грибни:ца

«дк — это про радость и надежду». Интервью с баром-сообществом «делай культуру»

2025-07-17T14:01:46.868Z

делай культуру — бар, который открылся в Москве в 2018 году. Его лозунг — «Ни сервиса, ни слуг» — призывает переосмыслять то, как работает сфера услуг, и разрушать устоявшиеся в ней иерархии. Вместе с гостями бара дк создают проекты, где они рефлексируют об опыте труда, и проводят активистские и культурные мероприятия. Сотрудни:цы бара принимают все решения горизонтально и получают одинаковую зарплату.

Мы поговорили с ребятами из дк: они рассказали нам, как трансформировался проект сквозь года и каково это — быть горизонтальным общепитом в сегодняшней России.

Вы позиционируете себя как бар-сообщество, а не просто бар. Что для вас это значит?

Аксинья: Мы долго шли к этой формулировке и не так давно решили себя так назвать. Есть много людей, которые часто ходят в дк и для которых дк является третьим важным местом, помимо работы и учёбы, где им комфортно находиться и где они чувствуют себя спокойно. Для многих важно ходить в дк, потому что они разделяют наши идеи и ценности — и понимают, куда вкладывают свои деньги, кого они поддерживают.

Нам захотелось сделать эту сторону дк проявленной. При этом мы не отказываемся от того, что мы, конечно, бар и коммерческий проект, который существует в сфере услуг.

Как трансформировался дк сквозь года?

Лёша: Долгое время дк транслировал довольно активную и чёткую политическую позицию, но в определённый момент стало понятно, что дальше мы не можем продолжать так же. После этого мы почти год были в невидимом режиме. У нас не было сил изобретать новый язык.

Потом мы вышли из аффекта и потихоньку стали что-то публиковать. Нас подталкивали люди, которые писали нам в комментариях: «О, а я думал, вы закрылись». Стало очевидно, что, если мы хотим продолжать функционировать, нам нужно быть видимыми. Мы начали прощупывать новые формы, в которых мы можем продолжать говорить о важных нам вещах. Это прощупывание на самом деле до сих пор продолжается — где эта граница? Слава Богу, пока что мы на неё не натолкнулись.

Аксинья: Нам было сложно выйти из «замершего» режима. Мне казалось, что говорить о том, что мы делаем, бессмысленно, и что мы не должны занимать пространство. Я до сих пор нахожусь под влиянием этой повестки и не веду никакие соцсети, но в какое-то время это стало сильно влиять на дк. Многие думали, что мы закрылись, нам говорили, как у нас стало грустно и как всё напоминает о прошлом. Для многих дк стал пузырём прошлого: уехавшие друзья, вечеринки, которых больше никогда не будет…

В декабре, когда у нас было совсем плохо с выручками, мы сделали пост с просьбой о поддержке. Нас очень круто поддержали, мы почувствовали, что огромное количество людей хотят, чтобы мы продолжали работу. Я этого не ожидала. На этой волне вдохновения мы решили начать проводить мероприятия в дк.

Сейчас на доске объявлений в дк висит текст о безопасных и смелых местах. Что для вас это значит?

Аксинья: Это мысль о том, что за дк закрепилась репутация «безопасного пространства» — многие называют нас так. Года три-четыре назад мы тоже так себя называли и думали о том, что стремимся сохранять дк «безопасным». Сейчас же мне близка идея о том, что любое общественное пространство не может быть безопасным. Говоря, что мы безопасны, мы помещаем себя в статус, в котором можно потерять возможность для какого-то развития и проблематизации.

Текст: мы стремимся к безопасности, но не называем дк безопасным пространством. мы думаем, что общественное пространство не может быть на сто процентов безопасным для всех людей. дк не является местом, защищённым от всех невзгод, но у нас есть общая договорённость быть ответственными и смелыми по отношению к тому, что происходит в дк. если мы видим, что происходит что-либо, противоречащее нашим ценностям и принципам, мы вмешиваемся и влияем на это. работа по повышению безопасности — это активный процесс, о котором мы постоянно размышляем. поэтому мы говорим о себе как о "более безопасном месте" или месте, стремящемся к безопасности. мы надеемся, что вы разделите наше стремление к построению сообщества на основе взаимовыручки, поддержки и смелости. прыжок из безопасных мест в смелые места.

Мы не можем быть безопасным местом для всех: к нам может зайти кто угодно. Если мы говорим, что мы — безопасное пространство, а к нам, например, приходят какие-нибудь пьяные мужчины, которые ужасно себя ведут, что тогда?

Мы стремимся к большей безопасности, но полностью безопасным пространством мы быть не можем.

Есть и другая идея. Для большего политического воображения иногда важно идти на риски, проявлять смелость и делать что-то не очень безопасное и немного рискованное. Есть такая концепция: нет невинных пространств. И если мы считаем, что у нас всё безопасно, что мы такое невинное место, где все разделяют общие ценности и где не может происходить ничего плохо, мы тем самым можем не заметить опасность.

Я всегда воспринимала дк как экспериментальный активистский или исследовательский проект. А как вы сами себя называете?

Аксинья: Нам тоже хочется себя так позиционировать и воспринимать. Был период, когда я немного обесценивала то, что мы делаем. Я думала: ну, мы же тут продаём — как мы можем быть активист:ками, когда речь заходит про деньги? На меня влияли тогда доминирующие идеи про то, что активизм может быть только бесплатным и волонтёрским, что в нём не могут быть деньги и прибыль. И ещё была идея о том, что активизм запрещает получать удовольствие и радость. А для меня дк во многом — это про радость и надежду.

Долгое время мне не хватало смелости называть дк активистским проектом. По крайней мере с 2022 года для меня как будто «выросли ставки»: что такое польза? Как можно помогать сообществам? Но в последние пару месяцев я эти идеи переосмысляю — и всё-таки вижу, что я могу называть то, что мы делаем в дк, активизмом. Это в целом уникальный опыт организации общественного пространства и коммерческого проекта.

Лёша: сейчас да, мы, наверное, «либертарные исследователи» — мы вот буквально недавно выступали на «Векторах». Наша просьба о помощи в декабре многое проявила: то, как люди относятся к дк, насколько важное место мы занимаем в их жизни. Для нас это было доказательством, что дк что-то значит для людей.

Но, конечно, мы и раньше об этом думали. Для меня существование дк и других проектов был аргументом против эмиграции. Мне не хочется воспевать символическую значимость того, чем мы занимаемся, но иногда я слышу от близких людей: если дк закроется, это будет очень жёстко.

То, что мы стали проводить мероприятия, — это тоже шаг к bravery, к большей открытости и уязвимости, потому что мы не знаем, кто к нам придёт или что может случиться.

дк — горизонтальный коммерческий проект. С какими трудностями вы сталкиваетесь в связи с этим? И были ли у вас другие примеры, на которые вы опирались?

Аксинья: Честно говоря, я не знаю других подобных проектов — по крайней мере в общепите в Москве. Мы скорее что-то сами придумываем.

Оплата труда у нас работала по-разному. Два года назад мы решили, что у всех сотрудни:ц будут одинаковые зарплаты. Сейчас у нас работает шесть человек с фиксированным окладом. Мы ходим на общую встречу раз в неделю, где между нами распределяются дела по функционированию дк: заказ продуктов, графики, зарплаты и так далее.

Ещё у нас есть ребята, которые берут смены и работают за часы. На общие встречи обычно ходит основная команда, но если речь заходит про решения, которые касаются остальных сотрудни:ц, мы переносим обсуждение в чат. Мы всегда публикуем конспекты с общих встреч для всех.

Фото: Афиша.Daily

Лёша: У нас нет формальных преград по включению в процессы, и все могут вносить изменения, влиять, критиковать. Но, естественно, мы задаёмся вопросом о том, делаем ли мы достаточно, чтобы неформальные преграды не останавливали кого-то, кто не может участвовать в общих собраниях.

В феврале этого года мы провели «идеологическую встречу», на которой были все 11 человек, кроме людей, которые занимаются бухгалтерией и уборкой. Там мы все рассказывали про свой уровень включения, про то, чем кажд:ая из нас хочет заниматься, обсуждали уровень нагрузки.

Не все горизонтальные проекты решаются делать зарплату одинаковой для всех. Был ли у вас негативный опыт?

Аксинья: У нас не было никакого негативного опыта — более того, это, наоборот, была наша общая инициатива. Мне кажется, фрустрации случаются не из-за зарплаты, а из-за недостаточной вовлечённости. У нас была история, когда один участник начал сильно выпадать и перестал вовлекаться в работу. Это не было прозрачным, он говорил, что всё в порядке, но по факту это было не так.

На самом деле мы много говорим о наших ощущениях про зарплаты. Многие беспокоятся, что они делают недостаточно: «Мы все получаем одинаково, а мне кажется, что я делаю меньше всех». Или, допустим, кто-то заболел и не может работать долгое время. Мы это всё обсуждаем — и если планируется мощное выпадение и есть возможность договориться, чтобы человек на этот период брал меньше денег, мы это делаем.

К вам в бар могут зайти люди с ценностями, которые очень далеки от ваших. Как вы с этим справляетесь?

Аксинья: У нас есть важная ветка деятельности, которую можно, наверное, назвать просветительской. И если люди нарушают наши правила, мы вправе сказать им об этом. Мы не выгоняем, только если не происходит насилие или жёсткое нарушение границ.

Было бы странно, если бы наша команда не переносила идею горизонтальности на отношения с гостями. Это довольно тяжёлое переживание для меня — когда мы очень много вкладываем в дк, рефлексируем, собираемся на идеологические встречи, читаем книги, а потом приходит какой-то мужчина в дк и говорит: «Девушка, а что у вас за концепция такая?». Бывает тяжело проводить такую коммуникацию: она насильственно помещает меня в позицию обслуживающего персонала, который очень много всего должен… Этих «долженствований» — их просто уйма.

Есть и довольно классные моменты, когда заходят люди, от которых ждёшь одного, но в итоге они читают наши правила и включаются. Часто бывает, что гости уже собираются уходить, но потом вспоминают: «Нужно же принести посуду!». И они прямо собираются, «Вот, держите!» — я прямо чувствую, что это какой-то акт заботы о пространстве и проявленности себя в нём. И такого всё больше и больше. Может, я проецирую, но у меня ощущение, что им даже приятно это делать. Иногда люди читают правила в первый раз и поправляют других — это стало прямо заметным.

Бывало, что какой-нибудь человек пытался начать драку, и очень многие посетители дк начинали как-то включаться в это, защищать. Были такие истории, когда возникало разделение ответственности за что-то тяжёлое, непонятное, неприятное, что происходило в дк. Сейчас как будто уже давно такого не происходило, что тоже показатель.

Вы можете прийти в делай культуру в Москве по адресу Милютинский пер., 15. За новостями следите в телеграм-канале дк

грибни:ца — феминистский либертарный проект из России. Мы проводим активистские мероприятия, публикуем важные материалы и даём бесплатные консультации по ивентам и безопасности.

Как политзаключённые получают образование в неволе

2025-03-18T13:33:09.445Z

«Я не могу тебе описать свою радость, но скажу так: я получил письмо и от радости на несколько часов забыл, что нахожусь в тюрьме! Через три с половиной часа, когда время отбоя настало, я пришёл в себя и понял, что я в тюрьме, но радость и хорошее настроение на целую неделю ты мне обеспечила, за что я тебе и благодарен»
из письма Алишера Хусенова волонтёр:кам-преподавателям

Прямо сейчас в России в заключении по политически мотивированным делам находятся 1503 человек. Среди них — по крайней мере 38 человек, которые были несовершеннолетними на момент начала преследования. Большинство из них арестовали после 2022 года, как, например, Арсения Турбина: свой шестнадцатый день рождения он встретил в СИЗО.

Многие политзаключённые отмечают, что для них очень важно держать связь с внешним миром: регулярно получать письма, обучаться новому и общаться с единомышленниками. В заключении образование получают не только несовершеннолетние, но и взрослые: они ходят в школы, ПТУ и даже заочно учатся в вузах.

Для этого материала мы изучили, как устроена система образования в исправительных учреждениях, и поговорили с волонтёрскими инициативами, которые помогают обучаться политзаключённым.

Кто помогает политзекам учиться

Уже несколько лет Китнисс [имя изменено — прим. ред.] и её друзья активно участвуют в активистских проектах и организуют мероприятия в «Открытом пространстве». Почти все они студенты и студентки, которые, наблюдая, как в заключение попадают всё больше молодых людей, начали интересоваться, как можно получить образование в колониях.

«Мы ставили себя на место Егора Балазейкина и Дарьи Козыревой и понимали, что вероятность, что нас тоже посадят, повышенная [на момент выхода статьи Дарья Козырева находится под домашним арестом — прим. ред.]. Мы стали узнавать, чем вообще занимаются студенты в заключении, и поняли, что из любого места заключения можно получить образование не дожидаясь конца срока», — рассказывает Китнисс.

Так появились «Садись – 5» — первый в России образовательный проект для политзаключённых. Инициативная группа проекта ведёт «интеллектуальные переписки» с политзаключёнными, присылает лекции, книги и материалы для подготовки к экзаменам. Команда помогает молодым политзекам, которые учились в школе или вузе на момент ареста.

Помимо «Садись – 5», в прошлом году запустился ещё один волонтёрский проект — «Вольные слушатели». В их команде работают активисты, студенты, аспиранты и докторанты из разных вузов России и мира: МГУ, ВШЭ, Сорбонны, Оксфорда, Колумбийского университета. Они преподают курсы как на школьном, так и на университетском уровне.

Письма политзаключённых волонтёрам «Вольных слушателей», сверху вниз — Алишер Хусенов, Даниил Бердюгин, Юрий Михеев, Андрей Петраускас. Рисунки Дениза Айдына

Эля, координаторка «Вольных слушателей», рассказывает, что идея создать такой проект ей пришла ещё в 2023 году. Тогда она читала «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург — автобиографический роман о сталинских репрессиях:

«В книге есть момент, когда герои едут на этап в столыпинском вагоне — профессора, биологи, историки, работники сельского хозяйства — и начинают читать друг другу лекции. Главная героиня читает наизусть “Евгения Онегина”, и это психологически поддерживает заключённых. В вагоне ужасно холодно, нет воды и еды, у людей затекает всё тело, кого-то расстреливают… Но когда кто-то внезапно начинает читать “Евгения Онегина” или рассказывать, как правильно выращивать растения, это помогает. Этот эпизод сильно врезался мне в память».

Чтобы преодолеть информационную изоляцию в тюрьмах, Эля вместе с подругой и знакомыми запустила «Вольных слушателей». Сейчас в проекте 32 преподавателя 7 волонтёров, которые занимаются отправкой писем. Эля рассказывает, что переписка с политзеками сильно поддерживает их команду: с некоторыми они успели по-настоящему подружиться и даже построить совместные планы.

«Необыкновенный опыт». Чем отличается преподавание политзаключённым

Помогающие инициативы сталкиваются с двумя главными проблемами — цензурой и доставкой писем. Цензоры могут считать «шифром» иностранные слова, смайлики и даже математические символы, поэтому письма не всегда доходят до политзеков. Из-за цензуры преподавателям иностранных языков приходится переводить все задания и тексты. Это неудобно, когда нужно проверить знания политзека: преподавателям приходится прикладывать перевод на отдельной странице и просить учеников не подглядывать ответы.

В некоторых колониях политзекам и вовсе отказываются передавать письма — правозащитники считают это формой психологической пытки. Иногда это делается по указанию «сверху», а иногда проблемы доставляют конкретные цензоры.

Другая проблема — перемещение заключённых. Иногда их этапируют из региона в регион или перевозят между учреждениями ФСИН, но письма пересылают не всегда. Порой политзеки и вовсе «исчезают», и близким приходится самостоятельно выяснять их местонахождение.

Сам формат обучения также далёк от привычного. В основном преподаватели присылают политзекам готовые лекции, а потом просят выполнить письменные задания или тесты. София, докторантка школы Лувра, преподаёт историю искусства двум политзаключённым: девушке, которая до ареста получала образование в сфере культуре, и молодому человеку, который раньше занимался резьбой по металлу — а теперь изучает архитектуру.

«Преподавание политзекам — необыкновенный опыт. Он напоминает мне период, когда я работала в школе во время карантина: проводила занятия в зуме и присылала ученикам задания письменно. Но здесь речь идёт исключительно о письмах, к которым можно прикладывать изображения, что это сильно сужает возможности полноценного рассказа об искусстве».

«Вольные слушатели» просят преподавателей искать баланс между глубиной изложения и простотой формы: многие политзаключённые живут в тяжёлых условиях, и иногда времени и сил на учёбу остаётся не много. Также София не ставит ученикам-политзаключённым оценки: если они не до конца усвоили материал, преподавательница старается объяснить, в чём ошибка, и просит перечитать лекции.

«Учителя, когда могли, тогда и приходили». Школа в СИЗО

В 2021 году в Госдуму внесли законопроект о привлечении учителей для обучения несовершеннолетних в следственных изоляторах, но его так и не приняли. С тех пор ситуация почти не поменялась. Некоторые учителя рассказывают, что образование в региональных СИЗО вряд ли можно назвать полноценным: «Они этим [организацией учёбы — прим. ред.] занимаются, только если хотят. А когда начинаешь их дергать, то так и пишут: делаем что можем, но такого обязательства у нас вообще нет».

В итоге дети часто остаются без образования до тех пор, пока их не переведут в воспитательную колонию. Бывают ситуации, когда в следственном изоляторе находятся всего один или несколько несовершеннолетних, и администрации просто невыгодно организовывать учебный процесс.

Мы пообщались с Екатериной [имя изменено — прим. ред.] — мамой одного из несовершеннолетних политзаключённых. Её сын находится в московском СИЗО-5 «Водник», где есть отдельный корпус для несовершеннолетних. Следственный изолятор прикреплён к местной школе, и у заключённых есть куратор, который держит связь с родителями.

«Обеспечить полноценное и качественное школьное образование в СИЗО не могут, — рассказывает нам Екатерина. — У них формально есть электронный дневник, там отмечаются уроки, даже доступно полное расписание, но по факту, конечно, этих уроков там нет».

В класс детей выводят по очереди, камерами, и, как правило, там сидят дети разного возраста. В итоге учителю приходится давать уроки 10-12 детям с разным уровнем образования, при этом больше всего внимания уделяют 9 и 11 классам.

Мама Егора Балазейкина Татьяна также жалуется на низкое качество образование в СИЗО. Петербургское СИЗО-5 «Арсеналка», в котором находился Егор, было прикреплено к школе-интернату.

«Полноценного образовательного процесса не было. Это не так, как в школе, когда у тебя шесть уроков подряд каждый день плюс домашняя работа. Учителя, когда могли, тогда и приходили: мог быть русский всего два раза в месяц, история один раз в месяц. Никакой домашней работы не было. Учебники в камеру нельзя было забирать, они выдавались только на время урока».

По словам Татьяны, в СИЗО Егору занижали оценки: например, до ареста у него была «пятёрка» по истории, а там ему за год поставили «тройку». Это возможно только в том случае, если за второй семестр в СИЗО он получил «двойку». В итоговых отметках за 10 класс у Егора нет ни одной «пятёрки».

Оценки Егора в СИЗО и на воле в одном и том же учебном году

«Егору высказали “фи” по поводу того, что я звонила. Было сказано так: “Ну что ты, такой умный, что ли, что всё на пятёрки знаешь? Ну давай, проверим тебя”. В качестве проверки они решили дать Егору пробник ЕГЭ. Конечно, на “отлично” он работу тогда не решил, потому что только заканчивал 10 класс», — рассказывает Татьяна.

Школа в колониях для несовершеннолетних

Школы в воспитательных колониях мало чем отличаются от обычных, кроме того, что дети делятся на классы не по возрасту, а по уровню знаний. Предметы ведут приглашённые учителя из обычных школ, и уже от них во многом зависит качество образования.

Например, Егор Балазейкин рассказывал волонтёр:кам «Вольных слушателей», что, за исключением истории и географии, на уроках в колонии не было пропаганды: политики не касались даже на «Разговорах о важном». Это подтверждает и мама Егора: по её словам, в архангельской колонии есть отдельное школьное здание, а учёба проходит, как обычно, по 5-6 уроков день. Местные учителя относились к Егору с большим сочувствием и удивлялись его приговору.

Чтобы получить аттестат, заключённые сдают ОГЭ, ЕГЭ или ГВЭ — упрощённую версию экзаменов за 9 и 11 класс. Последний даёт право учиться в техникуме или училище при колонии, но поступить в вуз по ГВЭ невозможно.

Большинство заключённых сдают ГВЭ: в 2021 этот экзамен планировали сдать 10 568 заключённых, а ЕГЭ — лишь 262. Именно поэтому школы при колониях почти не готовят учеников к сдаче ОГЭ и ЕГЭ. Помимо этого, в библиотеках не хранятся материалы для самоподготовки, поэтому участники «Садись – 5» присылают подопечным пробники.

«По сути мы выполняем роль удалённых репетиторов. Политзеки пишут и присылают нам пробники, решают задания, а мы их оцениваем, рассказываем про критерии, предлагаем лекции по нужным темам», — рассказывает Китнисс. — «Мы планируем запустить набор в волонтёры и в том числе привлекать тех, кто прямо сейчас сдаёт ЕГЭ. Чтобы написать лекцию политзеку, человек будет повторять те же темы, которые ему нужны для экзамена. Это помощь и себе, и политзеку»

Школа во «взрослых» колониях

Посещать школу могут не только несовершеннолетние: по закону, аттестат о среднем общем образовании должны получить все заключённые до 30 лет. Когда заключённому исполняется 18 лет, его переводят во взрослую колонию. Если он не успел получить школьное образование, то продолжает его уже там: для этого нужно подать заявление. При этом школы в колониях работают по сильно упрощённым программам.

Мама Егора Балазейкина рассказала нам, что в петербургской ИК-5 «Металлострой» учёба в ПТУ и в школе идёт одновременно, и заключённым приходится выбирать, сколько раз в неделю они посещают школу, а сколько — получают профессию. Егор договорился с учителями, что будет приходить в школу только по понедельникам и получать задания по другим предметам. В итоге полноценной учебной недели не получается ни в школе, ни в ПТУ.

В некоторых колониях педагога от учеников ограждает зарешёченная клетка: согласно поправкам в приказ Минюста №279, это должно защитить женский персонал.

«Рабочие места женского персонала (кроме исправительных учреждений для содержания женщин) в медицинских и процедурных кабинетах больниц и медицинских частей (пунктов), помещениях для проведения учебных занятий с осужденными, оборудуются перегородками решетчатыми с дверью».

Слева — одна из ИК Костромы, справа — ИК №6 Омска

Формально это правило действует для всех объектов уголовно-исправительной системы, но на деле такие решётки стоят даже не в каждой исправительной колонии. Мы также нашли фотографии, как за такой перегородкой стоят учителя-мужчины — учитывая, что 88,3% учителей являются женщинами, колониям было бы невыгодно создавать отдельные классы для мужчин.

Техникумы и училища

Среднее профессиональное образование, как правило, доступно заключённым, которых уже перевели из СИЗО в колонию. При этом, по закону, все заключённые обязаны работать; а если у осуждённого нет никакой специальности, по которой он мог бы трудиться в неволе, колония обязана организовать ему профессиональное обучение. Продолжительность обучения варьируется от нескольких месяцев до трёх лет, в зависимости от сложности специальности и уровня квалификации.

С годами ПТУ при исправительных учреждениях становится всё меньше: в 2004 их насчитывалось 308, в 2022 — уже 254. Часто училища также открывают «филиалы» при колониях. В период с 2021 по 2022 год их количество уменьшилось в два с половиной раза: с 458 филиалов до 179. Число заключённых в России тоже продолжает снижаться, но не такими резкими темпами. В 2021 году в местах лишения свободы находилось 466 тысячи человек, а к 2023 году их количество сократилось до 433 тысяч.

Также некоторые колледжи и училища заключают контракты с колониями — например, колледж при вузе «Синергия». Представитель вуза рассказал нам, что заключённые, закончившие 9 или 11 классов, могут поступить в их колледж на программу «юриспруденция». Обучение там полностью дистанционное.

Перечень профессий, на которые можно выучиться в колонии, определяет каждый регион определяет самостоятельно, в зависимости от местного рынка труда. В 2021-2022 годах ФСИН заявляла, что заключённые могли выбирать из 145 специальностей.

Источник: Ura.ru

Саша Граф, активистка и авторка проекта «Женский срок», рассказала нам, что в женских колониях заключённые обычно выполняют три вида работы. Часть женщин трудится на швейном производстве, другая — на так называемой «хозке», которая отвечает за уборку, приготовление пищи, мытьё посуды и другие бытовые задачи. Третья группа — стройотряд: как правило, там работают механики, штукатурщицы, малярщицы и электрики.

«Абсолютное большинство работает на “швейке” и получает образование швеи-мотористки, после освобождения единственный их шанс получить работу — это работать швеёй. При этом техника в колониях устаревшая: женщины пишут, что на уровне 60-х, хотя ФСИН старается закупать новое оборудование».

«Приехать в 43 года и защитить несколько дипломов». Высшее образование в неволе

Формально в заключении можно получать высшее образование, но в законе есть важная оговорка — «с учётом имеющихся возможностей». Дело в том, что большинство колоний просто не приспособлены для заочной учёбы: не везде есть специальные помещения с компьютерами и доступом к сети, а всю учебную литературу нужно покупать самостоятельно.

Другая сложность заключается в том, что бюджетных мест в вузах попросту мало (особенно для заочников), а семьи не всегда могут оплатить учёбу, поэтому заключённые обычно поступают на непопулярные специальности. В редких случаях университеты выделяют бюджетные места для «спецконтингента» или заключают контракты с местными колониями.

Несмотря на сложности, некоторым всё-таки удаётся поступить в вуз в неволе. Заключённая Наталия Верхова обучается в Московской академии предпринимательства на юридическом факультете:

«Лекции — видео, онлайн, через личный кабинет студента. Под обязательным надзором сотрудника. А у сотрудников и без этого нагрузки хватает. В общем, процесс решений и согласований был длительным. До лекций в итоге добралась только 13 января, когда уже вовсю шла сессия. Время у сотрудников на меня очень ограничено, так что лекции смотрела на скорости 1,5. <...> После каждой темы — контрольные тесты, в конце курса — итоговая аттестация. В этом семестре три экзамена и десять зачетов. В ВУЗе пошли на встречу, учитывая обстоятельства — сессию продлили».

Сколько заключённых сегодня получает высшее образование, неизвестно. Очень часто контракты с местными колониями и региональными УФСИН заключает частный вуз «Синергия» — это самый доступный и популярный вуз среди заключённых. Представители «Синергии» рассказали нам, что отбывающие наказание могут поступить на одну из 82 программ высшего образования. В их числе даже две магистерские программы — «менеджмент» и «юриспруденция». Один год учёбы стоит 80 тысяч рублей, при этом для поступления заключённые должны предоставить актуальные результаты ЕГЭ (результаты аннулируются спустя четыре года).

Омские заключённые на встрече с предстаивтелями «Синергии». Источник

«Синергия» известна в первую очередь как «дистанционный» университет: в 2024 году 75% студентов были зачислены на очно-заочную форму учёбы. Мы связались с группой поддержкой Дмитрия Пчелинцева, фигуранта пензенского дела «Сети» — сейчас он учится в «Синергии» на юриста. По его словам, при ПТУ в колонии есть помещение с компьютерами, которые специально предоставил вуз. Весь учебный процесс сосредоточен на чтении учебников и просмотре видеолекций; студенты связаться с преподавателями и задать им вопросы не могут.

Зачёты и экзамены также проходят на компьютере. Дмитрий рассказывает, что в них часто попадаются вопросы, которых не было в лекциях. За списыванием в колонии не следят: заключённый может легко найти ответы в файле с учебником или пойти на пересдачу, где попадаются те же задания.

«Я учился тут на двух направлениях: экономика и программирование, а теперь перевёлся на юриспруденцию. Проблема была в том, что с пятого семестра начинается практика, и тут её, естественно, проходить негде — продолжение обучения становится невозможным.

Защита диплома на большинстве специальностей должна быть очной, поэтому они готовы ждать конца срока. Когда я сказал, что у меня конец срока в 2035 году, они сказали, что я могу получить несколько образований, а потом приехать в 43 года к ним и защитить сразу несколько дипломов».

Сотрудник отдела по работе с заключёнными в «Синергии» в свою очередь заявил нам, что в колониях дипломные работы защищают онлайн, а сами дипломы высылают по почте в места заключения.

Несмотря на все очевидные минусы, Дмитрий рад возможности учиться в колонии:

«Тюрьма — это полный отстой, и грех жаловаться на плохое качество образования. Тут привыкаешь жить в аду, и соблюдение твоих естественных прав начинает казаться тебе привилегией. Если у тебя есть хоть что-то хорошее, тебя в любой момент могут этого лишить и ты ничего не сможешь с этим сделать, поэтому радуешься и скучной лекции по правовой регламентации судебно-экспертной деятельности. Я даже не жалею, что изучал коммерцию и программирование, потому что даже скучная лекция лучше самого интересного разговора с зэками. Сейчас я изучаю юриспруденцию и чувствую, что это моё».

Когда политзеки остаются совсем без учёбы

Политзаключённые лишаются права на учёбу, если их помещают в одиночную камеру или выдворяют в ШИЗО — изолятор для «нарушителей» порядка в местах заключения. Хотя максимальный срок содержания там составляет 15 суток, некоторых политзеков регулярно отправляют туда повторно. В ШИЗО запрещены телефонные разговоры, посылки и свидания; прогулка — всего час в день.

Администрации исправительных учреждений используют ШИЗО как метод давления на политзаключённых. По данным ОВД-Инфо, суммарно в 2023 году политзеки провели в штрафных изоляторах 1015 дней.

ШИЗО в московском СИЗО-2 «Бутырка». Источник: Право.Ru

Распорядок дня, утверждённый Минюстом, не предполагает в ШИЗО учёбы или работы. Заключённые могут иметь при себе учебники, но посещение образовательных учреждений запрещено. То же самое касается одиночных камер, где осуждённых могут держать вплоть до 6 месяцев. При этом в законе отдельно прописано, что заключённые, находящиеся в ШИЗО и одиночных камерах, работают отдельно от других осуждённых.

Экс-политзаключённый Кевин Лик рассказывал журналистам, что из-за одиночного заключения его не допускали в учебный кабинет при СИЗО. От школы он получал только контрольные.

Учёба после выхода на свободу

Координаторка «Садись – 5» рассказала нам, что их проект нацелен в том числе на будущую интеграцию политзеков в общество: им важно, чтобы, выходя на свободу, человек тоже мог поделиться знаниями с другими людьми, похвастаться какими-то достижениями, не стесняясь того, что он что-то упустил в неволе.

Такого же вектора работы придерживаются «Вольные слушатели». Сейчас они планируют договориться с зарубежными вузами, чтобы политзаключённым могли перезачесть учебные единицы за пройденные курсы: «Понятно, полную степень политзек не получит, но курс или майнор освоит. Для этого нам нужно, чтобы преподаватели могли официально утверждать с вузом программы, в общем, пройти через всю эту бюрократию».

Сейчас в России нет инициатив, которые специально помогают политзаключённым с учёбой и трудоустройством на воле. Но есть разные проекты по реинтеграции заключённых: например, «Жизнь после» помогает экс-заключённым получить востребованную профессию на курсах от Skillbox.

Как можно помочь

Если вы переписываетесь с политзаключённым, расскажите ему или ей про инициативы «Садись – 5» и «Вольные слушатели». Вы можете связаться с представителями проектов через их телеграм-каналы и попросить о помощи.

Помимо этого, можно вступить в чат про письма и книги политзаключённым — его участни:цы постоянно кооперируются и закупают учебные материалы и книги. Помните, что это открытый публичный чат: мы рекомендуем заходить туда с отдельного анонимного телеграм-аккаунта.

Грибни:ца — фемлибертарный проект из России. Мы проводим активистские мероприятия, публикуем важные материалы и даём бесплатные консультации по ивентам и безопасности.

«Оазис свободы»: как активисты защищают дикий парк на набережной Макарова

2024-12-26T11:14:10.547Z

Парк «Заросли» — одно из единственных зелёных и (пока что) нетронутых мест у воды в центре Петербурга. В прошлом там находилась свалка — а сейчас это место превратилось в настоящие природные заросли с песчаным парком. Такое название им дали урабнист:ки и активист:ки, которые уже несколько лет убирают парк, устраивают там мероприятия для местных жител:ьниц — и борются против строительства трассы, которая может полностью уничтожить парк.

Мы поговорили с Александрой и Александром — активист:ками, которые уже несколько лет ухаживают за парком и устраивают в нём мероприятия.

Как появился парк

Почти пятьдесят лет на территории парка была свалка при военном заводе, огороженная забором. Затем завод закрылся — и укромное холмистое место на берегу Невы стало зарастать дикой природой. О месте долгое время никто не знал — да и сейчас многие жители Васильевского острова не подозревают, что в их каменном городе расположился такой оазис. За это время в парке накопилось много мусора: его через заграждение выкидывали местные жители, а часть прибивало к берегу Невы.

Но около четырёх лет назад забор убрали — и в «Заросли» стали ходить местные жители, в том числе и знакомые активист:кам урбанисты. С тех пор это стало «местом свободы», как говорит Александра — одна из активисто:к, которая занимается парком.

Александр говорит, что в парк начали приходить самые разные люди: студенты, урбанисты и архитекторы, транспортники, а потом и местные мундепы. Всё начиналось с уборки территории: за пару субботников там убрали всё, что накопилось в парке за несколько десятилетий. После этого у активисто:к появился собственный чат, а позже — телеграм-канал.

«Заросли» — не единственное место Васильевского острова, где происходило низовое благоустройство. В 2021 году вместе с муниципальными депутатами активист:ки устраивали так называемые «Дни благоустройства». Саша вспоминает, что на одном из таких дней активист:ки расчистили сквер на 10-й линии В.О., построили там скамейки и спортивную площадку, обустроили место для йоги.

Такие самодельные скамейки можно встретить и в «Зарослях».

«Ребята, среди прочего, построили много скамеек из деревянных палеток. Но такие скамейки в местах, где люди приходят что-то жарить, долго не выживают. В итоге вместе с архитекторами и студентами они создали габионы из металлической сетки, камней и минимального количества дерева. Мы их постоянно ремонтируем: обязательно кто-то что-нибудь снимает, чтобы пожечь в кострище. Мы ездим за деревом, привозим его и делаем ремонт. Думаю, я лично раз семь ремонтировал эти скамейки. Это такая медитативная штука: с одной стороны грустно, когда люди разрушают то, что кто-то своими руками создал… А с другой стороны это очень естественный процесс: кто-то создаёт, кто-то разрушает».

Активист:ки считают «Заросли» уникальным местом ещё и потому, что это редкий в центре Петербурга выход к воде: «Удивительным образом, в городе Санкт-Петербург, который стоит на реках и каналах, у людей очень мало доступа к воде. Все эти гранитные набережные суровые… Даже современное благоустройство тоже никак не подразумевает выход к воде и соприкосновения человека с природой».

Помимо этого, Василеостровский район, где расположен парк, занимает предпоследнее место среди районов Санкт-Петербурга по количеству зелёных зон.

Оазис свободы

Александра говорит, что «Заросли» — парк иного формата, который совсем не похож на обычные скверы и парки с линейно высаженными деревьями. Это прежде всего место с дикой природой, где растет много разных видов растений и мхов — сейчас волонтёры ведут их специальный учёт, чтобы задокументировать охраняемые виды деревьев и растений.

Вообще вся концепция «Зарослей» строится вокруг децентрализации и горизонтальности: даже телеграм-канал проекта ведёт большое количество людей, у него нет «руководителей». Парк не принадлежит никому — и поэтому даже у мероприятий, которые там проходят, нет как таковых организаторов: скорее речь идёт о группе людей, которые собрались вместе что-то сделать.

«Нам хотелось дать людям такую свободу, чтобы они могли сделать парк таким, каким они хотят его видеть. Заросли — не государственный проект, и единого отношения к нему у людей нет. Это очень свободное место, где люди сами устраивали фестивали, концерты и мастер-классы. Там жгут костры, жарят шашлыки — в общем, есть ощущение, что ты находишься где-то за городом, где ты свободе».

Выставка рисунков и НЛО-инсталляция в «Зарослях»

В «Зарослях» прошло несколько горизонтальных фестивалей, — или «Нефестивалей», как их сами назвали активист:ки, — на которых побывало много людей.

«Чего у нас только не было! Люди сами, что хотят, привносят в этот парк. Один человек, например, хотел угощать всех едой или кофе из самовара: это был бариста из знаменитой кофейни «Больше кофе». Были музыканты, которые хотели сыграть концерт — мы нашли людей, которые нам с большой скидкой дали музыкальное оборудование. А кто-то захотел провести занятие по йоге или покатать людей на байдарках по Смоленке. Люди сами включались и придумывали идеи. Ещё у нас были танцы, пленэры, мастер-классы по первой помощи».

Мероприятия в парке проводили не только активист:ки «Зарослей», но и люди, которых участни:цы проекта не знали: Александра рассказывает, что периодически там устраивали субботники совершенно незнакомые им люди. «В этом парке много инициатив, которые даже не успевают пересечься, потому что их очень много. Мы как-то пришли перед фестивалем убраться, а на пляже играла какая-то жёсткая панкуха! И человек так 70-100. Мы вообще не знали, что это за ребята — но там тоже было много людей, был какой-то фестиваль. И такие истории происходят всё чаще и чаще. Нет ничего единого».

«Заросли» стали местом притяжения многих эко-активистов и градозащитни:ц Петербурга. «На Васильевском острове я насчитал 7 серьёзных эко-инициатив: по сохранению набережной реки Смоленки, против намыва и застройки острова и так далее. Этим летом я познакомился с инициативной группой, которая в другом конце города занимается сохранением одного-единственного дерева, которое растёт интересным образом. Коммунальщики хотят его спилить, а они за это дерево стали всем двором. Они увидели перепост субботника-воскресника [в «Зарослях»], приехали, и вот мы уже знакомы. Я к ним ездил в гости на это дерево смотреть», — рассказывает Александр.

Ещё на «Зарослях» часто отдыхают семьи с детьми: активист:ки устраивали для них детские мероприятия с кружками. Но не всегда местные были настроены доброжелательно: Александр признаётся, что некоторые жители соседней Уральской улицы с подозрением относились к парку и мероприятиям там. По его словам, активист:ки провели много работы, чтоб «демаргинализировать» это место.

«Самое больное — это осознание, что некоторые жители действительно ждут новую дорогу, хотя гарантий, что она разрешит проблему с пробками, нет».

О участни:цах проекта — и о том, что для них значит горизонтальность

По словам Александра, за последние два с половиной года эко- и градозащита практически вытеснили политический активизм: всё больше людей ищут более безопасные способы проявлять свою гражданскую позицию. Сам Александр описывает себя как краеведа и исторического активиста:

«Я занимаюсь низовой историей, малыми формами типа дневников, воспоминаний — в основном советского времени. Краеведение, история — это то, что прямо соприкасается с градозащитой и, очевидно, с эко-защитой: зеленый корпус города — его важнейшая часть. Нам нельзя разрушать то, что у нас есть. Это нужно сохранять, лелеять».

Как и другим участни:цам «Зарослей», ему важно, чтобы это был горизонтальный проект: для него это фундаментальный принцип. Раньше Александр преподавал в школе — достаточно иерархической и вертикальной системе. Но помимо этого, он водит экскурсии и ведет кружки:

«Через экскурсоводство я зашёл в разные горизонтальные исторические штуки, встретился с независимыми инициативными группами. Там люди собираются — учителя, студенты — для изучения какой-то темы без встраивания в какую-то строгую структуру. Горизонтальные проекты — это возможность максимально развить свои навыки, встретить людей, идеи, с которыми можно еще шире охватить поле, которое ты изучаешь. При этом у тебя не будет никакого потолка над тобой. Ведение кружков тоже может оставаться горизонтальным, без насилия над детьми. И вот это, кстати, было у нас в школе: мы объединяли три урока — история, литература и биология, брали автобус и ехали в какое-то природное место с историей».

«Заросли» для Александра — тоже пример этичного горизонтального проекта, в котором много заботы друг о друге и полное принятие всех посетителей. Он вспоминает, что периодически на фестивали в парке приезжали «титушки», которые ходили на мероприятия и ждали на них какого-то противодействия или повода для конфликта. «Тут люди собрались провести выходной на природе. За все время даже при таких неприятных встречах ничего не случалось. Они просто уходят».

Александра же никогда не занималась активизмом до «Зарослей». «Мне как-то просто в сердце запало это место — и не только мне, но и большому количеству людей, потому что это место свободы». Для неё горизонтальность — это естественное состояние: «Всё, что не горизонтальное, мне даётся тяжело. Для меня по-другому никак. Иначе [ты] далеко от людей».

Точка невозврата

Активист:ки пытались договориться с правительством все четыре года, как был открыт парк: были масштабные сборы подписей, петиции, онлайн-кампании. В 2021 году инициативная группа передала в администрацию Беглова 4 тысячи подписей в защиту парка: они предлагали внести его в список зелёных насаждений общего пользования (ЗНОП) и составили план по благоустройству. А в 2022 году 35% всех поправок в генплан по Васильевскому острову пришлись на предложения по сохранению «Зарослей» ( 218 из 618).

Один из проектов по сохранению парка

В ответ шли одни отписки. Вот такое сообщение прислал нам вице-губернатор Санкт-Петербурга Николай Линченко в ответ на вопрос о том, почему администрация игнорирует жителей Васильевского острова:

23 сентября этого года Беглов подписал проект по строительству автомагистрали. Формально из-за «ковидных ограничений» не прошли и общественные слушания по поводу этого решения: сторонни:цы сохранения парка и строительства дороги даже не смогли вместе поговорить, как это обычно бывало в прошлом.

«По сути строить трассу могут начать в любой момент», — говорит Александр, — «Откатывать назад уже некуда. Проект уже включён в бюджет, проектная документация есть. Но поглядим. Я слишком часто видел, как что-то серьёзно собирались делать, а в итоге опять распилили деньги». Активист говорит, что все переживают это событие по-разному: «Саша, мне кажется — она такой человек, что не смирится. Пока она не увидит бульдозер, раскатывающий асфальт, не поверит, что это вообще происходит. А у меня как будто есть понимание, что сложно будет что-то сделать».

В декабре в «Зарослях» прошёл очередной воскресник — на этот раз рождественский. Несмотря на то, что проект по строительству трассы окончательно утвердили, парк всё ещё остаётся нетронутым. Активисты, волонтёры и местные жители намерены отстаивать парк до конца.

Важные ссылки

Подписаться на «Заросли» в Инстаграме

Подписаться на «Заросли» в Телеграме

Подписаться на «Заросли» ВКонтакте

грибни:ца — горизонтальный фем-проект из России