным малышом, которому мама, скрывая дрожь в губах и слёзы на глазах, наказала спрятаться на чердаке и не высовывать носа, что бы он ни услышал. «Как бы громко ни кричала мама, пытаясь тебя обмануть и напугать, ты должен выиграть в игре, мама тебя не должна найти». И Кэйа прятался под пыльным покрывалом, зажав ладонями уши на ровный гул толпы и один-единственный женский вопль, преследующий его после в удушающих снах, просыпание от которых подобно выныриваю из засасывающей глубины.

Дилюк накрывает его руку своей ладонью, и чёрный, коптящий стенки черепа дым воспоминаний выдувается жаркими ветрами.

— Мне не нужно утешение, — врёт, повернув голову на их соединённые ладони, но руки не отнимает.

— Всем иногда нужно утешение, — отвечает Дилюк, не глядя ему в глаз, а наблюдая за изменившимся пейзажем.

Последний луч закатного солнца прячется под землёй, и темнота медленно подползает к окнам, поглощая каждое дерево и разъедая линию горизонта.

— Моя мама думала, что если она расскажет о своих видениях про неурожай, пожар, болезни скота, то это будет благим делом, и я вслед за ней предостерегал и делился предсказаниями, это ведь по-доброму, это ведь правильно, — Кэйа горько усмехается, — за свою добродетель я лишился глаза, а моя мать — жизни, но я свой урок усвоил, а ты, Дилюк, ещё нет.

Кэйа всё же вытаскивает руку из-под тёплой ладони и встаёт из-за стола.

— Ложись спать, тебе нужен покой, во сне всё быстрее заживает.

Дилюк быстро моргает, будто выходя из долгих раздумий. Он лишь кивает, чуть улыбнувшись, и теперь чувствует то, о чём ему говорят: тело совсем не выздоровело, оно ощущается мешком, набитым тяжёлыми камнями, и всё, чего оно хочет — лечь.

— Спасибо тебе, Кэйа.

Но тот лишь отмахивается от благодарности как от прилипчивой мухи.

— Будет лихорадить, разбуди, я в дальней комнате, — говорит и показывает на проход со шторками из деревянных бусин, — не геройствуй и не терпи, если не выпить отвар, окочуришься, труп твой нести в Орден я не собираюсь, закопаю на заднем дворе, понял меня?

— Понял, командир старший чародей.

Кэйа снова по-доброму фыркает и прячет улыбку.

Ночью Дилюк просыпается, пылающий и обезвоженный. Он делает громкий вздох, пытаясь позвать Кэйю, но тот приходит из кухни, где горит лампадка, с горячей чашкой в руке и строго по-отечески наказывает:

— До дна.

Горечь отвара бьёт по рецепторам. Неприятно, но терпимо. Дилюк сначала зажмуривается, а потом смотрит на надетую на глаз повязку и всё те же рубашку и брюки. Кэйа или не ложился, или спал, не раздеваясь. Дилюк привстаёт на кровати и спрашивает:

— Я тебе мешаю?

— Рот закрой и пей.

Дилюк бы обязательно с улыбкой сказал: «А как пить с закрытым ртом?» А Кэйа бы не оценил его шутку, закатив глаза. Но обоим не до глупых подколок. От пота Дилюк мокрый настолько, будто он только вылез из озера или переступил порог дома после ливня. Кэйа кладёт под его спину сложенную втрое чистую простынь и забирает мокрую подушку, меняет на чистую, заранее взбитую.

— С потом весь яд уходит, тело борется, так и должно быть, — объясняет, — до утра больше такого не будет.

— Но если я умру здесь, — хрипло отвечает Дилюк, — хочу, чтобы твои прекрасные бездонные глаза были последним, что я увижу.

Кэйа лишь глубоко вздыхает и встаёт рядом с кроватью на колени, кладёт на раскалённый лоб вымоченное в ледяной воде полотенце.

— У меня один глаз.

— Твой прекрасный бездонный глаз, — покорно повторяет Дилюк и прикладывает руку к упорно всё ещё бьющемуся стараниями чародея сердцу.

— Учту твоё пожелание, — с иронией, но совсем беззлобно отвечает Кэйа.

Дилюк кивает и проваливается в беспокойный, поверхностный сон, словно его голова боится отказаться от бодрствования, словно заснуть значит не проснуться. Но сквозь выматывающую дрёму слышится ровный шёпот, заклинающий, заговаривающий, и сознание разрешает себе погрузиться в темноту. До утра Дилюк больше не просыпается.

И с первыми лучами солнца, возникшие между ними откровения, вдруг не тают. Ночная близость душ сияет лишь ярче. Дилюк называет Кэйю своим другом, и тот не отнекивается, не язвит и не качает головой в отрицании, а лишь говорит на прощание:

— Если будет что-то болеть, иди к лесу.

И Дилюк через три дня снова приходит на опушку. У него ничего не болит, впрочем, если внутри сердце в горячке бьётся желанием увидеть Кэйю, это можно назвать болью?

Но на опушке его ожидает девушка в подаренном им нежно-голубом платье.

— Здравствуйте, барышня, а Кэйа выйдет погулять?

Девушка улыбается, закрыв лицо веером. Дилюк замечает: Кассандре не нужна повязка на глаз, на бархатистой коже рук не видно загрубевших шрамов, а её светло-каштановые волосы ровными локонами лежат на открытых плечах.

— Кэйа сегодня не хочет.

— Видеть меня?

— Видеть себя, глупый, — она смеётся и хватает его за руку, что Дилюк не успевает ей ничего ответить. Ползущей змеёй еле осязаемое воспоминание о лице Кэйи давит на затылок, но хрустальный смех закладывает уши и заставляет не думать ни о чём, очаровывает и действует, как положенный на больной зуб мышьяк. Дилюк улыбается ей в ответ.

— Хочешь сходим к ручью? — она спрашивает и отпускает руку, и с этим жестом странное наваждение спадает.

Кассандра закалывает прядку волос в точности, как это делал Кэйа, и Дилюк вдруг видит, сквозь тщательно выстроенный мираж, очертания своего знакомого чародея. Будто Дилюк горячо подышал на покрытое изморозью стекло и наконец увидел красивую заснеженную улицу.

— Кэйа, маскировка ведь отнимает силы…

— И ты мне отлично поможешь в этой тренировке, если будешь называть меня Кассандрой, — скалится она так же узнаваемо опасно, — либо ты играешь по моим правилам, либо покидаешь мою территорию.

Ветер поднимает её платье и лёгкие локоны, но с ним шелест листья из глубин леса превращается в шипение, предостерегающее и сдавливающее. Дилюк не боится ни Кэйю, ни леса, но покидать это место ему не хочется, поэтому он делает, как сказано.

— У тебя есть история, Кассандра? — спрашивает. — Тебе ведь приходится рассказывать, если спросят?

— Я дочь торговца нефритами родом из Ли Юэ, но мой отец переехал в Нод-Край, а я путешествую по миру.

Они наконец спускаются к небольшому ручью, на другом берегу крошечный оленёнок лакает воду, поэтому Дилюк тихо приземляется на траву, стараясь не тревожить ни его, ни других обитателей, невидимых его глазу, но живущих где-то поблизости. Девушка садится рядом и снова раскрывает веер.

— Кассандра, а тебе больше нравятся собаки или кошки?

— Собаки, — отвечает без тени сомнения, — верные до конца жизни.

— А мне всё-таки по душе кошки, — говорит Дилюк, вытянувшись на траве и сложив руки под головой, — своенравные, верные себе, но готовые приручиться только к по-настоящему любящим рукам.

Но Кассандра выдерживает паузу и минуту слышится только журчание ручья.

— Мечтай, — отвечает уже не девичий голос.

Дилюк приоткрывает один глаз и видит перед собой знакомые синие волосы и росчерк шрамов на правой руке. Кэйа, снова отвернувшись, перевязывает узлы верёвочек на затылке.

— Плохой я тренер для работы над маскировкой?

— Самый худший, — отвечает, приподнимаясь и отряхивая подол платья от земли и мелких веточек, — я даже восьми часов не продержался сегодня, а думал переплюнуть старый результат.

Кэйа делает несколько шагов в сторону ручья и присаживается рядом, набирает воду в ладони и пьёт.

— Тебе это платье идёт так же, как и Кассандре, кстати, — улыбаясь, говорит Дилюк, — возможно, так даже мне больше нравится.

— Иди к лешему.

— Я думал, я и так с ним.

Кэйа оборачивается, и разъярённый блеск его глаза не сулит ничего хорошего, он выпрямляется, а Дилюк со смехом вскакивает.

— Я даже в платье тебя догоню!

Дилюк убегает назад к опушке и не может сдержать хохота, наполняющего и одновременно освобождающего его грудную клетку. Наверное, именно так ощущается свобода сердца, которую описывают в романах. Но, возможно, его свобода в чём-то другом. Возможно, она в том, что Кэйа действительно догоняет его, ловит за пояс, и они оба валятся на траву. Дилюк опять на спине, как в их первую встречу, и между ними больше нет ножей, но что-то острое всё равно прошивает их обоих. Глаза встречают глаз, красное и синее сплетается в зелёном, и даже на фоне прекрасного безоблачного неба для Дилюка самым красивым оказывается опалит вокруг зрачка-звёздочки. Кэйа почти лежит на нём и смотрит, не моргая, в алое, в противоположное, но такое знакомое… такое… Дилюк кладёт ладонь ему на щеку, и по телу бежит дрожь, замирает на приоткрытых губах и зудит, требуя прикосновения, требуя чужих губ.

— Ты бы перестал сюда захаживать так часто, только воду баламутишь, — говорит шёпотом, лишь обжигая дыханием губы, но так и не даря касания.

— Кэйа…

Воздух густеет, как перед неотвратимым ливнем.

— Перестань, Дилюк, — качает головой, и рука с его щеки камнем падает вниз, — живи своей жизнью, за лекарствами приходи, а так… не надо.

— Кэйа!

— Уходи.

Сказанное со всем спокойствием «уходи» ранит сильнее всех ядовитых стрел.

— Кэйа…

Но он сбегает, скрывается среди деревьев. Неумолимо, необратимо, невозвратимо. И лес укрывает своего ребёнка и его сердце, боящееся переполнивших его чувств. Дилюк не идёт за ним, придавленный валуном парализующих сомнений, но он бежит за ним на следующий день. Плутает по бесконечной дороге, смотрит на поднимающееся всё выше и выше солнце, отсчитывает секунды, минуты. Понимает, что он бы уже давно вышел на опушку, но вокруг только деревья, деревья, деревья. Ветки неприятно бьют по лицу и листья снова шипят на него, ветер бьёт под челюстью, намекает, чтобы Дилюк развернулся, но он идёт. Плутает, садится, зовёт Кэйю, молит, кричит и снова плутает. Как бы далеко он ни продвинулся, стоит обернуться, и рядом дорога, ведущая обратно в Мондштадт. Дилюк стискивает зубы и смотрит только прямо.

— Я не сдамся, пока мы не поговорим, слышишь меня?

Трава похожа на вставшую шерсть зверя — земля ощетинивается, не хочет видеть его, но Дилюк делает ещё несколько уверенных шагов.

— Это же я, — он останавливается у дерева, видит одинокого дятла, — помоги мне найти Кэйю.

Птица смотрит в ответ и улетает. Вряд ли у Дилюка здесь есть помощники, но он продолжает молить уже не чародея, а каждую травинку, куст, лист, птицу, хорька и даже ползущего червя. И лесной гул становится дружелюбнее, ветер перестаёт злобно бить его, а снова ласково забирается под рубашку. Опушка так и не находится, но слышится журчание реки, и Дилюк бежит на звук. Перед ним предстаёт монументально-величественная ива, укрывающая ветвями свой же ствол. Ветер подталкивает его ближе.

— Помоги мне, — Дилюк кладёт ладонь на жёсткую кору и прижимается к иве лбом.

Он не думает, как выглядит со стороны, может ли кто-то его подслушивать или посмеиваться над ним, воображая, что он сошёл с ума. Упертое отчаяние зовёт его вперёд. Если Кэйа ничего не чувствует, пусть скажет ему в лицо, пусть… Ствол ивы оживает, двигается, закручиваясь в спираль, Дилюк чуть отступает. Перед ним появляется проход. В зачарованном лесу идти в неизвестные двери опасно, что или кто может ждать его по ту сторону? Если это ловушка? Но он делает шаг вперёд, готовый погибнуть, провалиться, никогда отсюда не выйти. Он зажмуривается и… перед ним оказывается белоснежный пёс с чёрным пятном на глазу и знакомая кухня с печкой. Пёс радостно прыгает на Дилюка и лает.

— Дайн, что такое! — кричит мужской голос, слышится топот. — Ты что…

Застигнутый врасплох Кэйа выходит из своей комнаты и смотрит на вторженца с нескрываемым удивлением. Дайнслейф перестаёт прыгать и поджимает хвост, учуяв разлившееся напряжение.

— Я не уйду, — Дилюк говорит уверенно, но дальше порога не проходит, не хочет пугать, — лес помог мне найти тебя, не прогоняй.

— Может, ты тоже чародей, — Кэйа делает шаг назад, — да, ты, наверное… да, иначе ты бы не смог, ты врёшь, как все они, ты…

Кэйа не выглядит испуганным, но он захлёбывается чем-то застаревшим и опасным, что течёт в его венах вместе с кровью, чем-то, что вылила на него несправедливая жизнь. И Дилюк не находит ничего лучше, кроме как пройти вперёд, взять его лицо в ладони и крепко поцеловать, чтобы остановить этот поток.

— Замолчи, — шепчет, рассыпая поцелуи по щекам, вискам, линии челюсти, лбу, носу, — просто ничего не говори.

Кэйа сдаётся и тянется к его теплу, сам обнимает.

— Чего ты хочешь?

— Тебя.

— Ты не хочешь меня, Дилюк, — горько улыбнувшись, отвечает Кэйа и смотрит ему в глаза, — ты хочешь то, что сам придумал или другую версию, Кассандру, другую девушку, какого-то юношу, кем ты меня видишь?

— Тобой, — отвечает Дилюк сорвано, — я вижу тебя тобой, можно…

Он снова тянется за поцелуем, но Кэйа кладёт пальцы ему на губы, а второй рукой тянется к завязкам на затылке. Повязка падает на пол, Дилюк видит пустую глазницу и рассечённое шрамом веко.

— Уродливо, мерзко, противно? — спрашивает, улыбаясь, будто бросая вызов. — Не стесняйся, я знаю, что люди обычно думают.

Но Дилюку не мерзко и не противно. Ему больно и гневно.

— Прости, — он тянется и целует загрубевший шрам, — от лица всех людей, прости, Кэйа.

Дилюк целует, но будто бы бьёт куда-то в переносицу. Мать-чародейка учила сдерживать при чужих слёзы, боль и радость, но сама-то родила его от простого крестьянина, протянувшего ей своё сердце, но сама-то до последнего вздоха помогала тем, кто предал её. Яблоко от яблони. И теперь её сын рыдает в руках рыцаря, который целует его изрезанную кожу.

— Ты самый красивый человек, которого я видел, Кэйа, — шепчет, обнимая, прижимая ближе к себе.

— Прекрати говорить эти вещи.

— Но это правда.

— Боги, Дилюк…

Они сплетаются в одно. Уязвимость распускается на их телах с каждым открывающимся участком обнажённой кожи. Кэйа ложится спиной на подушки, и Дилюк припадает к нему с жаждой дорвавшегося до чистейшего родника путника. Он слизывает соль с его щёк, разламывает подушечками пальцев последние барьеры в закованном железом сердце и целует его в самую душу. Любовь опускается на них так быстро и так полно, что Кэйа задыхается, но отвечает на каждое осторожное касание, оплетает тело возлюбленного ногами, как древо, врастающее корнями в землю. Губы находят шею, а после выцеловывают смуглую кожу везде: на груди, животе, бёдрах, коленях, икрах. Но Кэйа всё равно зажмуривается, когда чувствует, что Дилюк добирается до очередного шрама и зацеловывает его. Где границы у его любящего сердца? Когда он отвергнет это измученное тело? Но Дилюк целует, гладит, сминает, голодно вгрызается зубами, не останавливаясь и не колеблясь. Наслаждение подбирается к паху, вылизывая низ живота, и Кэйа дрожит в объятиях, прячет лицо в шее Дилюка, целуя его белоснежную кожу в ответ, тоже исчерченную шрамами, тоже изнурённую битвами и тоже жаждущую ласки.

— Дилюк! — коротко вскрикивает Кэйа и обмякает в его руках, дрожа в послеоргазменной неге, и Дилюк догоняет его, стонет в ответ, прижимаясь всем телом. Оба, не разжимая объятий, лежат, глубоко дышат, почти в унисон.

— Пообещай не жалеть об этом и не прогонять меня, — тут же говорит куда-то в синюю макушку.

Кэйа немного отодвигается и смотрит ему в лицо:

— Может, у меня нет манер, но я не жестокий.

Распалённые лаской тела начинают остывать, и воздух кажется чересчур холодным, липким. Кэйа тянется к одеялу, комком лежащим в ногах, и накрывает их обоих. Дилюк тут же пристраивается ближе и снова обнимает его.

— Мне же можно остаться до утра? — спрашивает на всякий случай, хотя Кэйа и сам бы никуда его не пустил сегодня.

— Да сразу переезжай в мой лес, к чему полумеры, — отвечает с очевидной иронией, но Дилюк пользуется шансом.

— Перееду только, если заведём кошечку, — отвечает, зевая, день на ногах в лесу всё же даёт о себе знать, — знаешь, как я её назову?

— Возможно, я не хочу знать...

— Кассандрой, и буду подзывать Кэся-Кэся, — продолжает Дилюк, посмеиваясь и снова зевая, — а ты будешь занят своим склянками-кувшинами и подумаешь, что я тебя зову, будешь ворчать на меня, а мне будет смешно.

— Тебе уже говорили, что у тебя самое глупое чувство юмора?

— Но на тебе же сработало.

Кэйа закатывает глаза, но кладёт ладонь ему на щёку со всей нежностью.

— Спи.

Дилюк повинуется и закрывает глаза. Ещё никогда ночь не была такой спокойной.

«Такой же, как я»

2025-10-01T20:34:05.114Z

«Мята рядом с базой фатуи по вкусу островатая. Проверь на алхимическом верстаке, как будет время».

Письма Дилюка на третий год его путешествия стали короткими и по-деловому сухими. Казалось, его адресаты обитали всюду: где солнце пылает так сильно, что справится и один глаз, и где темнота душит неведением, что не помогут даже два зорких глаза. Обратных писем с уликами и зацепками становилось всё больше: клочки пергаментов, фотографии, куски оборванных тканей, документы, записки — всё, что нужно для расследования. Сначала Дилюк собирал их в подобие дневника, затем начал подписывать беглым почерком, используя шифр: «зимний плащ командира, остатки крови», «поставки глаз Порчи в Инадзуму», «Предвестник номер 10, гипотеза».

Но память — оружие, дающее осечки, и Дилюк перестал надеяться на короткие пояснения. На страницах чернилами растеклись мысли, подробные описания и планы. Добавились сердцевины веток, листья, сено, перья, травинки, цветы, земля — всё, что можно положить между страниц и сдавить двумя ладонями. Всё, что имело запах и позволяло вспоминать. Но как ни дави, дневник всё равно забугрился волнами и отказывался плотно закрываться. Тогда Дилюк завёл второй, отделяя наблюдения от ощущений. Он писал так много и разговаривал так мало, что его руки изъели сухие мозоли, а связки будто ржавели прямо в горле, раздражаясь кашлем и хрипом.

«Пришли мне листок винограда, а лучше лозу, и немного земли с виноградников»

Кэйа не спрашивал, он подвязывал письма за лапку Веннессы и высылал всё, о чём его просили. Дилюк не рассказывал, что в Снежной листья желтеют быстрее, зелени не остаётся уже к октябрю, да и виноградников тут нет совсем. Осенний холод пронизывает стволы, почву и кожу. Сентиментальность — последнее, на что стоило опираться воину, но сыроватый запах родной земли напоминал Дилюку, что он не сходит с ума, и даже трава вокруг лабораторий фатуйцев смердит гнилью.

Изувеченный тайными противоборствами и нескончаемо бурлящим в крови адреналином организм требовал чего-то… понятного. Дилюк находил красоту и стабильность в том, что было постоянным в своей изменчивости. Природа стала его верным компаньоном и молчаливым спутником, прозрачным и последовательным в помыслах. Лес не примет ничью сторону: одинаково укроет врагов и друзей, одинаково похоронит своих и чужих.

«Осень — моё любимое время года»

Голова говорит: «В буйстве огненного-алого прятаться легче». А рука дрожит, не позволяя оставить на бумаге откровенное: «Хотелось бы показать ему». Вместо этого Дилюк подзывает орлицу, вкладывает в конверт красный лист липы и перо синевечного зяблика. Поймёт ли? Неважно.

Тр-с-с-к. Лезвие в руке бликует смертоносным блеском. Глаз хватается за движение. Но рука тут же опускается. Лезвие тихо прячется в ножны. Причина шорохов — оленёнок, вспахивающий копытом землю. Совсем ещё детёныш, не чувствует опасность от человека, лишь фыркает, ища грибы. Дилюк снова расслабляет тело и приваливается к стволу, глухо ударяясь затылком. Осень в Снежной прекрасна, но как же хочется домой…

Но даже в Мондштадте прилипшая привычка никуда не делась. Записывать время встреч с поставщиками, фиксировать сведения от информаторов и рисовать маршруты оказалось полезным. А второй дневник Дилюк положил в глубь ящика стола. Иногда пальцы искрились желанием испепелить эти воспоминания навсегда, иногда они хватались за перо и писали.

«Думаю, я никогда его не ненавидел по-настоящему».

«Не ненавидел» вместо «любил». Так проще.

Дилюк переставил дневник на полку с книгами. Так тоже проще. Так пальцы не тянулись написать очередную пошлую строчку об опаловых глазах и вклеить ворсинки из мехового воротника.

А хранил ли Кэйа все веточки, листья и перья, которые он высылал? Дилюк мысленно гонит своё любопытство, вот только от Кэйи, стоящего в дверях, не отмахнёшься.

— Ты сохранил всё?

Поймали с поличным, стоило отвернуться к окну. Кэйа хитрой лисицей вился уже несколько минут вокруг подозрительно потёртого корешка. И не прогадал. Вся жизнь Дилюка с его мыслями лежала теперь в ладонях Кэйи. Впрочем, было ли когда-то иначе?

— Тебя не учили, что неприлично вот так хватать чужие вещи?

Конечно, его учили. Вообще-то их учили одинаково, но у Кэйи «не в одно ухо влетает, в другое вылетает, у него изначально влетает только то, что он хочет слышать!» Учитель был прав.

— О, так ты думаешь, что мне идёт белый?

Кэйа тыкает пальцем в пергамент и улыбается, а Дилюк падает в пропасть, раздавленный и уязвлённый, будто ему пятнадцать, и его окружают смешки: тили-тили-тесто, жених и…

Но искрящееся веселье в глазах напротив потухает так же быстро, как и загорается.

— Я тоже всё сохранил, Дилюк, — его лицо заостряется, а глаза влажно блестят, — я так боялся, что больше никогда…

Кэйа хватает его за лацканы сюртука и тут же отталкивает, обходит письменный стол и берёт перо. Дилюк не останавливает, лишь следит за его движениями. А Кэйа открывает пустую страницу и пишет, проговаривая вслух: «Кэйа узнал, что я сентиментален и заставил написать меня в моём же дневнике о любви к нему». Дилюк подходит ближе, смотрит на написанное и фыркает, складывая руки на груди.

— Я так не пишу…

Кэйа поднимает дневник к своему лицу и... целует прямо под свежими буквами. На листе отчётливо остаётся влажный след, выкипающий под взглядом Дилюка. Кэйа целует бумагу, но смотрит прямо в глаза.

— Никто, кроме нас, не узнает, что здесь был мой рот, — Кэйа улыбается, наблюдая за вспыхнувшим лицом своего навсегда любимого, — и здесь…

Он кладёт пальцы себе на губы и следом касается ими подрагивающих губ Дилюка. Тепло, щекотно, волнующе.

— Я вернусь домой и напишу у себя, что тоже люблю, — щурится хитро, — квиты?

— Сегодня ты вряд ли куда-то вернёшься, — ответ вылетает быстрее, чем мысль успевает оформиться в голове, а руки и вовсе действуют без воли хозяина.

— Дилюк!

Кэйа в миг оказывается пригвождённым к прохладному окну, за которым накрапывает октябрьский дождь.

— Холодно и поздно, — констатирует Дилюк, прижимаясь ближе, но осторожно, будто держит в ладонях не взрослого мужчину, а хрупкую кристальную бабочку, — останешься?

Кэйа кивает и целует наконец не мокрые щёки, не почти погасший Пиро Глаз Бога, не полное страхов письмо, не страницу чужого дневника, не собственные пальцы, а губы единственного, о ком годами плакало сердце.

Для танго нужны двое

2025-08-22T22:22:04.218Z

Морозный воздух колко забирается за шиворот и щиплет до гусиной кожи. Дилюк зябко ведёт плечами, не любит он Драконий Хребет. Белизна его заледенелых гор ощущается неестественной в сравнении с лесами Снежной, будто осадками и температурой здесь управляет нечто большее, чем погодная случайность. Неудивительно, что жала стужи ощущаются аж где-то под кожей. Но Кэйа рядом, слишком довольный, холод ему нипочём, его спина выпрямлена, а грудь раскрыта, пока Дилюк прижимает ладони в перчатках ко рту и пускает по пальцам немного Пиро.

Они оказались здесь почти случайно, если шантаж от капитана кавалерии Ордена Фавония можно назвать случайностью. Впрочем, уличить Кэйю в неправомерных делах невозможно практически так же, как и во лжи.

— Это стратегически важная миссия для всего города, — сказал он пару дней назад, стоя в дверях кабинета Дилюка и привалившись бедром к косяку, — мне казалось, ты всегда был спасителем нашего славного Мондштадта.

Дилюк сначала промолчал, продолжая заполнять документы от поставщиков сырья для винокурни.

— Ну, или мне стоит снять вуаль таинственности с твоих спасений… — Кэйа вздохнул с наигранным сожалением, — мы же оба этого не хотим.

И Дилюк посмотрел на него прищуренными глазами, будто повёлся на эту дерзость, и сказал: «Хорошо».

Они оба знают, что Кэйа прячет и будет прятать его полуночные похождения в переписанных отчётах, посланных с орлицей предупреждениях, заткнутых золотом ртах и укрытых льдами лагерях, теми подозрительными льдами, которые вырываются из кое-чьих смуглых пальцев. Они оба знают, но он говорит ему: «Хорошо».

Не «я тоже знаю парочку секретов о вас, капитан»; «мнение идиотов из Ордена Фавония меня не интересует»; «хоть всему городу расскажи, если хочешь рискнуть».

«Хо-ро-шо».

И теперь он мёрзнет в снегах Драконьего Хребта, пока они ищут какие-то «смертоносные голубые розы, семена которых разбросал Альбедо». Дилюк не верит, что здесь могу расти цветы и что алхимик способен на столь беспечное обращение с опасными ингредиентами. Но что-то ведёт его за ответами. Любопытство, запал, жажда быть в курсе всего, особенно, если речь идёт о каком-то новом алхимическом оружии от Ордена? Или желание сказать «я же говорил», когда они придут в заснеженное поле, где ничего, кроме пары кустов мяты, расти не может?

Или дело не в чём-то, а в ком-то?

— Может, ты всё-таки объяснишь подробнее, а то складывается впечатление, что ты ведёшь меня в ловушку, — говорит Дилюк, — молчишь всю дорогу, будто ты не ты.

— Ха-ха, ну, я это точно я, — наигранно смеётся Кэйа, — мне рассказать про твою отсидку в Нод-Крае, или как ты уговаривал меня стащить вина в детстве?

Дилюк замолкает, тычась носом в меховой воротник, который уже успел покрыться кристалликами льда.

— Я просто так это сказал, — отвечает, бросив короткий взгляд вбок, — не думал, что ты так серьёзно начнёшь защищаться, есть что скрывать?

— Всем есть что скрывать, господин Дилюк, — отвечает Кэйа с улыбкой, — но с вами я предельно честен.

— Хватит меня так называть.

— Как, господин Дилюк?

— Мы же одни.

— Даже в ветрах есть шпионы…

— Перестань нагонять таинственности, Кэйа, — Дилюк хмурится и осматривается, но на горизонте нет даже попрыгуний, а по бокам их дороги лишь горы и овраги, — мне на сегодня странностей хватит.

— Но ведь ещё ничего такого не произошло! — он отвечает и разводит руками в стороны.

— Произошло, — отрезает, — твоя воодушевлённость и молчаливость.

— Так а что в этом…

— И то, и другое одновременно, — перебивает Дилюк, — ты что-то знаешь или задумал.

— Дилюк… — Кэйа снова посмеивается, — я просто рад, что ты наконец помогаешь Ордену, как в старые-добрые времена…

— Я не помогаю Ордену.

— Помогаешь м-м-м… — тянет задумчиво, — мне?

— Тц, — Дилюк цокает, — ладно, возможно, идти без болтовни мне нравилось больше.

— Ха-ха, — снова смеётся, на этот раз заливисто, откинув голову назад, — тебе нравится только та болтовня, где я смущаюсь, не так ли?

— Многовато чести, господин Кэйа.

— Ай-ай, — хватается за сердце, — а кто минуту назад просил отбросить весь официоз, ведь мы наедине.

— Так в ветрах же шпионы, — хмыкает Дилюк и ускоряется, выходя чуть вперёд и демонстративно показывая спину.

Это дилюково «разговор окончен». Кэйа, разумеется, один из немногих, способных бросить в эту «неразговорчивую спину» пару острых реплик, летящих, словно ножи в мишень, но на этот раз он подчиняется и позволяет Дилюку закончить перепалку.

Чем дальше вглубь, тем больше холода и неясности. Но Кэйа рядом всё ещё держит голову прямо, лишь слегка жмурится, когда крупные хлопья снега летят в незакрытый глаз. Дилюк же ёжится сильнее, засовывая руки в карманы дублёнки.

— Кстати, когда мы дойдём, можем воспользоваться самым проверенным способом согреться, — вдруг говорит Кэйа, внимательно осмотрев Дилюка взглядом с головы до ног.

— Я не пью, — тут же отрезает.

Кэйа останавливается и удивлённо смотрит в ответ.

— Зачем пить, тебя что, не научили в Снежной лучшему способу согреться?

Дилюк тоже останавливается и хмурится, а звёздочка в глазу Кэйи аж искрится ребячеством: «Я знаю кое-что, о чём ты не в курсе!» Но и Дилюк своё незнание так просто не показывает:

— Разводить костёр я научился ещё до Снежной.

— Нет-нет, тебя всё-таки не научили, — Кэйа вытягивает руки вперёд и машет ими прямо перед покрасневшим носом своего собеседника, — нужно раздеться, лечь вместе, укрыться и полежать так минимум час, а лучше всю ночь!

Дилюк медленно переводит взгляд с мельтешащих перед глазами пальцев на лицо Кэйи. Корка льда под их ногами начинает слишком интенсивно таять…

— Ты это прямо сейчас придумал, скажи? — спокойное равновесие голоса заметно подрагивает. — Я могу устроить тебе только ночёвку с горящим бревном.

— Ну зачем так самокритично, я же…

Бух! Кэйа ойкает и падает на спину, его лопатки спасает мягкий сугроб. В лицо ему вместо снежинок летят алые пряди волос, а вместо неба он видит раскрасневшееся от злости лицо с полопавшимися капиллярами в глазах. Собственные руки не двигаются — захвачены и прижаты к земле.

— Сдаюсь, сдаюсь! — тут же кричит, слабо пытаясь вырваться, — я не имел в виду, что ты бревно, уверен, ты самый страстный любов…

Брови удивлённо заползают на лоб, и Кэйа опять резко обрывает себя на полуслове. Его рот широко открыт, но в горле все звуки спрессованы в еле различимый хрип. Он никак не ожидал, что коварный ход будет разыгран без сожалений и промедлений: Дилюк отпускает его запястья, и Кэйа не успевает просчитает его шаги, как… целой горстью за шиворот сыпется снег.

— Сейчас ты получишь страсть, — цедит Дилюк сквозь зубы, даже не думая останавливаться.

Кэйа под ним мгновенно отмирает. Он извивается и то ли кричит, то ли стонет, то ли смеётся, стараясь уйти от жгучего холода, который Дилюк безжалостно поставляет полными ладонями.

— Я сдаюсь! — Кэйа взбрыкивает бёдрами, пытаясь сбросить сидящего на нём, но терпит неудачу. — Лежачих не бьют!

— Конечно сдаёшься, — шумно выдыхает Дилюк, сдувая прядь волос с лица, — что тебе ещё остаётся.

У Кэйи, чувствительного до прикосновений к рёбрам и шее, аж слёзы брызжут из глаз, ему и смешно, и неприятно, и волнующе, и слишком холодно.

— Остановись, умоляю! — снова кричит, закашливаясь.

И Дилюк наконец замирает. Он плотнее усаживается на бёдра Кэйи, будто это самая обыденная вещь на свете и кладёт ладони ему в центр на грудь. Пиро мгновенно высушивает промокшую одежду и обволакивает замёрзшее тело своим теплом.

— Ох, — только и находится у Кэйи.

Он кладёт свои руки поверх ладоней Дилюка.

— Долго греться не дам, — тут же отвечают ему на этот жест, — и так куча элементальных сил на температуру уходит, тебе с Крио здесь явно удобнее.

— Так ты сам виноват, что мы в снегу валяемся, — улыбаясь, отвечает Кэйа.

Дилюк снова прищуривается. Недобро. Сдержанно.

— На твоём месте я бы молчал.

— Как хорошо, что ты не на моём месте, — парирует Кэйа и тянет его на себя за запястья, — знаешь, это самые долгие и неоднозначные прикосновения, которые ты мне подарил с момента своего возвращения.

— Что ты делаешь? — спрашивает Дилюк, нахмурившись, игнорируя подтексты его реплик.

Рука Кэйи ползёт выше, обходит локоть и останавливается на предплечье.

— Трогаю, а что? — отвечает, продолжая улыбаться и по-птичьи чуть склонив голову, чтобы больше видеть Дилюка зрячим глазом.

— Зачем мы на самом деле здесь, Кэйа?

— Мы ищем голубые розы, — отвечает без промедлений и опять тянет на себя, просит склониться к своему лицу.

— Их не существует, — говорит Дилюк, сопротивляясь давлению на предплечье, — ты что, затащил меня сюда только, чтобы пошутить свою дурацкую шутку про согревание?

— Почему дурацкую? — возмущается. — И это чистая правда!

— Куда мы идём? — Дилюк сам склоняется ближе к лицу Кэйи и замирает в сантиметре от его носа, смотрит внимательно, ищет подвох.

Но Кэйа только удивлённо хлопает ресницами и рефлекторно приоткрывает рот, ловит чужое дыхание на своих губах.

— Нам нужно в низину по тропинке дальше, — говорит почему-то полушёпотом.

— В низину значит? — также шёпотом отвечает Дилюк и почти мажет нижней губой по губам Кэйи, почти касается. Тело замирает в трепетном ожидании, глаза закрываются… Но второй коварный ход разыгрывается снова и опять — без сожалений: Дилюк тянет его на себя, и они кубарем катятся с тропинки, собирая спинами снег и прилипшие травинки. Они летят вниз всего пятнадцать секунд, но сердце успевает в страхе расколотиться о грудную клетку, а высушенная одежда — опять намокнуть. Кажется, в волосах застревают обломанные веточки, но разберутся они с этим позже.

Кэйа открывает глаза: под ним зажмурившийся Дилюк, а сборку — нераскрытый бутон голубой розы. Прикатились. Кэйа закрывает нос перчаткой и шипит:

— Ты рехнулся, а если бы мы кости переломали?

Но Дилюк его не слушает, он тоже уже открыл глаза и успел оглядеть место их приземления. Они упали на странную полянку с распустившимися посреди льдов цветами и немного примяли собою нежные стебли.

— Как это? — лишь спрашивает он, осторожно касаясь зелёного листочка.

Кажется, настоящий.

Кэйа, продолжая вздыхать, поднимается на ноги, Дилюк — следом. Оба оценивают местность. Рядом с цветами стоит простенько сколоченный стол с приваленным к нему зеркалом, чуть дальше — походный алхимический верстак.

— Случайно разбросанные семена, значит, — говорит Дилюк, отряхивая дублёнку и перчатки от снега, — нужно найти место, куда они улетели, значит.

Кэйа улыбается и виновато втягивает голову в плечи, все улики работают против него.

— Я даю тебе минуту, прежде чем ты мне объяснишь смысл этой ловушки.

— Да мне просто одному было скучно сюда тащиться, никакой ловушки, — выпаливает Кэйа, честно и даже неотрепетированно.

Дилюк верит. Почти.

— Придумай другую отговорку.

Кэйа поджимает губы и косится на зеркало, Дилюк, ловящий каждое его движение хищным орлом, поворачивает голову за ним, всматривается, но ничего не происходит.

— Да не вру я, сюда никто из рыцарей не хотел идти.

— Ты капитан, ты можешь приказывать.

— Я знаю, — отвечает Кэйа со вздохом, — но это так же вяло, как идти в патруль с кем-то, кого на дух не переносишь, понимаешь?

Дилюк понимает. Идти в дальние задания с кем-то, кто молча волочится следом, утомительно. А Кэйа, видите ли, хотел искреннего интереса, взрывных эмоций и неподдельного азарта. Из груди вырывается долгий выдох.

— Ты мне должен информацию об этих розах.

Кэйа уклончиво хмыкает и снова кивает в сторону зеркала.

— Сам сейчас всё поймёшь.

В огромный чан любопытства Дилюка примешиваются капли сомнений.

— Мы и так упали в ваши «смертоносные розы», — отвечает и показывает в воздухе пальцами кавычки, — и ничего не произошло, ты блефуешь?

— Ну, скажем… — Кэйа улыбается. — Смыслы бывают не только прямые.

В зеркале отражаются цветы, макушка уходящей в небо горы, да две пары ног, но вдруг по поверхности проходит рябь, будто по потревоженной водной глади. Дилюк подходит ближе. В отражении появляется лицо Кэйи, но это невозможно. Дилюк оборачивается, и правда, тот стоит рядом, он не наклонился и не отошёл, его лицо физически не может отражаться сейчас.

— Это какая-то шутка?

Кэйа отрицательно качает головой. А отражение живёт своим сюжетом: появившийся будто из ниоткуда Дилюк падает в объятия зазеркаленного Кэйи, обвивая его руками за шею.

— Если ты сейчас это не прекратишь… — медленно проговарвиает реальный Дилюк, подчёркивая паузой каждое слово.

— Да я ничего не делаю, — весело отвечают ему, — это побочный эффект от вдыхания пыльцы роз, в отражении — твоя фантазия.

— Моя?! — хриплым голосом спрашивает Дилюк.

Адреналин бурлит в его венах, наконец согревая.

— Я всё объясню, если ты пообещаешь, что не спалишь мой зад.

— Ну уж нет, — Дилюк поворачивается к Кэйе, пытаясь отвлечь его от картинки в зеркале, — ты прямо сейчас всё мне расскажешь, а дальше решать буду я.

Кэйа делает глубокий смиренный вздох. Переводит взгляд на Дилюка, потом на зеркало. Снова на Дилюка. И начинает:

— Сахароза выводила какой-то сорт растений для Альбедо, подробностей не знаю, Тимей пришёл в лабораторию и просто понюхал цветок в горшке, Сахароза и пискнуть не успела, предупредить, что это ингредиент, а не просто украшение, но самое интересное случилось потом, — Кэйа улыбается, — в зеркале рядом с Тимеем вдруг отобразилась Ин Эр, их отражения вдруг зашевелились, взялись за руки и всё такое.

— Ясно, — отрезает Дилюк, сдерживая клокочущие эмоции, — а здесь что происходит?

— Ну, Альбедо решил сделать вторую лабораторию подальше от людей, и…

— Значит никаких случайно разбросанных семян нет?

— Ой… — тушуется Кэйа, выставляя ладони вперёд, — просто для эксперимента нужен был подопытный, чтобы понять, зеркало показывает только сердечные дела или желания в целом, и я сказал, что знаю вариант...

Глаза Дилюка, округлённые, пылающие, разве что не метают огненные шары.

— Ты совсем с ума сошёл, — констатирует, — я согласия своего не давал.

— Ну, прости, прости, — вздыхает Кэйа, в голосе не слышно и капли раскаяния, — всё равно результаты эксперимента вижу только я, так что…

Их фигуры в зеркале меняются. Кэйа в отражении выдыхает пар изо рта, улыбается ещё более лукаво и жмётся напористо, соблазнительно, вовлекает в танец, похожий на танго. А вот реальный Дилюк закатывает глаза.

— Я об этом не мечтаю.

— Ну-у-у, — тянет Кэйа, явно чуть смущённый, — Альбедо предполагает, что зеркало не передаёт мысли однозначно, это больше похоже на сон…

— При температуре сорок? — снова ощетинивается Дилюк, сложив руки на груди.

Кэйа в зеркале откуда-то достаёт розу, такую же голубую, что растёт перед ними реальными, и зажимает её между зубов.

— Пф-ф, — Дилюк по эту сторону от зеркала фыркает, — может, это твои мысли?

— Я пыльцу не вдыхал, — отвечает Кэйа, — не отвлекай, хочу досмотреть…

Фигуры в отражении, уже с расстёгнутыми пуговицами, касаются друг друга — кожа к коже. Кэйа чувствует мурашки на загривке, и это совсем не от мороза. Дилюк в зеркале, раскрасневшийся, тяжело дышащий, податливый, отдаёт ведущую партию и тёплым воском тает под уверенными пальцами своего партнёра.

— Ты хочешь первого шага от меня? — спрашивает, переводя взгляд на своего Дилюка.

Колкого, хмурого, грозного. Был бы камень в руке, уже бросил бы в это проклятое зеркало.

— В данный момент хочу подать жалобу на Орден Фавония за несогласованные эксперименты и превышение должностных полномочий.

Дилюк держит голос ровно, отрицает до последнего, но видно, что и сам он подрагивает.

— Врёшь, — Кэйа улыбается.

Его клон в зеркале склоняется к партнёру и передаёт розу. Их губы соприкасаются, а собственные реальные — зудят по прикосновению, всё ещё не сбывшемуся.

Кэйа облизывается, отгоняет фантомное ощущение, и двигается навстречу. Протягивает руку с игривой несерьёзностью, словно тоже приглашает на танец. Но кожа Дилюка вспыхивает румянцем совсем нешутливо, и он делает шаг назад.

— Что ты собираешься…

Он недоговаривает и продолжает отступать, будто крадущаяся задом добыча, увидевшая дремлющего хищника, вот только его «зверь» совсем не спит и уверенно идёт вперёд, не отводя своего взгляда.

— Не убегай больше, — Кэйа говорит тихо, но не робко.

Спина Дилюка находит ствол дерева, ветка неприятно колет под затылком, а жар со щёк ползёт ниже, раскрашивает румянцем шею и грудь.

— Дилюк… — вырывается из груди просящее, почти молящее.

И губы сталкиваются с чужими губами. Кто кого целует первым, Дилюк не понимает или предпочитает не замечать, как его руки сами потянулись вперёд, вцепились в плечи и прижали Кэйю ближе к себе. Горячо. Хорошо. Будто вернуться к очагу, к родному и почти забытому теплу. С мыслей откалывается айсберг сомнений, а с сердца лёд сыпется колючей крошкой, и всё тело греется в дурманящем пекле. Кажется, от собственного Пиро было не так тепло. Знал бы Дилюк, что поцелуи эффективны в борьбе с морозом, сам предложил бы вначале пути.

И может, он совсем не против попробовать уже не такой сомнительный «лучший способ согреться». Желательно где-нибудь на винокурне.

Полуночный азарт

2025-08-20T19:44:01.341Z

Соавтор: Redinelian

Дилюк проигрывает в первом раунде, с досадой цокает языком, но наклоняется, снимает носок, и ноге становится холодно. Дождь в этот момент усиливается, капли барабанят по стеклу, будто кто-то неистово хочет попасть в таверну. Но они здесь одни.

— Носок? — Кэйа вскидывает бровь. — Ты серьёзно?

Дилюк, не поднимая взгляда, аккуратно отставляет ногу в сторону.

— Проиграл — снял. Всё по правилам.

— Нет, подожди, — Кэйа вытягивает руку, прерывая его. — Один носок — это не считается. Это даже не раздевание, это демонстративный протест против условий игры.

— Условия ты сам предложил, — хмурится Дилюк, не глядя на него.

— По правилам — парные предметы снимаются целиком. Перчатки — обе.

Носки, соответственно, оба.

— Покажи, где это написано, — отвечает Дилюк, тасуя карты. Шурх-шурх. — Мы на словах договорились: один предмет одежды на проигрыш.

— Прекрасно, — хмыкает Кэйа. — Тогда в следующий раз я сниму цепочку. Или серьгу.

У Дилюка дёргается бровь. Играть в карты с Альберихом — априори идея рискованная. Остаться без трусов в «Доле Ангелов» — недопустимо, но замечание кажется справедливым.

Они играют дальше. Вечер тянется, Кэйа шутит, смеётся лёгко, с этим своим фирменным подтекстом, от которого у Дилюка внутри разгорается тепло. И как он позволил себе поддаться, согласиться на эту глупость? Когда слова капитана стали ему так заманчивы?

Дождь льёт, огонёк в лампе становится тусклее. Через партию Дилюк оголяет ноги, ещё через одну снимает жилет, потом скидывает перчатки. Когда ему кажется, что Кэйа мухлюет, на стол ложится карта — король пик.

Кэйа щёлкает языком.

— Ах! — он делает паузу. Драматичную. — Ну вот и настал тот волнующий момент.

Дилюк молчит, однако уголок губ едва заметно дёргается. Первая победа разливается сладостью глубоко в груди.

Кэйа же поднимается с кресла, проводит рукой по волосам — вальяжно, с преувеличенной грацией, словно он на сцене перед полным залом. И с деланным усилием начинает стягивать наплечники — сначала один, потом второй. Ставит на лавку с глухим звуком.

— Ты смотришь?

— Стараюсь не смотреть, — Дилюк целенаправленно переключается на очень интересное меню у бара.

— Напрасно. Это целое искусство — раздевание. Особенно когда раздеваюсь я.

Дилюк отмечает боковым зрением, что Кэйа уже снял плащ, и меховой ворот теперь лежит рядом с наплечниками. За ним следует накидка, с избыточной осторожностью снятая с плеч. Оголились ключицы, рубашка шире расползалась на подтянутой груди.

Дилюк бросает взгляд — короткий, жгучий, будто случайный. И тут же опускается к картам. Он давно не видел Кэйю таким откровенно распутным. Не намёк — провокация.

Кэйа улыбается:

— Ты покраснел, мастер Дилюк.

— Тут жарко, — парирует.

— В этом, конечно же, виноват пиро глаз бога, — Кэйа опускается обратно на лавку. — А теперь, коль я облегчил себя на три слоя, надеюсь, ты избавишь нас от страданий и снимешь уже что-нибудь посущественнее?

Дилюк молча тасует карты. Существеннее, да? Кэйа играется с его терпением, щекочет любопытство, щекочет нервы — словно павлиньим пером по коже. В его провокацию хочется верить, но не очередная ли это фальшь? Вдруг Дилюк, поддавшись, обнажит что-то серьёзнее, чем тело?

Следующая партия разыгрывается с большей отдачей. Щёлк. Карты ложатся на стол. Щёлк. Щёлк!

Азарт заразен в своем проявлении: движения резче, воздух тяжелее. Победить ещё раз хочется неимоверно, но не с целью раздеть Альбериха, совсем нет!

Его спина всё так же чувствительна или?..

Дилюк теряет концентрацию на секунду, огонёк в лампе вспыхивает. Карта падает на стол и, к удивлению, приносит победу.

— Чурл возьми, — выдыхает Кэйа. Он поднимает руки, будто сдаётся, и улыбается шире. — Хорошо. Похоже, пришло время большой премьеры.

— Ты же не поддаёшься мне, да? — уточняет Дилюк.

— Если бы я поддавался, было бы мне интересно всё это затевать? — ответ Кэйи порождает больше сомнений.

Из приличного на нём ещё есть сапоги и перчатки. Рубашка, правда, уже наполовину раскрыта, а снимать штаны будет слишком интимным жестом.

Кэйа встаёт. Расслабленно наклоняется и начинает стягивать именно штаны.

Делает это, конечно же, вызывающе: высвобождает одну ногу, будто бы даже нарочно поворачиваясь к Дилюку боком. Тот смотрит — сначала краем глаза, потом в упор, забыв дышать. Сзади подпрыгивают ягодицы, спереди ткань трусов удерживает всё самое запретное.

И тут Кэйа запинается. Становится на штанину. Дёргает второй ногой. Теряет равновесие и, мать его, падает прямо на Дилюка!

— Ой, — произносит он, тычась носом в его грудь. — Так неловко получилось.

Дилюк застывает. Губы приоткрыты, чужое дыхание ощущается через рубашку и обжигает. Пытаясь помочь в первую очередь себе, он отстраняет Кэйю за плечи, смотрит в его бессовестный глаз и хмурится:

— Кажется, кто-то много выпендривается. На ногах уже не стоишь?

— Я запнулся о ваш пылкий взгляд, мастер Дилюк… — отвечает Кэйа, не отводя взгляда. — …на своих бёдрах.

Дыхание Дилюка сбивается. Он не отталкивает, но и не прижимает к себе. Замирает, будто от Кэйи пахнет парализующим парфюмом — одеколоном, шёлком рубашки и туманным цветком. Требуется секунда, чтобы собраться.

— Я лишь наблюдал за твоей не рыцарской бестактностью, — всё-таки выдавливает он.

— И как тебе объект наблюдения? — Кэйа склоняется ближе, голос звучит низко: — Углубился бы в исследование?

Пауза. Дилюк хмурится. Выжидает и, когда тишина почти смыкается кольцом вокруг горла, отвечает будничным тоном:

— Углубился.

Он спокоен, словно они вновь беседуют о семейном бизнесе.

Кэйа моргает. Лицо заливает красным. Он хочет отпрянуть, но уже поздно — Дилюк видит его зреющее смущение. Это записывается как маленькая победа.

Дилюк ставит Кэйю на ноги, но не отпускает. Нависает, оседает дыханием на смуглой коже, перекатывает желание на языке. Наклонись ещё ниже — и можно пометить шею поцелуем.

Вместо этого он гладит запястье нежно-нежно, минует напульсник с шипами и… вытаскивает карту у Кэйи из-под перчатки.

— Углубление показывает, что объект наблюдения лукавит и что-то успел надумать. Так сильно хочешь выиграть, что мухлюешь прямо под носом?

Но Кэйе не стыдно. Он ухмыляется, уголок губ чуть дрожит — то ли от досады, то ли от предвкушения.

— Ну что ж, — жмёт он плечами, — похоже, я недооценил ваш навык полевого расследования, мастер Дилюк.

Кэйа отступает на шаг и кланяется, признавая поражение.

— Так быстро сдаётесь, капитан? — фыркает Дилюк и тоже переходит на «вы», хотя в голосе совсем не слышится привычная строгость. — Значит, слухи врут, что у вас есть козырь в любой ситуации?

Жарко, хочется расстегнуть верхние пуговицы. Дилюк складывает руки на груди и упирается бедром в стол, пока взгляд безвольно падает туда, где на Кэйе меньше всего одежды.

Барбатос, помоги сохранить разум ясным при виде этих крепких мышц, которые прямо сейчас должны соприкасаться с его ладонями, а не только лишь с глазами.

Кэйа это замечает, конечно же, усмехается, поправляя волосы, позволяет любоваться собой, не зажимаясь — напротив, шагает ближе, демонстрируя напряжённые ноги.

— Возможно, я действительно плохо подготовился к такому исходу.

Он подхватывает руку Дилюка, ту самую, в которой всё ещё зажата карта, и проводит пальцами по костяшкам.

— Но откуда же вы знали, где спрятана карта?

Кэйа почти касается губами его пальцев, почти целует кожу, почти клеймит. А затем уходит в сторону.

Дилюк на миг теряет его из виду — и тут же слышит:

— И не спрятана ли ещё одна под рубашкой? — Кэйа говорит в шею. — Советую провести допрос с пристрастием.

Дилюка от его дыхания бросает в дрожь. Волоски встают дыбом, мышцы каменеют, он как кот, схваченный за шкирку, не может пошевелиться, пока Кэйа едва заметно ведёт пальцем по трапеции.

С задержкой доходит, что Кэйа предложил ему себя осмотреть.

Мысли путаются, Дилюк поворачивается, бросает карту на стол и тянется к нему той же рукой, на которой нежным фантомом осталось прикосновение Кэйи.

Щёлк.

Пальцы расстегивают корсет и проворно ныряют к пуговицам рубашки. Одна, вторая. Дилюк выпутывает каждую из петель и, наконец, раскрывает полы рубашки. Никакого сопротивления. Прохладный воздух холодит тело Альбериха, горошины сосков мгновенно твердеют, но Дилюк лишь сглатывает накопившуюся откуда-то слюну.

— Здесь улик против вас нет, — говорит, а сам думает: «зато есть против меня». — Может, сыграем честную партию?

Он возвращается за стол. Заставляет себя вернуться за стол. И жестом предлагает Кэйе сесть напротив. Но Альберих не был бы собой, если бы в ответ не попробовал поиздеваться. Брошенный в таком виде, он усмехается и обходит стол, прежде чем сесть на край. Тени ложатся на его бедро, очерчивают мышцы, углубляются в ложбинке между тазовой косточкой и пахом.

— Вы так очаровательны в своей наивности, — Кэйа берёт карты, его брови чуть приподняты, голос становится ленивее, бархатнее: — Знаете, магистр Варка любил повторять: «Когда противник раскрывает карты — ищи, что он хочет этим прикрыть».

После цитаты он наклоняется вперёд, упираясь ладонью в стол. На животе появляется очаровательная складка.

— Мне вот кажется, мастер Дилюк, — шепчет Кэйа, — вы тоже кое-что скрываете.

Дилюк делает свой ход, прикрываясь игрой. Старается сдержать улыбку.

— У всех людей есть что-то, что они прячут, — он задирает голову и ловит на себе до дрожи нетерпеливый взгляд. Как же хочется. Обоим хочется. — Хотите досмотреть меня тоже, капитан?

— Боюсь, это будет неправомерно с моей стороны, — шепот Кэйи касается губ и оседает на них морозной дымкой. — Придётся просить у Джинн ордер.

Дилюк думает, что с удовольствием бы сдался добровольно, аж сердце трепещет. Но только он поддаётся вверх, а Кэйа уже отстраняется, смеясь. Он немного пьян, он нервничает, он плохо контролирует крио. Это заметно так же сильно, как Дилюк замечает давление в собственных штанах. Изо рта идёт пар, воздух искрит, напряжение вяжет паутину, держать себя в руках становится сложнее. Их игра давно поменяла мотив с «подурачиться» на «соблазнить». Насколько это серьёзно — остаётся тайной.

Кэйа кладет карту, выигрывает этот раунд. Победа даёт ему официальный повод для досмотра, отмазываться больше нечем, и Дилюк умалчивает, что поддался.

Кэйа смотрит вниз, на ширинку, туда, где прячутся те самые тайны. Он не отводит взгляда, его зрачок расширен, ему нравится предмет досмотра. И когда пальцами Дилюк тянется к ширинке, кадык Кэйи перекатывается.

— Боюсь, мне нравится то, что вы скрываете, — шепчет он.

Дилюк ухмыляется и снимает брюки, те летят к остальным вещам. Вот он, в рубашке и трусах, по ногам гуляет сквозняк, а его состояние — очевидно. Они оба — в равных условиях. Возбуждённые и открытые. Остаётся сделать шаг навстречу, переступить самый страшный, невидимый барьер, коснуться голой кожи и обозначить своё право владеть.

— Финальную партию? — спрашивает Дилюк. — На желание?

— Вы уверены в этом? — Кэйа тасует карты. — Мои желания могут быть весьма экстравагантными. И вновь не рыцарскими.

— А вы так уверены в своей победе? — Дилюк снова улыбается. — Протащить козыри не выйдет.

Его голос полон того забытого юношеского веселья. Дилюк и чувствует себя снова на семнадцать, когда Кэйю хотелось зажимать у каждой стены и тереться о него всем телом, будто от этого зависели жизни их обоих.

В этот раз карты у него провальные. Он ждёт чужого хода, совсем не прочь остаться в дураках. Аж до искр из глаз интересно, что же экстравагантного и не рыцарского задумал Кэйа на этот раз?

Тот кладёт карту. Дилюк отвечает. Альберих бьёт уже козырем и весь покрывается мурашками. Его пальцы едва заметно подрагивают, волосы на висках слиплись. Воздух вокруг них полнится мускусным запахом и морозной дымкой. Они оба понимают, чего стоит победа.

Дилюк забирает последний отбой в руку и тем самым расписывается в поражении. Кэйа теряется. Он раскрывает губы и тут же захлопывает их, покрытый мурашками. Держится за маску уверенности, хотя по нему видно, как он удивлён. Зато Дилюк доволен.

Это подкупает. Внутренности будто облили сахарным сиропом, и дышать становится тяжелее.

— Вот незадача, — хрипит Дилюк. — И каково же будет ваше желание?

Кэйа смотрит на него, облизывая губы. Расплавленной свечой сползает со стола ему на колени. Горячий. Мягкий. Усаживается на бедрах, обвивает шею и шепчет:

— Хочу вернуть нас, Дилюк.

Очередная честность, сорвавшаяся с этих когда-то знакомых губ, летит прямо в сердце, пробивая грудную клетку. Дилюк ожидал услышать очередную шутку, пусть бы и неуместную, пусть бы и откровенно пошлую, пусть. Но Кэйа обнажает сегодня не только свою кожу.

— Вот как, — Дилюк теряется, напряжение сбавляется, и теперь он зачем-то вспоминает ту ночь.

Дилюк пересаживает Кэйю на лавку, тот поддаётся, вмиг становясь хрупким. И встаёт изо стола, возвращается к барной стойке, наливает себе сока. Пьёт залпом. Во рту сухо. Внутри странно. Что делать с этим Кэйей, который не прячется и не играет?

— Может, бокал вина? — тянет он время, чтобы подумать, чтобы понаблюдать, чтобы… о, Архонты, чтобы что?

Кэйа кивает:

— Да, не откажусь, — он облизывается, но уже нервно.

Дилюк хочет сам себе залепить пощечину. От честного Альбериха ничего не остается, он подтягивает ногой штаны, прячет все вскрытые эмоции за моральным пластырем.

— Я имел ввиду как напарников, — Кэйа оправдывается. — Ну, знаешь, в ночных патрулях становится небезопасно. Кто-то же должен прикрывать твой чудный зад?

— Раз ты хочешь, чтобы и я прикрывал твой зад, зачем тебе сейчас штаны?

Дилюк выдаёт это быстрее, чем успевает подумать. Он точно не перепутал бокалы и не выпил вина сам? Кэйа так и замирает со штанами в руках.

Дилюк спешно наливает полбокала вина из одуванчиков. И себе сока снова. Протягивает напиток Кэйе, садясь с ним рядом. Пальцы позорно подрагивают. Зудят, как хотят касаться этой кожи. До дрожи хочется изучить Кэйю снова. Будто в первый раз.

— Будь сегодня искренним до конца, — говорит он и смотрит на родное лицо, — я отвечу тем же.

Кэйа отмахивается, фыркает. Залпом глотает вино.

— Я... смею предположить, кхм, — его голос всё равно подрагивает.

Кэйа вздыхает и отвечает взглядом на взгляд. Смотрит в глаза. И вновь трусит, оседает на лавке как мякоть на дне бутылки.

— Ты, возможно, её не хочешь. Моей правды, — бубнит он.

— Хочу, — говорит Дилюк тихо, но твёрдо, — хочу и тебя, и твою правду, ну же…

Кэйа вздрагивает. Ему требуется время, ему сложно, и это полностью вина Дилюка, потому он ждёт.

— Мне кажется, я знаю тебя не так хорошо, как раньше, — решается Кэйа, и Дилюк весь обращается во внимание. — Или ты пытаешься сделать так, чтобы я так думал. Отталкиваешь, закрываешься. Может, всё еще не доверяешь мне. Но я скучаю. Просто очень сильно скучаю и жду тебя. Жду, когда ты действительно вернёшься из того путешествия.

Дилюк видит, как много Альберих хочет сказать вдогонку, как трясутся его пальцы и поджимаются губы. Каждое его слово искрится в груди и наполняет внутренности теплом. Дилюк так давно не видел Кэйю таким уязвимым, он почти не моргает, настолько ему хочется запечатлеть, вплавить этот образ в свою память, в себя самого.

— Чурл возьми, Люк, — с губ Кэи срывается судорожный смех. — Ты слишком горяч, чтобы оставаться холостым. Не могу я смотреть на тебя равнодушно.

Дилюк первым срывает все замки и целует приоткрытые губы, пахнущие вином. Язык слизывает капли и вторгается внутрь теплого рта. Дилюк пьянеет от его вкуса, голова идёт кругом. Рука беззастенчиво сжимает смуглое бедро, пока язык снова и снова предаётся ласкам с другим таким же танцующим языком. Дыхания не хватает, но прерваться — кажется кощунством. Дилюк хватает воздух короткими рывками, надышаться он ещё успеет, сейчас ему нужен только Кэйа.

А Кэйа, как и прежде, как много лет назад, с отчаянием цепляется за его плечи и взбирается на колени. Он прижимается грудью к груди, трётся о него, и уже совсем не по-юношески проезжается задом по паху. И стонет, архонты, как же он стонет в его губы. Целует, путает пальцами волосы, тянет их у корней до приятной боли.

— Совушек мой вредный, я тебя заморожу, если мы сейчас не переспим. Клянусь. Я могу.

Дилюк угрозе верит, да и сам готов испепелить весь Тейват, если прямо сейчас не коснётся Кэйи везде, не зацелует каждый участок его атласной кожи.

Кэйа на его коленях такой возбуждённый, отчаянный, просящий, что все остатки разума окончательно тают от этого зрелища. Зубы находят чувствительное местечко на шее, Дилюк впивается, оставляя наливающийся засос. Хочет расставить свои метки, отметить на этой капитанской карте шрамов и синяков день их любви и воссоединения. Кэйа вздрагивает в его руках, но покорно откидывает голову назад, подставляясь под жалящие поцелуи. Дилюку мало, он прикусывает кожу под ключицей, размашисто лижет языком, спускаясь, и наконец вбирает вставшую горошину в свой рот. Посасывает, прикусывает, вылизывает, не останавливаясь. Сладко до невозможного.

В живот упирается вставший член Кэйи, Дилюк накрывает его возбуждение рукой прямо через ткань. Прикосновение мгновенно отзывается в собственном паху, желание кипит во всём теле.

— Соскучился ты и правда сильно, — шутит, а сам двигает бёдрами, нетерпеливо трётся о ягодицы.

Смех Кэйи переходит в стон. Он растворяется в его руках, вьётся лозой на пальцах, на языке, сжимает бёдрами его бёдра.

— Ты тоже скучал, — объявляет Кэйа и особенно прокатывается по члену так, что трусы сползают с ягодиц. — Я думал о тебе каждый проклятый день...

Дилюк рычит, чувствуя его кожу своей. Это невыносимо больно и сладостно, внутри всё трещит, будто солнце топит вековые льды. Плечо, за которое Кэйа держится, он же обдаёт крио — иней холодит, нарастает корочкой и тут же тает с шипением. Дилюка подбрасывает от такой шалости, он стонет.

Крио — один из символов их разлуки, — теперь приносит удовольствие.

— Всегда мечтал испробовать это на тебе, — улыбается Кэйа. — Представлял, сколько у крио применения, и у меня сразу вставал.

Чужая морозная стихия сталкивается с бурлящим внутри огнём и оседает каплями на коже. Пальцы Кэйи ледяные, но обжигают сильнее натлановской лавы. Они касаются шеи, оставляют мокрые следы, ложатся на губы. Дилюк всасывает их, хочет пить с них, лизать эти освежающие подушечки, чувствовать на языке покалывание мороза. Может быть, крио и пиро не совместимы, но таяние — один из сильнейших процессов в алхимии. Дилюк чувствует это на себе.

— Все разы, что ты тут появлялся, — хрипит Дилюк, подхватывая Кэйю под ягодицы, — я мечтал сделать так…

Он на руках относит его на длинный круглый стол, где три часа назад сидели его же подчинённые из Ордена. Видели бы они, что происходит в этом месте сейчас. Дилюк, не церемонясь, стягивает с Кэйи нижнее бельё, наконец высвобождая его стоящий член.

— Архонты… — шепчет, укладывая ладони на внутреннюю сторону бёдер, а Кэйа — искушение, красуется, широко разводит ноги.

Дилюк падает прямо навстречу этому грешнику, выцеловывает молитвы на животе, слизывает обещания с горячей головки. Язык двигается по всему стволу, большой палец гладит поджавшиеся яички, но хочется ещё больше, откровеннее. Дилюк вслушивается в его стоны, осыпает укусами-поцелуями нежную кожу бёдер, игриво смыкает зубы на тазовой косточке и тут же зализывает под аккомпанемент чужих криков.

— Вкусный, — Дилюк сам стонет, не в силах противостоять срывающему голову возбуждению, — я тебя ужасно хочу.

Он выпрямляется, избавляется от мокрой одежды. Кэйа на столе — как главное блюдо, подцепляет стопой его член и давит. Мечта, а не мужчина.

— Посмотри, как сильно я мечтал о тебе, — Дилюк подтаскивает Кэйю к краю стола, к себе, и трётся своим членом о его.

Кэйа извивается, вцепившись в стол над головой. Следит, конечно же, за его движениями, спрашивает:

— Так чего ты ждёшь?

Он вдруг отталкивает Дилюка коленом, отпихивает прочь.

Дилюк недоумевает, встречает его пряный взгляд, полный издевки. Зря. Зря он это сделал, потому что внутри всё вскипает. Он бросается к возлюбленному, но Кэйа скрещивает ноги с манерностью танцовщицы в кабаре и прогоняет:

— Масло, Дилюк. Это блюдо ещё не готово.

Дилюк стонет, но уже от разочарования, тянется за поцелуем, просит пустить его в объятия снова и почти ложится на ёрзающее тело под ним и трётся в ответ: соски задевают соски, рёбра соприкасаются, горячая плоть жмётся к такой же жаждущей.

— Где я возьму тебе масло в таверне? — ловит губами мочку и спускается поцелуем ниже, вылизывает напряженную, взмокшую шею. — Блядь, Кэйа…

Не каждый день услышишь, как мастер Дилюк ругается, ещё реже слышишь, как он ругается весь перевозбуждённый.

— Придётся поискать, иначе я тебе не дамся, — Кэйа поучительно кусает его в плечо.

— Я кончу и от одних поцелуев с тобой. Что будем делать?

— Отправь своего воробушка на поиски.

Кэйе явно всё равно на то, как и где они возьмут масло. Дилюк понимает, что вся ответственность на нём. Он чувствует вновь намерзший лёд от чужих пальцев на своих руках, вздрагивает — холодно, но это помогает думать. От таяния поднимается пар, окна таверны запотели.

— Серьезно, Люк, у тебя нет ничего такого? Слайм? Масло для меча? — голос Кэйи звучит отчаянно.

Дилюк воодушевленно охает. Кажется, что-то было в кармане.

Оторваться от столь пылающего негой тела почти невозможно, но Дилюк делает над собой усилие и быстрым шагом возвращается к брошенному сюртуку. В кармане действительно находится масло для меча. В голову лезет несмешной каламбур, который он не озвучивает, потому что знает — Кэйа думает о том же самом.

— Заскучал? — Дилюк снова нависает над ним и торжественно крутит между пальцами нераспечатанный бутылёк.

— Конечно, мой вспыльчивый.

— Сейчас исправим.

Стоит снова коснуться кожи Кэйи, как Дилюка прошивает возбуждение, лижущее низ живота. Он никогда так сильно не хотел кого-то. Конечно, это должен быть Кэйа. Это всегда Кэйа.

Пум! Пробка выскакивает под натиском и на пальцы льётся маслянистая жидкость — сегодняшнее спасение.

Тёплое нутро встречает смазанный палец с дрожью. Дилюк, закусив губу, двигается в теле Кэйи осторожно, следит за каждой морщинкой на лице любимого.

— Всё в порядке? — спрашивает он, оставляя поцелуй на колене.

— Всё великолепно, — Кэйа усмехается и морщится. — Не подожги только... ах!

Шутка обрывается, как только палец гладит внутри едва заметный бугорок. Кэйа тут же сжимается и дрожит, он пульсирует на Дилюке, как одно огромное сердце. Это льстит, Дилюк продолжает гладить именно там, и мышцы, удерживающие его на месте, расслабляются, таз движется навстречу, выпрашивая повторения.

— Да, Люк, вот тут. М-м-м...

Теперь Кэйа не выглядит как тот, кто хочет впечатлить любовника своим мастерством. Он правда получает удовольствие. Дышит чаще. Коротко постанывает и кусает собственные губы — даже в полумраке они выглядят распухшими.

Разложенный на столе, он так легко вбирает палец, что Дилюк сразу добавляет второй. Им бы переживать о том, что патруль услышит любовный голос своего капитана. Что из-за света кто-то мог подглядывать в окно. Или что они наверняка забыли закрыть заднюю дверь.

Но Кэйа не даёт от себя отойти. Он манерный, самоуверенный, хочет казаться лучшим среди всех, даже не зная, что этих «всех» не существует. Как и не существовало никого до Дилюка — заметно, что для Кэйи это первый раз. И как бы он не играл голосом, его выдаёт излом бровей всякий раз, когда растяжение непривычно. Дилюк следит, чтобы ему не было больно, рассыпает по телу нежные поцелуи, обращается как с драгоценностью. И вот Кэйа насаживается уже на три пальца.

— Войди, — просит он, горит на пальцах, масло стекает на стол, бёдра и анус сверкают в свете лампы. — Люк, ну же. Хочу…

— Хороший мой, — шепчет Дилюк в кожу, кончиком языка рисует узоры на его животе, — такой узкий, такой нетерпеливый.

Дилюк вбирает в рот головку члена, расслабляя Кэйю. Он слишком прекрасен в этом полумраке, измученный сладостью. Дилюк смотрит на него из-под опущенных ресниц и сосёт, не слишком умело, видно — тоже впервые, но Кэйе достаточно того, что вокруг его члена растянуты именно губы Дилюка. Его просьбы становится похожи на мольбу, и разве можно заставлять его ждать, такого жадного?

Дилюк вытаскивает пальцы и снова берёт пузырёк, размазывает масло по члену, изнывающему по вниманию. Бёдра Кэйи призывно летят вверх, словно и не знают, что такое стыд. Это тело уверенно идёт за наслаждением, и Дилюк исполнит каждое его желание.

Головка легко входит внутрь, и с Кэйи тут же слетает последняя бравада. Он окончательно трескается перед Дилюком и остаётся действительно обнаженным. Что-то меняется в его взгляде, проявляется глубокая, как бездна, влюбленность, трепетность, жажда. Щеки красные, пот струится по вискам.

Дилюк даёт время привыкнуть, тянется к Кэйе, смахивает взмокшие волосы с его лица. Оставляет поцелуй на щеке, за ухом. Шепчет:

— Расслабься, прими меня, хочу быть с тобой.

— Люк...

Видно, как он скучал. Вместо слов — взгляд. Вместо долгих объяснений — стон, дрожь всего тела. Исчезает необходимость завоёвывать — Дилюк уже в нём. Глубоко, погружается полностью, и оба стонут на выдохе, когда пах касается ягодиц. Стенки плотно обжимают член, стягиваются на нём, всасывают, не желая отпускать.

— Люк, — Кэйа зовёт.

В его интонации миллиард признаний на всех языках мира. Расслабившись, он откидывает голову, всхлипывает на первом толчке, и разводит ноги шире.

Мол, бери, я весь твой.

В погоне за его искренними реакциями Дилюк толкается в нутро, узкое, но скользкое. Он двигается, набирая подходящий темп — зал наполняется хлюпаньем, шлепками, запахом тел. Голос Кэйи дрожит на высокой ноте, от удовольствия его выкручивает, спина ерзает по столу. Стоило бы подложить что-то, но остановиться уже невозможно. Жар засасывает их в водоворот, избавляет от притворства, освобождает страхи, скрытую тоску. Он выжигает обиды, чтобы из них наконец проросло то сакральное, знакомое им обоим, однажды уже забытое и затоптанное. Удивительно, каждый из них сберёг это чувство и пронёс с собой под сердцем сквозь годы.

Кэйа закрывает пальцами губы, заглушая стоны, — они становятся громче, тогда как темп — быстрее. Дилюк смотрит на это проявление стеснительности, видит безоговорочную влюбленность и слёзы в уголках глаз.

Открытость его души бьёт куда-то в солнечное сплетение. Кэйа… всё ещё доверяет ему, желает его опасного огня, надеясь, что больше боли не будет. И Дилюк с трепетом обходится с этим даром, пронзает жаждущее его тело с осторожной страстью того, кто дорвался до взаимной любви.

Дилюк ведёт руками по бёдрам, напряжённым мышцам торса и наконец укладывает их на талию Кэйи. Даже клеймор настолько хорошо не ложится в ладонях, как он.

В душе разгорается пламя, и темп нарастает. Кэйа двигается навстречу толчкам и сдавленно стонет. Дилюк сдерживает себя изо всех сил, чтобы продлить их общее удовольствие.

— Кэйа…

Дыхание сбивается, возбуждение растапливается внизу живота и разливается волнами. Один взгляд вниз, и у Дилюка срываются все спусковые крючки: стекающая по члену смазка собралась вокруг растянутого ануса.

— Архонты, — он почти скулит на выдохе и входит глубоко, сильнее загоняя член и наполняя всю таверну мокрыми, хлюпающими звуками, — какой же ты узкий.

Дилюк тянет Кэйю на себя, вбивается жёстче, преследуя оргазм. Он заставляет любовника трепетать и извиваться, заставляет прекратить сдерживаться, заставляет кричать от любви и наслаждения. Он насаживает его чаще, чем раз в секунду, и шлепки уже напоминают сплошной гул.

И Кэйа звенит в тон бокалам на стойке, сливается голосом с окружением на высокой ноте. Окна таверны матово-потные, вздохи глубокие и частые, ладони Дилюка липнут к мокрой коже на талии.

Кэйа выглядит так, будто он не тут, а где-то в тумане, купается в мороке, млеет сознанием и наслаждается. Ему так хорошо, что когда удовольствие невыносимо тяжелеет в яйцах, а в паху пульсирует, он хватается за собственный член и начинает наглаживать его.

Дилюк замечает его слепой порыв, заходится восхищением от того, как честно Кэйа умеет чувствовать.

— Кончи в меня, — шепчет Кэйа, смотря в глаза. Его ладонь двигается быстрее. — Люк, в меня…

«Он не может говорить такие вещи вот так», — мысль пронзает сознание Дилюка, когда изо рта лишь вырывается одно ёмкое «блядь». Пальцы крепче сжимают талию, голова ощущается как никогда пустой, в ней слышно лишь громко стучащее сердце и просьбу Кэйи, эхом повторяющуюся и повторяющуюся.

«Кончи в меня».

Конечно, он это сделает. Ему самому хотелось разлить в нём доказательство своего желания немилосердно сильно. Дилюк нежно касается руки Кэйи на его же члене, хочет присоединиться, даже просит уступить ему, поглаживая большим пальцем. Кэйа считывает просьбу и снова возвращает ладони на столешницу, держась за край.

— Хочу, чтобы ты кончил только из-за меня, — добавляет Дилюк, будто Кэйа не понял его намерений, — чтобы ты был только моим.

Кэйа, сглатывая, кивает несколько раз. Он закрывает глаза. Шепчет: «Да… да-да!..» Дилюк разве что не рычит диким зверем, надрачивая ему в такт с толчками внутри. Всё удовольствие Кэйи буквально в его власти, в его силах, в его движениях, Дилюк прикипает взглядом к капле смазки на головке члена возлюбленного, намереваясь выдоить его сегодня дочиста.

— Я близко, Кэйа, — стонет, и член в ладони наконец изливается, — Кэйа-а…

И собственное семя жаром разливается внутри только кончившего любовника.

Теперь, если кто-то и подслушивал в ночи у двери таверны — он прекрасно мог составить картину того, что произошло.

Кэйа дрожит ещё некоторое время, сжимается горячими раздразнёнными мышцами, по которым наружу ползет семя. Руками он вслепую тянется к Дилюку, обнимает вокруг шеи и притягивает. И целует — тягуче, вязко. Его пальцы холодные, но тело Дилюка слишком горячее, чтобы замёрзнуть, так что они даже не обращают внимания. Они оба не контролировали свои стихии, пока занимались друг другом.

Дилюк шевелится первым, стоило отдышаться, и выходит. Тут же протирает платком припухший анус, собирает влагу. Им бы в душ, а еще найти бы лечебную мазь на всякий случай.

— Ты весьма хорош, — раздаётся вдруг голос Кэйи — бодрый, с прежней усмешкой.

Сев на столе, он откидывает волосы назад и скрещивает ноги. Морщится едва заметно — Дилюк бы этот жест упустил, если бы смотрел в сторону.

— Знаешь, я ведь так и привыкну, что ты потакаешь любым желаниям. Знал бы, Дилюк, на что ты способен, загадал бы это раньше.

Кэйа роняет смешок. Он нервничает. Заводит свою старую песню, не признаётся в том, сколько на самом деле смысла в этом сексе они донесли друг другу. Будто боится, что Дилюк поймёт и примет за слабость его чувства, его неопытность, которую тот прячет за фальшью.

Дилюк кладёт ладонь ему на щёку, ведёт пальцами по мокрому от пота виску, гладит подушечками невесомо, будто крылом бабочки касаются кожи.

— Если бы я выиграл, — говорит, любуясь звёздочкой в тёмном зрачке, — я бы загадал, чтобы ты снова влюбился в меня, как в детстве.

Дилюк мягко прикасается губами к губам, спускается пальцами к шее. Тёплая нежность струится из его рук, а из сердца — честные ответы на все вопросы. Улыбка Кэйи тут же меняется, исчезают защитные острые черты. Он закрывает глаза, тянется за касаниями, как кот, и в какой-то момент рвано выдыхает.

— Я и не переставал тебя так любить, — признаётся Кэйа тихо, несмело.

Дилюк улыбается. Он тянется руками к шее и заключает в объятия, обезоруживает окончательно и заставляет сердце биться чаще. Честный Кэйа — это ранимый Кэйа, тихий и расчётливый. Теперь они знают цену каждого своего слова и могут действовать осторожнее, защищая друг друга от острых смыслов.

— Останься на ночь, я погрею воду наверху, там и мазь есть, — шепчет Дилюк в губы, отбивая слова мягкими поцелуями, — ты мне нужен.

Кэйа кивает. Весь принадлежащий ему, отдаётся в руки, позволяет себя унести. И Дилюк кладёт его в нагретую ванную, забирается следом. Кэйа тут же мигрирует головой на его грудь и щурится, роняя полные наслаждения вздохи.

Так приятно погреться, они будто сто лет не купались вместе. Мурашки бегут по коже, косточки обволакивает тепло, а от воды поднимается ароматный пар и пена шипит, напевая колыбельную.

Им уютно в этой относительной тишине, в новом статусе возлюбленных. Они ведь пара, да? Дилюк думает о том, нужно ли это уточнить, но рука Кэйи спугивает мысли, гладит по груди. Пальцы повторяют рисунок шрамов, в глазу отражается то ли сожаление, то ли злость.

Крупный шрам на груди он целует так, словно это поможет стереть его. Но чуда не происходит.

— Буду вновь прикрывать тебе спину, а то живого места не останется, — ворчит Кэйа.

Он изучает другие отметины от вражеских клинков. Спускается по животу и разделяет подушечкой пресс.

— Расскажешь как-нибудь о том, как их получил?

Переводи как: «Расскажешь, что было в том путешествии?»

Дилюк кивает. Да, конечно, он обязательно поведает ему об ошибках прошлого, ведь самую главную ошибку — потерю Кэйи, — он уже исправил.

В последний раз

2025-07-01T23:07:07.733Z

— Спрячь меня там, где они не найдут, сейчас же.

Мозг Дилюка охвачен жаром, сравнимым разве что с лавами дикого Натлана. Под языком горчит зелье, обида и непролитые по собственному горю слёзы, укладываемые в простое: «Как он мог?»

Ему пришлось прорываться сквозь любезности Джинн, выросшие каменными столбами из-под земли, и прохладные ладони Эмбер, удерживающие его за запястье, чтобы увидеть трескучее безразличие там, где всегда было неравнодушие.

— Скажи, что это шутка.

— Простите? — смотрит точно в глаза. — Мы знакомы?

Дилюк ожидает, что брови Кэйи съедутся к переносице и в заломах на лбу спрячутся все вопросы, которые они так и не обсудили. Но тот смотрит изучающе-распахнутым взглядом, будто видит интересного знакомца. Кэйа изменился не только в плечах и виднеющихся шрамах, но и во взгляде, замаскированном под дружелюбный капкан.

— Это я… Дилюк.

— А-а-а, — тянет, будто наконец понял, будто теперь есть надежда, что его разум очнётся, — нет, я всё-таки не уверен, что мы знакомы.

— Я вернулся.

Дилюк не знает, что говорить, когда он готов отдать все секреты Снежной, чтобы лицо напротив изменилось, чтобы маска показного радушия раскрошилась. Удивление, неприятие, радость, гнев. Что угодно, что угодно…

Джинн наконец распахивает дверь кабинета, и одна маленькая прямоугольная карточка в её руках меняет весь мир:

«Кэйа Альберих стёр Дилюка Рагнвиндра из своей памяти. Пожалуйста, просим никогда не упоминать в его присутствии об их отношениях. Спасибо. Лавка «Лета».

Дилюк прощается, будто ничего не случилось, но отчаяние нагоняет его, когда он остаётся один, пригвождает к полу, роняет его на колени и выкручивает внутренности до тошнотворных спазмов. В голову так некстати лезут воспоминания о ране, согнувшей его пополам на дне влажного оврага где-то в деревне под Нод-Краем. Он думал, что встретит смерть, глядя в звёздное небо, но встретил её, глядя в родной звёздный глаз.

С ним не поспоришь. Ему не выскажешь. Не выплеснешь. Не объяснишься. Не попросишь прощения. Не поцелуешь.

Ничего.

Пустота.

Утром Дилюк рыскает по собственным карманам, надеясь не найти там карточку, надеясь, что ему это приснилось, надеясь, что он живёт в голове и сердце Кэйи. Но тёплый картон безжалостно калит руку и сообщает, что он навсегда им забыт.

Иногда решения Дилюка оставляют в других пылающие пожары и перебитые кости, а иногда — пылающие мысли и перебитое сердце, ещё реже — оставляют их в нём самом. Такими стали последствия прихода в лавку «Лета» с изначальным желание перебить каждый бутылёк на полке и конечным — забыть Кэйю в ответ.

— Процедура абсолютно безболезненна, — щебечет девушка Триана за стойкой, — мы поместим вас на койку, вы выпьете два зелья, одно, стирающее нужные воспоминания, и зелье глубокого сна, а через магический шар наш главный лекарь и алхимик Мунин проследит за тем, чтобы вам ничего не угрожало.

Слова о безболезненности оказались ложью: и вот, мозг Дилюка охвачен жаром, а под языком горчит. У него забирают каждую частичку Кэйи. У него забирают шёпот над украденной бутылкой вина, вкус первого неуклюжего поцелуя в ночных виноградниках, тепло горячих ладоней поверх свежевыстиранной рубашки. У него забирают дом, любовь, семью.

— Спрячь меня там, где они не найдут, сейчас же, — шепчет Кэйа.

И Дилюк хватает его за руку и бежит, ищет угол в своей голове, где их не достанут, но каждое воспоминание строится карточной башней, чтобы рухнуть одним ярусом за другим.

— Зачем ты выпил это зелье, Кэйа?

— А ты зачем?

— Я первый спросил, — отвечает, по-детски морща нос.

— Это был отчаянный поступок человека, для которого воспоминания ощущались уколом меча, — отвечает быстро и тут же добавляет с улыбкой, — и я бы никогда так не сказал, ты говоришь сам с собою.

— Что бы сказал Кэйа? — спрашивает Дилюк, отворачиваясь и смотря куда-то в пустоту, где только что они с другим Кэйей лежали на кровати, читая вслух книгу.

— Я не знаю, — отвечает со смешком, — я это ты, знал ли ты его на самом деле?

— Он бы сказал, что это слишком драматично.

Смех летит в Дилюка ядовитыми стрелами, и очередной Кэйа тает на его глазах.

— Яркое воспоминание, давай думай, что яркое у тебя было до меня? — выныривает будто из ниоткуда новый Кэйа и крепко сжимает его ладонь.

«Ничего», — вертится на языке. Но Кэйа кивает на Глаз Бога.

— Сделай меня свидетелем.

— Я не…

— Нет времени.

Теперь Кэйа бежит впереди, держа его за руку. И Дилюк вспоминает. Сын мельника, которого окружили хиличурлы, такой же мальчишка, как и он сам. Пусть Дилюк и не выпускал меч с пелёнок, но врагов пятеро, он — один. Мальчишка как может отбивается камнями. Бух! Булыжник бьёт прямо по каменной маске, хиличурл сильнее замахивается, но маленький Дилюк всё ещё раздумывает.

— Так и будешь стоять? — кричит Кэйа. — Смотри внимательнее!

В руке снова остаётся лишь пустота, и Дилюк видит синюю макушку, которую плотным кольцом окружают хиличурлы, загоняя в ловушку. Сердце усиливает стук, и маленький Дилюк прыгает в два прыжка, отбивая дубину своим мечом.

— Убирайтесь! — кричит на непонятном, человеческом, но с понятным для любых существ гневом. Удар, второй, защита, толчок, подножка. Враги отступают, и человеческий детёныш уже не представляет для них никакого интереса.

— Убирайтесь… — тихо говорит им вслед маленький Дилюк, тяжело дыша.

Горизонт небосвода с убегающими хиличурлами рушится, падая вниз огромными кусками, пока в траве поблёскивает появившийся Пиро Глаз Бога.

— Дилюк…

Он оборачивается на такого же маленького Кэйю, падает рядом с ним на колени и обнимает.

— Я сожалею, я сожалею, останься в моей голове, не уходи.

Непролитые слёзы потоком прорываются из мальчишеской груди, и Дилюк просыпается. Его лицо мокрое, напротив — лицо лекаря, полное ужаса, но рядом с ним…

— Кэйа.

— Дилюк.

Его брови сведены к переносице, а в заломах на лбу прячутся раздражение и болезненная усталость, но в дрожащих губах есть что-то ещё…

— Дилюк, прости, я сглупил, я…

Он хватает Кэйю в крепкие объятия, и они, оба не удержавшись на ногах, падают на пол. Триана ахает, прикрыв рот рукой.

— Позвольте… — начинает Мунин, — я не знаю, что вы сделали, господин Рагнвиндр, но ваша память прорвалась в ткань реальности, вы изменили своё воспоминание не только для себя, но и для господина Альбериха, и вся его память вернулась, наша работа...

— Я спрятал тебя, — Дилюк не слушает, он целует ладони, которые снова могут забираться, теперь не под рыцарскую форму, но камзол, — прости меня, Кэйа.

Заломы на лбу разглаживаются, и глаз, не скрытый под повязкой, мерцает в свете ламп путеводной звездой.

— У меня раскалывается голова, отведи меня домой… — признаётся Кэйа, — я хочу домой.

***

Утром Дилюк просыпается, хватая воздух как рыба, выброшенная на берег. Колотящееся сердце утихает, когда рядом находятся пряди синих волос. Ужас отступает, когда рука ложится на шею и мягко гладит кожу. Кошмар перестаёт душить, когда в глазах Дилюк видит больше, чем собственное отражение.

— Чтобы ты сказал на реплику «воспоминания ощущаются уколом меча».

— Дилюк, — Кэйа улыбается, — ну, это чересчур драматично.

И Дилюк улыбается в ответ, целуя губы, что помнят его.

Пристрастие хроноса

2025-06-23T18:50:39.655Z

— Кэйа, уже утро, — затихает, кладёт руку на щёку по-матерински, прикосновение разливается приятной прохладой, — он уйдёт сегодня.

Его будят голос и ладонь Джинн, не Аделинды, и тревожная мысль следом — вспышка-напоминание: «Дома у тебя больше нет». Временное пристанище дышит уютом и спокойствием, Кэйа завидует живому поместью, пока сам набирается сил, чтобы сделать один глубокий вдох. Каждое движение лёгких отдаёт внутри режущей болью, будто он и дышать-то недостоин.

Дилюк уйдёт сегодня, зачем ему дыхание?

Но Кэйа встаёт, расчерчивает шагами пространства вокруг себя и дышит, дышит, дышит. Что можно сказать на прощание человеку, чья жизнь сгорела несколько ночей назад?

Выживи? Поговори со мной? Береги себя? А как же винокурня?

Останься?

— Не уходи, — шепчет Кэйа позже, прощаясь на развилке между Вольфендомом и Каменными вратами. И голос предательски дрожит, когда Дилюк кладёт руку ему на щеку, в точности, как Джинн утром, но его прикосновение тёплое и совсем не отеческое. Это жест молчаливого возлюбленного.

— Я должен.

Он уходит, и Кэйа уносит своё разбитое мёртвое сердце в дом подруги, чтобы немного исцелиться и услышать с рассветными лучами:

— Кэйа, уже утро, — замолкает, и ладонь снова на щеке дарит прохладу, — он уйдёт сегодня.

— Что? — спрашивает, но списывает это на расстроенный разум и сонливость, — Джинн, я не расслышал…

— Он уйдёт сегодня, Кэйа, вставай.

Ждать ночи невыносимо, ноги сами несут его на винокурню. Не день, а насмешка какая-то. Но глаза соврать не могут: вдалеке мелькают знакомые яркие волосы, собранные в высокий хвост, знакомая мягкость, струящаяся между пальцами, знакомое алое зарево, пахнущее невыветривающимся пепелищем.

— Дилюк, — окликает быстрее, чем успевает подумать, — что ты тут делаешь?

— Что? — отвечает, удивлённый не меньше.

— Разве ты не должен был отправиться вчера?

— Нет, ты что-то перепутал, — говорит так, будто ему слова даются с тем же трудом, с каким Кэйе даётся способность дышать, — тебе лучше уйти сейчас.

Он — заноза в этом раненом, но живом доме. Кэйа пятится, бормоча: «Прости, увидимся ночью». Он — налитый болью ушиб, такой неуместный в этом измученном месте. Когда он снова сможет перешагнуть порог винокурни, принося с собой радость, даже Архонты не знают. Вероятно, когда они оба перестанут быть открытыми кровоточащими ранами, не заливающими комнаты своей скорбью.

Этой ночью Кэйа не приходит второй раз, раздавливая себя бесслёзной бессонницей, чтобы забыться на пару часов поверхностным сном и услышать:

— Кэйа, уже утро, — пауза и холодная рука на щеке, — он уйдёт сегодня.

— Да знаю я, — резкость летит ответом и ломается об излом бровей ничего не понимающей Джинн, — прости, снился дурной сон, прости…

Морщины на её лбу разглаживаются, и она кивает. Прощает быстро. Кэйа думает, что незаслуженно быстро.

Сегодня он решает вообще не видеть его. Оставить в доме Гуннхильдр своё истерзанное нутро, заклеймить это пышущее любовью место своей отравленной кровью, оставить въедаться в шторы, дорогие ковры и атласные покрывала свой запах измученного зверя.

Но утром его пылающую агонию снимает слишком знакомый голос:

— Кэйа, уже утро, — пауза, холод, — он уйдёт сегодня.

— Он уйдёт сегодня, — вторит Кэйа и решительно сбрасывает с себя одеяло.

Что, если рассказать ему всё, как есть? Может, стоит сходить в подземелья рядом, проверить артерии земли, спросить Лизу, в конце концов. У Кэйи есть всё время мира.

— Дилюк, я прожил этот день уже несколько раз, я застрял в какой-то петле и…

Ему отвечают, но ему не верят, тогда Кэйа запоминает каждую реплику и на следующую ночь воспроизводит их одновременно с Дилюком.

— Я всё равно уйду, твои попытки помешать мне…

— Я всё равно уйду, твои попытки помешать мне не закончатся ничем хорошим, видишь? — говорит Кэйа, сложив руки на груди. — Ты мог бы и вчера мне поверить, но заставил пережить эту ночь снова, ну, так что, есть идеи?

— Я могу остаться ещё на один день, но завтра уйду точно.

Всю ночь они разговаривают, но это не срабатывает. Кэйа засыпает под раскидистым дубом в руках Дилюка, чтобы проснуться в поместье Гуннхильдр и снова услышать голос Джинн.

— Может, как в сказках нужно наконец поцеловаться? — Кэйа предлагает очередную идею и смеётся, нервно перебирая шнуровку распахнутой рубашки. — Нет, это глуп…

Дилюк, каждую ночь заново узнающий его, целует, подхватив Кэйю за пояс. Тот двумя руками тянется к его щекам и отвечает, глотая слёзы и невысказанные обиды.

Но и это не подходит.

Когда любовь некому отнести, она становится смертоносным горем. И тогда Кэйа обнимает его, держит крепко-крепко, ведь это прощание. Но вместо того, чтобы ослабить хватку, обнажает клинок и пронзает их с Дилюком одновременно. Лезвие чавкает, проходя сквозь мягкую плоть.

— Я люблю тебя.

Кэйа просыпается. Кошмар смешивается с реальностью. А существует ли она вообще?

Он не мог этого сделать, это лишь сон, он никогда бы…

— Кэйа, уже утро, — Джинн замолкает, Кэйа считает до двух, чувствует холод ладони и своё колотящееся в ужасе сердце, — он уйдёт сегодня.

На двадцатый раз Кэйа думает, что его больше ничего не заденет, он пережил все вариации чувств, поэтому он снова предлагает поцелуй. Едкий, плохой, неуместный.

— Хоть бы поцеловал наконец, сколько можно трусить, — пытается выдавить из себя смешок, — ладно, просто неудачная шут…

Договорить он не успевает, все сожаления о сказанном запечатывает ярость сухих губ Дилюка. Для Кэйи они целуются уже в пятый раз, для Дилюка — в первый. Осознание этого жжёт глаза обидой, Кэйа отпихивает его двумя руками.

— Это неправильно, — хватает ртом воздух, — я хотел не так.

Он хотел в день рождения Дилюка, пробраться на его совершеннолетие и зацеловать его испачканные виноградом губы, собрав с них языком всю сладость ягод и юношеской любви.

Поцелуй выходит горьким.

Но злость испаряется с рассветом и прикосновением Джинн. Кэйа наконец-то плачет в её руках, сворачивается калачиком на её коленях и просит утешения.

А ночью он подходит, кладёт ладонь Дилюку на лицо и шепчет в губы:

— Я буду ждать тебя, — честность разливается по сердцу, лечит его.

Горячий поцелуй ложится на щеку Дилюка, но он вдруг тянется губами к губам Кэйи.

— Нет-нет, — Кэйа смеётся, уворачиваясь, — наш первый поцелуй будет знаменовать встречу, не разлуку, вернись, Дилюк, вернись ко мне, когда найдёшь ответы.

Они топят друг друга в крепких объятиях, выныривать из которых тяжело, но необходимо.

Кэйа сотрёт из памяти все случившиеся поцелуи, пока он петлял во времени, для Дилюка их не существовало, значит — для него тоже. Он ляжет на кровать в доме Гуннхильдр с сердцем, тяжесть которого не раздута до висящей в небе луны. Он уснёт с любовью, надеждой и обещанием крепкого поцелуя, чтобы утром услышать заботливый голос подруги:

— Доброе утро, ты как?