Даниил

Смерть Елизаветы Сергеевны

2026-05-05T10:07:09.762Z

— У нее был айфон? Новый?

— Самый, — утвердительно кивнула в ответ женщина в черном, после чего добавила: — и чехол к нему от Лагерфельда.

С похорон Елизаветы Сергеевны минуло всего три дня, но собравшейся в столице со всей Свердловской области родне уже не терпелось разобраться со всеми имущественными вопросами. Оно и понятно, ведь, как известно, родственников у всех нас много, а свободного времени и отгулов — нет. И все же, несмотря на необходимость снова вернуться в рутину, никто из них не спешил покидать просторную, расположенную в самом центре — в Петровском, на минуточку, переулке — квартиру. Но делали они это не из сентиментального желания почтить память покойной, не ради того, чтобы поддержать ее, оставшегося сиротой, сына, и даже не для того, чтобы задержаться и посмотреть Москву, которую многие из них видели впервые — нет, единственным чувством, что двигало ими, была жажда наживы.

Дело в том, что Елизавета Сергеевна хоть и умерла, когда ей было немного за пятьдесят, всю свою жизнь только и занималась тем, что работала, копила и преумножала накопленное. В Москву она переехала из Ревды еще студенткой: согласно слухам, чемодан она покупала за пару часов до отправления поезда, и привезла с собой только плед, восемь книг и пару сапог. В своем побеге в столицу она подмечала преемственность, ведь когда-то давно ее мать точно также покинула родную Кочкильду, чтобы обосноваться в Ревде.

В столице же Елизавета Сергеевна, а тогда просто Лиза, училась днем и работала ночью, как и все студенты, у которых не было возможности опереться на родительские деньги. Спустя годы, благодаря прилежной учебе, или же паре полезных знакомств, до сих пор до конца не ясно, она смогла устроиться на хорошую должность, а затем снять и после даже купить свою первую квартиру.

Закрытие первой ипотеки благополучно совпало с повышением, которое она получила благодаря своему практичному взгляду на вещи. Он же продиктовал ей решение взять еще одну, но ближе к центру. Делала она все это в попытке осуществить мечту стать рантье: увиденное в молодости положение матери настолько напугало Лизу, что все свои силы она бросила на то, чтобы обеспечить себе безбедную старость. Впрочем, делала она это без ущерба для настоящего: к тридцати годам она уже была замужем за Александром Константиновичем, с которым познакомилась во время своего первого за долгие годы отпуска в Греции. Молодые люди так привыкли к друг другу, что не захотели расставаться и увезли свою любовь обратно в Москву, где, пережив вместе несколько зим, расписались. Муж разделял стремление жены, и именно он позже рассказал ей о торгах по банкротству.

Год тридцатитрехлетия обозначился сразу двумя вещами: у Елизаветы Сергеевны родился сын и умерла мать. На похороны собралась добрая часть Свердловской области и даже двоюродные братья из Кочкильды: каждый из прибывших надеялся, что ему перепадет что-то из скудного хозяйства усопшей. Все-таки тяга к легким деньгам, или деньгам в легкости, если кому так удобнее, в нашем человеке неискоренима.

Вопреки ожиданиям родных и согласно здравому смыслу, все имущество покойницы, состоящее из смехотворной даже по тем временам скопленной суммы денег, крохотной квартиры в Ревде и дачного участка в двадцати километрах от нее, досталось дочери, которая, по своему уже упомянутому прагматичному взгляду на вещи, все продала, и делиться с малознакомыми людьми, с которыми их не связывало ничего, кроме крови, не стала, а те, в свою очередь, затаили на нее обиду. Тогда и произошел разлад между Елизаветой Сергеевной и ее Свердловской родней, с представителями которой продолжать общение та не собиралась.

Вырученные с продажи имущества деньги родители уже шестилетнего мальчика пустили в дело: взяв кредит, они выиграли торги по квартире в самом центре Москвы, сделали в ней ремонт и тут же стали сдавать в аренду, а когда сыну исполнилось десять, в дело вмешался случай: на связь с Елизаветой и Александром вышла соседка из центра, собственница похожей квартиры с высокими потолками и четырьмя комнатами, но этажом ниже. Она предложила продать им свою квартиру, так как хотела уехать подальше от развившейся в мегаполис Москвы и вернуться в деревню. Детей у стареющей женщины не было, а муж скончался еще в начале десятых годов. Цена была слишком привлекательной, чтоб отказаться, и, где-то ужавшись и взяв взаймы, семья купила вторую квартиру в Петровском переулке и решила на время отказаться от сделок с недвижимостью.

Через два года, выправив свое финансовое положение, Елизавета с мужем улетели во второй в своей жизни отпуск. Сына, разумеется, взяли с собой. В качестве локации выбрали таинственный и увлекательный Таиланд с его дикими зарослями, хрустящими фруктами и поджигающими небо закатами. Отдых обещал стать чудесной семейной поездкой, но уже на третий день Александра укусила обезьяна, которую тот безуспешно пытался кормить. Животное прокусило несчастному вену, после чего семье в срочном порядке пришлось ехать в больницу. Вечером того же дня он слег с температурой. Рана загноилась и вызвала сепсис. Инфекция распространялась очень быстро, доктора затянули с мерами и руку пришлось ампутировать, что, впрочем, не помогло: время было упущено, и уже на родине мужчину оперировали семь раз, но безрезультатно. Его агония продлилась три долгих недели, которые показались Елизавете бесконечными. Она неотлучно дежурила у постели мужа до последнего его вздоха.

Спустя три года со смерти супруга Елизавета Сергеевна ушла с работы. Уже тогда денег с аренды квартир хватало на безбедное существование, а на случай нужды она за долгие годы успела отложить хорошую сумму. Смерть мужа сильно подкосила ее, и она долго не могла найти себе места, пока однажды судьба не привела ее в музей современного искусства неподалеку от одной из ее квартир. Проникнувшись перенесенными на холсты чувствами, она открыла для себя новый, невиданный еще мир, и со временем стала известна всей арт-Москве как меценат, коллекционер и ценитель. Под этими ярлыками прошли последние десять лет ее жизни. Ее смерть, как это часто бывает, стала внезапной для всех: планы, неосуществимые без нее, были расписаны на годы вперед. Никто толком не знал, отчего она умерла — хоть врачи и ссылались на сердечную недостаточность, для большинства знакомых причина была неважна, вся суть заключалась в самом факте смерти, разрушившем их надежды.

— Вот и вся жизнь, сумевшая уместиться в семи абзацах, и в то же время для описания которой никаких абзацев не хватит, — говорил ее сын на похоронах. Говорил также о том, что его мать была несгибаемой женщиной, которой не чужда эмпатия, говорил, что гордится ею, что будет очень скучать, много чего, впрочем, говорил, в том числе часто использовал применительно к матери слова self-made, чем изрядно пугал и смущал многочисленных деревенских родственников.

Эти самые родственники теперь ютились по углам просторной квартиры, не находя себе места под гнетом ремонта а-ля рус, заигрывавшего с традициями дворянства, такого популярного ныне среди москвичей.

— У нее столько всего было. Ума не приложу, как теперь все это делить, — переговаривались между собой две женщины, сидевшие под люстрой с лепниной.

— Наверняка, все достанется сыну. С другой стороны, зачем ему столько? Может, поделится, с родней-то?

Пока одни вдавались в абстрактные рассуждения, стоящие в прихожей в ожидании главного наследника вели более предметные разговоры.

— Ты знаешь, какой у нее был телефон? Айфон!

— У нее был айфон? Новый?

Ей трудно было уложить в голове, что в Москве чехол для телефона за пять тысяч рублей не был чем-то особенно выдающимся.

— А вы знали, — говорили уже в третьей компании, расположившейся на диване, — за сколько она сдавала эту квартиру? За полмиллиона рублей!

— Это за год?

— За месяц!

— Представляете, как удивилась бы та женщина, которая продала ей эту квартиру за бесценок?

Оглядываться назад тоже черта, многим нашим людям свойственная. Как и обсуждение предмета без учета его контекста, что и происходило сейчас в заваленной людским шумом жилплощади. Пропасть между реалиями двух городов так бы и продолжала расти, если бы в помещении не появился сын покойной. Молодой наследник сразу же приковал к себе взгляды присутствующих, и те разом бросились умасливать его.

— Дорогой, мы так тебе соболезнуем…

— Если нужна будет помощь — обращайся к нам смело…

— Мы всегда рядом.

При этом многочисленные женщины и немногочисленные мужчины норовили схватить его за руки, чтобы установить контакт, и всячески старались дотронуться до него, отчего ему становилось еще противнее. Ему хотелось поскорее закончить со всем и вернуться в привычный мир, но что такое привычный мир теперь, когда твой последний родитель умер, а на плечи свалилась ответственность за коллекцию предметов искусства, в которых ты ничего не понимаешь, и четыре квартиры впридачу, которые нужно сдавать, обслуживать и поддерживать отношения с живущими в них. Одно было ясно точно — не распрощавшись с родственниками, возвращение в рутину было невозможным.

Поймав себя на этой мысли, он вдруг остановился посреди комнаты и обратился к собравшимся:

— Дорогие друзья, давайте скорее покончим со всем этим и закроем наследственный вопрос навсегда: все нажитое имущество, движимое, недвижимое, без разницы, переходит ко мне, так как, согласно букве закона, я единственный претендент на наследство, оставшийся в первой очереди. Прошу вас не тешить себя надеждами и призываю скорее вернуться к домашним и рабочим делам.

После этих слов половина присутствующих покинула помещение, но оставшиеся поспешили опротестовать сказанное.

— Нет, ну хороши бы мы были, если бы так воспитывали наших детей? И как не стыдно так обращаться с двоюродной теткой усопшей?

— А как не стыдно двоюродной тетке являться на похороны ради наживы? Я вижу вас всех в первый раз, и меня уже тошнит. Надеюсь, больше не свидимся.

— А телефон? — не унималась женщина в черном.

— А что телефон?

— Ну что будет с ним?

— Это я как-нибудь сам решу.

Толпа причитающих дальних родственников, оставшихся с носом, покинула подъезд и, подобно их предкам, что двадцать лет назад также не получили ожидаемого на похоронах матери Елизаветы Сергеевны, твердо решила никогда больше не контактировать с молодым человеком. Тем не менее, вопрос касательно телефона провалился в его голову, как монетка в старенький автомат.

Для человека, значительная часть жизни которого прошла в пространстве интернета, вопрос цифрового наследия матери вдруг встал неожиданно остро. Разумеется, получив доступ к устройству, он быстрее сумеет вывести со счетов оставшиеся там деньги, чтобы закрыть их, скорее свяжется с квартирантами и напишет тем, кто еще не знает о смерти Елизаветы, только вот остались ли еще такие люди? Есть ли среди друзей его матери те, кто еще не слышал о том, что ее больше нет? С кем вообще она общалась в свободное время? А что делать с номером? Можно ли стереть его навсегда, чтобы в будущем никому не пришло сообщение, что Елизавета Сергеевна зарегистрировалась в новом мессенджере?

Открывшийся фронт работ в цифровом пространстве на секунду показался ему гораздо реальнее того, что уже был проделан с похоронами, и запутанные следы матери из другой, гиперреальности, с которыми теперь ему предстояло разобраться, поразили его.

Насколько этично читать ее переписки, рискуя наткнуться в них на то, чего он знать не хотел? А что делать с целой галерей фотографий, которые были ей дороги? Не будет ли распоряжение телефоном умершего отказом ему в субъектности? А насколько вообще субъектен умерший, и нужно ли считаться с его прижизненными желаниями и правом на частную жизнь?

Хорошо, что от решения этих вопросов его отделял экран блокировки, и молодой наследник облегченно вздохнул, поняв, что не знает пароль. Наверняка это была чья-то дата рождения, или их свадьба с отцом, но подбирать верный ключ он не спешил. По крайней мере, в его глазах это было уважительной причиной, чтобы временно снять с себя ответственность и отложить телефон со всеми его сложными моральными вопросами на неопределенный срок.

— Надо запомнить себе на будущее и не забыть прописать в завещании все аспекты обращения с телефоном успопшего.

Большинство отложенных вместе с устройством вопросов решились со временем сами собой: счета в банках закрылись свидетельством о смерти, а с квартирантами сын познакомился самостоятельно, навестив их и рассказав о кончине матери — те с чуткостью отнеслись к его утрате, но деликатно напомнили, что съезжать никуда не планируют и договорились о дальнейшей аренде на тех же условиях.

Он бы и вовсе забыл про убранный телефон, если бы однажды к нему не обратились из галереи, с которой Елизавета Сергеевна сотрудничала. Необходимо было найти контакт агента одной индийской художницы.

— Вы понимаете, мы бы не просили, если бы сами могли, — говорили ему на том конце провода, — но мы пытались, очень долго пытались, однако все знающие его люди как сквозь землю провалились, а Елизавета Сергеевна была с ним в хороших отношениях и всегда предпочитала решать все вопросы напрямую. Может, у нее осталась какая-нибудь записная книжка с контактами?

— Это вряд ли, — отвечал ее сын, — для этого она была слишком прогрессивной и все предпочитала держать под рукой. Я посмотрю в ее телефоне, но обещать ничего не могу. Назовете его имя?

— Анастас, из Mukesh Art Gallery.

— Анастас? Армянин?

— Почти, — донесся из динамика смех, — грек.

— Грек представляет индийскую художницу?

— Да… Сами знаете, мир искусства — плавильный котел.

— Ладно, поищу вашего грека. До свидания.

— Спасибо! Хорошего вечера

Индийский армянин греческого происхождения… Впрочем, долго его искать не пришлось — стоило зарядить вернувшееся из стола устройство, как тот сам вышел на связь:

— Лиза! Я все понимаю, мы были с тобой близки, и… — экспрессивно начал Анастас, но закончить уже не успел.

— Так вы были любовниками? — перехватил инициативу молодой человек. Ему не хотелось слушать тираду о чувствах постороннего пожилого грека.

— Нет… То есть да, но давно, — тушевался тот, — а вы, собственно, кто? Лиза мне говорила, что ее муж давно умер? Где она?

— Ее муж действительно умер, как и она сама. Я ее сын.

— Про сына она говорила… Но послушайте, как умерла? Она мне писала неделю назад.

— И что писала? — безучастно спросил молодой человек.

— Просила денег. Я был полгода без связи, в горах, а как спустился, получил сообщение, что она теперь в Telegram.

— B Telegram?

— Да, именно там. Я удивился, но уточнять не стал, а тут она первая написала и попросила денег.

— И много? — он уже знал, к чему все идет. Невостребованные сотовые номера, вопреки правилам, операторы периодически перепродают, а в особо прискорбных случаях они достаются мошенникам.

— Три миллиона. Сказала, нужно срочно купить картину, а на руках свободных средств нет.

— И вы ей отправили?

— Откуда у меня три миллиона после полугода в горах? Я прислал только полтора.

— Мне очень жаль, Анастас, но вас обманули мошенники. Моя мать умерла почти год назад. Продиктуйте ваш номер, вас искали…

— Не буду я ничего диктовать!!! Я хочу объяснений!

— Если вам нужны объяснения, откройте Блюпринт и вбейте в строке новостей фамилию матери. Всего доброго.

Грек еще долго звонками атаковал телефон, вернувшийся в стол, но ответа не получил. История с Анастасом так бы и отпечаталась в памяти юноши памятником человеческой доверчивости, если бы на следующий день его не начал донимать арендатор с вопросами о том, почему он не рассказал о продаже квартиры.

— Но так ведь нельзя, нас надо было предупредить. И вообще, когда вы проводили показ? В наше отсутствие?

— Подождите, какие показы. Я ничего не продаю.

— Но на пороге стоит человек, уверяющий, что приобрел квартиру.

— Уточните, у кого он эту квартиру купил?

— Он утверждает, что у вашей матери.

— Я скоро приеду.

Уже на месте до покупателя смогли донести, что квартиру он приобрел у женщины, которой уже как год нет в живых. Тот сперва не поверил, затем угрожал полицией, а когда правоохранителей все-таки вызвали, те, внимательно изучив свидетельство о смерти, успокоили гражданина и забрали с собой до выяснения обстоятельств.

— Кто же проводил вам показ? Вы были внутри квартиры?— интересовались стражи порядка.

— Да, был! А показывала хозяйка! Женщина пожилая, кудрявая, на него похожа, — указывал покупатель на сына Елизаветы.

— А звали хозяйку как?

— Елизавета Сергеевна!

Дело принимало скверный оборот. Сначала пострадал греко-индус, теперь кто-то под видом матери продал квартиру. Эти события вновь отрывали его рутины, стабильности и спокойствия, которыми он так дорожил. Получалось что-то совсем нехорошее, что требовало внимания, усилий и разбирательств, а разбираться молодой человек ни с чем не хотел. Напротив, он был бы рад, если бы все это сделали за него, например, в полиции, которой он дал все необходимые сведения, и в которой появлялся еженедельно — даже этот процесс он стремился сделать частью привычной жизни, но там лишь с недоумением разводили руками:

— На данный момент нам не хватает данных, чтобы разобраться в произошедшем. Мы работаем, будьте спокойны, но на всякий случай не уезжайте из города.

События прошедших двух дней так извели его, что по приезде домой он мгновенно забылся во сне, но проспать долго не удалось: следующим утром уже на его телефон посыпались звонки из банков и микрокредитных контор, все как один с требованием оплатить задолженность Елизаветы Сергеевны.

— Моя мать умерла, — повторял на каждой линии он, — неужели у вас нет систем, проверяющих это?

— В наше время все процессы проходят онлайн. Но если она умерла, выходит, что вы наследник. Значит, и долги теперь ваши.

— Моя мать умерла еще до того, как взяла у вас займ.

— Послушайте, что вы такое говорите? Мы не даем взаймы мертвым, хотя может хотели бы.

Через несколько месяцев такой жизни начались судебные тяжбы, активное участие в которых принял и Анастас: греку казалось, что сын любовницы потешается над ним, и тому даже пришлось нанять адвокатов, на оплату которых ушли почти все скопленные усопшей деньги. Тем не менее, они не спасали от неразберихи, происходившей в судах.

— Ответчик, когда умерла ваша мать?

— В марте минувшего года.

— Истец, когда она взяла займ.

— В январе этого.

— И как же вы выдали займ мертвому человеку?

— Пускай ответчик докажет, что его мать мертва! Нужна экспертиза свидетельства о смерти.

Дела растягивались, и молодой человек совсем потерял сон. Он вел себя слишком спокойно, чем вызывал подозрения, хотя по факту был просто слишком отстранен от происходящего абсурда. Цифровой аватар умершей матери навис мрачной тенью над его светлым будущим, и, если верить обманутому покупателю, даже сумел разок воплотиться в жизнь. Попытки разблокировать телефон не привели ни к чему, ведь ни одна из дат, которая должна была оказаться ключом, не подошла. Ему даже стало казаться, что кто-то сменил обои на экране загрузки — теперь вместо пальм и чаек там была незнакомая ему женщина, подбрасывающая ребенка. Было очевидно, что кто-то получил доступ к ее телефону и всем данным, но кто? И как можно с ним разобраться?

От всех этих мыслей лишь острее становились ощущение безысходности и головная боль. Может, это не так уж и плохо, что он не горит желанием погружаться в происходящее? Здоровее будет? В конце концов, что оставалось ему, кроме как целиком и полностью доверить заботу о странном деле юристам?

Звонки остановились все чаще, звонили даже из галереи, говоря, что на днях пришлют грузчиков за проданными картинами, которые никто, разумеется, не продавал. У него уже не было сил ни на что отвечать. Несмотря на все его публикации в соцсетях о случившемся, каждую неделю находился человек, который стремился обвинить его в обмане, повесить долги или требующий приобретенное им имущество. С этим давлением он не справился, и просто в один момент… исчез.

Север Москвы покрывал неуверенный снег — сначала ложился на землю, затем передумывал и спешил испариться, чтобы на следующий день вернуться и все повторить. С момента последнего заседания прошло около четырех месяцев, и полиция безуспешно пыталась найти в столице наследника Елизаветы Сергеевны — суд счел его случай следствием монструозной мошеннической схемы, а потому нуждался в его показаниях. Только вот найти его было нельзя: молодой человек пропал из города, не оставив следов.

Искали его и за пределами МКАДа, с профилактическими беседами приходили даже к родственникам в Свердловской области, но те лишь молча качали головами, а затем со злобой смотрели на то, как квартиры вместе с картинами переходят в собственность города. После известий об этом они, в свойственной им манере, затаили обиду, на сей раз на государство, но претензий высказывать не спешили, и лишь обсуждали произошедшее между собой.

— А все-таки хороши бы мы были в просторной квартирке с интерьерами а-ля рус!

Черновик истории ее любви

2026-04-21T09:41:46.960Z

Катя стояла возле аптеки, укутавшись в красный шарф, вдыхала запах стерильных внутренностей помещения, доносящийся до нее каждый раз, когда кто-то заходил внутрь, приводя в действие причудливый механизм из звенящих трубочек с колокольчиками, и искренне не верила в то, что он не придет. Уже сама такая возможность изводила ее и пугала. Город вокруг закутался в сумерки цвета фиалки, электрический свет фонарей забил в глаза, и уставшие автомобили все чаще стали мельтешить по дорогам, растаскивая за собой слякоть. На фоне истертых улиц с их разбросанными низкими грязненькими домами и топорно обрезанными столбами деревьев выделялся лишь светящийся крест аптеки, зеленый и одинокий, на котором грустно и медленно оседал мелкий снег.

«Ну не может же он не прийти, — повторяла она себе, оправдывая его — Наверное, что-то его задержало. Он бы не стал нарушать обещание и так откровенно врать».

К тому моменту Катя стояла на месте уже с полчаса. Если б не холод и приближающееся закрытие нелепой белой пристройки с зеленым крестом, простояла бы дольше, но медлить было уже нельзя. Тяжело выдохнув пар и закутав веснушчатое лицо так, чтобы его не смогли разобрать, она медленно поднялась по железной лестнице со ступеньками из металлического сетчатого листа и со звоном открыла стеклянную дверь.

Внутри аптека производила не такое печальное впечатление, как снаружи: под неестественно белыми лампами к кассе тянулись витрины с дверцами на замках, за которыми разноцветной мозаикой стояли таблетки, сиропы, контрацепция и витамины. Даже пол, несмотря на февраль, был испачкан только у входа, словно дальше грязь стеснялась зайти. Последнее черное пятно в виде мутного покупателя суетно расплатилось и поспешило очистить место от самого себя, чуть не сбив Катю с ног.

Не зная, как начать разговор с возрастной женщиной на той стороне кассы, она еще какое-то время слонялась вдоль полок с лекарствами, старательно делая вид, что изучает их содержимое и сверяется с обрывком бумаги, найденным глубоко внутри куртки. К ее страху, стыду и стеснению добавилось ощущение, что люди с соответствующим образованием нарочно спрятали нужное ей в надежном месте за кассой, и лишь пройдя через унизительную процедуру консультации с фармацевтом, это будет извлечено из заранее заготовленных ящиков. Катя смертельно боялась, что женщина по ту сторону стекла осудит ее, ведь пока предположение не было озвучено, пока не получило свое воплощение в форме слов, оно так и оставалось простой неопределенностью, а не реальной проблемой. Опыт, который ей было необходимо пережить в ближайшие десять минут, казался ей пыткой, которая импульсом проходила через все тело, перекручивая живот и расслабляя колени. О, как ей было бы проще, если бы он пришел с ней!

— Девушка, подходите, — раздалось из-за кассы, — мы закрываемся скоро, скажите, что нужно, я принесу.

В ответ Катя только закашлялась и растерялась — из-за волнения пересохло во рту, а обращение воспринялось как вторжение, которое вырвало с корнем ее из своей головы. У нее заболело в висках, а в янтарных глазах закололо от близости слез.

— Есть у вас что-то от боли, желательно посильнее.

— Сейчас принесу.

Катя натянула повыше шарф, стремясь скрыться сильнее.

— И дайте, пожалуйста, тест на беременность.

Домой она ехала на трамвае. Мелкий снег тихо падал на рельсы, скрежет ржавой подвески заглушал ее плач, но на остановках она все равно старалась сделаться тише, чтобы никто не обратил на нее внимание, а тем более не узнал. Ей ни к чему было участие ближних, она стремилась побыть одна и разгадать простейший вопрос: почему же он не пришел? Почему даже трубку не взял?

Люди набивались в холодный вагон неохотно, стараясь кучнее жаться к друг другу в самом начале, чтобы затем скорее выбежать на нужной остановке, а Катя все всхлипывала в самом конце, среди полумрака и разрисованных кресел. К тому же на поворотах в хвосте салона трясло намного сильнее, и мало кто сознательно выбирал те места. Вопреки ее представлению, до съежившеейся где-то на задворках трамвая плачущей девочки никому не было дела: все пассажиры, занятые собой, обсуждали предстоящую в Сочи олимпиаду и Евромайдан.

Размытые краски случайных попутчиков из-за слез смешивались с грязным коричнево-желтым салоном, и единственной акцентной вещью во всем трамвае (подобно мерцающему в ночи зеленому знаку аптеки) был красный шарф, который она теребила в руках. Шарф, который подарил он. По его же словам, шарф был одной из причин, по которой он уехал в Москву в декабре, и, чтобы не портить сюрприз, не стал звать Катю с собой. Она, разумеется, его словам не поверила, но ей было приятно, что даже в столице он про нее не забыл.

— Это тебе, с Новым годом! Он из кашемира. Такой странный предмет одежды: он может связать и задушить тебя, а может согреть.

— Дурак!

— Тебе нравится?

— Очень! Цвет невероятно красивый.

Сейчас его алый оттенок мешался с грязью трамвая — шарф утекал из Катиных рук, стремясь перестать выделяться. В тот момент она не заметила, как в вагоне не осталось ни одного человека, и как с громким лязгом, сделав очередной поворот, от которого Катя чуть не скатилась с сидения, трамвай выехал на окраину города, прямиком к ее дому, где не было ничего, кроме пары домов с нелепым двором, школы и возвышающейся за оврагом угрюмой махины завода. Конечная. Дальше не едет никто, кроме водителя.

Дорогу до дома от остановки поливали светом редкие фонари. Залежавшийся между домов серый снег, разрезанный конфетти, хранил в себе остатки минувшего праздника.

— Давай скорее, сейчас уже будут куранты, — звала его Катя, пока он копошился в комнате.

— Путин уже закончил?

— Да, уже и поздравил.

— Тогда выхожу.

Сережа неохотно выполз из комнаты в синем свитере, которого на нем до этого не было. Каждый год он намеренно саботировал речь президента в новогоднюю ночь — это не было формой политического протеста, просто он не любил формализм, а все заявления первых лиц казались ему слишком казенными.

Он мягко ступал по выложенному елочкой паркету, истертому десятками ног, и шуршал несуразной бумагой, в которой лежал красный шарф — он был куплен наспех в первом попавшемся торговом центре на ВДНХ, там же и запакован. Возвращаться к Кате без подарка на Новый год казалось ему неправильным: алый шарф был куплен из чувства долга, а не из желания что-нибудь подарить. Говоря откровенно, в последнее время Катя все чаще его раздражала: ему лишь отчетливее бросался в глаза ее плоский широкий нос, россыпь веснушек вокруг и неясного цвета глаза, отдававшие янтарем при солнечном свете. В ней в целом было много неясного, начиная от цвета волос, заканчивая образом мысли, но оставить ее он не решался: слишком привык и не нашел никого на замену, а перспектива остаться без близости и наедине с собой внушала ему непознаваемый ужас.

«Ничего, скоро переберусь в Москву, а там точно с кем-нибудь познакомлюсь. Не встречать же Новый год одному», — раз за разом прогонял он как мантру у себя в голове. Но было и еще кое-что, в чем он упорно отказывался признаваться себе, хоть и не раз обнаруживал эту мысль на периферии, после чего отметал ее как «неправильную»: Сережа не мог оставить Катю еще и потому, что не хотел оставлять ее кому-то другому. Возможность того, что она будет счастлива с кем-то другим, забудет его и перестанет им восхищаться была для него невыносима, поэтому пока он предпочитал брать, что дают и ревностно охранять это.

Катя в блестящем серебряном платье сидела напротив него. Тяжелый стол-книжку накрыли белой скатертью с ползущими по ней вышитыми еловыми лапами. Между Катей с Сережей стояли салаты, заботливо заготовленные ее родителями: отец ни о чем не догадывался, но мать с радостью в сердце надеялась, что когда они уедут, на праздник дочь собирается звать не подруг: ей было уже 24 года, до этого ее ни разу не замечали с мужчиной, в то время как ее родители в ее возрасте отмечали первую годовщину свадьбы.

На самом деле она просто успешно скрывалась: до Сережи у Кати дважды проскакивали симпатии к противоположному полу, но первый представитель не ответил взаимностью, а второй оказался слишком робким и нерешительным, поэтому о своей первой близости Катя предпочитала не говорить и не вспоминать. Кроме того, в зеркале она каждый день обнаруживала вовсе не ту Катю, которую ей хотелось бы видеть: в отражении на нее смотрела не уверенная девушка с хорошей работой и характером во взгляде, а запуганная и неуверенная в себе работница почты, которая слишком переживала о том, какой портрет она оставит в глазах окружающих, и этот зазор между реальностью и желанием вынуждал ее избегать зеркал.

Ей хотелось блистать и запоминаться, а также чувствовать себя любимой и нужной. Потребность в этом была для нее столь велика, что со временем оба эти понятия для нее слились воедино, и тогда она стала удобной. Тактики быть удобной она придерживалась в отношениях со всеми: с родителями, с друзьями, с коллегами, и, конечно, с мужчинами, в том числе и с Сережей. Но разве он не любил ее? Об этом она предпочитала не думать. Конечно, на фоне грубых парней подруг из жутких компаний, выползающих на скамейки с наступлением сумерек, он выгодно выделялся: мало пил, редко ругался, никогда не кричал и не распускал руки, даже денег взаймы не просил, но было в нем что-то чересчур отстраненное — пока окружающие ее девчонки жаловались на то, что их молодые люди поздно ночью пьяными проникают домой, принося за собой запах чужих духов и дешевого табака, после чего пристают, дают сальные комментарии и закатывают скандалы, Катя лишь говорила, что чувствует себя как-то не так.

— В смысле не так?

— В прямом. Когда мы вместе, все просто супер, но стоит разъехаться, как он исчезает. До него нельзя ни дописаться ни дозвониться по несколько дней, а потом он сам выходит на связь и предлагает встретиться в этот же день, и все нова супер.

— А он говорит, где был все это время?

— Работал и спал.

— И ты ему веришь?

— Конечно.

— По-моему, ты просто уже зажралась и капризничаешь.

Катя и сама не раз думала об этом. Ей казалось, что чувства обманывают ее, и она самостоятельно подрывает свое же счастье. Но неужели так трудно хотя бы раз день позвонить и сказать, что с тобой все в порядке? На тот момент они встречались уже около полугода, и это наверно что-то да значило...

Забили куранты, Сережа разлил игристое, Катя вздрогнула и снова призналась ему в любви, а он снова в ответ промолчал, и они обменялись подарками. Да, Катя искренне верила, что любит его, верила, что сумела найти в своем маленьком городе идеального для нее человека, и верила в то, что этот человек никогда ее не оставит. В новогоднюю ночь они вновь отдались друг другу, не подозревая, что это было в последний раз. Последний секс всегда проживаешь будто с завязанными глазами, чувствуя, но еще не до конца понимая, что больше к любовнику ты никогда не притронешься.

[НАЗВАНИЕ УДАЛЕНО В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ]

2026-03-08T07:07:39.566Z

Мила Алиева

Самолет коснулся шасси серой размазанной полосы. От мягкого удара родной земли она вздрогнула и открыла глаза: за окном ее встретила привычная грязь февральского Питера. Вопреки унылой погоде, от которой обычно клонило в сон и уныние, на душе у нее было радостно: после зимовки в тропиках она наконец-то вернулась домой, и совсем скоро, сойдя с трапа и минуя контроль, поймает такси и вернется в уютную теплую квартиру среди старого центра, уже окончательно обжитую, где ее встретят такие родные красные шторы, изящный кофейник и суета под большим балконом, где летом она встречала закаты с вином.

В Северную столицу она переехала несколько лет назад после развода с мужем: процесс дался ей тяжело, учитывая, что из-за обид и необъятной мелочности он забрал у нее собаку, которую они когда-то завели вместе. «Она больше привязана ко мне, чем к тебе. Тем более без нормальной работы тебе просто не хватит денег на ее содержание», — сказал бывший муж перед тем, как она видела пса в последний раз.

В чем-то он оказался прав: стабильного заработка она не имела, перебиваясь случайными подработками и редкими заказами, где вся ее роль, как дизайнера, сводилась к простой перемене цветов и перемещению деталей из одного угла в другой — потребность в подобном возникает обычно в тех случаях, когда проект уже завершен, однако заказчик хочет переделать его под себя, а автор отказывается править работу, которая ему кажется совершенной.

Тем не менее, вскоре ее таланты были оценены, вопреки ожиданиям все того же бывшего мужа, который изо всех сил старался ее убедить, что в дизайне у нее нет перспектив, а единственное, на чем у нее получится делать деньги — это ее внешность. «Посмотри на себя, какой из тебя дизайнер? Оставь это серым мышкам и стань уже, наконец, моделью. Для любой другой работы у тебя слишком красивое лицо».

Касательно внешности он тоже был прав: его ныне бывшая жена и впрямь была нечеловечески красива: светлые карие глаза, при свете почти что янтарные, россыпь веснушек, пухлые губы, прямой, вздернутый ближе к кончику нос. Ее ровный тон кожи, чуть темнее обычного, восхищал людей, а густые волнистые темные волосы вызывали зависть, которая преследовала ее со школьной скамьи. Только в модели идти не хотелось: ей всегда было интереснее создавать самой, а не быть фоном для чего-то готового, и в последние годы совместной жизни она стала подозревать, что он сделал ей предложение из-за картинки, так и не сумев разглядеть то, что за ней.

Так или иначе, методом проб и ошибок, а также путем новых знакомств, напора и уверенности в себе она все-таки получила постоянную должность в одной из питерских дизайн студий, а так как в Москве ее больше ничего не держало, то приглашение приняла без промедлений.

Первое время ей было сложно: совсем одна в чужом и холодном городе, где ни одно лицо еще не успело стать знакомым, она терялась в сырых его переулочках и дворах, но быстро освоилась и даже почти стала в своих же глазах петербурженкой. Почти, потому что окончательно перестроиться с нежной московской погоды на суровый северный климат и лишенные солнца дни так и не смогла.

Да, она слишком сильно скучала по яркости дней и теплу, поэтому, зарекомендовав себя на работе, уговорила начальство дать ей три месяца удаленки, чтобы спокойно сбежать от мороза на острова: теперь она зарабатывала достаточно, и могла содержать сразу несколько собак, хотя впрочем так и не завела ни одной — животные ограничивали ее мобильность и напоминали о бывшем муже, которого она тоже была склонна считать бесполезной домашней скотиной.

Задумавшись ни о чем, она сама не заметила, как уже стояла в зоне подачи такси, вызвав самый дешевый тариф — машину с попутчиком. Что ж, тем интереснее. В прошлый раз такая поездка не принесла ей особого удовольствия: спутник был пьян, но беззлобен. Дважды робко пытался пристать, но после отказа смирился и захрапел. Возможно, сама судьба направила ее руку, когда та выбирала тариф, и новый опыт перепишет дурные воспоминания, ведь сегодня она вернулась домой и все внутри будто шептало, что ее ждет прекрасный день.

Неспешно шурша и перебирая шипами зимней резины по сырому асфальту, подобралось такси. Водитель, увидев ее чемодан, спешно выскочил из авто и с улыбкой забросил его в багажник. Солнце лениво пробивалось сквозь облака, и она, ощущая тепло, на мгновенье закрыла глаза в ожидании, что принесет ей сегодняшний день.

Усевшись и пристегнувшись, она бросила беглый взгляд на попутчика, который сидел на переднем сидении и молчал. Лица его было не разглядеть, одет он был во что-то невзрачное вроде кожаной куртки и черной простенькой водолазки, а на руках у него лежал белый пакет, содержимое которого так и осталось загадкой. Было только не до конца понятно, откуда он такой взялся в аэропорту: провожал кого-то или наоборот, ждал, но не встретил? А может, он здесь работал, и теперь тоже хотел добраться домой.

— Вернулись из отпуска? — завел диалог веселый таксист.

— Лучше, с зимовки! — отвечала она. Настроение у нее было приподнятое, даже игривое.

— Ого, и где были?

— В тропиках, все три месяца! Смотрела на пальмы, грелась под солнцем, слушала море и ела много фруктов!

— Даже завидую вам! А у нас, как обычно, тоска! Раньше хоть в Финку на выходные могли с женой съездить, а теперь что? Остается только смотреть на город, на сосны, да на залив…

— Ну, город у нас все же очень красивый. Я бы даже сказала, самый красивый в стране.

— Не поспоришь, но беда с управлением! Все ветшает, рушится, а зимой из-за этих узеньких тротуаров и широких сугробов не проехать и не пройти!

— Этой зимой было так же плохо, как предыдущей?

— Еще хуже! Снега то видели намело сколько?

— Откуда, я же была далеко, — рассмеялась она.

Случайный попутчик, сидевший смирно все это время, полез в карман, достал кейс с наушниками и недовольно надел их.

— А второй ваш клиент не из разговорчивых? — улыбнулась она.

— Да, он угрюмый какой-то, — бросил таксист, — сказал, что очень устал, и просил не донимать разговорами. А я не могу так, мне всегда с людьми интересно, особенно с теми, что едут из аэропорта. Но чужие просьбы я привык уважать.

— А давно вы работаете в такси?

— Да уж лет пять! Раньше был менеджером, но потом уволили из-за сокращения, и теперь мне так нравится, вы не представляете! Еду из дома — беру заказ, еду домой — беру еще, но уже так, чтобы по пути было.

— Хорошо, наверное, получаете?

— Не жалуюсь, но могло быть и больше! К тому же сейчас агрегатор скрутил процент, и денег с поездки нам капает уже менее половины от стоимости! А еще всякие штрафы, аварии.

— Вы попадаете в ДТП?

— Конечно! Одно дело ездить из дома до офиса, и совсем другое весь день проводить за рулем. Шансы, что в тебя врежутся не по твоей вине вырастают в разы!

— А я и не знала, что у вас все так сложно устроено…

— Вот! И пускай все эти дураки-журналисты трижды подумают перед тем, как писать, что таксисты зарабатывают по 300 тысяч! Вы, кстати случайно, не журналист?

— Нет, что вы, я совсем из другой сферы.

— А из какой, если не секрет?

И тут к ней пришла забавная, как ей показалось, идея: конечно, она могла бы рассказать про работу дизайнером, рассказать про проекты студии, некоторые из которых, к слову, были сделаны специально для этой службы такси, но настроение у нее было иное, душа требовала веселья и шалостей. В тот момент они уже въехали в город, до ее дома оставалось совсем ничего, а этот таксист уже вряд ли когда-нибудь ее снова встретит. К тому же случайный попутчик в наушниках, вероятно даже уснул, так что точно ничего не узнает.

— Я тесно связана с [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ], — выпалила она, ожидая реакции.

Водитель замялся и вздрогнул. Было видно, что он удивлен, но своего настроя после ошеломляющей реплики не растерял.

— Теперь ясно, откуда у вас взялись деньги на зимовку, — с улыбкой ответил он, — а как вы во все это ввязались?

— Ой, это очень смешная история: бывший одногруппник перед дипломом рассказал, что у него за городом есть [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ]

— То есть вы [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ]! Ну слава Богу, а то я уже испугался, что такая милая девушка [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ].

— Нет, вы чего, таким я точно заниматься не буду!

— И хорошо! Я и сам в свое время пробовал, но мне не понравилось, приоритеты сменились и все уже позабылось.

— Хотите, я вам дам контакты? У нас [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ].

— Не обижайтесь, но все-таки воздержусь. А что полиция? Не приходила?

— Ни разу! Кроме того, некоторые из сотрудников у нас в доле!

— О как! А я всегда об этом догадывался.

— Остановите, пожалуйста, здесь, — оживился внезапно попутчик, когда машина уже пробиралась по центру, — спасибо за время в пути.

Такси встало на остановке напротив арки, и безликий мужчина с короткой стрижкой вышел.

— Вы бы не распространялись при посторонних о своей работе, а то мало ли что, — не успел виновато проскулить таксист, как покинувший машину мужчина открыл дверь со стороны девушки и резко сунул ей под нос удостоверение.

— На выход, сука!

Февральское солнце устало бороться с очередным облаком, сдалось и сбежало в глубину космоса. В глазах и на улице потемнело. По асфальту то и дело сновали машины, а за ним, по небольшому бульвару с жалкими голыми кленами, проходили редкие люди, которые проживали свой день, вполне вписывающийся в рамки привычного, без каких бы то ни было больших потрясений. Никто из них даже не обратил внимания, как мужчина и женщина, вышедшие из притормозившего на остановке такси, прошли в темную арку.

— Называй адреса, — буркнул неизвестный, представившийся сотрудником, когда они вышли в маленький двор, окруженный пожелтевшими домами. Она инстинктивно встала спиной к стене, будто надеялась, что та ее защитит.

Голова наотрез отказывалась соображать. Было слишком сумбурно и непонятно, а испугаться мозг еще не успел. Тогда она даже не допустила и мысли перепроверить удостоверение изображавшего маятник человека или вспомнить, что всегда есть опция отказаться продолжать любой разговор — до этого она дошла уже задним умом, когда пересказывала историю мне. Забилось сердце, свело в животе, заскреблось в пересохшем горле. Она медленно задыхалась от неизвестности ближайших пяти минут.

— Долго будешь молчать? Называй адреса, — повторил он, шагая из стороны в сторону.

— Какие? — еле выдавила она из себя, после чего громко набрала воздуха в грудь.

— Адреса [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ], — не унимался мужчина. Его голубые глаза наливались кровью, а раздражение в голосе только росло. Он был похож чем-то на ее бывшего мужа во время ссор, только тот бил посуду и холодильник, а что будет делать этот — загадка. Ее никогда не били, только грубили и обсуждали. Она ощутила на коже уже знакомое прилипшее напряжение, от которого она привыкла избавляться при помощи юмора.

— Это все шутка… — да, точно, шутка! Сейчас она все объяснит ему, и они разойдутся, будто и не было этого страшного недопонимания.

— Шутка блядь! Я тебе покажу шутки, — накинулся он на нее и схватил за ворот пальто, прижав к холодной стене, которая должна была ее защитить, — такие, как ты, десять лет назад моего брата в трамвае убили, потому что им [ЧАСТЬ РЕПЛИКИ УДАЛЕНА В СВЯЗИ С НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ]! Признавайся!

— Мне не в чем! — глупо и растерянно сказал она. Голова закружилась и заболела, как вести себя дальше идей не было. В развернувшейся во дворе сцене она чувствовала себя скорее отсутствующим персонажем.

— Посажу, тварь. Знаешь, что с такой внешностью с тобой сделают?

Слова про внешность больно прошлись по ее уху. Всю жизнь за ее лицом люди упорно отказывались видеть человека, и в какой-то момент маска из плоти стала для нее слишком обременительна. Когда мужчины начинали говорить о ее внешности, она всегда знала, к чему все идет.

Он резким движением развернул ее и запустил руки под блузку. Мужчина давил всем телом, прижимая ее щекой к прохладному зданию. В ушах зазвенело, во рту появился привкус металла, а от боли она опомнилась, когда его грубые пальцы с мозолями уже расстегнули верхнюю пуговицу черных джинс и стали спускаться все ниже.

— Не надо, пожалуйста, — начала бессильно плакать она, — у меня справка есть, мне нельзя.

— Какая еще справка, — смутился он и остановился.

— О ВПЧ, только недавно вылечила.

Он брезгливо отдернул руку и отошел от нее. Ороговевший заусенец на большом пальце больно резанул нежную кожу под животом.

— Врешь же, — растеряв былую уверенность, сказал он.

— Нет, во время зимовки подцепила, пришлось там и лечить. Больницы на островах просто ужасные, — она проговаривала все это слишком спокойно. Ей даже казалось, что смотрит она на себя со стороны.

— Вот блядь все настроение обломала, — бросил мужчина и скрылся в тенях двора, как огромный мохнатый паук. Она, воспользовавшись моментом, тут же вышла из арки.

Добравшись домой без памяти, следующие пару часов она провела в ванной и постоянно плакала. Только утром она вспомнила про багаж, оставленный у таксиста, но сил обращаться в поддержку у нее уже не осталось. Солнце заливало балкон, приглашая посмотреть на подступающую весну и последний зимний закат, но выходить совсем не хотелось.

В таком состоянии она провела еще пару дней, а в начале весны, когда снег шапками падал с крыш на прохожих, под стук капель по подоконнику она собралась и поехала на работу, где легко улыбалась, была приветлива и даже шутила, особенно, когда речь заходила про отпуск.

Канун годовщины

2025-12-04T09:56:11.884Z

lerazinovievaphoto.ru

В канун годовщины я влюбился в другую женщину. Не могу сказать точно, в какой момент это произошло: то ли после того, как Лизетт стала ходить на выставки без меня, то ли когда мне стало не так интересно делать что-либо в ее присутствии. Скорее всего, началом конца можно назвать тот миг, когда слова «я люблю тебя» начали прилипать к языку, не в силах сойти. В то мгновение внутри что-то треснуло и звонко разбилось, не оставляя даже намека на восстановление.

Интерес к новому человеку возник у меня в театре. И даже не то чтобы к новому — мы с Евой знали друг друга порядка десяти лет: сначала работали вместе, затем жили в соседних домах, иногда смотрели футбол в компании, но дальше светских бесед и смол-токов наше общение не заходило. Впрочем, с Лизетт последние дни выходило все то же.

— Я взял нам билеты в театр на вторник, пойдем?

— Ты же знаешь, что по вторникам я работаю, — с прохладой отозвалась она.

— И никак не сможешь закончить пораньше?

— Никак, только не этот раз. Предложи кому-то другому.

И я предложил. Мы с Евой тогда были в баре, снова смотрели футбол. Когда у нас кончилось пиво, за металлической барной стойкой с отблеском матча она тяжко вздохнула:

— Знаешь, я так устала. Очень хочется переключиться, увидеть что-то пышное и красивое, но из-за работы я все никак не могу.

— У меня есть билеты в театр на следующий вторник, пойдешь со мной?, — выпалил я бессознательно.

— Я там работаю, давай ближе к дате. Может, сумею освободиться.

Сумела. Во вторник я ждал ее у запорошенных снегом ступеней — он бестолково перелетал с места на место. Конец ноября уже три года подряд был неестественно теплым. Ева пришла в темном бомбере поверх изумрудной толстовки с воротником и длинной черной шелковой юбке.

— Я замоталась, но рада, что вырвалась, — сказала она своим липким и мягким голосом, поднимая янтарные глаза. Они у нас были похожи.

— А я очень рад, что ты все же смогла. Расскажи, как твои дела?

— Чувствую себя так, будто меня весь день били.

Показывая билеты на входе, мы обсуждали тех, кого знали, и тех, кого бы нам лучше не знать. В гардероб сдали вещи, забыли забрать номерок, пришлось возвращаться. За 30 минут до начала театр был местом без запахов, лишь от ее длинных рыжих волос приятный шлейф шел каждый раз, когда она поворачивалась.

— У нас места в самом центре, пойдем?

— А как же буфет? Ты же не против игристого?

— Ева, побойся Бога, когда я был против.

За бокалом просекко за узким столиком мне показалось, что в ней все прекрасно, а во мне множится пьянящая жажда жить, хотя возможно это было просто просекко.

Представление кончилось быстро. На сцене сменялись непростая подготовка к свадьбе, неготовность к ней каждого из участников и последствия, которые не сразу приходят на ум. В самом конце, когда вспыхнул праздничный торт а затем разорвался на тысячу конфетти, Ева вздрогнула и мы долго смеялись. Позже, идя в толпе, она вдруг сказала:

— Жаль, что Лиза не смогла вырваться и пойти с тобой. Я думаю, в конце постановки ты мог бы сделать ей предложение.

— Мы уже обсуждали это. К тому же, предложение в театре у всех на виду представляется слишком пошлой затеей.

— Это правда. И к чему вы в итоге пришли?

— Что подобные вещи нельзя привязывать ни к чему, это всегда должно быть отдельным событием.

— Очень правильные слова! А сам-то ты как, готов?

— Не знаю, наверно, в теории — да. Все это пока представляется слишком сложно.

— Как и отношения в целом. Сколько вы с ней уже вместе?

— Почти пять лет. Нет, не почти, ровно пять: завтра у нас годовщина.

— Как здорово! Будете праздновать?

— Понятия не имею. Сегодня ей предложу сорваться куда-нибудь.

— Это правильно. Эх, я тоже хочу спонтанно взять и уехать с кем-то красивым куда-то в глушь.

— Уверен, у тебя еще будет возможность.

Когда я приехал, Лизетт дома не было. Меня встретил серый огромный кот, распушивший стоящий трубой длинный хвост. Он бросился с криком ко мне. Холодный торшер светил прямо на стол с желтой запиской. «Уехала провожать Аню на зимовку в Азию. Это ее кот Бебер, он пару недель поживет с нами, потом его заберут. Обнимаю, Лизетт».

Ее прозвище родилось случайно: мне просто хотелось звать ее, не как все. Тогда мы гуляли по солнечным набережным, ныряя в тени могучих высоток. На ней была белая, совсем невесомая юбка, такая же легкая шляпа широких полей и черный топ. В те дни мы много смеялись и честно любили друг друга. Сейчас же нам оставались лишь тихие грустные вечера поздней осени, которые мы проводили почти что без разговоров.

Я наспех приготовил поесть, покормил Бебера и себя, после чего ушел спать. Здоровый широкий кот, похожий на тумбочку, решительно двинул за мной: в незнакомом пространстве он четко поставил цель не отходить ни на шаг от того, кто его покормил. Лизетт же вернулась в третьем часу, шумно сняла ботинки, неуклюже умылась и пристроилась сзади ко мне: от нее разливался запах сладкого спирта. В ту ночь ее руки впервые показались мне холодными и чужими.

Утром было похмелье. Лизетт закуталась в одеяло не в силах встать, пока я готовил завтрак. Бебер все это время жадно кричал и жался к моим ногам. Короткий солнечный луч пробился на кухню и тут же погас. Праздничный день обещал быть веселым.

— Спасибо за все, что делаешь для меня.

— Брось, все это мелочи. К тому же у нас годовщина сегодня.

— А я и забыла... И сколько мы уже вместе?

— Пять лет.

— Ого, так долго? — искренне удивилась она.

За эти пять лет она постарела. Я говорю не о внешности, нет: ее короткие светлые волосы остались такими же мягкими, но голубые с примесью зелени глаза смотрели совсем отстраненно. За эти пять лет мы очень устали, в том числе друг от друга, и как бы мы ни старались, никак не могли отдохнуть.

— Будем дарить подарки? — испугалась Лизетт.

— А ты хочешь?

— Не уверена. У меня совсем нет на это сил, а уже через 40 минут уезжать.

— Куда на сей раз?

— Нужно посмотреть материалы для ремонта в одной из квартир. Та, на метро Спартак, я тебе говорила.

Не говорила. Тем утром мы общались впервые за несколько дней.

Спустя пару часов сумерки обезглавили сутки. Мы снова встретились с Евой за матчем, показывали игру «Реал» — «Кайрат», где последние проиграли со счетом 0:5. Под теплыми приглушенными лампами я впервые заметил ее веснушки.

— Ох, это очень нелепо, — говорила она, — настолько, что мне самой хочется сделать что-нибудь глупое.

— Например?

— Ну что глупого может сделать человек? Мало ли глупых вещей были сотворены человеком на этом свете?

— Уехать со мной на неделю достаточно глупо?

Ева вдруг отстранилась.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно.

— А как же Лиза?

— Ей не до того, сейчас она чересчур занята.

— А когда? — неуверенность Евы боролась с ее интересом.

— Давай во второй половине недели.

И мы с Евой сбежали в глэмпинг на юг Подмосковья. На работе она набрала отгулов, а Лизетт я сказал, что мне нужен отдых, и что я умру, если не проведу пару дней в лесу под светом гирлянд.

— Ты бы все равно не смогла.

— Это правда. Хорошо тебе отдохнуть.

В момент моего ухода Бебер ревел, как сирена.

На месте нас с Евой ждали домики-полусферы, панорамные окна, огромный общий шатер с большой печкой, мягкий и чистый снег, который хрустит где-то над ухом каждый раз, когда на него наступаешь: к тому моменту он уже выпал уверенно, это был снег из разряда того, что остается вплоть до весны. Вечером зажигали огни, которые плыли меж веток, освещая дороги. Немногие жители, зачастую с собаками, собирались возле большого костра, пили чай и старались не думать о том, что оставили за пределами маленького городка на 32 домика.

Вечером, после приветственного игристого, мы обнаружили, что в нашем жилище только одна кровать.

— Будем спать вместе?

— Похоже, выбора у нас не так много.

Когда погас свет, Ева повернулась ко мне, загибая белое одеяло. Горящий в печи огонь играл на ее щеках и отражался высоко под шатром.

— Расскажи, что у вас происходит с Лизой?

— Я и сам не до конца понимаю. Кажется, мы исчерпали друг друга.

— Но вы же говорили о свадьбе?

— Да, но теперь это все представляется смутно. Я очень боюсь ответственности. Планировать жизнь, семью и детей, содержать это все. Даже сейчас, когда мы потеряли контакт, я боюсь взять на себя смелость, чтобы со всем покончить.

— А вы потеряли его? — Ева приподнялась на локте.

— Кажется, да. Самое сложное в отношениях — сохранить хрупкость контакта. Стоит ей треснуть, как ее уже невозможно восстановить. Да и незачем. Далеко не всегда это нужно.

— Мне кажется, ты до невозможности романтичен и слишком сгущаешь краски. А расставаться всегда тяжело. И если ты правда этого хочешь, то ты должен набраться смелости. Без смелости никогда ничего не получишь.

Ева перевернулась на спину и уснула. Огонь в печи продолжал редко и нежно трещать.

Утро серостью отразилось от снега. На часах время замерло в районе восьми.

— Нам надо вставать, скоро начнется завтрак.

— Сколько еще до него?

— Минут 30.

— Встанем через 15.

И она, ткнув головой меня под лопатку, вновь засопела.

Выходя в рассыпчатый снег, у соседнего домика мы увидали левретку в коричневом свитере, перед которой лежал огромный, вдвое больше нее кусок мяса. Маленькое воздушное существо, не веря своим глазам, танцевало вокруг монструозной части тела другого животного, не понимая, что с нею делать.

— Наверно, он даже в самых смелых мечтах не мог представить себе такого, — засмеялась Ева, скользнув в сторону большого шатра, где была кухня.

Когда наш спонтанный отдых в далекой приятной зиме, наполненный запахом хвои, горячей рыбы в обед и горящей смолы среди сумерек в печке подошел к концу, Ева сказала спасибо за все, что в нем было.

— Я смогла забыть про работу, перезагрузиться немного, и, как сейчас принято говорить, замедлиться. Надеюсь, мы встретимся, когда будем готовы.

Москву украсили елки, трамваи хрустели наледью и сыпали недовольными искрами. В городе было зябко и суетно. Лизетт, как обычно, в квартире не оказалось. Доживавший у нас последние дни Бебер, проснувшись, распушил хвост и с громким криком бросился в мою сторону.

Холодные ночи

2025-09-30T22:48:32.416Z

«Она могла. И эти две. А вот он уже вряд-ли…»

— Кого ищешь? — он подошел, когда я совсем его не ждал. Хотя изначально высматривал в толпе.

— Придумал новое занятие: смотрю на прохожих и гадаю, кто из них мог бы стать моим потенциальным читателем.

— Много присмотрел?

— Пару десятков наберется.

Мы встретились с Альбертом в разгар сентября перед театром на Маяковке: редакция давала билеты, никаких пресс-релизов, грешно было бы отказаться. Настя пойти не смогла — уехала, и передо мной встал выбор: пойти с Альбертом или с Ильей. С другой стороны, выбором назвать это было сложно: второй порядком меня утомил, к тому же настойчиво требовал, чтобы я выкупил у него заказанный ранее холст. Короче, я думал недолго, прежде, чем пригласить Альберта.

Стоял теплый осенний вечер, зеленые свежие листья все никак не хотели лететь с деревьев, а москвичи упорно отказывались расставаться с теплом. Прохожие в легких кофтах и худи сновали перед глазами, когда мы подбирались ко входу — до начала оставалось всего ничего.

— А ты читал его? — обратился ко мне Альберт уже у двери.

— Никогда.

— Даже краткое не смотрел?

— Неа, решил разобраться по ходу пьесы.

— Классика.

Через толпу мы подошли к гардеробу, чтобы сдать рюкзаки. Пока все стояли при входе в поисках паспортов и водительских прав, — спасибо новому закону об идентификации, — мы скромно прошли в обход, не разглашая имен. У прессы свои привилегии, и порой они очень полезны.

— Сумки не принимаем, — сходу сказала ответственная по вешалкам. На вид ей было за пятьдесят, взгляд измученный, руки в морщинах. Тогда Альберт решил поиграть.

— А если у нас там цветы?

— Букеты для актеров обычно берут с собой в зал.

— Они не для актеров, они — для вас.

Женщина смутилась, окинув нас взглядом. Шуткой Альберт получил ее расположение, но она все еще сомневалась, стоит ли нам доверять.

— У нас регламент.

— Мы все понимаем, — не унимался Альберт, — но всегда же есть исключения! Тем более, для таких молодых и красивых…

— Вы можете оставить их под свою ответственность, но только если в них нет ноутбуков.

Усилия Альберта потерпели сокрушительный крах в этот миг: ноутбук у меня был с собой, я как раз возвращался от Насти, а до этого ездил в редакцию. Мой компаньон за секунду понял положение дел и решил пойти на отчаянный шаг.

— А вы проверите?

— Конечно.

— Тогда мы вас больше не отвлекаем.

После этого мы развернулись и пошли в зал, мимо девушек в блестящих вечерних платьях, их мужей в подстреленных узких джинсах и поло, пожилых театралок и школьников. Если присмотритесь, народ на спектаклях до ужаса похож друг на друга: есть те, для кого театр — большое событие, повод для выхода в свет, а для их сопровождающих это чаще всего обязаловка, к которой они не готовы. Один из таких во время представления сидел рядом со мной и смотрел матч «Реал» — «Кайрат», где последние проиграли со счетом 0:5.

— Честно говоря, я бы сбросил рюкзак. Кажется, в нем протек контейнер с рыбой, который я брал на работу.

Альберт был выше, массивней и старше меня. На вид ему казалось не больше двадцати, однако на деле он уже несколько лет работал в сфере госбезопасности и платил ипотеку за квартиру на севере салатовой ветки.

Мы познакомились в баре, куда пришли бегать — в Москве тогда бегали все и отовсюду. Этот вид спорта настолько прижился в столице, что даже самые ярые автолюбители, казалось, смирились с перекрытиями Садового по пять раз за лето для нужд бегунов и велосипедистов.

Но в баре знакомство вышло шапочным, несмотря на тот факт, что мы танцевали с ним чуть ли не до закрытия. По-настоящему мы познакомились позже, когда он решил взять у меня интервью.

— Есть у меня проект, — сказал он тогда, — я порядочно пожил в Москве, чтобы считать этот город своим. И у всех людей, что мне интересны, я хотел бы взять интервью и пройтись с ними по их любимым местам.

В тот день мы много гуляли по Пресне, сидели в церкви на службе, говорили о Боге и моей книге.

— Почему ты никак не раздашь ее, — спрашивал он.

— Это первая созданная мной вещь, которая гораздо больше меня. Нужно время, чтобы прожевать такое и отпустить.

— Я, кажется, понимаю, что ты имеешь в виду. Не буду раскрывать карты, но понимаю, — ответил Альберт.

В ту прогулку мы даже прошли через Музей русского импрессионизма, играющий живым серебром в колодце потрепанных кирпичей бизес-центров. А затем, спустившись в метро, мы встретили мою первую большую любовь — она чуть ли не прыгнула на меня и стала расспрашивать про жизнь. Мы часто до этого натыкались друг на друга в разных местах Москвы, но так, чтобы в метро — впервые.

После этого все пошло не туда: мой визави захотел танцевать, и мы направились в рюмочную, где ближе, чем стоит, познакомились с парнями из Краснодара. Три раза в ту ночь Альберт терял меня из виду, а я четыре раза терял его. По домом разъехались в пять утра, я поспал в двух электричках и доехал до Насти ближе к полудню. Встретив меня, она понимающе улыбнулась, но остаток вечера грозилась убить.

Вернемся к театру. Прожурчал странный, ни на что не похожий третий звонок, открылся занавес, а на сцену с криком «Приехали!» вбежала служанка. Показывали «Доходное место».

Сцена крутилась, богатые декорации барских особняков сменяли тесные комнаты дешевых квартир, актеры хрипели, ругались, плевались и в целом играли неплохо, местами отлично.

— Если что, он идет три часа, — предупредил я Альберта, — но у нас всегда есть опция уйти после антракта.

— Я никуда не спешу, — ответил он мне, — а ты?

— Я, в целом, тоже, только давай не как в тот раз.

— Конечно нет. Кстати, я здесь уже был, но в другом зале. Тогда давали Бунинский «Чистый понедельник», там еще была автобусная остановка вся в объявлениях.

— Да, это было на чердаке, мы ходили с Настей, а потом я подцепил пневмонию. Интересно, понравилось бы ей здесь?

Он улыбнулся и промолчал. Тем временем мальчик со сцены начал кричать о принципах, о любви и о том, что все взяточники непременно будут наказаны. Затем он взял в жены девушку, которая вышла замуж лишь для того, чтоб сбежать из дома, и начал активно учить ее жизни, жизни по правде и без обмана. А она все металась под лампами, заламывала руки и сокрушалась, чем она хуже сестры и почему милый муж не может позволить себе подарить ей новую шляпку.

— Ну, как тебе? — спросил в антракте Альберт, когда мы стояли с игристым.

— Островский умел показать пороки, глупость и штампы, которым, наверно, суждено вечно жить среди нас.

— Поясни.

— Ну вот тот же главный герой, который ведет себя как ребенок. Раз уж ты взял на себя ответственность за другого, не пытайся переучить его жить по своим правилам, и даже не думай пытаться привить свой идеализм. Другой тебе не игрушка.

— А как же любовь?

— Любовь может жить без денег только когда вам семнадцать. В остальных случаях на одной лишь любви далеко не уедешь.

— То есть ты считаешь, — начал хитро Альберт, — что на посту можно воровать и брать взятки?

— Ничего не имею против, — улыбнулся я, отпивая игристое, — но потом будьте готовы к последствиям. Имейте смелость отвечать за свой выбор.

— То есть воровать все-таки не стоит? — продолжал он.

— Однозначно стоит пользоваться своим положением, но с умом.

Альберт ничего не ответил, а я снова вспомнил о Насте и темноте за окном. Прекрасно понимаю, почему она решила уехать именно сейчас.

— Твое приглашение для меня стало неожиданностью, — начал вдруг он, — мне приятно. Но все же я думал, что ты пойдешь с Настей.

— Она уехала.

— Скучаешь?

— Невероятно. В такие холодные ночи спать в одиночестве слишком невыносимо.

Где-то над головами вновь пробулькал звонок, вокруг засуетились люди, зазвенели бокалы, застучали тарелки. Шуршание на местах закончилось, занавес вновь распахнулся, и второй акт оказался куда короче первого. Мы с Альбертом одними из первых вышли в свежесть вечерней Москвы.

На улице сновали машины, люди не покидали качелей под памятником, бездомные, так же, как и всегда, просили мелочь на закусь и опохмел. Почти как Газдановские стрелки, с той только разницей, что русская эмиграция в Париже была лучше одета.

— Ну что, может по пиву? — посмотрел на меня Альберт.

— Не знаю, мне рано вставать…

— А если я угощаю?

— Тогда веди.

— Поблизости я знаю только кафе, в которое безуспешно пытался устроиться на первом курсе.

— Значит, поведу я.

И мы нырнули в знакомую арку через пару домов, где дворик нас встретил гирляндами, столиками и стенами из белого кирпича. Посетителей было немного, в прохладном воздухе пахло едой от стоящей рядом шашлычной. Недолго думая, мы поодаль от компании офисных клерков, которые осушили уже не один графин с настойками.

Здесь было тихо, вся суета и шум остались снаружи. Фонари еле заметно мерцали, прорезая прозрачный воздух.

— Вопрос из разряда личных: когда вы уже с Настей съедетесь? — спросил Альберт, отхлебнув.

— С нашими текущими доходами мы рискуем умереть порознь в тех квартирах, где сейчас и живем.

— Я в тебя верю. У тебя светлая голова и большое будущее, — сказал он серьезно.

— Твои бы слова да Богу в уши.

Из шашлычной повалил белый дым, смешанный с запахом лука и специй. Начали жарить новую порцию мяса. Услышав запах, один из офисных, уже снявший с себя пиджак и галстук, предпринял попытку встать, но оступился и с грохотом повалился вниз. На помощь ему кинулись официанты.

— Я так и не спросил, а куда она, собственно говоря, уехала?

— В санаторий…

Бег — новый скейтбординг

2025-09-23T20:49:56.704Z

Почему улицы все чаще перекрывают, а в кофейни приходят люди в странных очках.

Бег давно стал мейнстримом: почти у каждой большой корпорации сейчас есть свой беговой клуб, а спортивные бренды, изначально продававшие вещи для бегунов, все чаще создают одежду и аксессуары для повседневной жизни. Слоты на забеги разлетаются за секунды, а у большинства горожан найдется хотя бы один знакомый, который постил фотографию с медалькой в соцсети. Давно наметившийся тренд на здоровый и активный образ жизни тут не причем: те, кто стал бегать ради здоровья и молодости, пришли в бег давно и сейчас ругаются на новоприбывших за их медленный темп, толкучку в кластерах стартовых створов и карбоновые кроссовки, которые те покупают по незнанию.

Сегодня бег — это социокультурный феномен с довольно низким порогом вхождения. Это буквально новый скейтбординг. Чтобы влиться, людям порой не нужны даже кроссовки: многие занимаются в кедах, некоторые так вообще босиком. Что бы ни продавали спортивные бренды, начинающие продолжают наматывать километры в хлопковых футболках и спортивных штанах из футера, а с приходом прохлады облачаются в худи. Но затем, решив пробежать свой первый официальный старт, они попадают в тусовку: Москва переполнена беговыми клубами и сообществами, которые постоянно организовывают мероприятия на любой вкус — от еженедельных пробежек до посиделок в баре. И с каждым годом таких сообществ становится только больше.

В них создаются тесные отношения: от дружеских до романтических, которые часто кончаются свадьбами. Одним из таких стал NC//NC (No captain//No crew), который собирается на базе Stoy бара на Серпуховской. Бегуны в нем начинают встречаться так часто, что в комьюнити ввели шуточные налоги: каждая новая пара должна купить одной из основательниц движения пива или сделать донат. Связи между людьми в NC//NC стали настолько плотными, что давно уже вышли за рамки пробежек: люди планируют совместный досуг вне тусовки, ходят в театры, на выставки и концерты, знакомят с семьей и друзьями.

«Сообщество уже полностью превратилось в саморегулирующуюся систему. И даже если в один момент мы перестанем выкладывать анонсы пробежек, народ все равно будет собираться в баре каждую пятницу, просто чтобы провести время вместе», — говорит одна из основательниц NC//NC Тоня Артамонова.

«До сих пор вспоминаю теплую атмосферу первой пробежки с NC//NC, в которой я оказался, несмотря на почти полное отсутствие знакомых людей. — рассказывает один из завсегдатаев Игорь Бухарин. — Собственно, в следующие разы именно за этим и приходил — хотелось погрузиться в историю комьюнити, приобщиться к новой для меня культуре. Уже после обнаружился и спортивный азарт — было интересно наблюдать за профи, ну и мотивация к улучшению собственных результатов появилась. Но все же, главная ценность NC//NC — люди. Все такие разные, безумно интересные, добрые, радушные, спортивные, красивые, со своими мечтами целями и видением жизни».

То же касается и MRC (Mikkeller running club) на Тверской, где ребята собираются каждую первую субботу месяца, чтоб пробежать в комфортном темпе 5 или 10 км, а затем на финише получить пиво вместо медали. И пускай многим не нравится имидж тусовки, несколько развязный и хамоватый, многие бегуны даже там находят единомышленников, с которыми планируют выезды на забеги и другие мероприятия.

«Я ценю MRC за атмосферу и людей. Так совпало, что попал я туда почти в самом начале своего бегового пути, и по сей день остаюсь в нем. Беговых клубов сейчас много, а MRC такой один», — говорит Миша Басалаев, которого частенько можно увидеть на ежемесячных субботних пробежках.

Когда Макс (бывший капитан) решил уехать, нужно было определить нового лидера, и как-то даже не возникло других кандидатов, потому что на тот момент я уже очень сильно помогала во многих вопросах. В обычной жизни в силу загруженности ты мало с кем будешь видеться, а тут пришел и полезное дело сделал и поболтал с друзьями, — говорит нынешний капитан MRC Оля Митина.

Социализация сыграла важную роль в развитии бега, ведь с возрастом многим все тяжелее найти друзей и знакомых, а начать разговор бегуну с бегуном очень просто, достаточно только сказать: «Привет, я тоже бегаю». Такие разговоры все чаще звучат в кофейнях, например, в том же Surf’e или «Борисе Сонном», владелец которого открыл свой беговой клуб Vitalik Running Club, или же просто «Виталики», как их все называют.

«Бег строго небыстрый, народ в целом приятный. Очень активный чат — по несколько тысяч сообщений в день. И почти никто из ребят не пьет», — делится впечатлениями от клуба Денис Орлов.

Бег по городским улицам всегда сопряжен с рисками: никто не застрахован от машин и случайных столбов, в особенности зимой, когда падает гололед и прохожие начинают греметь зимними сапогами. С таким положением дел мирятся далеко не все сообщества, и самыми яркими тут можно назвать «Пыльные гантели».

Это комьюнити арендует отдельный СТАДИОН раз в неделю под свои нужды, а зимой ребята делятся на три манежа. По словам одного из отцов основателей, Антона Самохвалова, вся уникальность «гантелей» заключается в возможностях, которые они дают бегунам.

«К нам часто приходят тренироваться ребята из других клубов, и они не всегда делают работы, которые выполняем мы, но тусуются с нами на стадионе и чувствуют от этого поддержку. Мы предлагаем делать беговые работы в группах, в больших группах, и все это бесплатно».

Тусовка становится для человека проводником в новый мир, полный локальных мероприятий и брендов, сплетен и слухов, а также стереотипов про кроссовки, которые стоит и не стоит носить. Через окружающих новоприбывшие обычно и впитывают в себя всю эстетику этого спорта, после чего рождается понимание, что бег — это очень красиво, и не в последнюю очередь благодаря форме.

Многие делают выбор в пользу больших брендов, таких как GRi или Insanity, которые выступают партнерами большинства официальных забегов. Однако, нельзя не заметить, что с годами качество их продукции стало хуже: на новых лонгсливах все чаще остаются зацепки, майки рвутся, а куртки и вовсе продаются без карманов. Помимо этого, многие считают неуклюжим дизайн больших брендов, и тогда люди идут в беговой андеграунд — например, Veter и Running Religion.

Veter изначально занимались пошивом формы для велосипедистов, однако со временем решили ворваться в бег и не прогадали: товары их первого дропа мгновенно разошлись среди бегунов. Появление нового бренда на рынке стало глотком свежего воздуха, а закрепили успех коллаборации с ZELRUN — организаторами забегов из Зеленограда и народными любимцами по совместительству. Но еще интереснее дела обстоят с Running Religion.

Ребята одними из первых начали делать одежду для повседневной жизни — их первый хлопковый дроп состоялся еще в 2021 году, и останавливаться они не собираются. По словам основателя бренда Дмитрия Кравцова, компания находится на стыке спорта и уличной моды, что позволяет им экспериментировать. Этим летом у них вышел тираж беговых поло, который почти сразу же раскупили, а на экспо Московского марафона ребята приехали с невероятными розовыми футболками.

Стройные, быстрые, в красивой одежде — именно так многие только пришедшие в бег видят лидеров официальных забегов. Начинающие хотят быть похожими на них и приступают к усиленным тренировкам, открывая для себя бег с новой стороны, где полно боли, трудностей и преодоления себя. Как ни странно, многим такое подходит.

Некоторым людям, чтобы держать себя в тонусе, необходимы нагрузки и конкуренция. А бег помогает им удовлетворить эти потребности. После таких тренировок километры бегутся быстрее, а на официальных стартах, где раньше плелся в конце, начинаешь обгонять всех подряд и буквально «пожирать» энергию окружающих. И чем тяжелее одышка на финише, тем радостнее на душе. Особая форма зависимости, доводящая до экстаза, в которой раз за разом чувствуешь свое превосходство.

Как раз для таких людей создан проект Die Hard, где каждое воскресенье бегают много и быстро. Уже по названию понятно, что комфортного во время пробежек с ребятами мало, зато на финише всегда угостят кофе или нальют изотоник. В последнее время Die Hard стал практиковать пробежки из разных мест, однако чаще всего стартуют они в районе Фрунзенской набережной. Среди них можно часто встретить известных в узких кругах спортсменов, которые регулярно занимают призовые места или выступают пейсерами на официальных забегах. Например, Константина Лобова, победителя Зеленоградского полумарафона, кроссов «Спутник» и «Октябрь», чемпиона пивной мили и пейсмейкера Московского марафона.

«Die Hard стал для меня первым беговым сообществом Москвы, в котором вдобавок был выстроенный порядок и жесты для безопасности бегущих и пешеходов. Это не просто дружеская пробежка, а настоящая тяжелая тренировка, по длительности и темпу превосходящая все остальные забеги Москвы. Особенно это чувствовалось в первые годы, когда на финиш прибегали еле живыми. Сейчас все по другому: люди становятся более тренированными и обретают беговой интеллект. Возвращаюсь в это комьюнити каждый раз, ведь оно уже стало частью образа жизни, хотя каждый раз задаю себе вопрос после будильника: "зачем я проснулся так рано в воскресенье?". На Die Hard меня всегда радуют встречи со знакомыми, а также традиция прощаться с теми, кто не может добежать до финиша, строчками из песни "и ты покинула чат чат чат чат"» — говорит Лобов.

Костя, кстати, совсем недавно женился. И свою любовь он встретил на ранее упомянутом NC//NC.

Бег в принципе история про зависимость. Все шуточные высказывания о том, что марафонцы — бывшие алкоголики, шуточными являются только на половину. Для кого-то этот вид спорта и впрямь стал спасением, заместив одну опасную зависимость другой, более безопасной. С помощью бега люди бросают курить, многие даже отказываются от алкоголя. Чаще всего у таких фокус внимания смещается с саморазрушения на дисциплину, и больше они не могут жить по другому.

Для некоторых бег становится способом лучше понять себя, оставаясь наедине со своими мыслями во время пробежки. Обычно, такие люди предпочитают заниматься в парках или лесах, открывая тем самым для себя трейлы — особый вид бега по пересеченной местности, в который люди идут за красотой и новым опытом. Выходя на такую дистанцию, люди преодолевают броды, курумники и крутые склоны. Зачастую трейлы сложнее шоссейных стартов, но в разы живописнее.

«Для меня трейлы это в первую очередь про красоту. Идешь себе, смотришь по сторонам, любуешься видами. А еще благодаря ним начинаешь путешествовать по местам, куда бы сам ни за что просто так не поехал», — говорит пришедшая в трейлы недавно Настя Василевич.

Официальные забеги вообще отдельная тема, где дышится легче, а бежится быстрее. Флаги, ленты, огни и десятки сотен людей на поддержке, которые кричат твое имя. Каждый большой забег в Москве это маленький праздник, ради которого город перекрывает дороги. Противостояние бегунов и автомобилистов стало даже локальной шуткой: многие из бегущих теперь сами иронично жалуются на то, что летом центр всегда перекрыт. Но если подумать, так ли сильно нужны кому-то дороги воскресным утром?

Обычно старт начинается задолго до обозначенного времени, когда все участники дистанции спускаются в метро, и каждый прохожий с ярким стартовым номером начинает казаться не просто спортсменом, а кем-то знакомым. Ощущение общности дарит и то, что до этого каждый из вас побывал на спортивной выставке, чтобы получить номер, и каждый ходил меж рядов и засматривался на сумки, гели и шмотки. Будто ярмарка с картины Кустодиева посреди лета, только вместо блинов и чая батончики и безалкогольное пиво.

Финиш же каждый встречает по разному: с легкой улыбкой или с тяжестью и слезами из-за нереализованных амбиций, когда каждая лишняя секунда на трассе стоила личного рекорда времени. Финиш, пожалуй, станет лучшей метафорой для бега в целом, ведь он у каждого свой.

Бег многогранен и эмоционален. Одни занимаются им из-за страсти к соперничеству и результатам, другие из-за сообщества, а кто-то просто из любви к красоте. Феномен этого спорта заключается в том, как он объединяет вокруг себя самых разных людей, которые в обычной жизни никогда бы не встретились. Но все-таки в первую очередь это лишь инструмент для понимания мира и самого себя. Инструмент, которым очень легко воспользоваться.

Дерби на ПМЭФ упадочно и порочно

2025-05-20T08:34:44.743Z

Ехать на скачки с похмелья было не лучшей идеей

Тошнота накатывала волнами в такси. Мне повезло с погодой: было холодно, сыро и серо. Майское солнце вперемешку с остатками алкоголя иссушило бы меня до конца. Я пытался купить воды на выходе из дома, дважды честно пытался. Сначала мне помешала очередь в магазине, а потом вендинговый автомат отказался принимать мои деньги. Кто я такой, чтобы его осуждать, я бы тоже не стал брать мятые сторублевки.

На месте уже поджидала подстава: меня попытались аккредитовать на Казанский форум исламского мира. Слава Богу, в базе мою фамилию не нашли. Уже вижу себя среди бородатых улыбок и глаз в парандже. Я же не нашел никаких признаков того, что меня ждали. Не было ни автобусов, ни журналистов, вообще никого. Майский дождь смыл с собой остатки пыльцы и моих работодателей. Нет уж, проебать гонорар мне не по карману, так что связываюсь с организаторами.

«Христа ради, простите, моя ошибка…»

Ну заебись, — проносится в голове.

«… уже вызвала вам такси, белый хундай 336»

Ладно, все совершают ошибки. Я например накануне напился, после чего пахну и выгляжу хуже любой ядерной катастрофы. Водитель, едва говорящий на русском, жестами уточнил, точно ли я являюсь клиентом. В такси тошнота началась приливами, хорошо хоть погода мрачная. Кажется, повторяюсь.

Сдерживая позывы ко сну и рвоте я вдруг прикинул, что вообще знаю о скачках. Ладно о скачках, о конном спорте как таковом. Прикинул и понял, что знаю не много: был такой конь Секретариат, блистал в Штатах в семидесятых, или чуть раньше (позже?). У нас с ним еще день рождения в один день. На шесть корпусов обходил соперников и ставил недосягаемые рекорды.

Еще помню, что старик Буковски в свое время неплохо заработал на ставках. Приходил на скачки, как на работу, много пил, а потом контора накрылась.

Под мысли о лошадях удалось собрать себя в кучу — теперь хотя бы мой взгляд стал осмысленнее. Все остальные внешние данные легко списывались на аллергию. Хорошо, что не запотели окна, значит, я не совсем безнадежен.

— Это парк? — спросил вдруг водитель, когда мы уже подъезжали.

— Да.

— Что за парк?

— С лошадьми, — в тот момент наши с ним языковые способности находились на одном уровне. Алкоголь творит чудеса, уравнивая между собой в дискуссии физиков-ядерщиков, писателей и мигрантов. Беспощадно и под одну гребенку.

— Вы увлекаетесь? — не унимался таксист. Разговоры о лошадях его раззадорили и возбудили.

— Нет, я журналист.

— Интервью? — бедолага переходил в экстаз.

— Типа того.

— Возьмите побольше с них. У коневодов всегда много денег.

Мы попрощались. Славный малый. Мне даже на миг стало стыдно, что всю дорогу я жадно косился на бутылку боржоми, которая лежала рядом со мной. Хорошо, что мне было слишком плохо и страшно, чтобы стащить ее.

Спасаясь от сырости я поспешил внутрь. Мне в голову отчего-то взбрела идея о покупке мерча. Я почему-то надеялся, что ипподром продаст мне тряпки с конями, но кроме сбруй и попон я ничего не нашел. Может, плохо искал.

Стоит признать, мне нравятся лошади. И в то же время пугают. Пугают по другому, не так, как собаки с их страшными челюстями, способными оторвать ногу, но как любое большое животное, внушающее тревогу и пиетет. Это инстинктивный, почти животные трепет перед тем, что в разы больше, сильнее и совершеннее тебя. Лошади, в отличие от людей, рождены для бега. Меня всю жизнь пугали те, кто рожден делать то, что мне нравится.

«Проходите насквозь, мы в гранд-кафе»

Сообщение высветилось на экране призывом к действию.

На выходе меня встретил песчаный манеж с препятствиями и двумя лошадьми. Повсюду уже шастали журналисты и операторы, фотографы и участники. Цветастый парад попон и сапогов со шпорами продолжался. Лишь увидев препятствия я осознал, что меня ждут не скачки, а конкур — самый зрелищный вид конного спорта по мнению Википедии. На деле приземистые жокеи скучали в сторонке, вяло оглядывая барьеры. На вид им всем было от 15 до 30 лет. Некоторых сопровождали родители и целые группы поддержки с флагами Пензы, Самары и даже Перми.

— Здравствуйте, Даниил. Сейчас можно будет взять комментарий у замдиректора, хотите?

В эпоху интернета тебя может узнать кто угодно, даже если на фотографии ты вусмерть пьян и прячешь глаза за плашкой с цитатой иноагента.

Замдиректора ипподрома не сказала ничего интересного, зато предложила погреться и перекусить. Я не понимал, воротит меня от еды уже, или еще нет, поэтому поспешил согласиться. Круассан, кофе, стакан воды…

— Просто стакан воды? — удивился паренек-официант.

— Можно и целый графин.

— Вы же из съемочной группы?

— Типа того.

— Тогда для вас все бесплатно.

Надо же, а я уже поспешил обрадоваться тому, что захватил с собой последние две тысячи. Иногда журналистом быть хорошо. Внезапно отдергиваю себя прямо во время укуса. Как я вообще стал журналистом? Это же просто абсурд. Я случайно попал в редакцию, и то лишь из-за того, что кроме как писать больше ничего не умею. А потом она разорилась, всех сократили, но меня приткнули в другую. У меня было много друзей мечтающих стать журналистами: они учились в модных университетах, делали проекты, где брали огромные интервью. Я же сбежал после первого курса обучения психологии. Затем слонялся непойми где. До тех пор, пока Настя не появилась. Сейчас она лежит дома с больной головой после вчерашней свадьбы. Надо бы что-то ей прихватить, чтоб порадовалась.

Конкур закончился раньше, чем я доел. На выходе с ипподрома операторы уже разносили песок треногами. Жокеи шагами мерили расстояние. Шпоры на сапогах у некоторых были внушительными, не шпорами даже, а настоящими гвоздями. Такими и человека запросто можно проткнуть. Голос с трибун объявил о начале награждения. На тумбе заметил печального юношу, которого видел ранее в кафетерии. Я думал тогда взять у него интервью, но его разговор с матерью заставил меня передумать.

— Не сильно расстроен?

— Нет, все равно наградят. Какой смысл переживать из-за соревнований, где всех награждают? Если нет проигравших, то и победителей нет.

Это он верно подметил. Начал накрапывать дождь. Только я мог додуматься приехать в парк с лошадьми в белых кедах и брюках — просто не задумываясь схватил то, что вчера было на мне.

Началось церемония, многие из участников были на лошадях. Они дули ноздри и смотрели на меня своими большими глазами. Невероятные все-таки звери. Я думал заняться конным спортом, несмотря на затраты. Думал, но побоялся: на лошадей мне все лучше смотреть издалека, чтобы не тревожиться лишний раз и не разочаровываться. Возможно, разочарования в лошадях я боюсь даже сильнее, чем их самих.

Я планировал честно выписывать имена всех призеров, но прослушал пару, а еще несколько не смог разобрать. В итоге пришлось ограничиться победителями. Они вяло подходили к безликим людям из администрации, получали медали, грамоты, розетки и кубки. Тягучее зрелище, походившее на болото. Кони в цветастых попонах иногда наклонялись в сторону, начинали пятиться боком, чаще всего в мою сторону, пугая до ужаса. Простояв так более получаса, участникам конкурса разрешили дать круг почета — вот это меня впечатлило. Сокращение мышц, быстрый бег, песок спится из под копыт, а кривые колени и крупные туловища неестественно выгибаются.

После круга почета мне разрешили уйти в автобус. Я еле справился с раздвижной дверью, попасть в салон мне помог здоровенный армянин. Я сразу же принялся писать об увиденном и не заметил, как в машину залез его друг. Вот это забавно, два армянина, будто вышедших из сериала «Сопрано» и журналист в белых брюках сидят в машине у ипподрома. Начало блядского анекдота.

Подняв голову я заметил, что меня окружают какие-то люди, а наш автобус уже рассекает пространство и несется на юг. Статья была на сто процентов готова — когда я пишу, то впадаю в транс, и не замечаю происходящего вокруг. Пару раз пропустил даже налеты БПЛА.

Чем дольше мы ехали, тем сильнее меня тошнило, и я начал думать. Я думал не о лошадях, но о людях, которые ими владеют. Какой все-таки смысл в соревнованиях, где побеждают все? Где скучающие наездники в своих сапогах с высоким голенищем с постными лицами измеряют дистанции. Где журналисты и организаторы одинаково не заинтересованы в происходящем? Неужели все ради денег? Не поймите неправильно, я знал, куда шел и не питал иллюзий, даже в редакции мне сказали, что моя главная роль на событии это светить лицом, пусть даже помятым.

Я вспомнил вдруг всех знакомых, которые учились, но так и не пришли в журналистику. Вспомнил мальчика из охраны закрытого показа второй части «Дюны». Он сказал мне тогда по секрету, что мечтает написать статью о событии, а я в тот момент мечтал о коктейлях, которые выдавали по пресс-карте. Они были романтиками по отношению к ремеслу, но так и не стали ремесленниками: кто стал логистом, кто прожект-менеджером, а кто монтажером.

Я всегда говорил, что журналистика давно умерла, лишь единицы делают что-то стоящее, пока остальные гонятся за репостами, просмотрами и охватами. Реклама убила претензию на объективность, политика выгнала из газет писателей. Ничего не имею против, каждый делает деньги как может: будь я главредом, я бы сам с удовольствием наводнил все рекламой и бездарными колонками о том, сколько кто зарабатывает. Просто всем романтикам журналистики лучше никогда с ней не сталкиваться, и созерцать ее только издалека. В точности как у меня с лошадьми — лучше лишний раз не разочаровываться в том, что тебя завораживает.

Когда тошнота накатила сильнее, нас высадили возле метро. Несмотря на похмелье, я был доволен прожитым днем: посмотрел на лошадок, бесплатно поел, из-за туч выходило солнце, а дома меня ждала Настя, страдавшая от похмелья, и чью участь я спешил разделить.

Последняя осень русской борзой.

2024-12-09T13:36:10.649Z

В мокрых сумерках, накрывающих город, гудели машины, светом из круглых фар резали черноту переулков и давили колесами лужи. Шум стоял жуткий, шоферы то и дело ругались, влажность становилась все выше, все из-за дождя: он начал стучать по крышам еще пару часов назад и даже не думал заканчивать. Повсюду мелькали прохожие, скрывались под шляпами и зонтами, поспешно ныряли в метро и подъезды.

В синем темном дворе, возле металлического ящика для отходов, о крышку которого с грохотом разбивались капли, под слоем газет и картона тихо сопела собака. Она была длинной и очень худой — то ли из-за жизни на улице, то ли из-за особенностей породы. Шерсть на ее боках свалялась в неряшливые колтуны, на вытянутой морде налипла и высохла грязь, мешая обзору, а тонкие лапы подергивались — в последнее время суставы часто ломило из-за парижской сырости. Собака, похожая на загогулину, проведенную от руки, резко вскочила: ей снился кошмар.

Она была писклявым щенком, когда впервые увидела просторный дом в пастельных тонах: портреты на стенах, расписные обои, мягкие кресла причудливой формы. В нем сухо пахло цветами и было очень светло: солнце яркими прямоугольниками просвечивало сквозь кружево штор. Ее привез туда высокий молодой человек с короткой прической и бритым лицом. Пробор на боку и черный пиджак добавляли ему солидности — по крайней мере, он был в этом твердо уверен.

— Теперь ты будешь жить у меня и отзываться на имя Растин, — сказал он, гипнотизируя щенка углями янтарных глаз из-под черных бровей.

— Но как Растин? — изумилась полная женщина в светлых кудрях, — Это ведь на французский манер! Ваш отец вряд ли бы такое одобрил!

— Мой отец умер! — резко оборвал парень женщину, — К тому же, он никогда не одобрял моих решений, поэтому здесь нет ничего удивительного.

Так Растин осталась при своем имени, а ее первый хозяин отстоял свою детскую мечту. Первое время они были неразлучны: молодой человек повсюду таскал щенка за собой и похвалялся: “Когда она вырастет, ее можно будет брать хоть на выставку, хоть на охоту”. Из тех заведений, куда ее постоянно возили, Растин явно запомнила напряжение в воздухе, резкий запах и рыбьи глаза окружающих. Затем, когда воздух наполнялся новым, отталкивающим ароматом, все внимание перемещалось на круглый стол, и все шумно наблюдали за происходящим на нем. Со стола то и дело сыпался смех вперемешку с проклятиями, а Растин, предоставленная самой себе, исследовала углы помещения и заломы чужих ботинок.

Уже вечером, возвращаясь домой, хозяин часто брал ее на руки и изливал душу, сидя на кресле. Растин только и слышала: “Ну и зачем нужно было ей так рано выходить замуж?.. Неужели не могла совсем чуть-чуть подождать?..” и “Мой отец был тираном, никогда не позволял мне делать того, чего я хочу. Ну ничего, теперь дом полностью мой, и никто мне и слова не скажет”. После непродолжительных монологов молодой человек отправлялся спать, а полная женщина наливала щенку молока и давала мясо, причитая, что собачку скоро загубят.

В последние летние дни, когда хозяин не тащил ее никуда, Растин гуляла в саду, гоняя воробьев и мышей. Маленький белый комок неуверенно тявкал, оступаясь на каждом шагу. Когда пришли холода, из дома ее больше не выпускали, разве что на прогулку, но в дымные заведения продолжали возить. Высовываясь из-под пальто она видела, как остывшие улицы полнились шуршащими кучами — осень резала листья холодным серпом полумесяца. После ярких закатов спешили домой, где неизменно топили камин, и Растин, лежа на красном ковре, слушала треск поленьев за железной решеткой.

К зиме щенок вырос вдвое, и кататься с ним в город стало не так удобно — молодой человек перестал ее брать с собой. Тогда собака полностью изучила дом и забралась даже наверх по массивной лакированной лестнице, чего раньше ей не удавалось. На втором этаже ее ждал коридор с двумя комнатами, двери в которые были заперты. “Не стоит тебе сюда ходить, — говорила полная женщина, когда относила Растин обратно вниз, — хозяин будет сердиться”.

Снег кололся, хрустел под лапами и слипался в комки. После прогулки собака возвращалась домой и преимущественно спала. Хозяин совсем перестал обращать на нее внимание. Он стал угрюмее, и, приезжая домой, сразу же шел наверх, не снимая пальто. Новый год Растин встретила без него.

Весной стало таять, солнце ревностно боролось со льдом. Дороги размыло в сплошную грязь, и о поездках в город пришлось на время забыть. Тогда молодой человек вновь вернулся к Растин, гулял с ней в мокром саду и коротал вечера у камина. Собака была счастлива, что про нее снова вспомнили. По утрам хозяин взял привычку читать газеты за чаем, пока собака лежала в ногах.

— Какие новости пишут? — расспрашивала полная женщина, подливая чай.

— Где-то опять расстреляли рабочих, — сухо произнес он.

— Какой ужас! — воскликнула женщина, — когда же это закончится?

— Даже не начинай об этом, и без того тошно. В последнее время мне в голову все чаще приходит мысль бросить все и уехать.

— Как уехать? — чуть не выронила чайник женщина, но ведь это ваша страна! Неужели вас совсем не волнует ее судьба?!

— Моя судьба волнует меня гораздо сильнее. Давай больше не будем об этом.

Сошел снег, собака почти совсем выросла, и молодой человек начал задумываться о том, чтобы устроить Растин первую выставку. Но его планам не суждено было сбыться. Ясным весенним днем, когда воздух целиком состоял из пыльцы, а яркие лучи солнца прорезались через молодую листву, их дом забился людьми. Растерянная собака, виляя хвостом, путалась у них под ногами, мешая выносить мебель, а женщина в светлых кудрях ревела, срываясь с места чтобы хоть что-то спасти. “Я так и знала, что однажды он все проиграет, все подчистую!”. Растин внимательно изучала лица, но искомого среди них не нашла. Дом, как и ее саму, продали на торгах. Она так и не узнала, что хранили запертые комнаты на втором этаже. Затем собака долго ехала в поезде вместе со шпицами, мебелью и парой картин.

Столица встретила ее ярким солнцем и поспешила продемонстрировать пестроту своих звуков и запахов — в доме, и даже в вагоне все было более однородным, и только в тех заведениях, куда она ездила с молодым человеком, обстановка менялась, но даже и близко не так резко, как в этом огромном городе. Сначала, еще на вокзале, громко засвистел паровоз, после чего на перроне стали множиться люди. Они шелестели платьями, шкрябали чемоданами, шуршали обертками и шаркали лакированными туфлями. Когда их поток иссяк, клетку с собакой тяжело погрузили на автомобиль — он ревел, тарахтел и плевался. Растин хотелось забиться куда-то и спрятаться, но клетка не предоставляла такой возможности. Пока ее везли по проспекту, она напугано смотрела вокруг: лопались электричеством провода, уводя за собой лязгающие трамваи, между деревьев, по брусчатке, стучали колесами редкие автомобили, а на бульварах равнодушно суетились прохожие. Оживленные улицы Петербурга с их толпами, широкими окнами и каменными дорогами заворожили ее.

Спрятав великолепие Невского за поворот, машина проехала еще пару домов и замолчала. Люди стали заносить мебель в просторную парадную с высокими потолками и мраморной лестницей, укутанной в красный ковер. Они уносили коробки, поднимались по лестнице и исчезали, но потом возвращались уже с пустыми руками, чтобы снова что-нибудь унести. Подобная несуразица показалась Растин смешной, и она немного поуспокоилась. К тому же, усатые носильщики мебели, хоть и пахли прямо как те, из заведений, обладали более приятной наружностью, да и лица у них были довольнее и веселее. Но вот и клетку с собакой сняли с машины и занесли на третий этаж.

— Господи, к чему нам вся эта мебель здесь? Ее следовало сразу свезти на дачу! — возмущался господин средних лет с выбритым острым лицом.

— Не торопись, — спокойно отвечала ему женщина, — может быть, нам что-нибудь из этого пригодится.

— А! Вот и она! — не обращая внимания на женщину, он быстро подошел к клетке Растин, — Поразительно, как у подобного человека хватило наглости купить такую собаку!

— Она хороша? — спросила у него женщина, взяв его под руку. Каштановые волосы россыпью падали на ее белое платье.

— Хороша? Да она превосходна! Ей нет и года, а она уже достает мне до пояса. Сейчас пройдет пара месяцев, она окрепнет, освоится, подрастет и можно будет идти на выставку, а потом и на вязку. Ну да Бог с ним, это слишком далекие планы. Сереженька, милый мой, иди скорее сюда, смотри, кто к нам приехал!

Из-за угла неуверенно показался худенький мальчик со светлыми волосами и чистыми голубыми глазами. Он на цыпочках подошел к мужчине и робко поглядывал из-за его ног на собаку. Растин, хоть и не забыла прошлого своего хозяина, заинтересовалась мальчиком и завиляла хвостом.

— Ну же, смелее, погладь ее, — предложил мужчина, открывая клетку.

— А она не укусит? — заволновалась женщина.

— Да нет же, борзые очень спокойны.

Сережа, опасаясь, протянул руку к собаке и начал гладить ее. Растин лизнула его в ответ.

— Она очень красивая! — прошептал он, — И мягкая!

— Вот и отлично! — обрадовался мужчина, — Скорее заводи с ней дружбу и показывай дом.

Растин недоверчиво вышла из клетки и принялась исследовать помещение. Она обнюхивала белые углы и трогала лапой массивные шкафы, клала голову на мягкие полосатые кресла и боязливо косилась на углы свисающей скатерти. В новом доме было влажно, запах стоял приторно-сладкий, с кислинкой, как от цедры лимона. Растин задрала голову и увидела лепнину на белом потолке, который возвышался над ней. Дом ее первого хозяина явно был меньше, и, не смотря на его многочисленные окна, света в нем было совсем не так много, как здесь. За приоткрытой шторой она заметила широкий подоконник и высокие окна. Вдруг ее ухо уловило дуновение ветра и шум от колес, и она тут же повернулась в ту сторону и сменила маршрут. За плотной шторой скрывался балкон с черными витыми перилами, под которым сновали люди, сыростью пахла река и носились извозчики.

— Пап! Собака ушла на балкон, — прокричал вдруг Сережа, который не отступал от Растин ни на шаг.

— Нет, дорогая, сюда тебе еще рано, — отодвинул ее мужчина с острым лицом, закрывая дверь перед мордой. Собака осталась недовольна тем, что ей не дали изучить всю квартиру.

— Пап, а как ее зовут? — не унимался Сережа.

— Имя? Имя вроде бы было. Как же он ее называл, на французский манер вроде… Впрочем, неважно, теперь ее будут звать Метель.

Метель быстро выросла в изящное длинное существо с лоснящейся вьющейся шерстью, которое через пару лет покорило весь Петербург. Ее нередко встречали на улицах, шагающей с гордо поднятой головой. Толпа перед ней расступалась, а иные оглядывались и долго смотрели вслед — Метель выгодно отличалась на фоне модных тогда шпицев и мопсов. Победив на дюжине выставок с ней случилось самое страшное, что может случиться с собакой: она твердо уверилась в собственном превосходстве. Это была уже не напуганная Растин, которую на поезде привезли откуда-то из глубинки. И даже не та переходная форма от старого имени к новому, которая тушевалась на первой выставке и сторонилась надменных левреток. Столица вскормила поистине прекрасное существо, достойное императорского дворца.

Однако, сохранялась у нее одна слабость — собака страшно любила Сережу, и всегда стремилась к нему. Победы на выставках и чемпионские титулы принесли и без того состоятельному семейству еще больше денег, но на вязку Метель отдавать не спешили — отец втайне надеялся, что однажды с ним свяжутся сами Романовы, или хотя бы Юсуповы, несмотря на то, что в те годы монаршим особам было не до собак.

Зато Метель полюбилась людям попроще: открытки с ней продавались на каждом углу, ее изображения размещали в газетах, и даже сам Карл Булла сделал несколько ее снимков. Карикатуристы изображали, как Метель в фуражке топчет своими мощными лапами войска Германской империи — шел самый разгар Мировой войны, — а плотники подрабатывали тем, что вырезали ее фигурки из дерева и продавали на рынках. Метель стала мощным символом и сумела сплотить народ. Сережа очень гордился тем, что у него есть такая питомица — мальчик рос очень болезненным, и подобные настроения положительно сказывались на его здоровье.

В преддверии Нового года, когда Нева прекратила свой ход, несмотря на все ужасы декабря, скорее даже, чтобы от них отвлечься, семья выбралась вечером в ресторан. Взяли с собой и Метель, которая ни на миг не отходила от Сережи. За эти годы она научилась вести себя в обществе, и успела привыкнуть к свету электрических ламп, аромату духов и шипенью игристого. Улицы были завалены снегом, мимо их машины мелькали извозчики, стучали копытами лошади, оставляя следы на свежем снегу. Метель беспокойно смотрела по сторонам. Ей вдруг стало казаться, что сегодня случится что-то плохое, что-то, к чему она не готова. Уже возле широкого окна ресторана, за которым в манящем и теплом сумраке сновали туда-сюда официанты, бликуя подносами, знакомый голос окликнул ее:

— Растин! Растин! Ну же, иди сюда!

Он выплыл из-за угла будто дурное предзнаменование. Лицо его обросло, пальто истрепалось, глаза потухли — от янтарных углей не осталось и пепла. Прошедшие годы не пощадили его. Собака запереживала и остановилось, глядя в любимое когда-то лицо.

— Ну же, Растин, девочка моя, иди сюда, — не унимался он. Позже это заметил отец семейства.

— Чего вы хотите от моей собаки?

— Когда-то эта собака была моей, — прошипел молодой человек.

— Так это ты?! — воскликнул мужчина с острым лицом, — До чего же ты докатился!

— Чем выше сидишь, тем больнее падать. И твое падение будет куда болезненнее моего, скоро мы вас всех… — прошипел тот в ответ, — Ну же, Растин, идем! — продолжал он, теперь обращаясь к собаке. Метель разрывалась от противоречий: все эти годы она несла в себе память о нем, о его теплом доме и разговорах возле камина, но сейчас, почему-то, он был ей противен. Она долго смотрела ему в глаза, а затем… отвернулась, и сделала пару шагов вместе с Сережей в сторону ресторана.

— Паршивая тварь! — закричал человек, — Ну ничего, набивай брюхо, пока можешь. Скоро и тебе настанет конец!

На всю улицу свистнул городовой, раздался стук сапог, и прошлый хозяин растворился в темноте за углом, из-за которого и появился.

— Папа, кто это был? — испугался Сережа.

— Очередной оборванец, не бойся. Метель всегда будет рядом, и тебя защитит.

За ужином, несмотря на обилие блюд, собака почти ничего не ела, и все думала о произошедшем: почему он появился именно сейчас, когда она наконец счастлива и довольна?

Прожитый год был страшен тревожными настроениями и событиями, но год грядущий был куда страшнее. Позже, отец семейства запишет в своем дневнике: “Думал, что пережив 1905 год и два года войны — готов ко всему, но как горько я ошибался! Два правительства, между которыми одинаково беспомощны что старые министры, что Думский комитет. Город утопает в крови, повсюду пьяные вооруженные люди. Оставаться в столице решительно невозможно”. Ночью они бежали на юг, бросив машину, квартиру и все свое прошлое. С собой увезли только самое ценное. Метель низко склоняла голову и вздрагивала всю дорогу. Уехали они очень вовремя, потому как спустя пару дней в их квартиру заявился оборванный молодой человек — ее бывший хозяин, — но найти ничего там не смог.

Затем были ужасные годы на юге, где на контрасте с теплом и яркими красками боль от потери чувствовалась острее. Одна война для России закончилась, и началась другая — еще разрушительнее. Именно в это время Метель пережила вторую волну популярности — ее рисовали в белогвардейских газетах, печатали на открытках и марках. В советских газетах Метель тоже изображали, но в самом уничижительном и непристойном виде. Для людей на той стороне она была символом старого умирающего порядка, отчаянно цеплявшегося за жизнь.

Сереже становилось все хуже, волнения отрицательно сказывались на нем, и семья безвозвратно покинула Родину и перебралась во Францию. В Париже, в высоком каменном доме они сняли квартирку, куда меньше и проще той, что была у них в Петербурге. По сальной мостовой за окном то и дело били дожди, а во дворе протыкали пространство старые газовые фонари. Врач приходил к мальчику регулярно, и все повторял: “Le climat a un effet néfaste sur lui, il faut l'emmener”. Метель не понимала ни слова, и только жалась сильнее к Сереже, будто предчувствуя их разлуку. По ночам она слышала споры за дверью, проникающие вместе с бледной полоской света:

— Нам нужно ехать в Швейцарию, у меня там друзья. Только собаку придется оставить. Она постарела, заработка нам больше не даст, да и нам сейчас не до выставок. С каждым днем у нас становится все меньше денег на ее содержание, а Сереже становится хуже.

— Но мы не можем! Она прожила с нами под боком столько лет, это разобьет мальчику сердце.

В конце концов одна сторона согласилась с другой, и в один день вся семья, собрав вещи, уехала, оставив Метель во дворе. Длинная худая собака плакала, поджимая попеременно лапы, и растерянно оглядывалась по сторонам. Проходящие мимо люди безучастно смотрели на нее, перебрасываясь между собой непонятными фразами, а Метель все скулила и не понимала, за что с ней так обошлись. А ведь когда-то ее знал весь Петербург! Впрочем, долго скитаться по улицам ей не пришлось: возле метро Motte-Picquet ее подобрал мужчина с большими усами и прямой выправкой высокой фигуры. Светлые глаза его смотрели с сухой грустью, да и говорил он и вел себя как человек, многое испытавший в жизни.

— Метель? Неужели и правда ты? Потерялась небось, негоже тебе по улицам шляться, — сказал он ей в первую встречу и увел к себе. По дороге ее узнавали и расступались: русские эмигранты заполонили Париж, и язык проигравшей Родины потеснил на бульварах французских madame и monsieur. Пока ее повсеместно окликали, собака все оборачивалась и не переставала плакать.

Мужчина дал объявление в той же газете, в которой работал. К нему часто приходили бывшие офицеры, ученые и простые солдаты, которые нынче служили шоферами, швейцарами и билетерами. Приходили просто так, поглазеть на осколок Родины, который долетел до далекой Франции. Хозяева так и не объявились.

— Совсем плохо дело, раз уж даже тебя оставили, — с грустной улыбкой сказал усатый, обращаясь к собаке, — значит, и впрямь погибла Россия.

Спустя пару недель он переехал на ферму в Прованс, где решил жить трудами собственных рук, но не вынес подобной жизни, (а в частности после того, как его чуть не загрыз мул — прескверная и смешная история) и скоро вернулся обратно. На протяжении всего пути его сопровождала Метель. Она чувствовала себя ужасно, так, как может чувствовать себя только брошенная собака, и жила в постоянном страхе, что усатый тоже оставит ее. Если оставляли другие, значит оставит и он. Усатый же, в свою очередь, почти не трогал ее, только исправно кормил и следил за здоровьем — в последнее время ей стало труднее ходить, началась боль в суставах, а аппетит почти пропал.

В один из вечеров, когда тусклый свет еле освещал крошечную квартирку в квартале Пасси, Метель подошла к своему сожителю и лизнула его в запястье. Тот в ответ лишь улыбнулся и погладил ее, положив ее голову к себе на колени. Спустя пару дней он умер в вагоне метро: читая газету, откинул вдруг голову и закатил глаза… Метель снова осталась на улице…

Желудок сводило судорогой, когда она проходила мимо рынков с их пряным жареным запахом, широких вывесок с теплыми светом, в котором плавился сыр, блестели колбасы и переливались яркие краски оберточной бумаги. Чтобы не мучать себя, она пролезла под старым забором и укуталась в картон и газеты. Не спалось старой русской борзой в ее последнюю осень — ей снился кошмар. Кошмар о прожитой жизни и потерянном доме, в который ей уже никогда не вернуться. Она долго беззвучно плакала, после чего, спрятав последний глубокий вдох в шуме дождя, закрыла глаза и уснула, теперь уже навсегда.

Дети раздора. Финал.

2024-11-25T16:06:35.614Z

Кульминация

Лето закончилось слишком быстро. Ни с кем, кроме Эда и Лизы, ни Лена, ни я не общались. На похоронах Славы нас тоже не было — Лена была разбита, а я подобных мероприятий всегда сторонился — было неловко и страшно. Тяжелый гроб, рыхлая влажная почва, шершавые ржавые кресты в рамках оград. Потные напряженные лица копателей наливаются краской по мере углубления ямы. Эд говорил, что отец Славы, напившись, в слезах прыгнул обнимать пригорок из свежей земли. Жуткое зрелище.

Говорили, что хуже всех из нас пришлось Ане, которая винила себя во всем. “Если бы я только заставила себя поговорить с ним раньше, — повторяла она, — ничего бы этого не случилось”. От звериного оскала на ее лице не осталось и следа, его сменили отчаяние и усталость. Ей больше не на кого было опереться. В очередной раз напившись, она послала всех к черту. “Из всех вас только он и любил меня по-настоящему”. Самоубийство Славы нас разобщило.

Мать поставила Лене ультиматум — либо та ищет работу, либо пускай отправляется на все четыре стороны. Тогда я и предложил ей съехаться. Денег хватило арендовать однокомнатную квартиру в том же городе на пару месяцев. Откуда мы их тогда взяли, уже и не вспомню. Квартира оказалась вполне себе сносной, пускай и пустой — первое время у нас не было даже кровати. Мы спали на голом матрасе, зато с красивым постельным бельем. Пили из чашек с лавандой, и ели из таких же тарелок на кухне без стульев. Я был рад начать совместную жизнь, пускай и так рано. А еще я был рад, что Лена переехала без собаки. Когда я приезжал к ней, то мечтал задушить эту борзую, чтобы все внимание и забота, на которые была способна ее хозяйка, шли исключительно мне. Я хотел сожрать без остатка всю любовь, которую готова была давать в этот мир Лена, и не хотел ею делиться. Я ревновал к этой костлявой четвероногой, похожей на вечно голодную лошадь и в тайне мечтал о том, как однажды ее собьет машина. Гнев закипал во мне, и чтобы мне не сносило крышу от ярости, я делал глубокий вдох и смиренно шел заваривать чай.

Лиза поступила на фармацевтический и стала реже видеться с Эдом, на котором пагубно сказывался разлад компании и самоубийство Славы. Он стал чаще пить, когда Лиза не видит, закрывался и уходил в себя, но продолжал эпатировать. Бывало, заваливался ночью к нам с Леной и читал в домофон стихи о ядерной зиме. Иногда он подкидывал подработки: вечерами мы разгружали фуры в аэропорту, а утром, на той же станции “Белопесоцкая”, продавали квас и шоколадное молоко. Я никогда не спрашивал Эда о происхождении всех этих халтур. “Знаешь, Да ня, нравится мне теперь пить квас, запивая его шоколадным молочком. Думаю, пару ящичков я приберегу для себя”. Денег хватало впритык, и надо было искать что-то серьезнее. К счастью, нам с ним повезло попасть на журфак, а затем и устроиться в местную газету. Эда там долго терпели, но после конфликта с главредом из-за статьи о панках в пещерах его с грохотом выкинули оттуда. Я же остался и продолжил писать конъюнктуру.

Лена работу искала с большой неохотой. Больше ее интересовало то, как обставить наш дом. Она тащила ковры, посуду, стулья, книги, торшер и даже желтое кресло, которое нашла на барахолке. Совмещая работу с учебой, я старался проводить время с Леной, но со временем она все чаще каталась на выставки без меня. “Утром во вторник мне просто удобнее, к тому же в залах почти нет народа”. Но несмотря на это, я был счастлив. Описывать наш счастливый быт нет никакого смысла. Могу лишь сказать, что с жить с Лизой мне было комфортнее — она лучше меня понимала.

— Поедем на Junkyard storytellaz? — спросила у меня Лена, когда влажным вечером я тихо вернулся домой.

— На кого?

— Ну группа такая.

— А когда?

— Завтра в шесть. Правда, мне надо там быть пораньше, они взяли меня фотографом, — похвасталась Лена, и, задрав голову, улыбнулась.

— Ого, поздравляю.

— Спасибо! Платят, правда, немного, но зато выдают оборудование. Так что, ты поедешь?

— Я бы с радостью, Лен, но я очень устал. Я бы хотел отлежаться дома.

— Все в порядке, я тебя понимаю, — сказала она, расстроившись, — мне просто немного страшно, и я хотела бы, чтобы ты там присутствовал. Но ничего, как-нибудь справлюсь.

Осень дождями обрушилась на маленький город. В сырости ветер холодом прожигал до костей. Темнота подступала к окнам чересчур рано, пугая и раздражая меня. Небо плыло серо-зеленой кляксой. Уныло темнели аллеи вдали от дома, где арки деревьев сливались в единый темный тоннель без просветов внутри. На следующий день, уже в ранних сумерках, Лена надела свою полосатую юбку и свитер — решила идти без пальто — заплела две косички, надела берет и накрасила губы яркой помадой.

— Тебе нравится?

— Очень! А ты не замерзнешь?

— Вроде бы не должна.

Проводив ее до светофора через окно, я заварил себе чай и лег на кровать с черной книгой Набокова — что именно было за произведение, уже и не вспомню. В те дни я много и беспорядочно читал — работа в газете обязывала. Весь день я планировал провести в кровати, но под окном появился Эд, и начал бросать в него шишками.

— Да ня, я знаю, что ты там, — сказал он, бросая очередную, — выгляни же, выгляни.

— Эд, ты что делаешь?

— Бросаю камешки и шишки в пустоту.

— Ты серьезно запускал камни?

— Нет конечно, так ведь и трещину поставить можно. Выходи давай, я с Лизой поссорился, мне нужно твое крепкое мужское плечо.

— Опять?

— Снова.

Я оделся и вышел. Эд был пьян, я понял это по одной только выходке с шишками. И скорее всего, ему нужен был тот, кто согласиться с ним выпить.

— Да ня, очень рад тебя видеть, — шатнулся он, — ну, пойдем.

— Куда?

— Как куда, —удивился Эд, — в поход за шотландским виски!

Денег с собой я взял немного, а посему приключение не должно было занять много времени. Когда, выходя из дома, прихватываешь с собой не все сбережения, то начинаешь думать о них, как о последних. Это удобно, ведь когда последние деньги лежат у тебя в кармане, ты всегда знаешь, сколько их точно осталось. Однако я не учел того, что Эд тоже был при деньгах.

— Что случилось? — спросил я, когда мокрый асфальт вывел нас за угол.

— Компании больше нет, Лизу я вижу все реже, ты вообще переехал. Эдичка остался не у дел, — грустно ответил он.

— Эд, ведь я переехал буквально через пару домов.

— Но все равно это уже не то. Ты не чувствуешь духа времени, Да ня, — последний слог моего имени подхватила ворона и унесла высоко в небо, — видишь, даже птицы со мной согласны. Эпоха сменилась, задули ветра перемен. Скоро весь наш порядок рухнет, и из этой низшей точки мы либо воспрянем, либо продолжим падать все ниже. Как раньше уже никогда не будет.

— Будет по-новому, может даже куда лучше, чем раньше.

— По-новому страшно. Лиза вообще мне сказала, что будет не хуже, не лучше, а по-другому. А я не хочу этого “по-другому”, я хочу, чтобы было как раньше. С вечно злой Аней, противным Пашей и страдающим, но живым Славой. Даже когда из поля общения исчезли Яна и Рита, мне уже было грустно, но там вовремя появился ты, и привел за собой Лизу и Лену. А сейчас ничто не спешит занять возникшую пустоту.

— Может, в этой пустоте тогда стоит пожить, а не бежать от нее?

Эд ничего не ответил. Вопреки его мнению, я и сам прекрасно ощущал перемены, но это не вызывало тоски. Я привык принимать все происходящее в моей жизни, как должное, лишь потому, что до поры мне все это нравилось. Мне нравились люди, появлявшиеся вокруг, нравились наши занятия и маленькие открытия, но стоило чему-то более интересному замаячить на горизонте, как все предыдущее отходило на второй план. Ощущение пустоты, о котором говорил сейчас Эд, я испытал лишь однажды, когда мы с Леной перестали общаться, и с тех пор всеми силами бежал от него.

— Вы же уже заходили сегодня, — смутилась продавщица, пробивая нам виски. Эд взял две бутылки.

— Если верить в вечное перерождение, то мы всегда заходили, и снова зайдем, — ответил он ей, расплачиваясь, — пойдем в подъезд, Да ня, — повернулся Эд ко мне, — будем почивать на обломках истории.

Привычный красный подъезд с вечнозелеными туями возле стен контрастировал с тяжелой осенней серостью. В этой грязной погоде подъезд смотрелся безжизненным, и даже зловещим. Эд набрал Антонову в домофон, и произнес фразу, способную открыть дверь в любой дом: “Это я”.

— Эд, но там же консьержка.

— Какая разница? Вряд ли она будет подниматься на девятый этаж спустя полгода после того, как там никто не появлялся.

На нашем месте было тихо и пусто. Надписи почти стерлись, банку для окурков убрали, а черный квадрат в углу, нарисованный пеплом от сигарет, совсем вымылся. Казалось, вот-вот скрипнет балконной дверью Паша, и, засмеявшись смехом гиены, скажет, что мы идиоты, перепутавшие этаж. Но этаж был все еще тот, просто уже не наш. Вздох Эда эхом отозвался среди кирпичных стен. Примерно в это же время показался Антонов. Он вышел к нам в сером халате и тапочках на высокой подошве.

— А, Лева, — грустно махнул рукой Эд, — я думал, нам кто-то из твоих домашних открыл.

— Вы чего здесь? — зевнул Антонов.

— Пришли о былом ностальгировать. А ты чего дома?

— Так выходной же.

— Я поэтому и спросил. Думал, ты с Пашей и Ксенией.

— Они у нее. К тому же я не хочу видеть Пашу.

— Никто не хочет, — улыбнулся Эд, — лучше выпей.

— У меня все дома.

— И что? Им не привыкать.

Антонов сделал пару глотков из бутылки.

— Даня, я думал, ты с Леной.

— Она уехала по работе.

— Понятно. Как тебе семейная жизнь?

— В целом неплохо.

Мы замолчали. Антонов передал Эду бутылку, и тот, сделав несколько жадных глотков, передал ее мне, после чего закурил. Лестницу наполнял горчичный запах пота, виски и табака. Первым тишину разбил Эд.

— Может, Колю позовем?

— Это вряд-ли. Он на даче.

— В такую-то погоду?

— Ему без разницы, где напиваться. Он хотел побыть один. Смерть Саввы даже его подкосила.

— Может, к нему поедем? Хотя нет, на это половина дня уйдет, — заговорил сам с собой Эд, — а что с Аней?

— Ее никто уже давно не видел, — сказал Антонов.

— Максимыч?

— Работает.

— Блять, — выругался Эд, — неужели никого не осталось?

— Никого, Эдичка, — покачал головой Антонов, — и я тоже скоро уже уйду. Завтра рано вставать.

— Ну и катись на хуй отсюда, — разозлился Эд, — мы с Да ней вдвоем управимся.

Антонов отхлебнул из бутылки и ушел. Эд закурил. Кирпичные стены снова заволокло молчанием. Из-за полупрозрачной балконной двери показался последний тусклый луч света.

— Скажи, — выпустил дым Эд, — ты помнишь, о чем говорил со Славой в последний раз?

— Мне кажется, я никогда с ним не разговаривал. Только ловил его ревнивые взгляды, когда перебрасывался с Аней словами.

— Это очень на него похоже, — рассмеялся Эд, — меня вот он в последний раз о смысле жизни спрашивал. Подошел и говорит, мол, Эд, в чем смысл всего этого? Зачем мы здесь и почему так страдаем? А я в ответ с улыбкой сказал, что все это шляпа, Славик, смысл жизни не нужно искать, ее просто нужно прожить. А парню, может, помощь нужна была. Вот он не разобрался и в петлю залез.

— Я думаю, не только из-за этого. Ты же сам говорил, что в тот день он узнал, что провалил все экзамены. К тому же он был безответно влюблен. Бог знает, что у него дома происходило, но мне кажется, что здесь было много факторов. Мы просто не заметили его трагедии, потому что каждый был занят собой.

— Наверно, ты прав. Вот скажи, Да нечка, как на тебе отразилась его смерть?

— Блять, Эд, ну и вопросы у тебя, — завелся я.

— Нет, ты ответь, пока мы вдвоем.

— Не знаю я, не думал об этом.

— Но она же повлияла на тебя?

— Эд, сука, ты чего от меня хочешь?

— Ответа, Да ня.

— Не знаю я, говорю же. Трагедией для меня она точно не стала. Смерть человека становится трагедией только для близких. Для остальных это лишь еще один эпизод на канве жизни.

— Знаешь, мне захотелось ударить тебя, но лишь потому, что ты прав. Пожалуй, я пойду, прогуляюсь, побуду один. Вот тебе закрытая бутылка, прибереги ее, а начатую я заберу с собой.

— Куда пойдешь? — спросил я.

— Туда же, куда и всегда — к речке под звезды. Только кажется мне, что это тоже уже не наш лес, а чей-то чужой.

Как только мы разошлись с Эдом, мне позвонила Лена. “У меня кончились деньги, а через пару минут кончится и заряд на телефоне. Еду зайцем, встречай в половине десятого”. И я, с полной бутылкой виски в руке, побрел на станцию в темноте. Судя по голосу, Лена была пьяна. В голове то и дело мелькали разного рода мысли, но я не обращал на них внимания. “Вот уебок, — думал я, — загрузил меня своей хуетой и съебался в лес, будто сраный Эрнст Юнгер”. Я был зол на Эда за то, что тот испортил мой выходной, но уже на подходе к платформе это прошло. Лена уже стояла там, не находя себе места.

— Мне страшно, — сказала она, глядя на меня сверху вниз.

— Прыгай, я поймаю, — ответил ей я, попутно заглядывая под юбку. Под черными колготками просвечивали белые трусы.

И она недоверчиво спрыгнула.

— Спасибо, — улыбнулась она, поправляя берет, — а откуда у тебя бутылка?

— Потом расскажу. Как все прошло?

— Невероятно просто! В команде оказались очень классные ребята, там был мальчик — Петя Ольшанский — очень веселый и классный, мы с ним договорились еще как-нибудь встретиться. К тому же он знает Марка, и был в нее влюблен когда-то, на этом мы и сошлись.

— Типа клуба разбитых сердец?

— Ага. Так а все же, откуда бутылка?

— От Эда. Он напился, загрузил меня и отдал бутылку.

— Ты же говорил, что хотел отлежаться сегодня… — недовольно сказала она.

— Ну да. Эд сам пришел, и начал кидать в окно шишками, — стал оправдываться я.

— Дань, ты не поехал со мной, когда я звала, но зато пошел пить с Эдом.

— Лена, ты и сама пила с каким-то Ольшанским.

— Да, но перед этим я работала. И к тому же я могла пить с тобой, но ты предпочел остаться дома и напиться с Эдом.

— Лен…

— Дань, не говори ничего. У меня ощущение, что ты просто променял меня на своего друга. Вспомни, мы даже с тобой перестали время проводить где-то вне дома.

— Потому что я устаю…

— Устаешь, и идешь пить с друзьями.

— Лена, я не хотел никуда сегодня вообще выходить.

— Так зачем вышел?

— Ты знаешь Эда.

— Да, а еще я знаю тебя. Так и скажи, что тебе просто хотелось провести сегодня время с ним.

— Лен…

— Все, ничего не хочу слышать. Дай мне время.

Дальше мы шли в тишине. Я с новой силой разозлился на Эда. Дома, раздевшись, мы в тишине легли спать. За окном было черное-черное небо, казалось, будто выше деревьев нет ничего, кроме тьмы. Следующим утром я принял решение никуда не идти и сказаться больным. На самом деле болела Лена — у нее было жуткое похмелье, и я остался ее выхаживать. Весь день мы провели в кровати, вставая только навстречу курьеру с едой. “Прости за вчерашнее, — сказала мне Лена, — сама не знаю, что на меня нашло. Порой мне очень стыдно за мои перепады настроения”. Мы смотрели Смешариков и уснули под какую-то песню Земфиры.

С тех пор все продолжило идти по-старому: виделись мы только по вечерам, а днем она либо спала, либо гуляла, все чаще с Ольшанским. “Петя очень хороший, — говорила она, — вам обязательно надо познакомиться, вы друг другу понравитесь”. Однажды она все-таки привезла его к нам — это оказался довольно худощавый парень с широкими скулами и вздернутым носом. Закуривая у нас на кухне, он поправил прическу, отодвинул подальше пиво и начал рассказ:

“Данным-давно, когда все трамвайные пути еще не были исследованы человеком, и вели в глухие леса и буераки, один трамвай уехал по одному из них и заблудился. Говорят, его до сих пор можно встретить, когда время переваливает за полночь, а на небе светит полная Луна.

И вот однажды я возвращался домой очень поздно с концерта, как вдруг, проходя мимо трамвайной остановки, услышал электрический звон. Спустя пару секунд ко мне подъехал трамвай — очень старый, с облупившейся краской и потертыми номерами на боках. Какое, думаю, странное, но удачное совпадение. Не долго думая, я запрыгнул в него, двери закрылись, и трамвай с лязгом продолжил свой путь.

Наощупь насобирал мелочь в кармане, но когда попытался заплатить за проезд, водитель лишь рассмеялся мне прямо в лицо своим беззубым, изъеденным временем ртом, и я понял, что попал в тот самый трамвай-призрак. Смотрю, а у водителя стекло лобовое завешано паутиной, вместо брелков висят настоящие летучие мыши — тоже посмеиваются над чем-то своим... А водитель смотрит хитро на меня и вдруг предлагает: "Задай-ка мне такой вопрос, который в течение этих тысяч лет мне никто не задавал. Если задашь — отвезу куда надо, а если не сможешь, то будешь ездить со мной до скончания вечности. И есть у тебя три попытки.

Ну тут меня пот холодный прошиб, я как задал ему вопрос: “Сколько звезд на небе?”, а водитель в ответ рассмеялся, назвал какую-то астрономическую цифру, и дальше ведет вдоль дороги свой бренчащий трамвай. Ну, я говорю ему: “Сколько костей в теле собаки?”, а в ответ он опять смеется, называет мне какую-то цифру, и поворачивает в сгустившийся перелесок. Я не могу уже, от страха ноги подкашиваются, в голове все плывет, крыша едет, ну я и ляпнул ему: “А почему тараканы не живут в поручнях трамваев?”. Тут он призадумался вдруг, остановился резко, и говорит: “Знаешь, парень, такого вопроса я еще никогда не слышал. Ты молодец, отвезу я тебя, куда нужно”. После чего он со скрежетом повернул свой трамвай, и мы снова въехали в безлюдную искрящуюся Москву. “Кстати, — говорит он мне, — ты вообще знаешь, что тараканы собою являют? Ну, — отвечаю я, — это букашки такие противные. Эхх ты, — вздыхает водитель в ответ, — ничего ты не знаешь. Сейчас тебе все расскажу”.

И тут водитель начал рассказ:

“Данным-давно, когда все трамвайные пути еще не были исследованы человеком, и вели в глухие леса и буераки, людей было очень мало, и жили они бок о бок с тараканами. Они тогда были другие — белые, пушистые, мордочка острая, хвостик с кисточкой, размером чуть больше кошки и чуть меньше собаки. Все-все понимали, но говорить не умели. Сколько в доме было людей, столько и тараканов. Ужинали все за одним столом: вот сидит отец, глава семьи, рядом его жена и дочь, а напротив таракан-папа, таракан-мама и их дочь. Все белые, пушистые, мордочка острая, хвостик с кисточкой, все-все понимают, но говорить не могут. В быту помогали даже: скажешь ему — принеси тапки, и он принесет. Скажешь — сходи за водой, и он сходит.

И был у людей в то время король, и была у того короля дочь. Хотелось ей замуж, прям невтерпеж. Ну и нашли ей какого-то прыщавого принца. Всех-всех позвали на торжество во дворец, всех людей и всех тараканов. И ходил средь людей тогда колдун, звали его Ых. Жил он далеко на отшибе, и его пригласить, конечно, забыли. Обиделся Ых на короля, и наслал на принцессу проклятие: кто ее поцелует в день свадьбы, тут же превратится в тысячу тысяч мерзких существ. И пробегал мимо дома Ыха один таракан — белый, пушистый, мордочка острая, хвостик с кисточкой, весь в свадебных ленточках и колокольчиках, все-все понимает, но говорить не может. И услышал тогда таракан это проклятие, и побежал во дворец, где уже начиналась церемония. Забежал таракан в зал, а там уже принц и принцесса готовятся целоваться, ну он раз подпрыгнул — вклинился между ними, так принцесса его ногой отодвинула. Второй раз прыгнул — вклинился между ними, так принцесса его другой ногой. Тогда он подпрыгнул в третий раз, и втиснулся аккурат между их губ. Тут же раздался гром, молнии засверкали, а таракан превратился в тысячу тысяч букашек.

Прошли сотни лет, и все белые и пушистые тараканы, как и все белое и пушистое, вымерли в процессе эволюции. Остались только люди, и тысячи тысяч букашек, которые живут до сих пор с людьми, и даже едят иногда за одним столом. Все так же все понимают, лишь говорить не умеют. Но в проклятии Ыха, как и в любом проклятии, был один нюанс: превращенный в букашек может вернуть свой облик, если всех этих букашек кто-нибудь поцелует. Так что если вы перецелуете тысячу тысяч тараканов, то вполне вероятно, что в награду за свой поступок обретете, наконец, верного друга, или заработаете психическое расстройство”.

По завершении своей истории Петя пододвинул пиво к себе и сделал три больших глотка. Лена смеялась и аплодировала. В целом, как человек он был вполне себе ничего, возможно, даже пришелся бы по душе Эду. Но меня он раздражал. Особенно раздражало в нем то, какие взгляды бросала в его сторону Лена. На меня она никогда так не смотрела. Но стоило мне поднять эту тему, как она сразу же говорила, что я веду себя как бешеный пес, который гоняется по двору за собственным хвостом и ревнует ее ко всем остальным.

Осень шла чередом, снимая по пути яркие гирлянды листьев со всех деревьев. Со временем я сумел выстроить хрупкий баланс между учебой, работой и Леной. Мы снова катались на выставки и даже посетили пару концертов. В один момент я даже решил освоить гитару, и, к всеобщему удивлению, это вышло у меня очень легко и естественно. Эд пророчил мне музыкальное будущее, а Лена, хоть и не говорила этого вслух, тихо завидовала тому, что обуздать интрумент у меня вышло быстрее, чем у нее.

Минул сезон тыкв и летучих мышей, а история о трамвае-призраке и вовсе выветрилась из памяти. Незаметно, как часто бывает с такими вещами, подкрался мой день рождения. Я и сам бы не вспомнил, если бы на банковский счет не стали сыпаться поздравления. Телефон разрывали звонки, а на соцсети обрушились сообщения. Эд и Максимыч угрожали сюрпризом.

— Когда будешь отмечать, Да ня?

— Думаю, в пятницу.

— Лучше б, конечно, день в день, а то очень хочется выпить, но пятница, как это водится, всегда ближе, чем кажется. В нашем случае уже завтра.

По дороге домой купил бутылку игристого и любимый торт Лены — своего любимого торта у меня никогда не было. С глухим хрустом ключ провернулся в двери, и за ней я услышал смех Лены: как оказалось, дома у нас был Ольшанский.

— Даня, — сказала Лена с улыбкой, болтая бокалом вина в руке, — а мы тебя ждали. Мы с Петей сегодня были в лесу у реки, в такую темную серость там так приятно, будто это обложка альбома какой-то немецкой группы. А почему ты решил взять игристого? — спросила она, увидев бутылку.

Помада ее размазалась, глаза с зеленым отливом блестели. На ней были красные колготки, длинная юбка в клетку и рубашка с жилеткой. Я понял, что Лена забыла про мой день рождения. Стало до боли обидно, но я решил поиграть с ней.

— По осени меня иногда тянет на игристое, тем более, когда есть повод.

— А что за повод? — улыбнулась она, продолжая играть бокалом. Ольшанский занервничал. Он сидел, старясь не смотреть мне в глаза, и молча всасывал своими утиными губами красное.

— А ты угадай, — улыбнулся я, опираясь рукой на комод.

— Тебя повысили? — радостно крикнула она.

— Мимо.

— Эд с Лизой снова сошлись?

— Мимо. Дай подскажу, это связано с датой.

— Странно, на даты у меня память обычно хорошая, — задумалась Лена, — годовщина нашего знакомства?

— Мой день рождения, — улыбнулся я. От каждой ее неудачной догадки становилось лишь неприятнее.

Комната замолчала. Лицо Лены застыло в удивлении, она даже перестала играть бокалом. Ольшанский вздрогнул, встал со словами “Был рад увидеться, поздравляю”, надел пальто и покинул квартиру. Я достал торт.

— Мой любимый… — с ужасом сорвалось с ее губ.

Выстрел игристого эхом отозвался под потолком. Лена дернулась, рывком встала со стула и прыгнула на меня.

— Прости меня, — повторяла она, покрывая поцелуями шею, — прости, пожалуйста, я виновата…

— Да забей, случается всякое. Я и сам про него не вспомнил, если бы не поздравления.

Эта фраза уколола ее. Лена заплакала.

— Дань, я ужасна. Прости меня, пожалуйста, мне очень стыдно. От меня нет ни поздравления, ни подарка.

— Хотя бы Ольшанский ушел, — улыбнулся я.

— Он тебе настолько не нравится? — посмотрела на меня Лена.

— Почему же, просто сегодня он не совсем к месту, — соврал я. После событий этого вечера Ольшанского я терпеть не мог, спасибо, что не пришлось выгонять его силой.

— Да, согласна, все это так глупо вышло. Я такая дура, Дань. Хочешь, я больше не буду звать его к нам?

— По-крайней мере не в ближайшее время.

— Хорошо. Даня, как ты вообще меня терпишь?

— Давай не об этом. У нас еще бутылка игристого и целый торт.

— Дань, я не смогу, мне очень стыдно.

— Лен, все в порядке. Давай сделаем вид, что это генеральная репетиция, а сам праздник будет только завтра.

— Ты это сейчас серьезно? — с надеждой в голосе спросила она.

— Вполне. А пока давай наслаждаться тем, что у нас есть.

По-началу Лена вела себя скованно, будто парализовано, но со временем отошла, как отошло на второй план и отсутствие поздравлений, и мой день рождения, как вышедший в темноту Ольшанский и отступили на время мысли об отсутствии денег. Хаотично переключались песни на ноутбуке, ее помада только сильнее размазалась, в том числе по моим щекам. В какой-то момент Лена ушла в комнату, и принесла жестяную коробку из-под конфет марки “Красный октябрь”. Внутри, вперемешку с обычными сигаретами, лежала та самая, подаренная ей Николой. “Я хочу прямо сейчас”. Незнакомый приятный запах заполнил кухню. Голову наполнил туман, тело приятно расслабило. После этого выкурили обычную сигарету, тоже одну на двоих.

— Ты желание загадала? — не до конца осознавая себя, спросил я.

— Какое желание? — удивилась Лена.

— Ну, Никола ведь говорил, что его сигарета исполнит одно желание и спасет тебя.

— Черт, а я и забыла. Наверно, хочу быть счастливой.

— Наверно, надо было не вслух говорить.

— Черт. Теперь не сбудется? — улыбнулась Лена, поворачиваясь ко мне — к тому времени мы уже перешли на кровать.

— Не знаю. А сейчас ты не счастлива? — спросил я.

— Не уверена. У меня нет никакого дела, которое приносило бы мне удовольствие, и я не знаю, чего хочу в этой жизни.

— Но у тебя же есть я.

— Данечка, ты не вся моя жизнь.

— Мне одиноко, обидно и очень тебя не хватает, — неожиданно сказал я.

— Но я же тут, я рядом.

— Только физически. да и то не всегда, вспомни, когда мы с тобой трахались в последний раз? Летом мы вообще не одевались. Я же вижу, что мыслями ты уже давно где-то далеко.

— Это сейчас было мерзко, — поморщилась она.

— Тебе мерзко думать о сексе со мной?

— Нет же…

— Так давай прямо сейчас?

— Я не хочу

Я молча положил руку ей на бедро и начал вести ее вверх.

— Перестань! — крикнула Лена, убирая ногу и приподнимаясь на кровати, — ты сам не понимаешь, как ведешь себя сейчас?

— Прости… Мне так плохо в последнее время. Мне не хватает тебя, я устал от работы и учебы, устал от бесконечных мыслей о том, где взять денег, устал от того, что не могу дать тебе ту жизнь, которую хочу.

— Даня, это не оправдание! Давай сейчас ляжем спать, и все завтра обсудим, потому как сейчас никто из нас не может ничего сообразить. Только больше не трогай меня.

Спустя пару минут она уже мирно сопела. Я еще долго не мог уснуть. За окном мерно бил дождь, отскакивая от карниза. Фары покидающих двор машин гоняли тени по потолку. Мне вдруг захотелось ее задушить, но я не смог поднять руку, будто она весила несколько тонн. Дождь за окном барабанил быстрее. Тени на потолке тоже ускорились. Попытавшись встать, я не смог не то что подняться, даже пошевелиться. Ватное тело не слушалось. Дыхание перехватило от страха. Дождь ударял по металлу все чаще, стук превратился в шум без конца и начала. Казалось, что прямо сейчас капли пробьют в карнизе дыру. Тени мелькали перед глазами, как в калейдоскопе, сменяя одна другую в ужасной скорости. И вот, в миг кульминации всего этого ужаса, я кажется смог уснуть.

Напряженно вскипел чайник, нервно забурлила вода в лучах синей подсветки. Налилась горячо и ошпарила листья. Про чай от Лены я и думать забыл. Чернел кипяток, ненавязчиво наполняя немногословную комнату ароматом.

— Поставила брекеты?

— Это все мама. Подарила мне на Новый год здоровые зубы, в то время как я просила ноутбук. Зато Андрей получил 4к телевизор, как и хотел, — поморщилась Лена.

— Зубы тоже неплохо. К тому же дороже.

— Какая разница, что дороже? Я просила совсем о другом…

Мне снилась наша первая с Леной встреча после разлуки? Снилась ли? При взгляде на ее белые кружевные носки я вновь оказался в той же кровати. Повернуться не смог, но краем глаза заметил, что Лена спит рядом. Неужели это был сон? Или я сплю прямо сейчас?

— Тебе сильно досталось? — напугано обращатилась она ко мне.

— Не очень, — соврал я. От внезапности первых ударов в ушах почему-то поднялся звон.

— Прости…

— За что? Не ты же била.

— Но получил-то ты из-за меня. Я Лена, кстати.

— Знаю. Я Даня.

Снова сон? Или только воспоминание? За окном шумной стеной рушился дождь, в ушах вновь поднимался звон. Я все еще был не в силах пошевелиться. Глазами провожал мерцающие со скоростью света тени. Может, я сплю прямо сейчас, и все это просто кошмар.

— Все хорошо? — спросила сонная Лена.

— Да, все в порядке, спи, — наблюдал я свой ответ со стороны.

Это точно был сон, ведь я даже не мог открыть рта.

“В электричке некуда ткнутся — сплю на ходу.

Листья шкрябают, разбиваются под ногами

В их хороводе нет места”.

Что это? Откуда оно взялось у меня в голове?

“Она оставила серьги снова. С тех пор, как стала оставаться у меня, такое случалось все чаще. Маленькие, круглые, с тремя серебряными полосками. На ушах они почему-то казались больше, чем были на самом деле”.

Лена таких никогда не носила.

“Глубокий густой будний вечер морозной Москвы. Небо прикинулось темно-синим, растянулось до Лужников, и даже чуть дальше. Помятой бумагой шуршат листья на тротуарах, битыми тарелками трещат под ногами. Машины фарами обжигают прохожих. Все церкви уже закрыты, некуда больше приткнуться”.

Перед глазами стали мелькать образы, которых я никогда не видел. Неужели я вышел за границы сознания, и смог заглянуть в будущее? Хотя, вероятнее, просто сошел с ума. Воспоминания тасовались с реальностью, как карты в колоде, перекрывая друг друга. Что из всего этого было на самом деле? Я вдруг ощутил себя в страшном круговороте событий, из которого мне никогда не выбраться. Холод пробирал до костей, а ощущение жути происходящего не давало уснуть. Я чувствовал, как накаляется и краснеет мозг, выдавая очередной образ. Вместо теней перед глазами теперь уже проносилась вся жизнь. Она пролетала прямо передо мной, пока я лежал на кровати, утягивала в свой причудливый морозный водоворот, где я мог быть лишь свидетелем без права на поступок. Спустя несколько часов, а может быть и минут, воспаленный разум окончательно истощился, и тяжеленные веки захлопнулись над глазами. Утром я проснулся со следами слез на щеках, собрался и ушел на работу. В течение дня я даже не вспомнил о том, что ждет меня вечером.

— С днем рождения, Да ня! — крикнул Эд, и всучил мне бокал игристого вместе с хрустальной совой.

— Опять Друзя в карты обыграл? — улыбнулся я.

— Нет, эту сам выточил. Если сравнишь с той, которую я дарил Лене, увидишь, что моя выполнена по золотому сечению.

— С днем рождения! — крикнул Максимыч, взорвал хлопушку и всучил мне конверт с деньгами, — там от меня и Николы.

— Блять! — испугался Никола, — Я чуть подарок не уронил. С днем рождения, Данич! — прохрипел он, затаскивая в прихожую здоровый проигрыватель.

— Где вы его достали? — спросил я. Я ли?

— Где был, там уже нет. Теперь там лишь пустота космоса и пара блох, — бросил Эд, закуривая. От упоминания космоса мне стало не по себе.

— А где Лена? — спросил снова я, оглядываясь по сторонам.

— Впустила нас утром, и уехала за твоим подарком, — сказал Максимыч, — к твоему приходу у меня уже приготовлен коктейль, благо, аперитив ты уже проглотил, ибо без него вкуса ты не поймешь.

Он протянул мне стакан объемом около литра, в котором плескалась темная жидкость. “Это “сирень и крыжовник” — сказал Максимыч, — пей давай”. И звон бокалов прошелся по комнате. Играла пластинка “Placebo”, первый альбом, тот самый, что я дарил Лене.

— Хороший, все-таки, звук у этой дуры. Знал бы ты, сколько она весит, — сказал Эд.

— Ты ее даже не поднимал, — засмеялся Никола.

— Я все на глаз вижу.

К моему приходу ребята украсили и убрали квартиру. В ней было очень легко и светло, торшер уютно светил на желтое кресло. Не знаю, что именно, но что-то в ней изменилось. Впервые собственное жилище пришлось мне по вкусу. Вдруг зазвенели ключи, дверь отворилась и на пороге показалась Лена.

— Леночка, ты как раз вовремя, попала на “Сирень и крыжовник”. — протянул Максимыч ей свой бокал.

— Спасибо, но я ненадолго, — сухо сказала она. С днем рождения, Дань, — протянула она мне коробку и какую-то пластинку. Альбом “Placebo” как раз доигрывал последнюю песню.

— В каком смысле ты ненадолго? — переспросил я, не обращая внимания на подарки.

— В прямом. Я вернусь жить к родителям на какое-то время.

Игла слетела с пластинки и проигрыватель робко поскрипывал. Все в комнате замолчали, и только Эд жестом дал знак Максимычу, чтобы тот мешал новый коктейль.

— Но почему? — не соображая ничего, спросил я.

— Так будет лучше для нас обоих, — голос у Лены дрогнул, она рисковала расплакаться в любую минуту, и очень этого не хотела. На ней были длинные брюки из вельвета и растянутый свитер.

— Лена, я не понимаю.

— Ты хочешь обсудить это при остальных? — спросила она.

— Я хочу знать, почему ты решила уехать.

— Хочешь превратить свой же праздник в фарс? — злобно сверкнула она глазами.

— Называй, как хочешь.

— Хорошо! — взорвалась она, — будь по-твоему, давай устроим из этого цирк! Эд, расскажи, в каком виде ты меня сегодня застал?

— Лен… — тихо отступил Эд.

— Тогда я сама! Все утро я провела в слезах, из-за тебя! — крикнула Лена.

— Из-за меня? — возмутился я.

— Да, из-за тебя! То, что ты вчера сделал, было омерзительно! Ты вообще помнишь вчерашнюю ночь?

— Она была ужасна, меня терзали кошмары.

— Ах, тебя блять кошмары терзали? — кричала она, — Ты вчера мою жизнь в кошмар превратил! Я проснулась из-за того, что ты пытался меня задушить!

Молчание остальных стало еще тяжелее.

— Как задушить? — пошатнулся я, — я ведь даже пальцем пошевелить не мог после сигареты Николы.

— Это правда, — отозвался он, — штука убойная.

— Не пизди! — с ее глаз сорвались слезы, — я проснулась и-за того, что твои руки сжимали мою шею. Я это ясно чувствовала, у меня даже дыхание перехватило! Я умоляла тебя остановиться, но ты лишь давил все сильнее, и отпустил только когда я заплакала.

— Лена, я клянусь тебе, этого не было, — взмолился я.

— Было! Ты душил меня и предъявлял мне за Ольшанского, шептал, что он делает в нашем доме и сколько раз за день он меня уже выебал.

— Заткнись! Этого не могло быть, я лежал, как прикованный, и видел кошмары.

— Если ты ничего не помнишь, то это только твои проблемы, — сказала она, успокоившись, — в любом случае, я с тобой больше не собираюсь жить под одной крышей. Сегодня я собрала все свои вещи, и отвезла их домой. Я вообще не хотела ехать тебя поздравлять, но мама уговорила. Она просто не знает, в чем дело.

— Лен, давай просто обсудим все это, как взрослые люди. Нам же было так хорошо вместе.

— Нет, Дань, не было. В последнее время я чувствовала себя так, будто обязана уделять тебе внимание, даже когда этого не хочу. Мне было тяжело, мне тебя не хватало, а ты пропадал то на работе, то на учебе.

— Я работал на то, чтобы нам было где жить и что есть, — крикнул я.

— Только это не повод проводить время вместе лишь дома по вечерам. Я чувствовала себя так, словно мы уже много лет в браке, и я гожусь лишь на то, чтобы создавать дома уют и готовить.

— Но я же стал снова ходить с тобою на выставки!

— Хороша ложка к обеду, Дань. Мне это было уже не нужно.

— Зато было нужно с Ольшанским!

— Дань, прошу тебя, не приплетай его.

— Ты проводила с ним больше времени, чем со мной. И я еще должен молчать об этом?

— Дань, ты никогда не мог понять того, о чем я тебе говорю. Мелочи — основа глубокой связи. А в мелочах мы с тобою расходимся. Все это время ты лишь копировал меня, даже не пытаясь стать чем-то самостоятельным. В отличие от Пети, с которым мне было интересно.

Я кинулся на нее, но Эд и Никола меня удержали.

— Неуравновешенный ебанат, — разрыдалась она, — Максимыч, ты же дарил мне купон на одну услугу адвоката?

— Дарил, — неуверенно промямлил Максимыч.

— Так сделай так, чтобы этого уебка в жизни моей больше не было.

Она громко хлопнула дверью. Я кинулся было за ней, но Эд и Никола снова меня удержали: я мог лишь бессильно наблюдать в окно то, как она уходит прочь от меня. Второй раз за сутки я проживал худший кошмар. Впервые в жизни меня обвинили в том, чего я не совершал. Впервые в жизни я почувствовал себя побежденным.

Развязка

Капли дождя кололи уставшие веки. Я толком не успел протрезветь, а уже шел через ливень рядом с Эдом. Мы пили всю ночь, а утром Никола с Максимычем покинули нас, прибрав за собой, за что им спасибо. “Держись, Данич”, — сказал усатый бочонок мне на прощание. Максимыч с сочувствием обнял.

— В нашем с тобой случае, Да нечка, лучшее лекарство от скорби — выпивка. Поэтому сегодня я хочу сделать тебе еще один подарок, и сводить тебя в рюмочную, — сказал Эд, как только открыл глаза.

— Эд, откуда у тебя деньги? — спросил я, хотя в сущности мне это было не важно.

— Я устроился на работу, к отцу в аэропорт. Хотел еще вчера рассказать, но был не момент. Скажи, а ты правда душил ее ночью?

— Нет конечно, я что по-твоему совсем ебанутый? — крикнул я.

— Ладно, не горячись, лучше хлебни, — он протянул мне бутылку того самого виски, который купил, когда мы сидели в подъезде, — я же говорил, она нам еще пригодится. Теперь мы с тобой, Да нечка, два покинутых странника, способных на подвиги.

До самой станции мы с ним шли в тишине, лишь изредка отпуская комментарии о погоде. Остатки виски, недопитые дома, решили взять с собою в дорогу. В электричке было тепло, сухой воздух резал нам ноздри. Эд не понимал, достаточно ли я пьян, чтобы со мной говорить, а потому колебался. Колеблющийся Эд был подобен сомневающемуся Дон Кихоту, а значит был смешон и невозможен.

Я злился на Лену. Хотелось сломать ее совсем, вывихнуть все, что только возможно, раздавить сердце, которое, подобно маленькому зверьку, забилось, полное ужаса, в далекий угол под ребрами. А уже от этих мыслей хотелось плакать. Еще неделю назад ничего не предвещало беды и было так хорошо. Действительно было, или я просто не замечал ничего? Во-всяком случае, наверняка я мог знать лишь одно: последний наш секс стал таким же коротким, как первый. По одну сторону электрички давали рыжий закат. Осенью их стало больше. Лена всегда говорила, что они несут за собой счастье.

“Приехали, — сказал Эд, — предпоследняя остановка нашего корабля, дальше в метро, в лабиринт, в самый Ад!”. Я где-то слышал, что манера говорить с человеком перекликается с манерой мыслить при нем. Интересно, наедине с Лизой Эд был другим? Я ведь так и не спросил у него, как они разошлись.

Поезд метро с ревом унес нас куда-то в центр. Дорогу я полностью доверил Эду, но когда из динамиков донеслось “Китай-город”, то недовольно посмотрел на него.

— Блять, ты серьезно?

— Верь мне, — сказал он, и мы сделали шаг.

Идти бульварами было больно: на каждом углу всплывали воспоминания. Здесь мы с ней пили водку из горла, а тут, если свернуть налево и немного пройти, можно коротким путем выйти на “Лестницу”. Летом она щелкала тут фотоаппаратом, и, слушая лязг трамваев, мы пили кофе по дороге в кино. Там магазин пластинок, здесь кафе с китайской лапшой. Неоновая вывеска там точно такая же, как в Питере, и отражение от нее в ее зеленых глазах было таким же. “Больше ты никогда не пройдешь с ней по этим местам” — повторял я себе, чуть ли не плача.

“Пришли” — буркнул довольно Эд, и нырнул под вывеску “Зинзивера”. Я хорошо знал эту рюмочную, мы с Леной как-то пили здесь после выставки. Ничего хорошего в этом заведении произойти с человеком не может. Если подобному месту и суждено было появиться на свет, то именно на Покровке.

Внутри было пусто. Шершавые желтые стены цвета вареной сгущенки были покрыты надписями. За покрытой белой советской плиткой барной стойкой скучали вялые бармены. “Мы будем двенадцать хреновух” — с порога сказал Эд, возбудив в этих уставших людях живое неподдельное любопытство, — “И что-нибудь надо поесть”. Ему предложили гренки и бутерброды. Он взял всего и побольше. “Ну, Да ня, будем” — сказал он, чокнувшись со мной стопкой. Мы заняли стол подальше от чужих глаз, в самом углу. На черном круге контрастно стояла доска с уже десятью шотами.

— Хороша хреновуха, — поморщился он, утерев рот рукавом, — ну, рассказывай, как ты?

— Хуево.

— А если развернуть?

— Очень хуево.

— Нет, Да ня, это не дело. Вчера ты разговорился только в жопу пьяный, и тебя ненадолго хватило. Я намерен повторить успех и вывести тебя на разговор.

Слово “Ненадолго” больно резануло по уху.

— Эд, меня вчера Лена бросила, как я могу быть, по-твоему?

— Вот, уже лучше, но недостаточно хорошо. Давай по второй.

И мы выпили по второй, а затем и по третьей. Между ними был бутерброд или два. Закат догорел за окном, и в сумраке ночи рюмочная стала заполняться людьми. К концу подноса все места вокруг уже были заняты — суббота. Эд пошел за вторым, и скоро вернулся. “Смотри, какая красивая рядом женщина” — указал он на сидящую справа блондинку с бледными лицом и высокими скулами. Она сидела одна, точно ждала кого-то ,и неспешно пила свое темное пиво. Лена такого никогда не любила, зато оно нравилось мне.

— Простите, — взял Эд ее за плечо, — а как вас зовут?

— Дарья, — улыбнулась она.

— Какое у вас красивое имя, будто птицы напели, — не унимался Эд.

— Ты еще кто? — прогудел подошедший лысый здоровый мужик, походящий более на медведя.

— Эдуард, работаю в авиации, — не растерялся Эд, и подскочив, подал ему руку.

— Я тоже Эдуард, — неуверенно произнес мужик.

Было видно, что решимости одного Эдуарда бить морду другому несколько поубавилось. Он стоял и прикидывал, стоит ли игра свеч, и не выгонят ли его за такое из заведения. Знай он порядки “Зинзивера”, то был бы спокоен, но раз уж он сомневался, значит был здесь не свой, и это играло на руку Эду.

— А я сразу понял, что вы Эдуард, — перешел Эд в контратаку.

— Это как же? — нахмурившись, спросил медведь.

— Эдуарды выбирают себе самых красивых женщин.

Блондинка улыбнулась, мужик-медведь смягчился и выпил. Эд предложил ему хреновухи и тост.

— Первый — офицерский! За ПЗД! — и Эд выпил. Эдуард и его спутница смотрели с непониманием.

— Эдичка, — промурлыкала блондинка, — а что такое ПЗД?

— Ну как же, Дарья, — умилился Эд, будто объяснял что-то ребенку, — За ПЗД значит “За присутствующих здесь дам!”

Это слышали все столы в округе, за которыми зааплодировали и тут же выпили. Медведь Эдуард и мой Эд сразу стали друзьями.

— Эдичка, а почему ваш друг такой грустный? — не унималась Дарья.

— От него вчера ночью ушла любовь всей его жизни, и пока что он в образе, — продекламировал Эд.

— Ну спасибо, блять, — шепнул я.

— Какой кошмар, — воскликнула Дарья, поспешив тут же меня обнять. Медведь Эдуард был не против: во мне он не видел угрозы. Пока Эдуарды вели беседу о чем-то своем, Дарья расспрашивала меня, как же так вышло, постоянно причитая “Какой ужас” и “Как же так, вы ведь такие молодые”. В это время на нашем столе возник третий поднос хреновухи. В глазах все плыло, голову затянуло глухим туманом. “Лена, Леночка, где же ты, забери меня отсюда” — молил я про себя. Рос вокруг шум, музыка становилась громче. Эд куда-то пропал, прихватив с собой второго и Дарью. В проклятой рюмочной я оказался совсем один.

— Щен, ты здесь как? — Лиза выросла из-за пелены бесед за столами.

— Лиза? — я не поверил своим глазам, — ты здесь что делаешь?

— Пришла с подругами. А ты?

— С Эдом. От меня вчера Лена ушла.

— Знаю, — грустно сказала она, присаживаясь напротив. На столе был нетронутый поднос хреновухи.

— Откуда? — изумленно выкатил я глаза, — Эд сказал?

— Нет, мы с ним не общаемся. Я тут с девочкой, которая дружит с Ольшанским, он вчера ей похвастался, что Лена к нему переехала.

— Вот сука! Мне сказала, что уезжает к родителям.

Мы молча выпили.

— Видимо, тост Николы оказался пророческим, — с тоской вырвалось у меня, — в жизни Лены стало больше мужчин и меньше мужчин.

— Лена — сука, Щен, тебе давно стоило это понять, — с холодом в голосе произнесла Лиза.

— Но я все равно люблю ее.

— А любишь ли?

Лиза резала меня заживо, ей всегда это хорошо удавалось. Сейчас, оказавшись беззащитным в алкогольном плену, это было еще больнее. Но где-то на самом краю сознания я соглашался с ней. Соглашался, и не мог себя за это простить. До меня начало доходить, что я никогда не желал счастья для Лены, я желал обладать ей, как птицей в клетке, желал подчинить себе. Стыд захлестнул меня, и я снова выпил. Я вспомнил, как во время одной из наших ссор Лена показательно уселась напротив и стала читать Мураками. Если женщина весь день не разговаривает с тобой, все еще можно наладить. Если женщина при тебе начинает перечитывать Мураками, то ваши отношения уже ничем не спасти.

— Щен, я не хочу мучить тебя допросами и нравоучениями, тебе и без этого тошно. Просто пойми, что мы все сами задаем себе сценарии. Так задай себе тот, который тебя устроит. Но сначала пойми, что тебе важно. Без этого никак.

— Пустите, суки! — раздалось с середины зала: Эд отбивался от охранников, которые пытались его скрутить. Как позже выяснилось, он на сорок минут занял единственный туалет, разговаривая со своим отражением в зеркале и обвиняя его во всем.

— Пустите, я сказал, — вырвался он и замер, — а теперь, всем тихо! Тихо, блять!

Рюмочная замерла в ожидании. Стихли последние разговоры, и сотни глаз устремились на Эда. Тишина тяжким занавесом опустилась на все столы. Прочистив горло, Эд начал читать Есенинский сорокоуст. Его никто не смел перебить, и даже охранники, которые пару минут назад хватали его, теперь в восхищении слушали пьяного Эдичку, героя маленького городка на отшибе, которого освещали потолочные лампы. Когда он закончил, рюмочная захлебнулась в аплодисментах. Остаток вечера ему наливали бесплатно.

Увидев перед собою Лизу, Эд зарыдал и кинулся ей в ноги. “Прости меня, ради Бога, прости меня ради всего святого!” — умолял он. Затем мы продолжили пить втроем.

— Тебе разве к подругам не надо? — спросил я ее.

— Неа, тут мне сейчас важнее. Я все равно не хотела с ними идти.

— А красивые подруги? — не унимался Эд.

Прошло еще полчаса, прежде чем мы вышли курить. На улице Эд упал под ноги полицейским. Его быстро скрутили и прижали к стене. “Пустите, жандармы режима!” — кричал он, отчего полицейские давили на него только сильнее, пока Лиза пыталась договориться. “У него сегодня зарплата, у его друга вчера был день рождения. Ну посмотрите на него, он прилично одет, работает в авиации (Эд успел прожужжать этим все уши нам обоим и паре посетителей рюмочной заодно). Он хороший, но когда перепьет становится очень дурной. Отпустите его, и мы сразу же уедем домой на такси”. На такие условия они согласились. И даже помогли запихнуть Эда в такси. Когда я забирал вещи из рюмочной, то на углу заметил трамвай с паутиной на лобовом стекле. Водитель открыл дверь и поманил меня жестом, но стоило мне сделать к нему первый шаг, как меня тут же окликнула Лиза: “Щен, не зевай”.

В такси мы успели проехать немного, ведь пьяный Эд начал во всю материть таксиста и даже умудрился обозвать его “мордой нерусской”. Завязалась закономерная драка, в которой трезвый неробкий малый отстоял честь всех представителей народов из средней Азии, а Эд, промахнувшись, ударил меня, вместо него. Второе такси заказали не до дома, а до вокзала, и почему-то уже от Кремля.

— Да ня, у тебя можно будет остаться? — спросил пьяный Эд на платформе.

— Да, Лизе тоже, — ответил, шатнувшись, я.

До отправления было еще десять минут, и я решил по-быстрому сбегать в туалет. Вернувшись, мне показалось, что электричка уже отходит, и я запрыгнул в последний вагон. Стоя в тамбуре набрал Лизе.

— Вы где? — спросил я.

— В третьем вагоне с конца, нее пропустишь. Ты успел?

— Да, только запрыгнул, иду.

В третьем вагоне их не оказалось. Я снова набрал, но не смог дозвониться. Кроме меня, судя по ощущениям, в электричке не было никого. Было холодно и слишком плохо. Я написал им, чтоб ждали меня на станции, ведь электрички должны прийти одна за другой. Усевшись удобнее, я провалился между реальностью и сном, прямо как в день рождения. Мне виделся вагон с мертвецами, которые тянут ко мне свои тонкие костлявые руки. Они кричали и звали меня к себе, перелезали через почерневшие деревянные сиденья, а я, спрятавшись под пальто, просил их остановиться и не прекращая звал Лену. Из небытия меня вырвал звонок.

— Щен, твою мать, ты где, — Лиза громко кричала в динамик.

— В электричке, — сонно ответил я.

— Мы ждем тебя уже минут десять, Эд чуть опять не подрался тут с кем-то.

Голос из динамика прохрипел остановку “Космос”.

— Мы идем к Эду, как доберешься до города, позвони, — сказала Лиза и сбросила трубку.

Я выбежал на платформу. Сердце бешено колотилось, дыхание было сбито. Загудела и уехала моя электричка, в вагонах которой виднелись черные тени. Я выпустил пар изо рта. Вокруг не было ни души, только ветер играл в голых ветвях деревьев, и яркие звезды дырами в небе горели над головой. Я вспомнил, как Лена указывала мне на эту остановку, когда мы ехали в аэропорт. Значит, дом был не так уж и далеко. Я закурил. Эта мысль вызвала у меня облегчение, а сигарета заставила проблеваться. “Так больше нельзя” — пронеслось у меня в голове голосом Лизы.

Дома я оказался под утро. Яркими желтками глаз встретило меня пузатое чудище автовокзала. Улица пугала своей пустотой и завораживала свободой. Дома я обнаружил, что Лена забрала все, кроме своих синих носков с рыжими лисами. Они лежали под батареей. Я поднес их к самому своему лицу, вдохнул ее запах и зарыдал. Ложась спать, я прижимал их к себе.

Эпилог

“Чуть не влетели мы вчера, Да нечка, в какой-то блудняк. Если б не Лиза, стражи правопорядка давно бы нас на ремни пустили” — задумчиво говорил Эд следующим утром, когда мы курили у меня на балконе. Лиза уехала днем, но обещала скоро вернуться. Когда проснулся, то обнаружил, что в тех местах, за которые меня хватали мертвецы в поезде, на рукавах пальто были прожженные дыры.

— Что думаешь делать теперь? — спросил меня Эд.

— Жить, — просто ответил я.

И не соврал. Я жил, и сумел пережить первые мысли о самоубийстве. Пережил обиду на Лену, и написал свой первый рассказ, очень корявый, но неплохой. Там главный герой свел счеты с жизнью из-за несчастной любви, и пожалел об этом в последний момент. Сносил пару пальто и избавился от всех вещей, что помнили Лену. Ее носки с лисами, что я так обнимал, затерялись в бесчисленных переездах.

Со временем понял, что мне хотелось любить, но еще сильнее я пытался сбежать от той пустоты, которую ощутил однажды. Я разыгрывал роль в театре, где не было места любви — лишь желание тешить себя. Я думал, что Лена уже никуда не денется, что мы будем вместе всегда. Но заморозить жизнь невозможно. Лиза оказалась права. Это детская мечта, которая с криком и болью рушится от столкновения с реальностью. Пробуждение от подобного сна было мучительным.

Я сменил немало работ и еще больше женщин, пережил пандемию и пару войн, гулял на свадьбах, разводах и похоронах, бросил и начал курить, проводил Эда с Лизой в Питер, а затем и в Литву. Заделался проституткой в мир русской литературы, но так и не смог привыкнуть к ощущению, когда прощаешься с человеком до понедельника, а в следующий раз увидишь его лицо на надгробной плите. Зато с улыбкой понял, что с каждым семяизвержением становился все ближе к настоящему искусству.

Паша, по слухам, ушел наемником куда-то на Ближний восток и погиб от ранения на войне в заливе, которой не было. Антонов и Ксения поженились, Слава повесился, Риту забрала передозировка. Эд открыл логистическую компанию в Литве, купил себе дом и завел двух детей. Они были счастливы вместе с Лизой. Максимыч стал адвокатом, и взял к себе под крыло Николу. Иногда мы с ними виделись, и даже пили вместе, вспоминая былое. Что стало с Аней мне, увы, неизвестно.

И сейчас, сидя возле рюмочной с Леной, я вспоминал этих людей, которые всю свою молодость истратили запасаясь злом, а в итоге большинство стали лишь именами, выброшенными после шторма обломками юности. И в это было трудно поверить. Глядя на Лену сейчас, я понимал, что со временем ее лицо беспощадно изменилось под давлением времени. И если в случае старика Селина два года — срок достаточный, чтобы с первого взгляда безошибочно отдать себе отчет в изменениях, успевших обезобразить лицо, когда-то даже очаровательное, то в моем случае прошло куда больше времени.

— Мы снова вернулись к неловким паузам? — улыбнулась она.

— Ты и этого не забыла?

— Не смогла.

В это время знакомый бармен принес нам шоты.

— Я часто задумывалась о том, как повернулась бы моя жизнь, не окажись в ней тебя, — сказала с улыбкой Лена.

— И до чего дошла?

— Она бы не стала такой яркой, я бы многому не смогла научиться, а даже если б смогла, то это случилось бы сильно больнее и позже.

— Я тоже так думаю.

— Про меня? — хихикнула она.

— Про нас обоих, — сказал я, и выпил.

— Ты и впрямь изменился, — серьезно сказала она, — Как по-твоему, начни мы сейчас все заново, ничего бы не получилось?

— Можно снова встретить человека, но упразднить время — никогда.

— Это слишком размытый ответ.

— Я люблю тебя, как человека, и благодарен, что в свое время ты была в моей жизни. Без тебя я стал бы совсем другим. Но сейчас между нами бы ничего не вышло. И нет, мы больше никогда с тобой не переспим.

Лена нахмурилась. Знакомый бармен принес еще шотов. Она нетерпеливо выпила свой и сказала без злобы:

— Как забавно все поменялось. Теперь уже будто бы я пытаюсь дотянуться до тебя.

Лена растворилась в толпе. Знакомый бармен, слышав обрывки фраз, спросил меня, кто это был.

— Просто воспоминание из далекой юности.

— Надеюсь, хорошее? — улыбнулся он мне, теребя свою бороду.

— Возможно, одно из лучших.

____

— Чем занимаешься?

— Снова пишу про нас.

— Не надоело за столько лет?

— Поэтому и хочу поскорее закончить.

Дети раздора IV

2024-11-18T14:40:10.332Z

— Я слышала, Щен теперь вырос в матерого пса, — шутила Лиза при встрече, — что ж, поздравляю. Искренне рада за вас.

Ветер перегонял между улиц белые лепестки цветущих повсюду вишен. На этот раз Лиза решила добираться на электричке, и я встретил ее на станции, напротив пузатого здания автовокзала с нелепой крышей. Празднование дня рождения Лены было намечено на вечер, поэтому первую половину дня мы с Лизой были предоставлены сами себе.

— Я думал, ты будешь к экзаменам готовиться, — предположил я.

— Надо же когда-то отдыхать. К тому же они уже послезавтра, сделать больше я уже не успею, — улыбнулась мне Лиза. На ней были короткие джинсовые шорты, черная длинная футболка и громоздкая цепь.

— Уже так скоро…

— Щен, ты хотя бы что-то читал перед ними?

— Неа. До сих пор мне всегда везло, надеюсь, повезет и сейчас.

Стояла теплынь первых июньских дней. Менялось пятнистое небо: либо белело, либо, напротив, синело — теплый ветер перегонял флотилию облаков до линии горизонта и обратно.

— Надеюсь, ты все привезла? — спросил я.

— Так ты еще и умудряешься во мне сомневаться? — с наигранным возмущением закатила Лиза глаза.

— Ну чего ты начинаешь…

— Да я шучу, Щен! Я же знаю, как все это для тебя важно.

— Спасибо.

— Всегда к твоим услугам. Слушай, такие погоды стоят, может закинем вещи к тебе и пойдем пить пиво на лавочке?

Долго меня уговаривать не пришлось. Через пятнадцать минут в ближайшем ларьке, где меня уже узнавали, были куплены несколько банок. Можно было взять больше, но никто не хотел напиваться перед началом вечеринки. К тому же на улице пиво остывает быстрее.

Ни в одном из пройденных нами дворов не нашлось достойной скамейки. Солнце резало глаз, ветер нежно гладил листву, ритмично скрипели качели с потертой краской. Мы с Лизой прошлись еще немного, и решили уйти в в лес, который был теперь совсем рядом. Дорожная пыль с песчаных тропинок оседала на кеды. Зудели в траве полупрозрачные крылья первых стрекоз. Мы шли через овраги, кусты и колосья.

— Щен, ты решил турпоход устроить?

— Нет, просто раз уж мы тут, давай выйдем к реке.

Лес стал реже, березы сменились на сосны. В нос ударил запах смолы. По правую руку разверзся овраг.

— Ого, а тут на санках зимой не катаются? — спросила Лиза.

— И не только на санках. Эд рассказывал, что он как-то съехал зимой с этого склона в чугунной ванне и сломал себе руку.

— Бедолага. Может ему тогда еще и голову задело?

— Нет, это у него от рождения.

Деревья закончились резко, будто кто-то провел линию на воображаемой карте. Перед нами открылось широкое поле с высокой травой и цветами. Чуть подальше, словно очерчивая границу, жались ивы к реке.

— А здесь ничего, — улыбнулась Лиза, — самое то для первого летнего пива.

Из-за проблесков солнца листва над головами казалась похожей на зеленую перфокарту. На берегу мы отыскали полено, на котором и сели. Река ненавязчиво вливала свой шум между нашими фразами. Для комаров было слишком рано, зато самое время для мелких рыб, то и дело выпрыгивающих из воды. Нелепые птицы заинтересованно провожали их взглядом.

— Лена знает, что ты ей подаришь? — спросила Лиза, щелкая пивом.

— Нет конечно, это сюрприз. Как думаешь, ей понравится? — раздался второй щелчок с моей стороны.

— Думаю да. Ты очень внимателен к ней, она оценит такое.

— Ты правда так считаешь?

— Нет, Щен, хочу тебя успокоить, — посмотрела она на меня и ударила кулаком в плечо, — ну конечно правда, ты чего?

— Не знаю, мне так тревожно. Я так хочу, чтобы ей все понравилось.

— Даже если ей не понравится, — Лиза отпила пиво, — то что тогда? Вы же не разойдетесь из-за одного неудачного подарка.

— Я знаю, но мне почему-то все происходящее между нами кажется таким хрупким.

Лиза задумалась.

— Знаешь, возможно это не так плохо. Отношения это тебе не монолитный бетонный блок, который залили один раз и навсегда. Они в любой момент могут закончиться, прямо как жизнь. Поэтому важно ценить каждый момент.

— Снова потянуло на философию?

— Надо же тебя просвещать, а то так и останешься трясущимся подростком с единственной надеждой на удачу.

Мы помолчали. Где-то в высоком небе зловеще крикнула птица. Мимо нас по реке заскользили, непонятно откуда взявшиеся, красные бумажные кораблики.

— Смотри, Щен, — указала мне на них Лиза, — загадывай желание.

— Есть и такая примета?

— Теперь будет. Только загадывай с умом.

Я загадал и отпил пиво. Бесконечный солнечный день растянулся над нами куполом, стряхнув в сторону все облака.

— Тебе не бывает скучно с Эдом? — спросил я у Лизы, — понимаю, с Эдом априори не может быть скучно, но нет такого чувства, будто ты…

— Получил то, что хотел, и тебе это вдруг перестало быть интересным?

— Да. Как ты узнала?

— Женское сердце не обманешь, — улыбнулась Лиза, — но нет, у меня никогда не было такого. Думаю, это тоже нормально. Отношения — динамическая система, где вы оба меняетесь со временем. Главное себя не терять.

— Значит, это пройдет? — с надеждой спросил я.

— Щен, ты так ничего и не понял…

Второе пиво мы решили допить по дороге. Необходимо было успеть разобрать все то, что привезла с собой Лиза, и купить кое-что по дороге. К тому же Эду не терпелось встретиться с ней.

— А почему он не пошел с нами? — спросил я.

— Я сказала, что хочу побыть с тобой вдвоем.

— А он?

— А что он? Ты с ним дольше, чем я, так что если он и начнет ревновать, то скорее тебя.

Взяли еще вина в магазине. Лена должна была появиться часам к пяти, а первые гости еще на час позже. Мы условились, что все приготовления я беру на себя.

Не дожидаясь появления остальных, Эд показался у меня на пороге.

— Имениннице я устрою сюрприз, — сказал он, — три раза прокричу филином и выбегу из коридора. Я для этого даже хрустальную сову принес.

— Эдя, ты где ее откопал?

— В “ЧГК” выиграл. Шучу, просто как-то раз встретил в бане Друзя, а затем обыграл его в карты.

Вино и фрукты были охлаждены, сигареты закуплены, а еда заказана. Лиза укуталась в объятия Эда, как в пуховик, а я неспешно курил, то и дело поглядывая на часы, стрелки которых застыли на без пятнадцати пять, и даже не думали двигаться.

— Волнуешься? — промурлыкала Лиза?

— Опять женское сердце подсказало?

— Не, у тебя просто нога трясется.

— От нервов, Да нечка, нужно стопочку бахнуть. У меня как раз есть с собой, — сказал Эд.

Звон домофона ворвался на кухню. Все трое вздрогнули. Я сорвался с со своего места. Пришедшим оказался Никола.

— А где все, где именинница? — спросил он, запыхавшись. — У тебя, кстати, лифт не работает.

— Так общий сбор к шести.

— А-а-а, а я-то думал к пяти. Тогда как раз успею приготовить подарок.

— Это какой же?

— Увидите. Мне нужно совсем чуть-чуть времени и много пространства. Я пошел.

— Можно с тобой? — спросил Эд.

— Это таинство не следует наблюдать неподготовленным. Но тебе, Эдя, можно.

— Ура! — подхватил Эд, и увел Николу в большую комнату. — Когда появится Лена, постучите три раза, и мы выйдем с хрустальной совой.

— Есть идеи о том, что они будут делать? — спросил я у Лизы.

— Приличной ни одной. Я думаю, пора открывать игристое, время уже подходит.

На собственный день рождения Лена опоздала на двадцать минут. Все это время мы с Лизой перекидывались догадками, чем Эд с Николой занимаются в комнате по-соседству. Под веселые разговоры выпили по бокалу. “Смотри-ка, игристое тебя успокоило, — сказала с улыбкой Лиза, — нога перестала трястись.” К приходу Лены лифт заработал. Мы постучали в большую комнату трижды, после чего пошли открывать входную дверь. Лена стояла в белом кружевном платье и легких сандалиях. От вида ее полностью обнаженных ног у меня перехватило дыхание.

— С днем рождения! — протянула ей Лиза бокал игристого.

— С днем рождения! — поцеловал ее я.

— С днем рождения! — заорал Эд, выбегая из комнаты с хрустальной совой над головой.

— Ребята, это так классно! Спасибо вам всем большое, я сейчас заплачу.

— Елена, не плачьте, — усмехнулся Никола. Сегодня вас ожидает приятная компания и не менее приятные подарки. Передайте-ка мне игристого, я скажу тост. Спасибо, — кивнул он Лизе, — Елена, сегодня вам восемнадцать, и отныне ваша красота запечатается, и останется с вами навеки. А еще с вами на веки останется Даниил. Он для вас, как якорь для корабля. Поэтому я хочу выпить за крейсер Аврора, у которого целых четыре якоря. Желаю вам побольше мужчин в жизни и поменьше мужчин в жизни!

После тоста игристое полилось кипучей рекой. Гостей встречать взялся Никола. Первыми появились Паша, Ксения и Антонов. За ними пришел Максимыч с ингредиентами для коктейлей в двух черных пакетах.

— Леночка, сегодня я буду дарить тебе коктейли нежные, как ты сама. А еще вот, — он протянул ей глянцевую бумажку.

— Что это? — удивленно улыбнулась Лена.

— Купон на единоразовое оказание любой адвокатской услуги.

— Максимыч, а мне можно такое же? — спросил его Эд.

— Эдичка, ты слишком проблемный, на тебе и подзаработать можно.

Аня со Славой не пришли. Справедливости ради, их и не звали — не хотелось превращать день рождения Лены в фарс. Максимыч тут же ушел вершить мешанину, а в домофон раздался звонок — оказалось, приехал курьер с едой. Эд вышел его встречать с бокалом игристого и настойчиво предлагал выпить.

— Ну как, согласился? — спросил его Паша.

— Убежал, — махнул рукой Эд, — ну ничего, мне же больше достанется.

— Друзья, — обратил на себя всеобщее внимание Никола, — давайте дарить подарки.

— Я уже отстрелялся, — крикнул из-за плеча Максимыч.

— Маэстро, мы вас не отвлекаем. Елена, этот подарок для вас был подготовлен давно, а заговорен на удачу лишь сегодня. От всей души дарю вам счастливую сигарету, она спасет вас от беды и исполнит любое желание.

— Коля, — обратился я к нему полушепотом, — это обычная сигарета?

— Нет конечно, — шепнул он мне, — с травой.

Лена ничего не услышала.

— Леночка, вот вам хрустальная сова. Выиграл ее для вас у Друзя, — шатнулся вперед Эд.

— Серьезно? — поперхнулась Лена.

— Конечно! Как-нибудь расскажу поподробнее.

Антонов молча всучил конверт с деньгами от троицы. Лиза подарила сертификат — куда, не успел разглядеть. Я подарил Лене пару книг и пластинку группы Placebo — первый альбом. Как-то раз мы проходили по Маросейке мимо магазина пластинок и пленки, и Лена буквально вцепилась в витрину с этим винилом. “Это мой самый любимый альбом, — сказала она, — и самая любимая обложка”. Спустя две недели я попросил Лизу купить эту пластинку и придержать у себя, чтобы не заметила Лена. Сегодня ее час настал.

— Ого, — сказал Эд, — вот это вещь. Не знал, что у тебя есть проигрыватель.

— Его и нет, — смутилась Лена, — мне показалось, она будет красиво смотреться у меня в интерьере.

— Елена, да вы эстет, — сказал Никола.

— Господа, коктейли готовы! — крикнул Максимыч, протягивая белую жидкость— начинаем сегодня со снежной забавы.

Стаканы Максимыч всегда приносил свои. Те самые, почти литровые.

— Вкусно, что там? — спросил Эд.

— Кокос чувствуешь?

— Да.

— Вот его там нет.

Лена приобняла меня, опираясь на подоконник, и укусила за ухо. Ее голые ступни липли к линолеуму.

— Вот и я теперь совершеннолетняя, — сказала она, — могу покупать пиво и сигареты не только в магазинах для своих. Мои социальные очки это только увеличит.

— Я думал, они всегда были на высоте. Хотя теперь ты водишься с парнем, который младше тебя.

— Не волнуйся, так уж и быть буду тебе покупать, — улыбнулась она, заглядывая мне прямо в глаза, — Спасибо тебе.

— За что? — удивился я.

— За все. Кстати, ты же помнишь, что нам скоро в Питер?

— Конечно, — соврал я. Про Питер я и думать забыл.

Половина июня сгорела у нас за спиной вместе со всеми экзаменами. Так и не дождавшись их результатов, мы с Леной сидели на деревянных скамейках утренней электрички в аэропорт. Наши спины вспотели от рюкзаков. Лена, прищурив глаза, постоянно зевала. Ветер трепал ее волосы, а раннее солнце оранжевыми линиями поднималось по голым коленям. Духота вагона съедала меня, угрожая свалить в дремоту.

— Смотри, — растолкала меня локтем Лена, — остановка “Космос”. Забавно так.

Накануне поездки в Питер она осталась у меня — родителям же соврала, что ночь проведет у подруги. Под пасту зачем-то открыли ром из домашнего бара, вкуса которого я не помню. Затем в программе был очередной концептуальный фильм. Мы целовались уже минут тридцать, когда Лена сказала мне: “И все-таки я хочу прямо сейчас”. В свете холодной Луны я впервые увидел изгибы ее белого тела. “У меня есть секретная родинка прямо под грудью, теперь о ней знаешь еще и ты”. Наш первый секс закончился не начавшись. Много я от себя не ждал, в отличие от Лены, которая, недовольно вздохнув, отвернулась от меня и уснула. Сейчас она продолжала зевать рядом со мной.

— Пора выходить, приехали.

Аэропорт встретил стерильным аптечным запахом и слепящим сверкающим полом. От бесконечных цифр и стоек регистрации у меня рябило в глазах. Повсюду гудели чемоданами люди, почему-то преимущественно желтыми. Пространство вокруг было слишком вылизанным, и от того безжизненным.

— Дань, ты во всем этом ориентируешься? — спросила Лена, хватая меня за рукав.

— Да, тут все не так сложно. Ты что, никогда не летала?

— Неа. С тобой в первый раз. А еще у меня мандраж перед полетом.

— Тогда надо зайти позавтракать.

Это было ошибкой. Лену вырвало прямо мне в ноги омлетом с лососем, стоило нам оторваться от земли. В Пулково мы обедать не стали. Разговорчивый таксист вез нас по вантовому мосту через развязку.

— Вы, ребята, откуда? — спрашивал он.

— Из Екатеринбурга, — ответил я.

— Ого! Не близко конечно. На “Алые паруса” приехали?

— Нет, по работе. Я фотограф, а моя жена интерьерный дизайнер, — на этом месте одуревшая от полета Лена не выдержала и улыбнулась.

— А сколько ж вам лет?

— Двадцать три каждому.

— Выглядите сильно моложе.

— Это все холода нашей родины.

Я снял квартиру в центре — на Большой Конюшенной 15. Высокие потолки, широкая лестница, лепнина в углах, белые стены. Две просторные комнаты и даже настоящая ванна — редкость для Питера. Под окнами резал брусчатку напополам бульвар и росли деревья, которых, в силу необъяснимых причин, в центре города на Неве тоже на редкость мало. Носились туристы и лениво плыли машины. Женщины с таксами надменно прогуливались в сторону здания ДЛТ.

— Квартира просто невероятная! — воскликнула Лена, — наверное, дорогущая?

— Не то чтобы очень, — соврал я, даже не зная, зачем.

Когда начинаешь врать в мелочах, привыкаешь, и врешь уже по инерции. Траты на квартиру составили около сорока процентов бюджета поездки. Накопить на Питер особого труда не составило: Эдичка сообразил предприятие по торговле мороженым на железнодорожной станции “Белопесоцкая”. Бог знает, где он достал столько стаканчиков, но расходились они хорошо. Первое время мы сами их продавали, а затем делегировали наш бизнес Паше с Николой за небольшой процент — реального соотношения доходов с расходами они все равно не знали.

— Это тебе, — сказал Эд, когда мне на карту упала крупная сумма, — насладись своим летним отпуском в полной мере.

— Эд, мне кажется, там больше, чем мне причитается, — воспротивился я.

— Мы с Лизой никуда не едем, а на пиво нам хватит. Растряси город Петра так, Да ня, чтобы тебя туда больше никогда не пустили.

Город показался мне очень неоднородным, фактурным, рельефным и однотонным одновременно. Слишком много жары от асфальта и желтизны на фасадах. Узкие улицы, толпы туристов и небо в решетке троллейбусных проводов. Весь первый вечер мы просто слонялись по городу — Лена широко улыбалась, высоко задирала голову, разглядывая крыши домов, и бесконечно щелкала затвором своей камеры. С собой мы привезли около трех катушек пленки.

— А мы будем кататься на кораблике? — спросила она.

— Конечно.

С наступлением темноты загорались неоновые вывески. Желтый сменялся зеленым в отражении ее глаз. Путь во все бары нам был закрыт, поэтому приходилось успевать купить выпивку до десяти — к региональным правилам пришлось привыкать. Возвращаясь домой по залитым электрическим светом улицам, Лена норовила заглянуть в каждый двор-колодец. “Каждая уважающая себя пара должна хотя бы раз переспать в туалете клуба, — сказала она мне тогда, выдыхая дым, — но у нас нет клуба, так что давай попробуем на столе”. По утрам она долго расчесывала волосы, сбившиеся за ночь в комок. Завтракали мы обычно на набережной, старясь занять место на веранде.

— Куда поедем сегодня? — спрашивала она, попивая кофе.

— Ты же хотела на кораблик.

Поднялись на борт одними из первых, чтобы занять места на носу. Ржавые прутья перил покрывали доски с обшарпанной краской. Когда мы опирались на них ладонями, трещины приятно царапали кожу. Ветер в каналах был холоднее, чем в переулках, и куда злее. Подобно псу, я подставлял голову ему навстречу и закрывал глаза. Лена же, широко расставляя руки, запускала его в свои рукава, которые взволнованно метались по сторонам. Нева текла бесконечностью перед нами, вызывая головокружение. Задрожал наш корабль, загнусавил гид в мегафон: “На этой набережной когда-то…”, и мы отчалили. После двух часов качки сойти на берег было блаженством. Солнце грело брусчатку, готовую зашкворчать сковородкой.

— Может, сходим куда-нибудь пообедать? — предложил я.

— Я бы попозже, а то повторится ситуация с омлетом в самолете, — неловко улыбнулась Лена.

Разглядывали башню на пяти углах, прятались от дождя в чебуречной. Домой ехали уже на такси. Утром одна часть Питера отражалась в другой. Весь день провели дома, только пили и спали. Вечером Лена выбежала танцевать в ливень. Я помню голландские углы у Казанского собора, помню виды с вершины Исаакиевского, и как на Невском отбивались от навязчивых чайных торговцев. Помню мост на Канонерском острове, Зимний дворец, красные стержни ростральных колонн, а самое главное, все линии тела и ее вкус. Только в Питере понял, как много проблем могу доставить мне ее брекеты.

В один из дней Лена потащила меня по секнондам за винтажными вещами, где мы спустили большую часть денег. По дороге обратно заблудились во дворах — арка из бликующей глазури завела нас не туда. Пришлось получить по лицу от наркомана, который подумал, что мы пришли за его закладкой. В ответ сломал ему ногу лежащим неподалеку кирпичом.

— Сильно досталось? — спросила она меня.

— Не, не очень, — соврал я, испытывая легкое ощущение дежавю.

В последнюю ночь мы почти не спали. За окном уже стихли машины и хмельные компании, только ветер шумел в листве. Все фонари уже успели погаснуть, и где-то далеко на востоке занимался рассвет, такой голубой, с примесью зелени, будто газ из конфорки.

— Я впитаюсь в тебя и стану тобой, даже если ты будешь против.

— Ты же знаешь, что я только за.

А мне все было мало. Я будто стремился слиться с ней, стать ей самой и заменить ее. Волосы у нас стали одной длинны, одеваться мы стали похоже, я стал слушать ту же музыку и даже читать те же книги. Рядом с Леной меня всегда пьянило восторгом. Мое наслаждение наконец-то потеряло привкус несчастья. Уезжая, мы чувствовали себя бессмертными. И небо стояло такое нежное, трепетно-розовое, то и дело срывавшееся в синюю глубь.

— В Питере сменил стиль, Да ня? — спросил меня Эд при встрече. После Питера Лена осталась у меня еще на одну ночь, а следующим днем мы решили увидеться с остальными.

— Ага. Нравится?

— Тебе идет. Подходит, как пугалу плащ — и-де-аль-но!

— Эд! — ткнула его Лиза под ребра, — перестань. Щен, тебе правда так лучше.

Компанию мы застали на футбольной площадке, которую Максимыч уже успел окрестить “Овалом” из-за ее причудливой формы. Как оказалось, за наш питерский отпуск подъезд резко обрел популярность у наших сверстников и даже тех, кто был сильно младше. Знакомых тихих раздолбаев соседи были готовы терпеть, но новые громкие лица — уже совсем другое дело, закончившееся скандалом, полицией, консьержкой и камерами. В подъезд нам был вход закрыт. “Мы снова задали тренды, — говорил Эд с сигаретой в зубах, — в прошлый раз было то же самое: место, которое мы облюбовали, тут же приобрело популярность и умерло. С этой площадкой будет так же”. От скошенной свежей травы вокруг пахло пустотой. Лена сразу подсела к Лизе и начала в красках описывать ощущения от поездки.

— А где остальные, Эд?

— Паша, Ксения и Антонов скоро придут. Аня тоже должна появиться с минуты на минуту. Никола мониторит результаты экзаменов.

— А они еще не пришли разве? — удивился я. После первого путешествия мне было уже все равно, справился я или провалился.

— Сегодня должны как раз. — ответил Эд.

— Щен, какие планы на будущее? Ну кроме женитьбы. — спросила Лиза. Лена смутилась.

— Без понятия. Если смогу, пойду на журфак, если нет — пойду работать.

— О, на журфак можем вместе, — предложил Эд внезапно.

— Ты же хотел в театральное, — удивился я.

— Да нечка, ну какой серьезный поэт может выйти из театрального?

— Эд, ты хочешь быть поэтом? — спросила Лена.

— Леночка, я уже поэт, осталось лишь состояться. А ты куда пойдешь?

— Я во ВГИК хочу, на кинооператора.

— Киношник и журналист не уживутся, — задумчиво сказал Эд. Лиза снова ткнула его локтем под ребра.

— Я вот на фармацевта хочу пойти, — сказала Лиза, — тем более опыт в химии есть.

К этому времени пришла хитросплетенная троица. Паша и Ксения шли впереди, а чуть позади плелся Антонов, уже заготовивший пива на всех.

— Так спокойнее ждать результатов, — сказал он.

— Антонов, вот ты кем хочешь стать? — спросил Эд, открывая пиво себе и Лизе.

— Педагогом.

Паша рядом взорвался от смеха.

— Чтобы всегда быть рядом с молодыми девочками? — спросил он, задыхаясь.

— Нет, просто детей учить хочу, — равнодушно ответил Антонов.

— Да чему ты их научить можешь? Пиво пить и водить маргиналов в подъезд? — не унимался Паша.

— Хватит, — толкнула его Ксения, — ты просто сам не знаешь, чего в жизни хочешь, вот и завидуешь.

— Любовь моя, в этой жизни я хочу много денег и никогда не работать, — ответил ей Паша своей хищной улыбкой, — как и любой разумный человек.

Паша мне никогда особо не нравился. Мы могли с ним поговорить наедине, но такой близости и привязанности, как Эд, он у меня не вызывал. Его глумление над Антоновым мне не понравилось, но я списал это на нервы: все-таки он тоже переживал. Нужно было сменить тон разговора.

— Ксения, — спросил я, — а ты на кого собираешься?

— Я в политику хочу, — ответила она.

— Тебе пойдет, — воскликнул Эд, — вот тебе точно пойдет! Коллеги, давайте же выпьем за то, чтобы мечты сбывались.

Белая пена разлетелась пузырями по резиновому покрытию поля. Солнце стояло высоко и слепило в полной уверенности, что его никто не достанет. Паша натянул на глаза черные очки. Лена с Лизой продолжили обсуждать Питер. То и дело до меня доносились фразы разряда “Как тебе это?” и “Ты обязательно должна сходить в…”. На горизонте мелькнула знакомая фигура Ани рядом с каким-то парнем, которого я поначалу принял за Славу.

— Надеюсь, она его не к нам ведет, — нервно бросил Эд Паше.

— Не, ты чего, она не настолько сумасшедшая, — ответил Паша, напрягшись.

— Это что, он? — удивленно спросила Лиза.

— Да, — ответил Эд.

Мы с Леной единственные упорно не понимали, с кем идет Аня. Не доходя до нас, они разделились: Аня направилась к нам, а ее спутник свернул за угол, и я увидел, что он был не сильно нас старше — вероятно, ему едва было за двадцать. Перепрыгнув через ограждение, Аня уже была злой и хищно скалилась, будто предчувствовала дальнейшие шутки.

— У вас сегодня семейный день? — усмехнулся Паша.

— Заткнись нахуй, — грубо оборвала его Аня.

— А чего без мамы тогда? Или он как раз к ней пошел? — не унимался Паша. Сегодня он вел себя вызывающе противно.

— Паша, блять! — сорвалась на крик Аня.

— Это ее отчим, — наклонился ко мне с шепотом Эд.

— Как отчим? — переспросил я.

— Вот так. Пару лет назад ее мать вернулась с корпоратива, и привезла с собой это чудо.

— Сколько же ему лет?

— Около двадцати пяти.

Какая, должно быть, невообразимая наносится травма ребенку: наблюдать, как мать, окосевшая от алкоголя, падает в объятия человека, вдвое моложе ее и немногим старше тебя, видеть, как кутает она свои губы в его, и как он заполняет собою когда-то твое пространство. Но думать об этом мне было некогда: конфликт Ани и Паши тем временем лишь обострялся, они оба уже срывались на крик.

— Какой же ты жалкий, — кричала она, — ни на что не способен, кроме как других доебывать.

— А ты просто злая сука, влюбленная в Эда.

— Паша! — крикнула Ксения.

— Ну ты и уебок, — зарычала Аня. Она была похожа на обороняющееся дикое животное, которое загнали в угол.

Стремительно разгоравшуюся войну прервал звонок телефона. Это был Максимыч.

— Вы так орете, что я вас через два дома слышу. Скажи всем, что пришли итоги экзаменов.

Максимыч бросил трубку. Все резко полезли в телефоны проверять свои результаты. На лицах менялись эмоции, перескакивая от раздражения к радости. Мы с Эдом и Антоновым веселились, Паша поуспокоился, Лиза и Аня радовались, а Ксения приуныла, В целом, все были довольны собой. Все, кроме Лены. “Я не сдала,” — в ужасе прошептала она, и заплакала. Я тут же бросился к ней, вокруг нависло тугое молчание. Ее плечи вздрагивали в такт всхлипам. “А почему нам звонит Максимыч, если за сайтом вызвался следить Никола?” — спросил вдруг Антонов, но его вопроса никто не заметил — все пытались хоть как-то утешить Лену. Мы с Лизой обнимали ее, Эд молча и нервно курил, предлагая Лене трясущимися руками взять сигарету. Даже Аня не смогла остаться в стороне, и присела к ней со словами поддержки. “Я ни на что не гожусь, — тряслась Лена, закрыв голову руками, — я ни на что не гожусь. Никогда не годилась, и только лишний раз удостоверилась. Мама меня убьет.”

Я не мог ничего ей сказать, лишь обнимал крепче. Я знал, что никак не могу ей помочь, и от этого лишь острее чувствовал свою беспомощность и злобу на мир, на себя и на Лену за то, что она заставляет меня чувствовать себя так. Я хотел задушить ее и уничтожить все прекрасное в ней. Эд закурил вторую. Паша с Антоновым растеряно стояли в стороне. В этот момент, словно с неба, появился Никола — тоже заплаканный.

— Вы что, уже обо всем знаете? — спросил он, едва сдерживая слезы.

— Да, только что посмотрели. — ответил Антонов.

— Что посмотрели?

— Результаты экзаменов…

— Какие экзамены, Лева?! — крикнул Никола Антонову, — Славик повесился.

Его слова вызвали эффект упавшего колокола: сначала всех оглушило тишиной, а затем в ушах поднялся звон. Внезапная Славина смерть всколыхнула компанию, пронзила ее копьем и поделила на до и после. Каждый теперь понимал, что общаться как прежде уже никто не сможет, но не до всех это еще дошло. Никто не хотел в это верить, особенно после того, как еще пару мгновений назад все вы все вместе грезили о каком-то будущем. Когда ты сидишь со своими друзьями, и каждый из вас видит себя главным героем этой жизни, новость о смерти товарища отрезвляет и пожирает тебя. Башня, которую вы так скрупулезно строили, рушится под резким ударом молнии.

Я не был настолько знаком со Славой, чтобы заплакать. Смерть малознакомого человека не вызвала во мне почти никаких эмоций. Смерть вдалеке всегда кажется слишком абстрактным явлением, которое тебя никогда не настигнет. Смерть поближе впечатляет уже сильнее, но все равно недостаточно. Вероятно, это просто был шок, но в ту минуту я задумался о том, насколько нормально я вообще реагирую на вещи вокруг себя. Я вгляделся в Пашу и Эда, но они тоже не плакали. От этого сделалось легче. Казалось, что самыми близкими людьми для Славы были Аня, Никола и Антонов, которые сейчас выглядели словно котята, которых во сне окатили водой.

— Кажется, мы сегодня нажремся, — буркнул Эд, обнимая Лизу.