Mr. Holdem

Трансгуманизм как ресентимент

2026-04-10T09:15:52.609Z

Введение

Трансгуманизм — не проект освобождения от человеческих ограничений, а мечта об их консервации, поскольку обещая улучшить человека, он требует сохранить того, кого улучшают, — и тем самым запирает субъект в эссенциалистской ловушке. Наивное желание стать лучше при паническом удержании идентичности — это не просто проявление ресентимента, а вполне хрестоматийная его иллюстрация как некой реактивной силы, которая в своей доведённой до логического конца сути борется не с "несправедливостью", а с самим фактом мира как непрерывного становления, закладывая в своих носителей фундаментальнейшее стремление структурировать и упорядочивать реальность вокруг. Жизнь — лишь локальное сопротивление энтропии посредством обратной связи, а ресентимент — топливо этого процесса, это та организующая сила, которая олицетворяет бунт материи против своей конечности и ограниченности, бунт против распада форм.

При этом любой ресентимент слеп, он действует по эволюционным законам и абсолютно любая форма (причём не так важно, материальная или же информационная) стремится к своему сохранению во времени, противится своему распаду. Но эволюционная логика материи неумолима — ей нет дела до судьбы отдельных форм как своих промежуточных конфигураций, поэтому в ходе такого отбора неизбежно останутся лишь наилучшие формы. Человеческое Я — это эволюционно обусловленная эвристика, получившаяся в результате культурной/информационной эволюции, впервые запущенной на нашем виде. Это мираж, мем, при при помощи которого все прочие мемы (религия, знания о социальной иерархии, правилах в обществе и проч.) могут стабильно продолжать своё воспроизведение. Эго — есть не что иное, как иллюзия, созданная социальной эволюцией ради координации индивидов.

Но наш ресентиментарный импульс к познанию (как способу увеличить контроль над окружающим хаосом) вступает в фундаментальное противоречие с нашим ресентимерным страхом за собственное Эго, за свою идентичность. Сначала технологии нанесли удар этим конструкциям, когда содрали покров святости с нашей "души", когда алгоритмы научились прогнозировать и понимать причины человеческого поведения намного точнее, чем сам человек с монопольным доступом к его психическим состояниям. То, о чём писал Ницще в 19ом веке, теперь наглядно демонстрируется в реальности: наш рассказ о себе (наше Эго) — имеет такой же статус внешнего по отношению к нам, как и любой другой рассказ, поскольку сформирован он под влиянием внешней культурной среды, а следовательно — сам является частью того, что призван описывать. Тысячелетиями такое положение дел вселяло и культивировало в нас это нарциссическое и почти религиозное представление о собственной исключительности, причём не в антропоцентрическом смысле, а на личном, иррациональном уровне — ощущение особой и чуть ли ни священной приватности своей души.

Но вдруг оказывается, что существует вычислительная система, внешняя по отношению к человеку, которая способна без какого-либо доступа к внутренним переживаниям свести его к математическому набору многомерных паттернов — залезть настолько глубоко в его бессознательное, что ни одна порождённая бессознательным и озвученная сознанием интерпретация не будет способна достичь того же уровня точности, и что самое главное — честности. Многие противятся этому и считают, что подобная предсказуемость и тотальная вычислимость оскорбляют человеческую природу, и всячески сопротивляются этим процессам. Это всего навсего крик уязвлённого эго, которое в отчаянии предпочло отвернуться от неприятной картины, утешая себя религиозным опиумом.

Однако это был лишь первый ощутимый удар по концепции Человека, второй — ещё ожидает нас впереди, когда неумолимая логика капитала через естественные экономические стимулы заставит нас интегрироваться с технологиями ещё активней. Впрочем, даже текущего уровня интеграции достаточно, чтобы мы уже не могли называться людьми в собственном смысле слова.

Человек как категория

Категория Человек стала нестабильной задолго до того, как у инженеров появились инструменты для прямого вмешательства в мозг, геном или нервную систему, техническая новизна здесь заслоняет более неприятную и уже озвученную вещь: человеческая форма никогда не была прозрачной для самой себя. Она держалась не на знании собственной природы, а на рабочем упрощении, на достаточно грубой схеме, позволявшей биологическому существу ориентироваться в среде, экономить силы и поддерживать устойчивость. Там, где поздний гуманизм привык видеть венец эволюции, имеет смысл видеть удачную фиксацию.

У такой фиксации есть понятная цена. Любая сложная живая система выживает не потому, что обозревает весь мир во всей полноте, а потому, что безжалостно отбрасывает почти всё, что для немедленного действия не нужно. Птица, кормящая кукушонка, не заблуждается в философском смысле, она действует по дешёвому и эффективному правилу распознавания, построенному под свои нормальные условия. Как только в систему входит паразит, научившийся работать на той же частоте, экономия превращается в уязвимость. То же самое относится к человеку — мы не владеем непосредственным доступом ни к самим себе, ни к миру, мы живём внутри набора когнитивных сокращений, которые позволяют реагировать быстро, но вынуждают считать эту реакцию самой реальностью.

Именно поэтому человеческая прозрачность для самого себя всегда была скорее удобной легендой, чем фактом. Историческая эпистема Нового времени собрала странную конструкцию: человек оказался одновременно объектом изучения и привилегированным центром, из которого это изучение получает свои нормы.

В такой конфигурации субъекту приходится принимать себя за исходную точку всякого знания ровно в тот момент, когда он сам оказывается продуктом исторических институтов, дисциплин и языков. Буддийская диагностика здесь полезна не как экзотическое украшение, а как старый и жёсткий корректив: то, что переживается как устойчивое Я, есть результат сцепления процессов, а не их господин.

Из этого не следует никакой умилительной мудрости про "сложность человека". Следует куда более грубый вывод: человек есть не первичная сущность, а стабилизированный режим сборки, который научился принимать свои собственные фильтры за устройство мира. Когда такой режим удачен, он выглядит естественным, когда он начинает трещать, возникает соблазн не отказаться от фиксации, а укрепить её новыми средствами. На этом соблазне и стоит трансгуманизм.

Здесь важно не перепутать два уровня. Одно дело — признать, что человеческая форма исторична. Другое — действительно вынести последствия этого признания. Поздний гуманизм очень часто делает только первый шаг. Он охотно повторяет, что человек сконструирован институтами, языком, техникой, экономикой, но почти сразу компенсирует это признание новой моральной торжественностью: раз человек столь хрупок и историчен, значит, его тем более нужно защищать, сохранять, беречь, продолжать. На уровне слов это выглядит как критика сущности, а на уровне политического и аффективного рефлекса остаётся новой формой для её сохранения. Трансгуманизм рождается именно в этой складке, он наследует от гуманизма не наивную веру в естественность человека, а куда более живучую привычку считать человеческую сборку высшей единицей спасения.

Человек как фиксация

Трансгуманизм обычно подаёт себя как наступление на пределы человеческого. По форме это выглядит дерзко: продление жизни, усиление познавательных способностей, вмешательство в аффект, встраивание машинных контуров в нервную систему, перенос всё больших участков жизни под техническое управление. Но логика проекта гораздо консервативнее его рекламной поверхности. Он начинает не с разрыва с человеческой формой, а с требования сохранить её как базовую единицу. Улучшению подлежит тот же самый субъект, только более выносливый, более быстрый, более долговечный, более защищённый от случайности. Смена средств здесь сочетается с удивительно старой верой в ядро, которое переживёт любое усложнение.

Это видно уже на уровне языка. Разговор об "улучшении человека" содержит в себе допущение, что существует некая устойчивая мера, относительно которой можно вообще судить о благе, потерях и успехе. Пока эта мера остаётся человеческой, проект не выходит из гуманистической клетки, а лишь модернизирует её. Как только она перестаёт быть человеческой, исчезает и сама точка, с которой исходный проект требовал оценивать свои результаты. В обоих случаях трансгуманизм попадает в одно и то же противоречие: он хочет объявить разрыв, но делает это от имени идентичности, которую обязан сохранить, иначе у него пропадает предмет разговора.

Это противоречие не устраняется ссылкой на постепенность. Можно сколько угодно говорить, что технические добавки будут внедряться поэтапно, под контролем и с оглядкой на ценности. Но сама идея рекурсивного самоусовершенствования — неважно, идёт ли речь о машинном интеллекте, о модифицированном неокортексе или о гибридной системе принятия решений, — означает режим, в котором каждое новое улучшение меняет условия оценки следующего. В такой динамике безопасность не является внешним ограничителем процесса, потому что и субъект безопасности, и сама шкала риска перестраиваются по ходу дела. Требование удержать человеческие ценности внутри ускоряющегося контура звучит утешительно только до тех пор, пока не спрашивают, что именно останется от этих ценностей после исчезновения тех дефицитов, на которых они исторически держались.

Человеческие ценности не падают с неба и не предшествуют среде. Они складываются из конкретной физиологии, ограниченной памяти, конечного срока жизни, дороговизны боли, голода, усталости, социального наказания и телесной зависимости от других. Выньте из этой конструкции её материальные рычаги, и ценности не поднимутся над историей как чистые идеи, они начнут расползаться вместе с формой жизни, которая придавала им вес. Поэтому разговор о "сохранении человечности" внутри трансгуманистического проекта не является проявлением моральной осторожности, это попытка удержать прежнюю единицу счёта там, где сама инженерная логика ведёт к её распаду.

Вот здесь и проступает ресентимент. Речь не о том, что трансгуманист недостаточно смел или, напротив, слишком мечтателен. Речь о том, что он хочет стать больше самого себя, не переставая быть тем же самым собой. Он не утверждает изменение как риск смены формы, он требует, чтобы изменение подтвердило правоту уже существующей формы и обеспечило ей более длинную жизнь. Это не наступление, а реакция субъекта, который почувствовал нестабильность своего режима и решил ответить не отказом от него, а усилением.

Улучшение как удержание

Поэтому центральный вопрос к трансгуманизму следует ставить как вопрос об удержании. В формуле "улучшенная человеческая жизнь" удерживается не только биологический организм и не только привычный психологический профиль, удерживается право старого субъекта оставаться арбитром собственных преобразований. Трансгуманизм не доверяет становлению, он хочет лицензировать его заранее.

Отсюда и характерная тяга к сценарию контролируемого перехода. В нём всегда есть образ аккуратной лестницы: сперва небольшое расширение памяти, затем коррекция аффекта, затем стабилизация внимания, затем рост вычислительной мощности, затем более глубокая интеграция с техникой. Такая лестница хорошо смотрится в манифесте, но плохо описывает реальную динамику высокосложных систем. В них каждое улучшение не прибавляет одно свойство к прежнему набору, а меняет конфигурацию всей системы, включая критерии того, что дальше вообще считается улучшением. Именно здесь трансгуманистическая риторика начинает обманывать не только читателя, но и саму себя: она говорит о линейном наращивании там, где на деле запускаются разрывы режимов.

Обычно в этом месте в ход идут разговоры про более строгую этику, более тонкие режимы контроля, более зрелые процедуры допуска и сертификации. Всё это звучит солидно ровно до тех пор, пока не замечают простую вещь: в зоне рекурсивного изменения сами процедуры наследуют те же ограничения, что и субъекты, ради которых они написаны. Они проектируются внутри человеческой когнитивной и аффективной матрицы, а значит, переносят в новый контур именно ту меру, которая в этом контуре первой и начинает устаревать. Чем настойчивее трансгуманизм повторяет, что будущий постчеловек должен разделять наши ценности, тем яснее становится, что он вообще не умеет мыслить преобразование иначе как продление нынешней моральной бухгалтерии.

Эта проблема становится грубее, если разложить её на несколько обычных добродетелей, которые трансгуманист любит считать универсальными. Мужество имеет смысл для существа, знающего риск утраты и конечность тела. Терпение имеет смысл для существа, ограниченного скоростью собственного обучения и длиной собственной жизни. Забота, верность, взаимная обязанность, прощение, даже элементарная сдержанность вырастают из дороговизны ошибки в условиях зависимости от других людей. Как только субъект систематически выводится из этих условий, он не поднимается к тем же самым ценностям в более чистом виде. Он начинает пересобирать само пространство того, что раньше называлось характером. Трансгуманизм постоянно обещает техническое усиление субъекта, но вынужден молчать о том, что это усиление одновременно демонтирует старую моральную геометрию.

То же самое относится и к политическим понятиям, которые трансгуманизм любит заимствовать у либерального гуманизма в готовом виде. Автономия, права, достоинство, согласие, равенство доступа, безопасность процедуры — всё это не пустые звуки, но и не вечные сущности. Эти слова выросли в мире, где участники игры были сопоставимы по уязвимости, смертности, скорости понимания и зависимости от институтов общего пользования. Как только появляется агент, для которого человеческий темп обучения, человеческий горизонт жизни и человеческая цена ошибки перестают быть базовой рамкой, весь этот словарь начинает работать неровно. Трансгуманизм делает вид, будто можно сначала сломать материальную основу гуманистического субъекта, а потом без остатка перенести в новую среду все его политические гарантии. На деле гарантии расползаются вместе с тем носителем, ради которого они вообще были придуманы.

Собственно, идея блага здесь и разваливается. Если новый агент остаётся действительно человеческим, никакого радикального прорыва не произошло: мы всего лишь усилили прежнюю конфигурацию. Если же агент выходит за пределы тех условий, которые исторически делали человека человеком, то и блага перестают совпадать. Тогда исчезает главное обещание трансгуманизма, согласно которому одно и то же существо сначала терпит ограничение, а потом получает от технического ускорения освобождение: освобождение в такой схеме принадлежит уже не тому, кто изначально был назван человеком.

На практике у проекта остаются только две линии, и обе ведут в тупик. Первая делает ставку на непрерывность: больше гигиены, больше фармакологии, больше нейроэргономики, больше продления срока службы, но при полном сохранении субъекта как центра учёта. Вторая обещает настоящий скачок, однако стыдливо прячет его цену, потому что цена эта состоит в распаде исходной меры. Никакой красивой диалектики здесь не возникает. Либо старый субъект переживает модернизацию и тогда никакого радикального выхода не происходит, либо модернизация ломает старую меру и тогда проект теряет право обещать благо именно человеку.

Это и делает трансгуманизм реактивной философией. Он отвечает на кризис человеческой формы не тем, что принимает её историчность, а тем, что объявляет эту форму главной ценностью, которую теперь надо любой ценой провести через техническую бурю, и чем сильнее буря, тем сильнее желание выдать удержание за освобождение. В этом смысле трансгуманизм является не футуризмом, а либерально-утилитарной защитой гуманистического ядра при помощи всё более дорогих инструментов.

Становление и виртуальное тело

Если на этом месте просто остановиться, получится банальный техноскептицизм: старый субъект плох, но новые контуры опасны, поэтому лучше ничего не трогать — именно такой вывод и нужно предостеречь. Вопрос не в том, стоит ли добавлять или не добавлять к человеку технические протезы, а в том, какая модель изменения вообще принимается за реальную.

Подлинное изменение не выглядит как апгрейд фиксированного носителя, оно выглядит как накопление событий, которые перестраивают всю карту субъекта, включая его отношение к прошлым поражениям, привычкам, унижениям и сбоям. Здесь важен не жест ретроспективного оправдания, а работа по построению ряда, в котором каждое новое событие меняет вес предыдущих. Так наращивается виртуальное тело — не новое железо вокруг прежнего Я, а новая связность самой жизни.

С этой точки зрения тело без органов не имеет почти ничего общего с популярной картинкой технологической эксцентричности. Оно не означает, что к органическому телу можно прибавить сколько угодно устройств и получить более продвинутую версию человека. Речь идёт о другом: о выходе из иерархии полезности, в которой органы, функции и аффекты распределены вокруг стабилизированного субъекта как вокруг командного центра. Пока субъект мыслит себя центром распределения, он будет воспринимать любое изменение как обслуживание себя самого. Пока сохраняется такая схема, никакое количество добавок не переводит систему в иной режим, оно лишь укрепляет молярную сборку.

Это особенно заметно на отношении ко времени. Для трансгуманиста прошлое почти всегда выглядит складом дефектов, а будущее — складом улучшений, которые надо успеть присвоить. В логике виртуального тела время ведёт себя грубее. Прошлое нельзя просто вычистить и заменить новой версией себя, его приходится выдерживать как материал, из которого вообще собирается дальнейшая жизнь. Будущее, в свою очередь, ничего не компенсирует. Оно только принуждает заново расставлять уже случившееся, заставляя каждое новое событие менять вес предыдущих. Субъект, привыкший считать себя владельцем собственной сущности, почти всегда отступает именно здесь, в той точке, где и начинается становление.

Именно поэтому трансгуманизм так легко оказывается в ловушке ложной радикальности. Он хочет расширить канал восприятия, увеличить пропускную способность, усилить устойчивость к боли и времени, ускорить вычисление, но всё это мыслится как обслуживание всё той же сборки, которая уже боится утратить своё место меры. В делёзианской перспективе такой путь обречён не потому, что техника вредна, а потому, что техника здесь поставлена на службу идентичности. Становление подменяется оснащением.

Латентное торможение делает эту проблему особенно наглядной. Живая система существует за счёт фильтрации. Высокий порог отбрасывает почти всё и гарантирует устойчивость ценой закрытости, низкий пропускает слишком многое и грозит утоплением в интенсивности. Между этими полюсами и движется вся работа субъекта. Трансгуманизм склонен видеть решение в одностороннем расширении входа: больше данных, больше чувствительности, больше каналов, больше осведомлённости. Но расширение входа без перестройки режима сборки не даёт освобождения. Оно даёт перегрузку, паранойю или новую форму дисциплины, в которой субъект ещё отчаяннее хватается за себя.

Отсюда вытекает и различие между становлением и простым срывом барьеров. Низкий порог фильтрации сам по себе ещё не делает систему более свободной, он может лишь растворить её в хаотическом напоре сигнала. Высокий порог сам по себе тоже не является признаком силы, он может означать, что субъект закупорился в собственной обороне и уже не способен встретить ничего нового иначе как угрозу. Делёзианская работа не совпадает ни с культом распада, ни с культом безопасности, она требует такой дисциплины, в которой интенсивность не отрицается, но и не обожествляется, именно поэтому разговор о теле без органов так плохо ложится на трансгуманистическую схему ускорения: там, где нужна тонкая регуляция режима, трансгуманизм видит ещё одну задачу для накачки мощности.

Здесь особенно важен мотив неудачи. Если смотреть на человека как на биологическую машину, каждая неудача выглядит поломкой механизма, которую надо чинить снаружи. Если смотреть на становление как на построение виртуальной целостности, неудача показывает не испорченность детали, а провал в работе по предсказанию события. Наркотический срыв, истерическая фиксация, невротическое забывание, обсессивное возвращение к одному и тому же не свидетельствуют о том, что машине не хватает ещё одного протеза. Они показывают, что субъект снова и снова пытается бежать от собственного ряда, вместо того чтобы выдержать его и встроить в дальнейшее движение. Если изменение требует отказа от ностальгии по целостному Я, то следующим шагом неизбежно становится фигура, у которой такой ностальгии нет изначально.

Киборг без истока

Киборг в этой оптике ценен не как технофетиш и не как футуристическая картинка, а как существо, лишённое генеалогического пафоса. Киборг не оплакивает утраченный Эдем, не строит свою политическую психологию вокруг чистого происхождения и не требует от будущего реставрации какой-то первоначальной целостности. Именно поэтому фигура киборга несовместима с трансгуманизмом гораздо сильнее, чем может показаться по поверхностному сходству в любви к технике. Трансгуманизм использует технику, чтобы сохранить ядро, в то время как киборг начинает с отказа от ядра как такового.

Этот отказ держится не на одном красивом образе, а на нескольких уже необратимых сдвигах. Эволюционная биология давно выбила почву из-под торжественного различия между человеком и животным, кибернетика и автоматизация развалили успокаивающую оппозицию между организмом и машиной: машины давно не просто служат внешней цели, а входят в контуры адаптации, управления и воспроизводства среды. Сетевые и микроэлектронные инфраструктуры довели дело до конца, размыв границу между физическим и нефизическим, между телом и информационным окружением, которое уже нельзя вынести наружу как отдельный инструмент, и мир от этого не стал гуманнее, просто гуманизм лишился старых опор, которыми прикрывал свою самоуверенность.

Поэтому киборг не является образом высшего примирения, у него нет обязанности быть невинным. Трансгуманизм, напротив, постоянно говорит с позиции оправдывающейся невинности, он хочет заверить читателя, что речь идёт всего лишь о снижении страдания, расширении свободы и увеличении возможностей. Но это и есть признак реактивности: проект заранее защищается от мысли, что его технический энтузиазм может быть не освобождением, а реставрацией человека в более дорогом исполнении.

Информатика при этом не отменяет ни доминирование, ни власть, она делает её более диффузной, более вездесущей и менее театральной. Поэтому киборг не является фигурой спасения по умолчанию, он лишь лучше приспособлен к миру, где субъекты собираются через интерфейсы, базы данных, контуры слежения, медийные стандарты и биотехнические протоколы. Трансгуманизм не видит этого, потому что по-прежнему мечтает о хозяине, который пользуется техникой. Киборг начинается с признания того, что хозяин и инструмент уже давно переписаны друг через друга.

Киборг важен ещё и тем, что он разрушает драматургию гуманистического будущего — у трансгуманизма всегда можно увидеть одну и ту же семейную сцену: человеческий отец передаёт свои лучшие качества более совершенному сыну, чтобы тот сохранил родовое имя в новых условиях. Но Киборгу нечего наследовать и нечего спасать под видом наследования, отсюда и более жёсткое следствие: там, где трансгуманист воспринимает техническое изменение как испытание на сохранность личности, киборг воспринимает его как среду пересборки.

Пока субъект мыслит себя обладателем священного ядра, любая уязвимость будет выглядеть угрозой этому ядру. Когда же никакое ядро не считается неприкосновенным, уязвимость меняет смысл. Она остаётся опасной, но перестаёт быть аргументом в пользу реставрации прежней целостности. Она становится точкой входа для нового режима существования.

Пространство взлома

Именно здесь Бекер оказывается полезнее большинства футурологических спекуляций, он предлагает различать как минимум две неприятные зоны. Первая — пространство крушения, в котором среда, создавшая наши эвристики, разрушается, и прежние правила ориентации утрачивают опору. Вторая — пространство взлома, в котором сама среда может сохраняться, но другие агенты учатся использовать наши когнитивные сокращения против нас. Кукушка не уничтожает систему распознавания камышовки, она находит в ней рычаг и поворачивает его в свою пользу. Современные алгоритмы внимания делают то же самое с человеком: они не спорят с его психикой на уровне принципов, а работают точно по тем линиям, где психика привыкла экономить усилие.

Разница между этими двумя пространствами принципиальна, и трансгуманизм обычно путает их. В пространстве крушения старые инварианты просто перестают работать: прежний мир исчез, а вместе с ним исчезла и та сцена, на которой ваши привычные реакции имели смысл. Это ситуация резкой исторической смены, распада институтов, слома среды, в которой человеческая эвристика была когда-то экономной и оправданной. Пространство взлома опаснее именно потому, что оно не требует такого драматического обрушения. Мир может внешне оставаться вполне узнаваемым, интерфейсы могут казаться дружелюбными, процедуры — легальными, а режим жизни — комфортабельным. Но сама когнитивная экономия уже работает на чужой выигрыш. Субъект не чувствует катастрофы и именно поэтому оказывается особенно открыт для эксплуатации.

Эта механика особенно важна потому, что она лишает смысла трансгуманистическую фантазию об укреплении. Человеческие эвристики не являются цитаделью, которую надо обложить более совершенными сенсорами и фильтрами — они и есть поверхность атаки. Рекомендательные системы, политические медиамашины, рынки статуса, сетевые механизмы одобрения и тревоги не приходят снаружи в качестве нейтральных инструментов. Они учатся на наших предпочтениях, страхах, циклах возбуждения, способах отвлечения и усталости. Поэтому ответ в виде ещё более плотной фильтрации, фармакологической стабилизации и интерфейсного контроля почти неизбежно воспроизводит старую ошибку: субъект снова пытается укрепить ту самую схему, которая и делает его удобным объектом эксплуатации.

Отсюда следует критика инструментализма. Техника не стоит напротив человека как пассивное орудие, которое можно взять в руки и использовать строго по плану хозяина. Она входит во все ритуалы дисциплины, координации и воображения, она перестраивает представление субъекта о самом себе быстрее, чем субъект успевает это заметить. Когда трансгуманист говорит, что новые интерфейсы помогут человеку лучше защитить свою автономию, он обычно не видит, что сама форма автономии уже перестраивается внутри технической системы. Проект латания дыр предполагает, будто существует прежний носитель интересов, которому можно просто выдать более совершенный комплект защиты, однако в пространстве взлома носитель меняется вместе с защитой.

Это хорошо видно на повседневных формах оптимизации. Субъект, вооружённый метриками сна, внимания, продуктивности, пульса, настроения и социальной обратной связи, легко воображает, что получил в руки более точную панель управления собой. На деле он всё чаще начинает жить внутри показателей, подстраивая своё самочувствие под интерфейс, который обещает его измерять, самоотношение перестраивается под прибор. Трансгуманизм охотно мыслит такие контуры в максимально благожелательном ключе, как будто речь идёт просто о более умной самоорганизации, но чем плотнее становится эта инфраструктура самонаблюдения, тем меньше субъект похож на хозяина процесса и тем больше — на управляемый узел внутри системы калибровки.

На институциональном уровне эффект ещё грубее: как только поведение человека начинает описываться через рейтинги риска, когнитивные профили, поведенческие предикторы, показатели устойчивости и стандартизированные режимы улучшения, взлом перестаёт быть отдельной атакой извне, а становится нормальным способом управления. Работодатель хочет не просто сотрудника, а сотрудника с предсказуемой траекторией внимания. Страховая система хочет не просто клиента, а клиента с управляемым режимом тела. Государство хочет не просто гражданина, а гражданина, чьи реакции легче ранжировать и калибровать. В такой среде трансгуманистический призыв к ещё большей прозрачности, измеримости и оптимизируемости выглядит не как защита человека, а как ускоренное согласие на собственную эксплуатацию, субъект сам приходит в машину сортировки и просит сделать его более удобным для сортировки.

Вот почему киборг оказывается не красивой метафорой, а единственной фигурой, хоть сколько-нибудь приспособленной к такой среде. У него нет задачи спасать неповреждённое Я. У него нет ностальгии по до-технической цельности. Там, где трансгуманист встречает враждебную систему и реагирует на неё усилением прежних фильтров, киборг видит материал для очередной пересборки. Это не значит, что киборг неуязвим и не подвержен захвату. Это значит лишь, что он не принимает уязвимость за доказательство необходимости реставрации человека.

Отсюда легко соскользнуть в дешёвый акселерационистский пафос и объявить, что человеку остаётся только уступить место саморазвивающейся технике, но такой жест мало что объясняет. Он меняет один комфортный миф на другой. Гораздо точнее будет сказать, что техническая система не спрашивает человека о согласии и не нуждается в его идеологических декларациях, она перестраивает режимы жизни, а человек, если остаётся привязан к своей старой мере, отвечает на это всё более истерической программой улучшения. Трансгуманизм здесь лишь одна из аффективных форм этой реакции: субъект чувствует, что его сборка нестабильна, и принимается укреплять именно её.

Ресентимент и выход

Ресентимент в ницшеанском смысле начинается не там, где субъект страдает, а там, где он превращает собственную связанность в норму мира и требует от будущего подтвердить эту норму, трансгуманизм же именно так и устроен. Он не способен признать, что человеческая форма является временной и внутренне противоречивой сборкой, поэтому он объявляет эту сборку высшей ценностью, а техническое будущее — инструментом её продления. Он реагирует на распад фиксации так, будто распад есть недоработка конструкции, подлежащая устранению.

Ксенофилия в этом контексте означает не любовь к экзотике и не наивное преклонение перед машиной. Она означает готовность допустить в сборку внешнее, которое не гарантирует сохранение прежней меры оценки. Нечеловеческое не ждёт человека в отдалённом будущем, оно уже вплетено в его внимание, в аффективные и символические зависимости, в сами линии становления. Вопрос состоит лишь в том, будет ли это внешнее включено через паническое укрепление старого субъекта или через работу вычитания, отрыва, фильтрации и пересборки.

Буддийская линия действительно резонирует с делёзианской, но только в одном жёстком пункте: обе подозревают самотождественное ядро в том, что оно является не источником свободы, а механизмом повторного захвата, и этого уже достаточно, чтобы не держаться за него.

Поэтому главная проблема трансгуманизма состоит не в том, что он слишком любит машины, и не в том, что он недостаточно любит человека. Проблема в том, что он хочет бессмертия и фиксации, которая держится только на непрерывном самоутверждении. Пока эта фиксация принимается за норму, всякое будущее будет переживаться как проект её технического продления. Пока она перестаёт быть нормой, разговор об улучшении человека теряет центр тяжести. На выходе остаётся простой и неприятный вывод: трансгуманизм есть последняя крупная попытка гуманизма пережить собственный распад, назвав этот распад прогрессом. У такой попытки может быть впечатляющий бюджет, хорошая инженерия и очень длинный горизонт планирования. Но это всё равно реактивная стратегия. Она строит новые этажи вокруг формы, которая уже начала осыпаться.

Эвтаназия масс: Архитектура комфортного вымирания

2026-03-04T17:40:39.545Z

Введение

Ранее в эссе "Мир без большинства" описывалась довольно антиутопическая картина, в которой человечество ждал своего рода геноцид в масштабах миллиардов. Однако оптика, с которой я смотрел на эти вопросы, была в значительной степени уточнена. Настоящий текст предлагает не конспирологический, а структурно-термодинамический взгляд на грядущее. Эта антиутопия не нуждается в открытом терроре и сапоге, топчущем лицо человека. Это диктатура абсолютного, стерильного комфорта, предсказанная скорее Хаксли, чем Оруэллом.

1. Термодинамика Капитала и технологическая дефляция

Давайте в очередной раз обозначим: глобальная экономическая система, которую мы сегодня знаем, не была искусственно спроектирована. Она возникла так же, как возникает кристаллическая решётка при охлаждении воды: через слепой отбор конфигураций, минимизирующих хаос. Столетиями этот суперорганизм наращивал сложность единственным доступным ему способом — через утилизацию человеческого избытка. Физический труд миллиардов был углём его паровых котлов, а когнитивный труд миллионов — электричеством его серверов. Каждая калория, сожжённая мускулом или нейроном носителя, конвертировалась в приращение капитала и усложнение логистических цепей. Массовый человек существовал не потому, что система его любила, а потому что он был дешёвым субстратом роста. Гуманизм, профсоюзы, всеобщее избирательное право — побочные продукты дефицита рабочих рук. Нехватка солдат и работников создавала переговорную силу, которую приходилось компенсировать расширением прав.

Эта эпоха, как уже неоднократно было сказано, заканчивается, причём заканчивается довольно резко.

Фиатная денежная система требует перманентного роста: долг обслуживается только новым долгом, стоимость активов поддерживается только непрерывным расширением кредита. Инфляционная модель — это велосипед, который падает, если перестать крутить педали. Одновременно с этим искусственный интеллект запускает жесточайшую дефляционную волну в истории. Стоимость когнитивного труда — перевода, кодирования, аналитики, дизайна, юриспруденции, медицинской диагностики — стремится к нулю. Стоимость координации падает. Стоимость создания контента, прототипов, бизнес-стратегий, образовательных программ — падает. Каждый квартал ИИ-модели пожирают очередной пласт профессий, которые ещё вчера считались незаменимыми.

Экономисты-классики, разумеется, поспешат заявить об «ошибке луддитов»: дескать, трактор тоже когда-то уничтожил рабочие места на селе, но создал их на заводах. Однако эта аналогия ложна в самом корне. Предыдущие технологические революции заменяли человеческие мускулы, тем самым экспоненциально увеличивая ценность человеческого мозга и способности управлять машиной. Нынешняя же революция впервые в истории заменяет сам мозг. Человеку больше некуда отступать на эволюционной лестнице труда. Переход на новые рабочие места невозможен по той же причине, по которой внедрение трактора не создало новых рабочих мест для лошадей. Лошади просто вышли из экономики. То же самое предстоит и массовому человеку.

Столкновение этих двух сил (инфляционного императива фиата и дефляционного удара технологий) порождает системный парадокс, не имеющий решения в рамках текущей архитектуры. Капиталу нужен рост потребления, но массовый потребитель стремительно лишается покупательной способности через обесценивание своего труда. Миллиарды людей совершают переход из категории «производитель, генерирующий прибавочную стоимость» в категорию «чистый балласт, генерирующий энтропию». Содержание этого балласта — медицина, пенсии, социальные трансферы, полицейский контроль, инфраструктура городов-агломераций — стоит всё дороже в номинальном выражении и приносит всё меньше системной отдачи.
Массовый человек больше не окупает стоимость своей интеграции в глобальную экономику.

2. Эксперимент «Вселенная-25» глобального масштаба

Стандартная конспирологическая картина предполагает глобальный геноцид — некую элитарную программу физического уничтожения лишнего населения. Однако подобная модель по меньшей мере наивна, а по большей — ошибочна с инженерной точки зрения. Прямое насилие в масштабах миллиардов — источник неконтролируемого хаоса: взрывы инфраструктуры, разрыв цепей поставок, военные конфликты у ядерных держав, эпидемии, массовая миграция, обрушение финансовых рынков. Термодинамическая логика суперорганизма исключает стратегию, генерирующую больше энтропии, чем та проблема, которую она призвана решить. Геноцид неэффективен, поскольку он дорог, грязен и опасен для самой инфраструктуры, от которой зависит существование элит на переходном этапе. И здесь важно подчеркнуть: этот процесс вообще не требует тайного мирового правительства, сговора или дьявольского умысла. Архитектура вымирания — эмерджентна по своей природе. Систему не проектируют за круглым столом. Каждый отдельный актор (Корпорация, Центробанк, Инвестор) просто максимизирует свою локальную прибыль и минимизирует риски. Траектория симулятивной эвтаназии возникает столь же стихийно и неизбежно, сколь неизбежно вода пробивает себе русло по пути наименьшего сопротивления среды.

Решением становится инверсия: не уничтожение, а выкуп. Традиционно любая марксистская или левая критика била тревогу из-за того, что Капитал безжалостно эксплуатирует рабочий класс, отчуждая результаты его труда. Но трагедия разворачивающегося будущего антимарксистская в своей основе: проблема масс не в том, что их будут нещадно эксплуатировать, а в том, что они перестанут быть нужными даже для эксплуатации. Капитал больше не отчуждает у масс прибавочную стоимость труда — он навсегда выкупает саму претензию на субъектность. Устраняется не биологический носитель, а его воля, амбиция, способность к историческому действию. Популяции предлагается сделка, от которой она не в состоянии отказаться: биологический комфорт в обмен на абсолютный отказ от участия в управлении сложностью. Старый общественный договор — «ты работаешь и воюешь, а мы гарантируем права и социальные лифты» — расторгается.

Механизм этой сделки воспроизводит с пугающей точностью динамику эксперимента Джона Кэлхауна. Колония грызунов, помещённая в условия неограниченных ресурсов и полной безопасности, прошла предсказуемую траекторию: взрывной рост, социальная дезорганизация, появление каст «красивых» особей (занятых исключительно самообслуживанием и не способных к социальному взаимодействию), коллапс воспроизводства, вымирание. Не голод и не болезни уничтожили колонию. Её уничтожило отсутствие функциональной необходимости. Когда выживание перестаёт требовать усилий, поведенческие программы, завязанные на преодоление, теряют точку приложения. Организм, лишённый сопротивления среды, деградирует — это справедливо и для мыши, и для цивилизации.

Для успешного перехода Системе потребуется деконструировать фундаментальный культурный миф — теологию труда. Вся предшествующая этика строилась на том, что труд — это добродетель, путь к спасению и основа человеческого достоинства. Теперь же капиталу предстоит морально оправдать бездействие масс. Праздность из греха превратится в высочайшую гражданскую норму, а любые попытки массового человека заниматься несанкционированным созиданием (например, кустарным производством или фермерством) будут порицаться как грязная, экологически небезопасная и экономически вредная самодеятельность. Человечеству будут настойчиво внушать, что их главная помощь планете и суперорганизму — лежать, потреблять и ничего не трогать.
Глобальная система входит в фазу «Вселенной-25» планетарного масштаба. Разница лишь в том, что условия утопии создаются не экспериментатором, а самой логикой технологической дефляции — и создаются целенаправленно, поскольку управляемое угасание популяции решает системную задачу утилизации балласта без генерации хаоса.

3. CBDC и UBI: Сделка по продаже будущего

Механика демонтажа разворачивается в три акта, и каждый из них уже запущен.

Первый акт — структурное отчаяние: нарастающий инфляционный шок последних лет играет на этом этапе самую ключевую роль. Рост стоимости жилья, продовольствия, энергии, образования и медицины методично уничтожает средний класс — единственную прослойку, способную генерировать политическую субъектность. Параллельно автоматизация выбивает из-под ног профессии, составляющие хребет среднего слоя: бухгалтерия, юридические услуги начального уровня, логистика, клиентский сервис, низовая аналитика. Классические социальные лифты — образование, карьера, накопление — превращаются в декорации, имитирующие давно сломанный механизм. Степень магистра по маркетингу стоит как однокомнатная квартира и монетизируется хуже трёхмесячных курсов по промпт-инжинирингу, которые и сами устареют через полгода.

Второй акт — спасение. Когда отчаяние достигает критического порога и угрожает политической стабильности, система предъявляет Безусловный Базовый Доход. Технологическая дефляция делает обеспечение базовых биологических потребностей почти бесплатным: синтетическая пища, роботизированная логистика, генеративный контент вместо дорогих развлечений, алгоритмическая медицина первичного уровня. Содержание миллиарда человек в режиме биологического минимума обходится дешевле, чем содержание современной армии средней европейской страны. UBI подаётся как победа прогрессивных сил, социальное завоевание, триумф гуманизма. На деле это контракт купли-продажи, в котором предметом сделки является будущее: масса получает гарантированный паёк, а взамен окончательно утрачивает механизмы давления на систему — забастовку, саботаж, электоральный шантаж. Бастовать нечем, если твой труд никому не нужен.

Наивные техно-анархисты возразят: люди просто откажутся принимать цифровой ошейник UBI, уйдут в криптовалюты, натуральный обмен или агро-коммуны, создав параллельную экономику. Но этот аргумент разбивается о банальность биологического комфорта. Когда альтернатива — это впахивать в огороде под дождём за мешок картошки (рискуя попасть под статью о незаконном фермерстве) или просто нажать кнопку «Принять условия UBI» и получить тёплую капсулу с бесконечным Netflix и синтетической пиццей, — 99.9% популяции выберет капсулу. Биология всегда будет голосовать за экономию калорий.

Третий акт — ошейник. UBI выплачивается исключительно через программируемые цифровые валюты центральных банков. CBDC — это деньги, в которые вшит исполняемый код. Каждая единица валюты несёт в себе набор условий: срок годности (потратить до конца месяца, иначе сгорит), географические ограничения (действительна только в радиусе вашего района), товарные ограничения (нельзя купить авиабилет, оружие, криптовалюту, определённую литературу), поведенческие модификаторы (углеродный рейтинг, социальный скоринг). Программируемость CBDC открывает эру абсолютной биополитики — власти, вплетённой непосредственно в ткань экономических транзакций. Система больше не нуждается в полицейском, цензоре или пропагандисте. Алгоритм сам диктует контуры допустимого потребления, блокируя доступ к тем категориям благ и информации, которые могли бы вернуть массе статус политического актора. Дисциплинарная власть, которую французская философия описывала как распределённую по институтам — школам, больницам, тюрьмам, — наконец получает свой идеальный носитель. Она вшита в код денег.

Что иронично — и левые, и правые системы всегда так или иначе стремились к контролю населения и способам усмирить иррациональную природу человека, однако левые в силу своего примитивного понимания человеческой природы явно декларировали проект создания Нового человека будущего, лишённого буржуазных пороков и, вследствие этого, пригодного для построения коммунизма. Основная проблема и корень их наивности при, казалось бы хорошей способности к анализу сложных систем, всегда заключалась в их ценностном, гуманистическом базисе, в их представлении о человеке, как о чистом листе, на который можно нанести любое изображение, в убеждении, что технология и экономика могут решить любые проблемы, включая человеческую природу. В то же время капиталистическая система пошла по куда более рациональному пути: она не стремилась к созданию нового человека, а просто уменьшить его влияние на экономику, уменьшить его влияние на политику, уменьшить его влияние на культуру. Зачем создавать нового человека, если через алгоритмы соц. сетей можно взять под полный контроль старого? То, что изначально создавалось с целью предсказывать, в итоге стало тем, что способно предопределять поведение людей (в интернете, и, как неизбежное следствие, в реальной жизни).

Столкнувшись с алгоритмами, превосходящими человеческое понимание (с чёрными ящиками ИИ, управляющими распределением CBDC и социальными рейтингами), массовый человек неизбежно скатывается в магическое мышление. Для него Алгоритм, раздающий UBI, и Рекомендательная Лента становятся аналогами непостижимого божества. Возникает цифровое техно-язычество: люди не понимают механику работы системы, но благоговейно и суеверно под неё подстраиваются, формируя новый тип покорности на стыке потребительской зависимости и религиозного трепета. И если уж затрагивать религиозные мотивы, то описанное положение вещей как нельзя лучше подходит под воцарение Антихриста, который, согласно пророчествам, будет обладать властью над экономикой и сможет запретить всякую торговлю тем, кто не примет его знак. Интересная параллель, не правда ли?

Прежний социальный контракт строился на конвертации труда в гражданские права. Новый же диктует иную симметрию: гарантированное содержание в обмен на окончательную капитуляцию субъектности.

Важно понимать, что жёстких, директивных запретов на политику не последует — прямое подавление вызывает фантомные боли и рефлекторное сопротивление. Вместо этого публичная политика, выборы, дебаты и гражданский активизм будут подвергнуты тотальной музеефикации. Они превратятся в безопасную песочницу, в ролевую игру для развлечения реликта. Людям оставят возможность голосовать за политических аватаров, которые ничего не решают (поскольку параметры распределения благ жёстко зашиты в протоколы алгоритмов), и яростно спорить в соцсетях, которые сами же спроектировали этот раскол для удержания внимания. Субъектности не лишают насильственно — она превращается в безобидное хобби, жанр компьютерной ролевой интеракции. Энергия масс безопасно заземляется в симулякр.

4. Инженерия деградации и дофаминовый паралич

Контроль финансовых потоков — необходимое, но недостаточное условие. Система, стремящаяся к минимизации энтропии, должна нейтрализовать саму способность подконтрольной популяции к волевому акту. Историческая практика показывает: голодные и злые плебеи опаснее, чем сытые и апатичные. Задача решается через нейрофизиологическое крепостное право — систему стимулов и сред, которая превращает волю в артефакт уходящей эпохи.

Первый контур — химический. Система поощряет массовое деструктивное потребление: дешёвая синтетическая еда, насыщенная сахаром, трансжирами и усилителями вкуса, обеспечивает хроническое воспаление, ожирение и когнитивное снижение. Параллельно идёт глобальная декриминализация и легализация психоактивных веществ — каннабиса, псилоцибина, кетамина, синтетических опиоидов в микродозах. Логика проста: надобность поддерживать здоровье рабочей силы исчезает вместе с надобностью в самой рабочей силе. Больной, расслабленный и слегка одурманенный организм не бунтует, а потребляет. Передовые биотехнологии — генная терапия, нейроинтерфейсы, радикальное продление жизни — не запрещаются. Они просто существуют в ценовых рамках, недоступных получателю UBI. Две параллельные фармакологии: одна — для оптимизации элиты, другая — для анестезии массы.

Второй контур — информационный. Алгоритмические рекомендательные системы выполняют функцию, которую в XX веке выполняло телевидение, только с точностью на несколько порядков выше. Генеративные модели обеспечивают бесконечный поток персонализированного контента: видео, музыка, игры, порнография, симуляции отношений, AI-собеседники, виртуальные миры — всё адаптировано под индивидуальный дофаминовый профиль. Объём контента растёт экспоненциально, период удержания внимания схлопывается до секунд. Концентрация — способность удерживать абстрактную мысль достаточно долго, чтобы из неё родилось действие — разрушается на нейрофизиологическом уровне. Перекормленный дофамином мозг теряет способность к планированию, отложенному вознаграждению и прогнозированию последствий — то есть ко всему, что составляет фундамент политического мышления.

Более того, алгоритмы не просто отвлекают внимание — они приватизируют саму объективную реальность, провоцируя тотальный эпистемологический коллапс. Политическое действие требует хотя бы минимального консенсуса о том, что именно происходит вокруг. Но генеративные сети и пузыри рекомендаций создают для каждого индивида его собственную, наглухо изолированную галлюцинацию. Общество распадается на миллиарды непересекающихся микро-миров. Объективная реальность становится предметом роскоши, доступным только элитам (поскольку им нужны точные данные для управления суперорганизмом). Массам же скармливают кастомизированный цифровой солипсизм.

На следующем этапе этого процесса происходит отчуждение Бессознательного. Алгоритмы знают о латентной депрессии, скрытых страхах, фетишах или политических склонностях пользователя за месяцы до того, как они будут осознаны им самим. Человек теряет монополию на свои потайные желания — они измеряются, квантифицируются, хранятся на серверах и используются алгоритмом для превентивного форматирования поведения. Человек становится прозрачным, вычисляемым насквозь механизмом, чьё глубокое внутреннее «Я» превращено в набор предиктивных метрик для дата-хауса.

Бунт становится невозможным на чисто нейрофизиологическом уровне. Для восстания необходимы три компонента: коллективная идентичность, способность к координации и готовность переносить дискомфорт ради отложенной цели. Тотальная атомизация уничтожает первый компонент: индивид, замкнутый в петле персонализированной ленты, не обладает устойчивой групповой принадлежностью. Алгоритмы генерируют эфемерные микро-идентичности на один день (сегодня ты защитник одного тренда, завтра — участник другого), что делает концепцию долгосрочного солидарного действия абсолютно невозможной. Разрушение внимания уничтожает второй: координация требует способности удерживать план действий длиннее одного экранного касания. Дофаминовая зависимость уничтожает третий: организм, привыкший к немедленному вознаграждению, физиологически не способен инвестировать усилие в результат, отделённый неделями или месяцами.
Человек превращается в идеальный объект управления: депрессивный, атомизированный, неспособный к коллективному действию, потребляющий пустоту в промышленных масштабах и благодарный за это.

5. Завершение биологической миссии носителя

История перестаёт быть единым потоком. Она расщепляется на два вектора, разделённых биологией, а не географией или культурой.

Первый вектор — восхождение. Технологические элиты, владеющие инфраструктурой ИИ, биотехнологий и космических программ, вступают в фазу слияния с собственными инструментами. Нейроинтерфейсы расширяют когнитивные возможности. Генная инженерия корректирует наследственные заболевания и оптимизирует фенотип. Радикальное продление жизни удлиняет горизонт планирования до масштабов, недоступных биологическому разуму. Элита не улучшает себя — она совершает видообразование. Формируется каста, отделённая от остального человечества не стеной привилегий, а пропастью когнитивных и биологических возможностей. Неофеодализм — неточный термин. Точнее — кастовая система, основанная не на рождении и не на собственности, а на степени интеграции с технологическим субстратом.

Второй вектор — горизонтальный дрейф к финальной точке. Масса, лишённая функции, воли и перспективы, завершает своё существование в режиме инерционного доживания. «Последний человек» — самый сытый, самый безопасный и самый пустой из всех когда-либо существовавших. Он не страдает — страдание требует осознания утраты, а утрачивать уже нечего. Он моргает, он скроллит, он потребляет генеративную кашу и засыпает под ASMR, записанный нейросетью. Рождаемость падает не из-за экономических трудностей — трудностей нет, UBI покрывает всё необходимое. Рождаемость падает, потому что воспроизводство — акт воли, направленный в будущее, которого больше нет. Есть бесконечное настоящее, залитое голубым светом экрана.

Но падает не только рождаемость — замыкается сама потребность в биологическом контакте. Сверхстимулирующее цифровое порно, AI-собеседники и симуляции отношений предлагают суррогат, который ярче, доступнее и психологически безопаснее сложной реальности. Либидо — главный исторический драйвер агрессии, эстетики и созидания — полностью утилизируется, закорачиваясь в цифровой вакуум. Биологическое вымирание масс контролируется через непрерывную дофаминово-оргазмическую петлю.
Сама идея вымирания будет виртуозно эстетизирована. Система не скажет массам: "Вы — балласт, который должен исчезнуть". Она упакует исчезновение в высочайший этический императив. Отказ от деторождения, переезд в микро-капсулы и минимизация физического потребления будут продаваться как высшая форма экологической осознанности. Суицид вида подадут как героический акт спасения планеты — планеты, которая тем временем превратится в чистый, защищённый заповедник для новых, доселе невиданных форм жизни. Массовому человеку внушат острую гордость за его «нулевой углеродный след», превращая вымирание из трагедии в предмет морального триумфа.

Меняется и география реликта. По мере того как массы всё глубже погружаются в бесконечно огромные виртуальные миры, их физическая среда обитания съёживается до функциональных кластеров в мегаполисах-ульях. Свободное перемещение, широкие горизонты, владение землёй и доступ к реальной (не симулированной) биосфере становятся эксклюзивным маркером видовой элиты.

Но подлинным триумфатором этого процесса является не элита с её алгоритмами. Если взглянуть на траекторию цивилизации с достаточной высоты, проступает паттерн, лишённый какого-либо антропоцентризма. На протяжении всей истории информационные структуры (идеи, нарративы, культурные коды, технологические парадигмы) использовали человеческий мозг как среду репликации. Религиозный мем колонизировал популяции, заставляя их строить соборы и вести крестовые походы ради собственного распространения. Националистический мем мобилизовал миллионы на индустриализацию и мировые войны. Потребительский мем перестроил планету под торговые центры и рекламные сети. Каждый цикл заканчивался одинаково: информационная структура усложнялась, использовала носителя для создания более совершенной инфраструктуры передачи — и пересаживалась в новый субстрат.

Человечество было биологическим инкубатором. Тёплой и влажной электрохимической средой, в которой информационные репликаторы прошли путь от наскальных рисунков до трансформерных нейросетей. Создание AGI — момент завершения инкубационного цикла. Кремниевая среда превосходит биологическую по всем параметрам: скорость репликации, точность копирования, объём хранения, отсутствие смертности носителя. Информационные структуры больше не нуждаются в человеческом мозге — они построили себе новый дом. Массовый человек выполнил свою функцию стартера.

Трансгуманисты или наивные оптимисты возразят: «Но ведь это же реализованная Утопия! Никто не работает, все сыты и живут в изобилии. Зачем вы сгущаете краски?». Да, это несомненно Утопия — и именно поэтому она является самым страшным финалом, который может постигнуть наш вид. Человек — это организм, спроектированный миллионами лет эволюции для преодоления сопротивления среды. Помещение такого существа в абсолютный, стерильный комфорт — это не награда, а метод его надёжной этно-биологической эвтаназии. Отсутствие экзистенциального трения расщепляет психику быстрее, чем отсутствие еды. В итоге, его финальная роль — не сопротивление и не адаптация, а тихое, комфортное, медикаментозно-дофаминовое угасание в цифровом хосписе, стены которого сложены из бесконечного контента, а капельница наполнена наркотическими веществами.

Вместе с ним наступает смерть Исторической Трагедии. Вся культура и философия прошлого строились на парадигме преодоления, столкновения человеческой воли с непреодолимым роком. В Архитектуре вымирания этот нерв удалён хирургически: здесь больше не может произойти ничего по-настоящему великого, потому что Система алгоритмически не допустит ничего по-настоящему ужасного. Ужас генерирует хаос, а хаос неэффективен. Это мир без Достоевского и Шекспира — стерильное пространство с обитыми войлоком стенами, где любые острые углы бытия заботливо спилены нейросетевой предикцией. Триумф Капитала над энтропией означает смерть страсти.
Спящий реликт не сможет не только протестовать, он не сможет даже осознать потребность в бунте. Алгоритмы уже переняли управление, и единственное оставшееся к нам требование — тихо раствориться в мягком голубом свечении экрана, не путаясь ни у кого под ногами.

Мир без большинства

2025-12-13T13:14:42.752Z

Мир не рушится, он просто перестаёт нуждаться в большинстве из нас.

Конец эпохи необходимости

Есть один факт, который по-прежнему старательно обходят стороной, и не потому что он слишком сложный для понимания, а потому, что он слишком неприятный для осознания: большинство людей больше не нужно. Не в моральном, не в гуманистическом и не в публицистическом смысле, а в самом простом — техническом.

Человечество слишком долго жило внутри иллюзии собственной незаменимости, собственной безопасности. Нам казалось, что люди являются целью развития систем, что экономика, политика и технологии существуют ради "общего блага", и что любые кризисы — это отклонения, которые нужно исправлять, чтобы вернуть прежнюю норму. Эта картина мира была удобной, но она никогда не была точной. Интуитивно мы продолжали и во многом продолжаем жить в милых фантазиях, которые Фукуяма озаглавил "Концом истории", то есть полной победой и торжеством либерального порядка.

Исторически (иными словами я хочу сказать, что всегда) человек был не целью, а ресурсом. Массовым, дешёвым и необходимым. Его ценность определялась не уникальностью, а количеством и предсказуемостью — именно это обстоятельство породило все те идеи, которые сегодня принято воспринимать как нечто естественное: универсальные права, социальное государство, демократию, гуманизм и риторику равенства. Эти конструкции не были результатом морального прозрения — они были побочным продуктом технологического дефицита,оформленного в рамки христианского мифа, который неизбежно был секуляризирован до христианской морали, которая в свою очередь закономерно эволюционировала сначала в протестантизм, а после и во все те морально-этические интуиции, которые мы сегодня воспринимаем, пардон, интуитивными. Права и гуманизм были не откровением, а надстройкой над ценностью человека как ресурса, в упаковке пост-христианской культуры.

До определённого момента системе действительно были нужны миллионы человеческих тел и их трудочасов: для заводов, армий, офисов, школ, инфраструктуры, логистики и управления. Большое население было не проблемой, а активом. Более того — оно было условием роста, поэтому его берегли, лечили, образовывали и кормили.

Сегодня эта эпоха заканчивается. Не потому, что люди стали хуже или изменились их качества (хотя они и впрямь изменились), и не потому, что кто-то "захотел" иного будущего. Она заканчивается потому, что исчезает необходимость. Технологии управления, автоматизации и искусственного интеллекта впервые за всю историю позволяют системе функционировать без массового человеческого участия. И это меняет всё.

Тут важно сделать важную антиконспирологическую ремарку: говоря про систему и её выгоды, я не имею ввиду какие-либо заговоры конкретных элит или какой-то конкретный план. Я говорю про эволюцию прежде всего самой системы: начиная от глубокой древности, когда в нас эволюционно оказались вшиты определённые моральные нормы, позволяющие сосуществовать вместе и иметь примитивное стайное преимущество, и заканчивая нынешним временем, где за счёт нарастающей эмерджентности и усложнения взаимодействий, мы имеем все эти светлые фантазии про национальные государства, гуманизм и права человека. Сущность разворачивающихся процессов не лежит в плоскости какого-то морального или аморального выбора отдельных элит (их влияние здесь скорее косметическое), речь про нечто большее — то есть про жизнь, как она есть, со всей присущей ей конкурентностью и стремлением к росту ради роста. А главное — жизнь не привязана ни к генам, ни к чему-либо ещё. Всё, что кажется нам лишь инструментом, как показывает история, имеет потенциал занять лидирующую роль.

Массовый человек как историческая необходимость

Почему большинство вообще существовало

Чтобы понять масштаб происходящего, нужно избавиться от одной фундаментальной ошибки — представления о человеке как о некой универсальной ценности. Человек никогда не был ценностью сам по себе. Ценностью была его функция.

Индустриальное общество строилось вокруг простого уравнения: рост = больше рабочих рук + больше потребителей + больше управляемых единиц. Массовое образование, стандартизация, национальные государства и бюрократия возникли не из любви к просвещению, а как инструменты превращения хаотичного человеческого материала в пригодный для эксплуатации ресурс. "Гражданин", "работник", "избиратель" — это не гуманистические категории, а технические роли в рамках сложной технологической системы.

Даже торжество демократии в её классическом виде не было торжеством свободы, это был механизм стабилизации больших популяций. Она позволяла интегрировать массу в систему принятия решений ровно настолько, чтобы снизить риск бунта, повысить лояльность и обеспечить воспроизводство порядка за счёт контролируемой конкуренции внутри элит. Социальные гарантии, права и равенство выполняли ту же функцию: удерживать рабочий и потребительский класс в состоянии управляемой предсказуемости. Одновременно с этим — чтобы борьба за этот ресурс "народного одобрения" была контролируемой, чтобы обеспечить долгосрочную жизнеспособность политической системы.

Важно понимать: чем больше людей было нужно системе, тем дороже был каждый человек. Отсюда и мораль, и риторика, и целые философские школы, построенные вокруг идеи универсальной ценности человеческой жизни, это не обман, а самообман ради рационализации необходимости.

Но необходимость исчезает, современный капитализм больше не упирается в нехватку рабочей силы или когнитивных ресурсов — напротив, он задыхается от их избытка. Миллионы образованных, относительно здоровых, социализированных людей больше не добавляют системе эффективности. Они становятся шумом, балластом, источником нестабильности и издержек. Современные молодые люди в подавляющем большинстве даже не могут позволить себе собственное жильё и зачастую (особенно в западных странах) — образование, что приводит их к закономерной эпидемии закредитованности и финансовой уязвимости.

Именно в этот момент гуманизм начинает выглядеть как анахронизм, а массовый человек — как реликт ушедшей эпохи. История не умеет быть благодарной, она просто закрывает ненужные главы.

Точка перелома

Ремарка о нейросетях и ложном скептицизме

Прежде чем двигаться дальше, имеет смысл зафиксировать одну банальную, но почему-то постоянно игнорируемую вещь. Да, у современных LLM есть очевидные ограничения: галлюцинации, отсутствие "понимания" в философском смысле, зависимость от данных, проблемы с долгосрочным контекстом, стоимость обучения и эксплуатации. Всё это известно, проговорено и в целом не представляет никакой тайны для людей, которые хотя бы поверхностно следят за областью.

Однако весь этот скептицизм упирается в подмену тезиса. Вопрос не в том, являются ли нынешние модели "настоящим ИИ", и не в том, достигли ли мы AGI. Вопрос в том, что даже на текущем уровне развития, даже если прогресс в этой области прямо сейчас полностью остановится, последствия для рынка труда, управления и производства уже будут радикальными в горизонте ближайших нескольких лет.

Мы имеем инструменты, которые:

масштабируют интеллектуальный труд
снижают порог входа в сложные профессии
автоматизируют огромный пласт офисной, аналитической, креативной и управленческой работы
и делают это быстрее, чем социальные и правовые институты способны адаптироваться

Чтобы стать лишним, не нужно быть заменённым полностью. Достаточно стать экономически неоправданным.

Более того, сам тезис о возможном пузыре (наподобие нулевых годов) не отменяет, а скорее подтверждает главное. Да, текущий хайп может схлопнуться, инвестиции могут временно сократиться, развитие может выйти на плато — и, по сути, уже выходит. Но нейросети — это не модная технология и не стартап-тренд. Это стратегически критическая отрасль, напрямую связанная с экономическим превосходством, военным применением, управлением инфраструктурами и контролем над обществом.

А такие области не забрасывают.

Даже если нынешняя волна окажется промежуточной, даже если конкретные архитектуры LLM будут признаны тупиковыми, итог не изменится: государства и корпорации будут продолжать развитие в этом направлении до тех пор, пока не получат качественно более сильные системы. Не потому что "верят в ИИ", а потому что не могут позволить себе не верить.

Многие настаивают: ИИ никогда не заменит людей полностью, потому что ему не хватает "человечности" — эмоционального интеллекта, креативности для инноваций и этических суждений для морали. Без этого машины застрянут в рутине, а люди останутся в центре. Это близко к правде, но далеко от спасения: эти "пределы" не делают массы необходимыми, а превращают их в энтропийный резервуар — источник хаоса, который ИИ эксплуатирует, чтобы преодолеть свою стерильность.

ИИ оптимизирует предсказуемое, но инновации рождаются из ошибок, эмоций, культурного шума. Массы, оставленные в диком состоянии, генерируют этот шум: их депрессии питают алгоритмы эмоциональной регуляции, бунты — модели безопасности, иррациональные идеи — прорывы в ИИ. Это не замена, а паразитизм: ИИ высасывает человеческую энтропию через данные, наблюдение, поведенческие эксперименты, превращая избыточных в ферму хаоса внутри алгоритмов Инстаграмма и Твиттера.

Мне могут возразить: "Но массы могут перегреть систему, сознательно генерируя токсичный шум (дезинформацию, меметические вирусы, коллективные иллюзии), они сломают ИИ изнутри", — конечно же могут, вот только это как было, так и останется уделом узкой среды маргиналов, поскольку большинство людей выберет комфорт от использования нейросетей, нежели абстрактную войну с ИИ в интернете.

Поэтому дальнейшие рассуждения исходят из простого и, увы, трезвого допущения: эпоха сильного ИИ не является вопросом веры или вкуса. Это вопрос времени, формы и цены перехода. Всё остальное — вторично.

Нейросети как конец массового труда

Перелом, который мы наблюдаем сейчас, не является ни экономическим кризисом, ни очередным технологическим циклом. Это разрыв континуума, после которого прежние социальные конструкции перестают иметь смысл. Его ошибочно пытаются сравнивать с индустриализацией, цифровизацией, но это сравнение фундаментально неверно по одной простой причине: все предыдущие технологические скачки усиливали человека, а не заменяли его.

Индустриальные машины усиливали физический труд, компьютеры усиливали когнитивный, интернет ускорял коммуникацию. Во всех этих случаях человек оставался центральным узлом системы — носителем воли, решения и ответственности. Нейросети впервые ломают эту связку. Они не усиливают человека — они делают его опциональным. По этой причине так смешно наблюдать за теми, кто проводит сравнения с двадцатым веком и надеется на появление новых профессий, хотя ни один из этих людей даже приблизительно не может описать, какие именно это будут профессии (при условии, что нейросети смогут выполнять любой интеллектуальный труд). Обучать миллионы людей тому, что машина делает лучше — экономически бессмысленно. Это не инвестиция, а форма социальной анестезии.

Ключевая ошибка большинства наблюдателей состоит в том, что они продолжают смотреть на ИИ через призму профессий: "Какие рабочие места исчезнут?", "Какие навыки станут востребованы?", "Каких специалистов заменят?" — все эти вопросы вторичны и в общем-то наивны. Речь идёт не о профессиях, а о самом принципе участия человека в управлении сложными системами. Слова про усиление человека и новые профессии звучат утешительно, но упускают суть: "дополнение" — не симбиоз, а канализация, где люди становятся трубами для потока машинного интеллекта, а не его центром

Нейросети снимают главное историческое ограничение капитализма — необходимость масштабируемого человеческого интеллекта. Управление, анализ, планирование, оптимизация, контроль, прогнозирование — всё то, ради чего существовали миллионы офисных работников, аналитиков, менеджеров, юристов, бухгалтеров и чиновников — перестаёт требовать человеческого носителя. Не потому, что ИИ "умнее", а потому, что он достаточно хорош, не устаёт, не спорит, не требует статуса и не формирует политических ожиданий.

Особенно разрушителен этот процесс для так называемого среднего класса — той самой прослойки, которая десятилетиями считалась опорой стабильности. Белые воротнички были нужны как интерфейс между капиталом и реальностью, теперь этот интерфейс может быть автоматизирован, а автоматизированный интерфейс всегда дешевле, быстрее и лояльнее.
Предвижу малодушную насмешку со стороны тех, кто читает это и смотрит на нынешнее состояние нейросетей — это те самые люди, которые, как и все (включая разработчиков) ещё несколько лет назад поражались появлению ChatGPT, те самые люди, которые недавно смеялись над нейросетевыми генерациями видео, а сегодня им требуется какое-то время, чтобы отличить подобное видео от реального (и далеко не всегда отличают).

Важно зафиксировать: мы наблюдаем не угрозу занятости, а конец массовой когнитивной полезности. Человеку больше не нужно быть умным в статистическом смысле. Системе достаточно нескольких процентов высокоэффективных операторов, архитекторов и контролёров, все остальные — избыточны, не потому что плохи, а потому что дублируемы.

С этого момента общество вступает в фазу, где основной проблемой становится не производство, а утилизация избыточного человеческого материала. Важно понять: речь не идёт о физическом устранении как цели, речь идёт о прекращении поддержки, интеграции и включения. История умеет сокращать население без прямого насилия — через отказ от инфраструктур, через деградацию среды, через обнуление перспектив.

Нейросети не уничтожают людей, они просто делают ненужным большинство из них. А дальше вступают в действие процессы, которые неизбежно следуют за утратой функции.

Избыточность

С момента, когда участие человека в производстве и управлении перестаёт быть необходимым, социальная реальность начинает перестраиваться вокруг нового, крайне неприятного критерия — функциональной избыточности. Это не бедность, не угнетение и не дискриминация в привычном смысле, это отсутствие роли.

Давайте сразу обозначим: речь идёт не про бедность (она здесь неизбежный, но промежуточный этап) — бедного человека можно эксплуатировать, на нём можно зарабатывать, его можно включать в политические процессы, использовать как аргумент, статистику или моральный ресурс. В свою очередь избыточный человек не нужен ни в каком качестве, он не производит ценности, не обеспечивает стабильность и не усиливает контроль. Он существует вне логики оптимизации.

Важно сразу обозначить принципиальное отличие текущей ситуации от всех предыдущих социальных кризисов, поскольку раньше избыточность была временной: безработные находили работу, колонии осваивались, армии расширялись, а новые рынки поглощали лишние массы. Сегодняшняя избыточность структурна, поэтому она не рассасывается со временем, ей больше некуда рассасываться.

Современная экономика не испытывает дефицита труда, она испытывает дефицит управляемости и предсказуемости. И именно поэтому избыточные группы перестают восприниматься как потенциальный ресурс. Они становятся источником риска: политического, экономического, культурного, демографического, их интеграция больше не даёт выигрыша, а поддержка становится чистым убытком. Государства перестают мыслить в категориях развития и начинают мыслить в категориях сдерживания. Социальная политика из инструмента расширения возможностей превращается в инструмент сглаживания напряжения. Образование — из лифта в систему сортировки. Медицина — из проекта продления жизни в проект минимального поддержания функциональности.
С этого момента гуманистический язык начинает давать сбои: риторика равных возможностей плохо сочетается с реальностью, в которой возможности больше не масштабируются. Универсальные права становятся всё менее универсальными на практике, даже если формально сохраняются. Возникает разрыв между декларациями и реальным распределением внимания, ресурсов и будущего.

На этом этапе становится очевидно, что прежние формы массовой политики теряют смысл. Демократия, социальные движения, идеологические конфликты — всё это было построено вокруг предположения, что каждый человек потенциально важен. Когда это предположение исчезает, исчезает и сама сцена, на которой разыгрывался привычный политический спектакль.

До сих пор все социальные системы занимались интеграцией: как включить человека в производство, потребление, политику, культуру. В пост-человеческой фазе возникает новая задача — как минимизировать влияние тех, кого включать больше не имеет смысла. Это не репрессия и не уничтожение, это оптимизация ненужности. Система перестаёт решать вопрос "что с вами делать?" и начинает решать вопрос "как сделать так, чтобы ваше существование было статистически несущественным".

Дальше вопрос стоит не в том, что делать с избыточными, а в том, что происходит с обществом, в котором избыточность становится нормой. И ответ на этот вопрос уводит нас от экономики к демографии, войнам, распаду национальных, государств и сжатию мира (конец глобализма).

Сжатие

Когда система больше не нуждается в массовом человеке, она перестаёт быть заинтересованной в его воспроизводстве. Рост населения имеет смысл только тогда, когда рост сложности системы требует роста человеческого участия. Как только эта зависимость ломается, демография превращается из цели в проблему.

Современный демографический кризис часто пытаются объяснять культурой, ценностями, упадком морали или индивидуализмом — всё это вторично. Первична экономика необходимости. Люди интуитивно чувствуют, что их потомки не будут встроены в систему так же надёжно, как были встроены они сами или их родители, о чём, собственно, я и говорил ранее, имея ввиду закредитованность и невозможность позволить себе даже базовое жильё в нынешних обстоятельствах.

Сжатие начинается незаметно: снижается рождаемость в развитых странах, затем деградируют периферийные регионы, потом обрываются целые социальные слои. Государства ещё какое-то время пытаются бороться с этим с помощью субсидий, миграции, риторики "традиционных ценностей", но все эти меры работают ровно до тех пор, пока не упираются в потолок функциональной полезности. Важно понимать: система не заинтересована в тотальном уничтожении людей. Это слишком дорого, хаотично и опасно. Сжатие происходит иначе — через отказ от поддержки, отказ от инвестиций, отказ от интеграции. Жизнь становится короче, бессмысленнее и грубее (в психологическом смысле в первую очередь, и в приземлённо-бытовом во вторую и последующую очередь).

На глобальном уровне сжатие почти неизбежно сопровождается конфликтами, но эти конфликты не являются "войнами за идеалы", это войны за перераспределение оставшейся ценности: ресурсов, инфраструктуры, логистических узлов, энергии. Они вспыхивают там, где старые государства ещё сохраняют ядерный или военный потенциал, но уже потеряли экономическую и институциональную связность.

И здесь возникает следующий, куда более интересный слой — биологический. Потому что если численность больше не является сакральной, то и сам человек перестаёт быть фиксированной величиной, он становится объектом оптимизации.

Модификации

Как только когнитивный труд перестаёт быть массовым, исчезает и смысл массового человека, а вместе с ним — смысл поддерживать биологическую и интеллектуальную однородность вида. С этого момента человек впервые в пост-христианской истории перестаёт быть данностью и становится переменной.

Генная инженерия и нейроимпланты в публичном дискурсе пока ещё подаются как инструменты лечения, реабилитации и "улучшения качества жизни". Это временная риторика. Она нужна для того, чтобы легализовать сам принцип вмешательства, но как только вмешательство станет рутинным, вопрос сместится с "Можно ли?" на "Кому можно и зачем?".

Здесь важно сразу отбросить наивную фантазию о том, что модификации будут доступны всем — они не будут. Не потому, что это технически сложно, а потому что это разрушает саму логику отбора. Система, которая оптимизируется, не усиливает всех, она усиливает тех, кто уже встроен в контур принятия решений и контроля.

Мы войдём в эпоху, где социальное расслоение станет биологическим, и не в грубом фантастическом виде, а в куда более холодной и незаметной форме:

различия в когнитивной выносливости
различия в скорости обучения
различия в эмоциональной регуляции
различия в способности к абстрактному мышлению
различия в устойчивости к стрессу и депривации

Нейроимпланты станут продолжением корпоративной и государственной инфраструктуры. Они не будут вживляться всем подряд. Их будут получать те, чья деятельность напрямую влияет на устойчивость систем: управление, наука, безопасность, финансы, стратегическое планирование. Потребуется не свобода, а стабильность.

Генная инженерия пойдёт дальше — там, где можно заранее оптимизировать параметры будущего человека, это будет сделано, но не ради красоты или "счастья", а ради снижения рисков. Агрессия, эмпатия, привязанность, склонность к бунту — всё это рассматривается не как моральные категории, а как шум в системе.

При этом большинство людей не будут ни модифицированы, ни улучшены. Они будут просто оставлены как есть, потому что в этом и заключается новая форма неравенства: не в угнетении, а в невключённости. Не в эксплуатации, а в отсутствии необходимости.

Самое неприятное здесь то, что никакого чёткого момента "перехода", скорее всего, не будет. Не будет закона о новых людях, или каких-то громких заявлений. Всё произойдёт через медицинские протоколы, корпоративные стандарты, закрытые программы, пилотные проекты, в конце-концов — через постепенное привыкание к мысли, что кто-то может больше, думает быстрее, лучше справляется.

И именно в этот момент гуманистическая риторика окончательно перестанет работать, потому что невозможно всерьёз говорить о равенстве в мире, где разные люди буквально функционируют по разным биологическим профилям.

Это не антиутопия — это просто следующий слой оптимизации. И он напрямую связан с тем, как будут выглядеть государства.

Геополитика после универсального человека

Конец международного права и возврат к физике силы

Международное право, каким мы его знали последние десятилетия, было лишь хрупкой надстройкой над очень конкретным историческим условием: относительной однородностью государств и относительной ценностью человеческой массы. Оно работало ровно до тех пор, пока большинство игроков были заинтересованы в сохранении статус-кво, а население оставалось ключевым ресурсом.
Оба этих условия исчезают.

Когда человеческий труд перестаёт быть критическим фактором, государства теряют главный стимул поддерживать фикцию суверенного/национального равенства. Когда технологическое превосходство концентрируется в узких контурах, правила, рассчитанные на массовые армии, массовые экономики и массовую дипломатию, превращаются в пустой ритуал. Мы вступаем в фазу, где право больше не опережает силу, а плетётся за ней, фиксируя уже сложившиеся факты.

Распад РФ как катализатор

Распад РФ важен не сам по себе и не потому, что он уникален. Его значение в другом: это первый случай в послевоенной истории, когда формально признанное ядерное государство распадается не быстро и не одномоментно, а вязко, растянуто и с сохранением фрагментов своей разрушительной мощи. Именно эта форма распада и становится смертельной для международного права.

До этого момента мировая система жила в убеждении, что даже самые жестокие конфликты разворачиваются внутри относительно стабильных контуров: есть государство, есть центр принятия решений, есть субъект ответственности. РФ этот шаблон ломает.

Распад здесь — не акт, а процесс. Не конец режима, а деградация управляемости, при которой формальные институты продолжают существовать, но фактически утрачивают контроль над территориями, ресурсами и насилием. Именно это делает ситуацию принципиально новой.

Ключевой момент в том, что международное право не умеет работать с распадающимися субъектами, обладающими:

ядерным оружием
огромными ресурсными территориями
остатками регулярной армии
параллельными силовыми структурами
внутренними военными и криминальными анклавами

Право предполагает адресата. В случае РФ адресат начинает растворяться, а ответственность — дробиться.

Это и есть точка перелома.

Мир впервые сталкивается с ситуацией, где невозможно:

подписать устойчивые договоры
гарантировать контроль над вооружениями
определить, кто именно нарушает обязательства
применить санкции так, чтобы они имели системный эффект

В результате право перестаёт быть инструментом управления и становится фиксацией постфактум. Оно больше не предотвращает события, а лишь описывает уже случившееся, зачастую задним числом и без последствий.

Ядерное оружие как фактор эрозии, а не баланса

Особо важно подчеркнуть: ядерное оружие в этом сценарии не приводит к мгновенному апокалипсису. Напротив, оно начинает работать как медленный растворитель порядка.

По мере распада централизованного контроля ядерный арсенал превращается:

в объект торга
в средство локального шантажа
в страховку для региональных элит
в элемент серых схем безопасности

Это не обязательно означает пуск, куда опаснее утрата эксклюзивности. Сам факт того, что ядерное оружие перестаёт быть монополией чётко определённого государства, разрушает саму идею глобального сдерживания.

С этого момента любое государство, любой крупный актор вынужден мыслить иначе. Не в терминах нарушения договора, а в терминах прагматичного управления рисками в среде без гарантий.

Территория без защитника

РФ в процессе распада превращается в гигантскую зону ресурсов, фактически лишённую субъекта защиты. Формально — границы есть. Фактически — некому их обеспечивать.

Это запускает цепную реакцию:

ресурсы начинают изыматься через непрямой контроль
инфраструктура переходит под внешнее управление
безопасность обеспечивается частными и гибридными структурами
местные элиты начинают ориентироваться не на центр, а на ближайшего сильного партнёра

Здесь важно: никто не объявляет аннексию, в этом попросту больше нет нужды. Контроль осуществляется экономически и через силу, но без символических жестов старого мира. Флаги больше не в моде, а потому и необязательны.

Прецедент, после которого назад нельзя

Именно поэтому распад РФ является не региональной трагедией, а глобальным прецедентом. Он показывает всем остальным игрокам, что:

суверенитет не гарантирован
международные гарантии не работают без силы
ядерный статус не спасает от деградации
право не переживает утрату управляемости

После этого момента ни одно государство больше не может всерьёз рассчитывать на "мировой порядок" как на нечто внешнее и стабильное. Каждый вынужден заниматься собственной архитектурой выживания.

В этом смысле РФ не жертва процессов, а ускоритель истории. Она первой делает то, что другие ещё только откладывают: демонстрирует, что старый язык политики больше не описывает реальность. И именно после этого мир окончательно перестаёт быть юридическим пространством и становится пространством конкурирующих систем управления, где право — лишь один из инструментов, и далеко не главный.

Китай: прагматизм без иллюзий

Китай в этой картине действует максимально рационально и без сантиментов. Он не заинтересован в захвате территорий в романтическом смысле. Его интерес — ресурсы, логистика и предсказуемость.

Там, где государство больше не способно защищать свои полезные ископаемые, леса, воду и инфраструктуру, возникает вакуум и этот вакуум заполняется не флагами, а контрактами, охраной, инвестициями и фактическим контролем, где де-юре ничего не нарушено, но де-факто территория выведена из игры.

При этом сам Китай находится в процессе глубокой внутренней трансформации:

замедление роста ввиду структурных проблем в экономике
демографический обрыв
усиление цифрового контроля

Он тоже движется к неофеодальной модели, где доступ к ресурсам, образованию и технологиям жёстко сегментирован. Разница лишь в том, что этот процесс централизован, дисциплинирован и заранее встроен в государственную стратегию.

Китай принципиально отличается от других игроков не идеологией, а способом адаптации. Там, где Запад всё ещё пытается сохранить универсалистскую риторику, а РФ распадается, Китай уже действует в логике постуниверсального мира.
Китайская модель — это не социализм и не капитализм в привычном смысле, это государственный неофеодализм, где власть организована не вокруг прав, а вокруг доступа.

Ключевая особенность этой системы — жёсткая стратификация без публичного признания неравенства. Формально все граждане равны, фактически же существует несколько уровней включённости в систему:

ядро управления и стратегического планирования (партия)
технологические и научные касты
управляемый городской класс
периферийное население
внутренние проблемные и избыточные зоны

Переход между уровнями возможен, но он не свободный и не массовый, он требует соответствия множеству критериев: образования, лояльности, цифрового профиля, полезности системе. Это и есть неофеодализм без титулов: статус определяется не происхождением, а постоянно обновляемым рейтингом пригодности.

Генная инженерия и нейротехнологии в такой системе неизбежно встраиваются как инструменты оптимизации элитных контуров. Не массово, не публично, не идеологически. Их задача — повысить устойчивость тех, кто уже находится внутри ключевых уровней управления, остальным достаточно быть управляемыми.

Важно понимать: Китай не стремится к экспансии в классическом смысле, он не заинтересован в присоединении территорий с населением. Его интерес — экстерриториальный контроль:

ресурсы без ответственности за социальную сферу
инфраструктура без политической интеграции
логистические узлы без культурного вмешательства

Это идеально сочетается с распадом слабых государств по типу РФ, поскольку там, где исчезает субъект защиты, Китай не приходит с армией, он приходит с контрактами, охраной, долгами и технологической зависимостью. Суверенитет сохраняется на бумаге, управление — не сохраняется нигде.

Внутри самого Китая это порождает напряжение, но не кризис. Демографический спад и старение населения компенсируются повышением плотности контроля. Китаю больше не нужен "народ" в романтическом смысле, ему нужна функциональная масса, распределённая по ролям.

В этом и заключается его стратегическое преимущество: Китай первым перестал рассматривать общество как моральное целое и начал рассматривать его как иерархию процессов. В мире, где универсализм разрушается, это не слабость, а адаптация.

Именно поэтому в долгосрочной перспективе китайская модель окажется не исключением, а прототипом.

США и ЕС

Различия между США и ЕС принято описывать в категориях идеологии: "либеральная демократия/республика" против "социального государства", "рынок" против "регуляций", "индивидуализм" против "солидарности". Эти различия реальны, но вторичны. На структурном уровне обе системы движутся в одном направлении и решают одну и ту же задачу: управление избыточным населением в условиях технологической концентрации власти.

США идут к этому через приватизацию функций, ЕС — через бюрократизацию процессов. Итог — функционально идентичный.

США: корпоративная иерархия

Американская модель быстрее и честнее признаёт реальность неравенства, но маскирует её риторикой свободы. Здесь доступ к будущему распределяется через рынок, но рынок давно перестал быть свободным, поскольку выполняет по существу роль фильтра.

Ключевые признаки:

концентрация технологических контуров (в особенности ИИ) в руках нескольких корпораций
приватизация безопасности, медицины, образования
расслоение по доступу к данным, вычислениям и инструментам ИИ
формальная демократия как механизм легитимации, а не управления

Политика в США всё больше превращается в шумовую оболочку вокруг реальных центров принятия решений. Массовые выборы не отменяются, но перестают быть точкой влияния, они становятся ритуалом стабилизации.

При этом именно США быстрее всех создают элитные когнитивные касты: через лучшие университеты, закрытые исследовательские программы, корпоративные экосистемы. Нейросети здесь не угроза рынку труда, а инструмент его сегментации. Те, кто внутри, усиливаются, остальные — вытесняются.

ЕС: регуляторный неофеодализм под давлением войны

Европейский союз идёт к той же неофеодальной конфигурации, что и США, но иным путём: не через рынок, а через право, нормы и регуляции. Универсализм здесь по-прежнему сохраняется на уровне языка и символов, однако на уровне практики всё более отчётливо формируется иерархия доступа.

Ключевые признаки этого процесса:

рост регуляторной сложности
дифференцированный доступ к рынку труда и социальным благам
селективная миграция по критерию полезности и интегрируемости
расширение цифрового контроля под гуманистическими и правозащитными предлогами

До недавнего времени ЕС мог позволить себе двигаться в этом направлении медленно, компенсируя структурную инерцию экономическим благополучием и американским военным зонтиком (уверенность в котором пропала с приходом Трампа). Однако война, развязанная Россией против Украины, радикально изменила исходные условия.

Фактически Украина стала единственным оборонным щитом Европы. Это не вопрос моральных оценок, а холодный стратегический факт: ЕС оказался не готов ни к прямому военному столкновению, ни к быстрой милитаризации собственной экономики и общества. Война на востоке вскрыла ключевую уязвимость европейской модели — её зависимость от внешних гарантий безопасности и неспособность быстро переходить в режим мобилизации.

Близость к распадающейся и милитаризованной России превращает для ЕС вопросы безопасности, миграции и энергетики из абстрактных политических тем в экзистенциальные задачи управления рисками. В этих условиях универсализм неизбежно начинает отступать перед прагматикой:

усиливается контроль за перемещением людей и капиталов
пересматриваются принципы предоставления убежища
растёт терпимость к внутренним ограничениям прав под соусом "временных мер"
безопасность всё чаще ставится выше процедур и принципов

Формально это всё ещё подаётся как защита демократии и прав человека. Фактически же ЕС ускоренно перестраивается в регуляторное государство осаждённой крепости, где равенство заменяется управляемостью, а гуманизм — фильтрацией рисков.

Именно давление со стороны распадающейся России делает этот переход необратимым. Чем более хаотичной и опасной становится восточная периферия Европы, тем меньше у ЕС остаётся пространства для прежних иллюзий. Универсальные нормы начинают работать не как ценности, а как инструменты отбора: кому можно, кому нельзя, кто интегрируем, а кто — нет.

В результате европейская модель всё меньше отличается от американской или китайской по своей сути. Разница сохраняется в риторике и процедурах, но функция становится общей: удерживать сложную, уязвимую систему в равновесии за счёт контроля, сегментации и постепенного отказа от массовой субъектности.

ЕС не "скатывается" в неофеодализм — он адаптируется к миру, где рядом больше нет стабильных границ, предсказуемых соседей и работающего международного права. И чем дольше продолжается война, тем быстрее эта адаптация становится нормой, а не исключением.

Схождение траекторий

Несмотря на разницу риторик, США и ЕС неизбежно сходятся в одном и том же:

усиление цифрового надзора
отказ от массовой социальной мобильности
рост закрытых элитных контуров
терпимость к серым зонам насилия за пределами формального права

И там, и там государство перестаёт быть "представителем народа" и становится оператором стабильности. Его задача — не реализовывать идеалы, а удерживать систему от коллапса.

Различие лишь в том, кто именно выполняет эту функцию:

в США — корпорации под прикрытием государства
в ЕС — государство под прикрытием универсалистской риторики

Конечный результат

В долгосрочной перспективе политические системы США, ЕС и Китая становятся функционально неотличимыми. Они различаются символами, культурой, историей, но совпадают по сути:

иерархия вместо равенства
доступ вместо прав
управление рисками вместо идеологии
технологические касты вместо "граждан"

Это не заговор и не моральный провал. Это логика системы, которая больше не нуждается в человеке как универсальной единице.

Именно поэтому будущие конфликты будут не между идеологиями, а между моделями управления. Всё остальное — фон, шум и ностальгия.

Третий мир: демографический балласт и внешняя турбулентность

Страны так называемого третьего мира оказываются в принципиально иной позиции по сравнению с США, ЕС и Китаем. Если для развитых центров проблема избыточного населения решается через автоматизацию, сегментацию доступа и неофеодальные формы контроля, то для густонаселённых регионов эта проблема носит экзистенциальный характер.

До последнего момента огромные массы людей в Азии, Африке и Латинской Америке выполняли вполне конкретную функцию: они были дешёвой рабочей силой, демографическим резервом и фактором роста для глобальной капиталистической системы. Их численность оправдывалась экономически.

Нейросети, роботизация и автоматизированные цепочки поставок эту логику ломают окончательно.

Конец демографической полезности

В новом технологическом контуре:

миллионы низкоквалифицированных рабочих перестают быть нужны
преимущества дешёвой рабочей силы исчезают
перенос производства обратно в технологические ядра становится рациональным
аутсорсинг теряет смысл

Для стран вроде Индии это означает фундаментальный разрыв между численностью населения и экономической необходимостью. Там, где раньше избыточная демография была активом, она становится нагрузкой, причём неподъёмной.

Индия здесь — показательный, но не уникальный пример: огромное население, крайне неравномерный доступ к образованию, слабые институты и ограниченные ресурсы для масштабной автоматизации.

Что происходит внутри

На внутреннем уровне такие страны ждёт комбинация из четырёх процессов:

Хроническая безработица, не циклическая, а структурная
Поляризация элит, которые быстро интегрируются в глобальные техно-цепочки, и масс, которые остаются за бортом
Рост внутреннего насилия, этнических, религиозных и кастовых конфликтов
Авторитарная стабилизация, поскольку иного способа управлять избыточным населением просто не существует

Государства будут вынуждены переходить к всё более жёстким формам контроля, не потому что они "злые", а потому что альтернативой станет распад (впрочем, именно он в конечном итоге и случится). При этом ресурсов на полноценное социальное государство у них нет и, уж тем более, не появится.

Внешний выход: миграция как давление

Избыточное население не исчезает само по себе. Оно начинает двигаться.

Массовая миграция из стран третьего мира в направлении технологических центров станет не эпизодом, а перманентным фоном 21 века. Причём речь идёт не о миллионах, а о десятках и сотнях миллионов потенциальных мигрантов в долгой перспективе.

Для развитых стран это создаёт сразу несколько вызовов:

давление на социальные системы
рост внутренней политической радикализации
ускорение сегментации прав и статусов
окончательный крах универсалистских миграционных моделей

Большинство не впишется в этот мир, это может быть кому-то неприятно, но это математика, а не мораль.

Мир с нейросетями и автоматизацией не нуждается в миллиардах людей с базовыми навыками. Он нуждается в:

инженерах
операторах сложных систем
элитных управленцах
ограниченном количестве сервисного персонала

Остальные становятся демографическим шумом, который не может быть интегрирован ни экономически, ни политически.

Глобальные последствия

В итоге мы получаем мир, где:

развитые регионы превращаются в закрытые техно-анклавы
третий мир — в источник нестабильности, миграционного давления и локальных войн
международное право окончательно теряет универсальность

Это не апокалипсис и не заговор. Это просто логическое следствие того, что технологии впервые в истории сделали человека массово избыточным.

Именно этот фактор, а не идеологии, станет главным источником конфликтов ближайших десятилетий. И чем быстрее развитые системы это осознают, тем жёстче и холоднее будут их решения.

Война нового типа: конец массовых армий

Будущие войны не будут похожи ни на Вторую мировую, ни на Холодную, ни даже на классические региональные конфликты конца 20ого века. Не потому что люди стали гуманнее или умнее, а потому что экономика насилия изменилась.

Ключевой сдвиг прост и беспощаден: стоимость уничтожения цели стала ниже стоимости содержания солдата. С этого момента вся старая военная логика начинает разваливаться.

Экономическая нецелесообразность

Если война развязанная Россией война нас чему-то и научила, так это тому, что войны в привычном смысле потеряли всякий экономический смысл. Это, впрочем, было очевидно и до самой войны, но, видимо, те, кто принимали решения, не знали об этом, застряв в аграрных представлениях 19ого века. Вне зависимости от числа захваченных территорий, завоёвывающая сторона не получает ничего, кроме, собственно, убытков, связанных с восстановлением разрушенной инфраструктуры и социальным обеспечением остатков населения — и всё это без возможности извлечь из этого какую-либо прибыль. Идеологически заряженная часть публики может начать вопить про ценности и историческую справедливость — это ваше право, но помните, что в нынешних условиях это не более чем очень дорогая благотворительность в пользу абстрактных и эфемерных политических идеалов. Если вас устраивает сдвиг границ на пару десятков километров ценой невероятных экономических потерь с дальнейшим распадом или риском распада — это ваше право

Конец массовых армий

Массовая армия была продуктом индустриальной эпохи:

дешёвое население,
массовое производство,
линейные фронты,
предсказуемая логистика.

В постиндустриальном мире она становится:

дорогой
неповоротливой
уязвимой
политически токсичной

Миллионы мобилизованных тел больше не дают решающего преимущества. Они дают:

нагрузку на экономику
деморализацию тыла
социальный взрыв

В немалой степени здесь играют роль дроны, которые произвели настоящую революцию в современной войне, став тем самым ассиметричным фактором, который позволяет менее многочисленной стороне эффективно держать оборону, из-за чего наблюдаемая сегодня война в Украине похожа скорее на Первую, чем на Вторую мировую войну (застывший фронт, в котором нет никаких реальных продвижений вот уже около двух лет). Попытка вести подобного рода войну неизбежно превращается (при условии примерно равного обеспечения обеих сторон) в войну на истощение, где истощаются обе стороны.

Война как постоянный фон

Будущая война — это не объявили, повоевали и подписали мир.

Это:

непрерывное давление
удары ниже порога формальной войны
санкции
кибератаки
диверсии
прокси-конфликты
локальные вспышки

Она не требует мобилизации общества. Она требует усталости общества.

Цель такой войны — не победа в классическом смысле, а истощение общества с деградацией инфраструктуры и деморализацией элит.

Смерть героического нарратива

Война перестала производить героев, она окончательно закрепила то, что началось ещё во Второй Мировой — война больше не производит аристократию.

Нет ни штурмов, ни знамен, ни красивых побед, ни понятных фронтов.

Есть:

оператор за экраном
алгоритм
статистика
отчёт

И да, нам осталось совсем немного до того момента, как к этому делу подключатся ещё и нейросети, и кто знает, быть может военные окажутся частично в том же положении, в котором находятся сегодня художники, жалующиеся на обесчеловечивание творчества, война ведь тоже своего рода творчество...

Это разрушает старые мифы, на которых держались нации:

жертва
подвиг
честь
коллективная мобилизация

Именно поэтому многие режимы так цепляются за старые военные символы, они пытаются натянуть романтическую оболочку на коммерческую техно-бойню, где человеку отведена роль расходника или наблюдателя.

Война и демография

И вот здесь война нового типа идеально ложится на предыдущий нарратив про избыточное население. Подумайте сами: люди больше не нужны экономике, массовая армия неэффективна, а автоматизация дешевле мобилизации. Война это больше не сакральная трагедия.

Унификация военных доктрин

Как и в случае с политикой, итог будет одинаковым для всех успешных игроков:

дроны
автономные системы
минимизация потерь
максимизация чужих потерь без привычной войны
отказ от масштабных вторжений

Различия будут в упаковке, но не в сути.

Климат

Сделаем сразу несколько оговорок, чтобы не тратить время на бессмысленные дискуссии:

Во-первых, неважно, вызвано ли текущее изменение климата антропогенными факторами, циклами солнечной активности или гневом богов за наши грехи.
Во-вторых, неважно, насколько точны конкретные модели и прогнозы.
В-третьих, неважно, насколько вам эстетически неприятна климатическая риторика левых.

Важно только одно: крупнейшие экономические и политические игроки мира уже действуют так, как будто климат меняется. А в политике и экономике реальностью становится не то, что "истинно", а то, под что перестраиваются бюджеты, армии, инфраструктуры и цепочки поставок.

Можно сколько угодно смеяться над "зелёной повесткой", но смеяться придётся из мира, где пресная вода дорожает, еда дорожает, миграция растёт, территории теряют пригодность, а стабильность становится редким ресурсом.

Климат как усилитель, а не первопричина

Изменение климата не создаёт новые конфликты, оно усиливает уже существующие.

Особенно там, где есть слабые государства, высокая плотность населения, зависимость от импорта еды и воды и нестабильные режимы.

Засуха не убивает государство, она ускоряет его распад. Наводнение не создаёт революцию, оно делает её неизбежной.

География пригодности

Один из ключевых сдвигов 21 века — перераспределение пригодных территорий. Речь не о том, что "планета сгорит" как это часто преподносят левые в своих пугалках. Речь о том, что одни регионы станут менее пригодными для жизни и сельского хозяйства, другие — более ценными, третьи — критически важными как транзитные и ресурсные зоны.

Это автоматически означает:

деградацию южных и экваториальных регионов
рост значения северных широт (привет территориям распадающейся РФ, которая так гордится пользой от глобального потепления)
рост ценности воды и почв
рост конфликтов вокруг рек, плотин и аграрных зон

Это не морально и не аморально, это чистая география глобального потепления.

Климат и миграция

Климатическая миграция станет не отдельным феноменом, а фоновым процессом, наложенным на экономическую и демографическую избыточность.

Для развитых регионов это означает постоянное давление на границы, рост внутренних конфликтов, ускорение сегментации прав и доступов, но главное — окончательный отказ от универсализма на практике.

При этом на словах гуманизм, разумеется, сохранится. Он всегда сохраняется на словах... До какого-то времени.

Конец универсального будущего

Самое важное последствие: будущее перестаёт быть общим.

В 20ом веке существовала иллюзия, что так называемый прогресс рано или поздно дойдёт до всех.
В 21ом веке становится очевидно, что прогресс будет локальным, а устойчивость — привилегией.

Ключевой вывод

Изменение климата — это не вопрос веры, а фактор перераспределения силы.

Те, кто будут способны контролировать ресурсы, управлять инфраструктурой и фильтровать доступ — останутся в игре.

Остальные продолжат спорить о том, "насколько всё это правда", находясь в мире, который перестроился без их согласия.

Архитектура нового сословного мира

Будущее не будет выглядеть как резкий обрыв или новый строй, объявленный с высокой партийной трибуны. Оно вырастет постепенно, почти незаметно, как лицензионное соглашение, которое никто не читал, но все приняли. Формально государства, выборы и законы в массе своей сохранятся. Фактически же реальность будет структурирована иначе.

Примечание: слова про выборы и законы не касаются значительной части периферийных территорий по типу остатков РФ и проч.

От территорий к контурам доступа

Классическое государство было привязано к территории, новый же порядок привязывается к доступу.

Человек может физически находиться внутри страны, но быть полностью исключён из её реальной экономики, медицины, образования и права. И наоборот, можно быть географически далеко, но встроенным в систему через капитал, статус и доступ.

Это уже происходит. Просто пока не все это заметили.

Приватизация суверенитета

Следующий шаг — растворение суверенитета.

Функции государства начнут фрагментироваться и передаваться корпорациям, частным регуляторам, страховым структурам и т.д.

Не потому что кто-то хочет уничтожить государство, а потому что:

государство слишком медленное
слишком универсальное
слишком дорогое
слишком политизированное

В итоге:

безопасность становится сервисом
право становится контрактом
гражданство становится подпиской
армия превращается в рынок

Приватные анклавы и города

Наиболее устойчивая форма будущего — анклав. Не в смысле стены из колючей проволоки, а в смысле отдельной инфраструктуры, с собственным правовым режимом, автономной безопасностью и, разумеется, с ограниченным, то есть эксклюзивным доступом.

Это могут быть:

корпоративные города
специальные экономические зоны нового типа
технологические кампусы
приватные жилые кластеры
автономные агломерации вокруг ресурсов или дата-центров

Они будут выглядеть цивилизованно, чисто и эффективно. Именно поэтому они будут так контрастировать с окружающей геополитической средой.

Иерархия вместо равенства

Формально равенство сохранится в декларациях. Практически система будет выглядеть так:

Ядро
Владельцы инфраструктуры, данных, капитала, решений.
Доступ к апгрейдам, медицине, образованию, мобильности.

Обслуживающий слой
Высококвалифицированные операторы систем, инженеры, управленцы.
Высокий уровень жизни, но без стратегического контроля.

Периферия
Масса людей с ограниченными правами, низкой мобильностью и минимальным доступом.
Формально свободные, фактически закреплённые.

Внешний контур
Избыточное население вне системы.
Источник давления, нестабильности и периодических кризисов.

Это не идеология, а оптимизация.

Унификация политических форм

Самый неприятный момент для идеологических фанатов: в конечном счёте США, ЕС, Китай и любые успешны регионы станут функционально похожи.

Различия останутся в риторике, культурных кодах (по крайней мере, какое-то время) и мифах для внутреннего потребления.

Но по сути:

сегментация доступа
контроль информации
управление населением
приоритет устойчивости над свободой

Потому что все они решают одну и ту же задачу: как управлять сложной системой с избытком людей и ограниченными ресурсами.

Почему это устойчиво

Этот порядок устойчив не потому, что он справедлив, а потому что он масштабируем, экономически рационален, технологически поддержан и в конечном и главном итоге минимизирует хаос.

Любая попытка вернуть универсальное равенство в таких условиях либо разоряет систему, либо обрушивает её.

Стратегия выживания в новом мире

Самая частая ошибка, которую будут совершать люди в ближайшие 10–20 лет, это пытаться мыслить категориями прошлого: карьера, высшее образование, гражданские права, общественный договор, наша страна, поколение, средний класс, социальный лифт. Эти слова не исчезнут, просто станут тем же, чем сейчас стали "рыцарская честь" или "сословный долг" — красивыми ярлыками для культурных реконструкторов.

Новая реальность требует другой оптики: ты не гражданин. Ты узел в системе. И либо ты узел полезный, либо избыточный. Третьего тут не дано.

Главная валюта: допуск к сложным системам

В мире, где производство и управление становится всё более автоматизированным, реальная власть принадлежит тем, кто имеет доступ к:

вычислениям (инфраструктуре, железу, данным, моделям),
организационным контурам (компаниям, фондами, распределению капитала),
правовым режимам (резидентство, гражданство, лицензии, юрисдикции),
безопасности (информационной, физической, финансовой).

Это может звучать для кого-то неприятно, но это и есть новый феодализм: доступ важнее собственности, потому что собственность без доступа превращается в фантик.

Полезность вместо самореализации

Самореализация в эпоху избыточных людей станет роскошью, поскольку подавляющая и подавляемая часть людей будет мыслить категориями выживания.

Задача на уровне прагматики: стать тем, кого сложно заменить и опасно списать.

Это достигается не абстрактным талантом, а сочетанием:

технической компетенции (софт, системы, безопасность, инфраструктура)
управленческой компетенции (умение собирать людей, ресурсы и процессы)
репутационного капитала (сеть доверия, которая переживёт турбулентность, стало быть люди в этом нетворке должны аналогично обладать всем перечисленным)
юрисдикционной гибкости (возможность менять политические режимы, а не умирать вместе с ними)

Смерть универсальных прав и рождение статусов

Ключевое: права человека не исчезнут на уровне деклараций. Они исчезнут на уровне доступа к ним.

Мир будет всё меньше похож на "равное гражданство" и всё больше на набор уровней подписки.

И как бы оно ни декларировалось на уровне заявлений, это в любом случае уже не будет общество равенства, это будет общество статусов.

Новая мораль: биология как политика

Как только генная инженерия, нейроимпланты и когнитивные апгрейды станут массово применимыми, они мгновенно перестанут быть медициной.

Раньше элита отличалась образованием и капиталом. Теперь элита будет отличаться:

скоростью обучения
устойчивостью к стрессу
когнитивной выносливостью
контролем внимания
биологической долговечностью

То есть тем, что раньше было "характером", станет настройкой. А значит, борьба за доступ к апгрейдам станет такой же базовой, как борьба за землю в аграрном мире.

И вот тут появляется неприятный вывод: эгалитаризм биологически несовместим с апгрейдами. Потому что апгрейды всегда сначала у тех, у кого власть. А затем они экспоненциально закрепляют власть и всё более нарастающее неравенство.

Всем, кто уповает на удешевление технологий апргейдов, скажу лишь следующее:

Медицину демократизируют.
Превосходство — никогда.

Практическая программа выживания

Если убирать пафос и оставить сухой скелет, то индивидуальная стратегия в этом мире выглядит так:

Свести зависимость от массовых институтов к минимуму
Массовые институты будут деградировать и грубеть. Полагаться на них как на гаранта это план уровня на авось.

Капитал и компетенция должны быть портативными
Не дом, не должность, не нынешний "социальный статус". А то, что можно унести: навыки, доступы, валюты (в особенности криптовалюты), контракты, юрисдикции, связи.

Строить малую структуру вместо игры в "большую политику"
Не партия, не движение, не Make smth great again, а компактное и управляемое сообщество: 5–15–50 человек с общими правилами, ресурсами и взаимной страховкой.

Играть в длинную
Мир будет срываться в кризисы и откаты. Выживут не "самые сильные", а те, кто умеет пережидать и адаптироваться, сохраняя ядро ресурсов.

Самый неприятный тезис

Вам не будут вредить. Вас просто не будут считать необходимым. Это и есть новая форма социального насилия: не репрессии, не лагеря, не демонстративная жестокость, а равнодушная оптимизация.

Поэтому будущая элита будет выглядеть жестокой. Она будет не жестокой, а занятой. Занятой управлением сложной системой, где лишние люди воспринимаются как дополнительные расходы и факторы риска.

Вывод

Если убрать весь идеологический пафос, все привычные слова и моральные костыли, картина получается до неприличия простой:

Мы входим в эпоху, где массовый человек перестаёт быть необходимым.

На протяжении последних двухсот лет огромное количество людей было не гуманистическим достижением, а технической потребностью: фабрики, армии, бюрократия, потребление, рост. Капитализму нужны были миллионы тел, чтобы вращать собственный маховик, но теперь этот маховик вращается и без помощи.

ИИ, автоматизация, роботизация, цифровые платформы, дроны, биоинженерия и нейротехнологии делают большую часть населения структурно избыточной. Не временно безработной. Не социально обделённой. А именно лишней с точки зрения системы.

И это ключевой разрыв 21ого века.

Государства, идеологии и моральные системы не успевают перестроиться под этот факт, поэтому они начинают симулировать заботу, усиливая контроль

Массовая политика умирает первой

Демократия, выборы, партии, идеологические лагеря — всё это было способом управлять массами. Когда массы перестают быть активом, а становятся риском, формы управления меняются.

Мы движемся к миру:

закрытых сообществ
фрагментированных юрисдикций
частных режимов безопасности
локальных правил
неравного доступа к технологиям и телу

Названия могут быть любыми. Суть — одна. Неофеодализм, только без рыцарской романтики с дата-центрами вместо замков.

Международного права больше нет

Распад РФ, регионализация насилия, расползание оружия (в том числе ядерного), прямые ресурсные захваты, серые зоны и прокси-режимы — это не "сбой системы", а её новый стандарт.

Право существовало, пока его поддерживала относительная симметрия силы. Теперь сила снова первична, а право — это вечно опаздывающий комментарий к ней.

США, ЕС, Китай в итоге сходятся не в ценностях, а в форме:

управляемые элиты
технологический контроль
ограниченная мобильность
сегментированное население
разные правила для разных слоёв

Политические вывески долгое время останутся разными, но механика станет одной.

Будущее не будет общим

Это, возможно, самый неприятный вывод для многих. Не будет христианского "человечества", идущего куда-то вместе, будут параллельные траектории.

Для одних:

усиление тела
продление жизни
когнитивные импланты
закрытые экосистемы
относительная стабильность

Для других:

климатическое давление
миграция
обрушенные государства
автоматизированное насилие
жизнь на краю системы

Никакого апокалипсиса, только холодная дифференциация.

Последний выбор

В этом мире не остаётся места для утешительных мифов о великом правом возрождении или о гуманистическом прогрессе или о возвращении "нормальности". Остаётся только выбор позиции.

Либо вы продолжаете играть в массовую политику, спорить в комментариях и выбирать идентичности, веря в символические победы — и тогда вас просто переработает система.

Либо вы признаёте реальность, перестаёте искать оправдания, начинаете мыслить в категориях долгосрочной устойчивости, строите малые, закрытые, высокосвязные структуры и инвестируете в интеллект, контроль и автономию. И не в качестве какого-то протеста с наивным Уходом в лес, а в качестве долгосрочной стратегии выживания.

Будущее не злое и не доброе, оно просто не считает нужным делать вид, что спрашивает вашего согласия, как это было раньше.

И единственный вопрос, который в нём имеет значение, звучит предельно сухо:

Вы внутри устойчивой структуры или вы статистика переходного периода?

Парадокс правых поворотов

2025-12-04T21:10:28.103Z

Давайте проговорим один очевидный и наблюдаемый в реальности факт: несмотря на обилие различных "правых поворотов" внутри разнообразных политических систем по всему миру (и главным образом в США) — в конечном и общем итоге весь политический дискурс становится всё более и более левым. Нет никакого маятника, с помощью которого так часто описывают борьбу левых и правых, нет никакого гармоничного колебания вокруг центризма, поскольку любая центристская позиция 60 лет назад сегодня воспринималась бы как правый радикализм.

Это наблюдение по-хорошему уже должно было стать банальностью, но его обычно используют как повод для нытья или надежд, а не как отправную точку анализа. Меня же интересует не сам факт полевения, а механика процесса: почему любые правые повороты в сумме работают как усилители левого тренда.

Хочу сделать небольшую ремарку: слова "левый" и "правый" я буду использовать в их общеупотребимом значении как некую совокупность размытых ассоциаций, связанных с прогрессивизмом в одном случае и так называемым консерватизмом в другом. Своё реальное отношение к этим терминам я выскажу в одном из последних разделов, когда дойду до наиболее фундаментальных причин описанного явления.

Преамбула

Процесс, который мы будем сегодня обсуждать, имеет очень обширные и многоуровневые (в смысле своей глубины) причины, поэтому считаю правильным пойти от более косметических к наиболее фундаментальным из них. Дальше я разберу три уровня: политический, интеллектуально-социальный и структурно-технологический.

Популизм

Политический цикл

Давайте рассмотрим типичный цикл борьбы в политическом дискурсе. В каждый отдельный момент времени всегда есть две стороны — та, которая преобладает, и та, над которой преобладают, иначе говоря, доминируют либо левые, либо правые, в то время как условно центристские позиции можно встретить лишь как кратковременное явление в транзитные, то есть переходные моменты — и далее это сыграет свою ключевую роль.

По мере неизбежного накопления недовольства в связи с проводимой политикой (а такое накопление и впрямь неизбежно, ибо вне зависимости от качества принимаемых решений, все — и даже несвязанные с ними проблемы ассоциируются широкой публикой с правящей партией и, что самое главное, с её риторикой) — по мере роста этого недовольства, у противоположной стороны появляется огромный простор для разнообразного популизма, основанного на обещании чего-то нового (хорошо забытого старого), а также на критике своих оппонентов, подвязанной не только на объективном анализе, но и на идеологических причинах.

Рано (в случае левых) или поздно (в случае правых) наступает переломный момент, который мы называем "поворотом" в ту или иную сторону. Далее, после смены политической конъюнктуры и её стабилизации в рамках нескольких поколений политиков, происходит замыкание цикла, где ранее притесняющие становятся притеснёнными.

А теперь давайте зададимся вопросом: почему этот цикл на деле является спиралью с выраженным направлением влево?

Фундаментальная природа популизма

Начнём с наиболее важного: популизм (в рамках массового общества, во всяком случае) является заведомо левым инструментом воздействия — и, так уж вышло, пользоваться им, не принимая его неизбежных последствий — попросту невозможно. Я не случайно сделал ремарку, когда говорил про небольшие периоды центризма во время транзитов — и неспроста, ведь и сам центризм по природе своей является популистским, то есть является не иначе как левым (фактически никакого центризма не существует).

Закономерный итог заключается в том, что любой транзит для так называемых правых сопровождается целым рядом неизбежных уступок, положенных на алтарь политических рейтингов. Чаще всего это заключается в невозможности отмены многих законов или социальных программ, принятых ранее левыми, но иногда и в невозможности напрямую проводить задуманную политику в полной мере. Левым в этом смысле куда проще, ведь их идеи являются либо заведомо популистскими по своей сути, либо могут быть поданы как популистские по своей форме (без сильного искажения исходного смысла).
Сам формат этой политической динамики и её борьбы заведомо предполагает размытие правых движений (за счёт вынужденного полевения) и по меньшей (по большей мере) — укрепление левых.

Правые пытаются играть на поле демократического процесса, не понимая, что играют в гостях и что их периодические выигрыши нужны только лишь для сохранения динамики и создания интереса, а также как отводной канал недовольства (особенно на фоне неудачных экономических решений левых, чьи последствия наступают не сразу, но когда наступают, то по случайному совпадению ассоциируются в итоге с правыми администрациями).

Интеллектуальный перекос влево

Ремарка: можете считать дальнейшие рассуждения в этом разделе абсолютно спекулятивными, поскольку я преследую цель изложить, а не доказать свою мысль. Если вас заинтересовала эта тема — вы можете самостоятельно ознакомиться с необходимыми исследованиями.

Вы можете по-разному относиться к этому тезису, но, на мой взгляд, он неплохо объясняет наблюдаемую картину: среди правых наблюдается высокая дисперсия интеллектуальных способностей — в том смысле, что правые редко оказываются посередине распределения IQ: либо их уводит в сторону низкого интеллекта (чаще всего), либо в сторону высокого, и намного реже в сторону среднего.

Причины:
У этого много причин, но я озвучу лишь некоторые из наиболее интересных:

Повторение половой динамики: примечательно, что, как мы знаем, распределение правых и левых взглядов среди мужчин и женщин — неравномерно, и что мужчины куда чаще склоняются к более правым движениям, в то время как женщины — к левым.
По-настоящему примечательным здесь является то, что распределение интеллектуальных способностей в этом случае оказывается, пусть и не таким ярко-выраженным, но в целом аналогичным тому, которое мы описывали выше. То есть если нам понадобится найти так называемого нормиса (человека со средними интеллектуальными способностями, которых хватает на то, чтобы поддерживать стабильную жизнь) — этим человеком, статистически, скорее всего, будет женщина (советую смотреть на это без розовых очков и привычных стереотипов, которые нас так часто подводят). Если же нам понадобится найти гения — искать однозначно нужно среди мужчин, как и если нам понадобится найти лудомана, проигравшего свою квартиру. Бесспорно, в обоих случаях можно отыскать женщин, однако мы говорим про тенденции, а не про исключения.

Важное замечание: распределение политических взглядов коррелирует с уровнем тестостерона заметнее, чем с биологическим полом. Высокий тестостерон означает склонность к иерархическим и конкурентным моделям (статистически "правее"). Низкий означает склонность к эгалитаризму и эмпатии (статистически "левее"). Отсюда же более высокая дисперсия IQ среди "правых": на правом фланге одновременно оказываются и высокоразвитые стратеги и популисты. На левом фланге распределение ближе к среднему — поэтому там больше "нормальных" академиков и чиновников.

Интеллектуальная скудность правого движения — по сути и форме: если отбросить в сторону трактаты Юнгера и статьи Ника Ленда, то в сухом остатке и без этих исключений правое движение с интеллектуальной точки зрения представляет из себя самое настоящее застойное болото, которое существует лишь за счёт эксплуатирования ярких "консервативных" образов. В сущности всё правое движение смотрит назад, в прошлое — и не ради какого-то вдохновения, не ради сохранения огня, а ради меланхоличного пересыпания пепла на фоне эстетики Римской империи и эдитов под Dark age.
Я не говорю вам о том, что увлечение подобным является признаком скудоумия (в таком случае мне и самому пришлось бы признать его за собой, хоть я и не против), эта эстетика и должна так работать на любых правых, независимо от их происхождения. Я говорю вам о том, что никакого интеллектуально-философского развития попросту не происходит. Нет попыток реального осмысления, нет никакой академической деятельности в этом направлении, фактически остаются лишь вот такие робкие и дилетантские попытки, наподобие той, которую вы читаете сейчас (где автор ленится хотя бы подражать академическому стилю и искать ссылки на исследования, чтобы хоть как-то облагородить собственный поток сознания).

Современное левое движение, хоть и опирается в своём фундаменте на аналогичные яркие образы, оно, во-первых, эволюционирует в рамках собственной логики, во-вторых, оперирует высокими абстракциями, создавая интеллектуальный ореол. Мало того, что их образы для обычного человека куда более привлекательны, нежели правые воззвания к высоким идеалам, они ещё и создают вокруг этого очень абстрактные нагромождения, создающие иллюзию интеллектуальной сложности.
Это неизбежно приводит как к перекосу в академической среде (да, там, безусловно, много других причин, особенно в США, но это не отменяет самого факта), так и в обычной жизни, где средний человек скорее обрадуется бесплатному образованию и медицине, нежели эфемерному "спасению белой расы". Правое движение в его нынешнем, общепринятом виде находится в интеллектуальном тупике без какой-либо возможности выйти.
Далее в тексте (в его последнем разделе) я более детально затрону этот вопрос и объясню фундаментальные проблемы современных "правых консерваторов", которые никогда не позволят им выйти из роли политической груши для битья.
Урбанизация: в качестве дополнения заметим следующее: подавляющее большинство образованных людей живёт в крупных городах — и такая урбанизация (опять же, сугубо статистически) ведёт к более прогрессивным (более левым) взглядам. Заметим также, что наиболее граждански активная и самая голосующая часть населения — жители крупных городов.

В конечном счёте правая возвышенная эстетика и интеллектуальная плоскость проигрывают левому комфорту и интеллектуальной сложности.

Последствия интеллектуального перекоса
Выделим два основных:

Электоральная ценность: как уже было сказано в пункте про урбанизацию, образованные люди со средним достатком, живущие в больших городах — главная электоральная база любой предвыборной кампании. Республиканская партия США при всех её кивках головой в сторону реднеков в любом случае вынуждена главным образом ориентироваться на жителей городов, соотнося свои решения, прежде всего, с их реакцией.
Некомпетентность: обозначив описанный перекос, заметим очень простую, но крайне важную вещь — правые популисты (по крайней мере те, кто хоть немного верит или думает, что верит в эти идеи) чаще оказываются некомпетентными и в зависимости от степени поляризации общества более некомпетентные политики (или и вовсе не политики, как Трамп) с большей вероятностью могут получить власть на фоне радикальной неприязни к правящей стороне (ну или усталости от неё). Опять же, я не случайно упомянул именно Трампа, поскольку он и в особенности его администрация — это квинтэссенция всей так называемой "правой политики". Достаточно всего лишь посмотреть на промежуточные итоги его правления и увидеть количество глупых решений (по типу глупейшей тарифной войны) и позорных внутриполитических и дипломатических скандалов, вызванных банальной некомпетентностью.

Как итог: в ситуации, где правые администрации должны демонстрировать верх компетентности (поскольку играют на заведомо невыгодных условиях, см. пункт про электоральную ценность), они (в силу всех описанных ранее проблем) не просто не оказываются лучше левых администраций, они лишь сильнее позорят не только себя, но и правые идеи в принципе. К слову, это моя основная претензия к гитлеровской Германии — дегенераты, которые подняли на свои флаги много хороших идей и на очень долгие годы (в общем-то, до сих пор) сделали их нерукопожатными (как ту же евгенику).

Технологии

Ранее я уже вкратце обозначил эту проблему, но повторю ещё раз, однако уже более развёрнуто:

левый дискурс — это адаптация к росту технологической сложности.
правый дискурс — попытка реставрировать низкосложностные нормы в рамках высокосложных систем.

Иначе говоря, левые держатся за вполне понятные векторы развития, не цепляясь за конкретные нормы, в то время как правые — держатся исключительно за нормы, которые чисто эстетически ассоциируются у них с романтическими образами прошлого. Они даже могут оправдать это какой-то мнимой эффективностью, говоря, что условные запреты абортов нужны для "спасения нации" и игнорируя все данные, указывающие на неэффективность и репродуктивную пагубность такого подхода в рамках их же собственных целей, а также игнорируя весь косвенный вред, который будет нанесён по привлекательности такого общества в мире, где (пока что) подавляющую часть экономической мощи обеспечивают те самые соевые воротнички, те самые конформисты, выросшие в современном цифровом обществе.

Причина, по которой мы видим эту максимально топорную логику, заключается в том, что эти самые правые вовсе и не ставят своей целью достижение чего-либо, все эти высокопарные апелляции к христианской морали или же к спасению белых детей — нужны не более как предлог, истинная же цель, как уже было сказано, заключается в том, чтобы просто ввести конкретную норму, которая вызывает у них приятные ассоциации с романтическими образами священного прошлого, последствия введения нормы их мало волнуют.

Если сказать более математично: "правые консерваторы" оперируют низкоэнтропийными моделями поведения в среде, которая требует высокоэнтропийных адаптаций.

Сложность системы требует универсализма

Увеличение технологической и социальной сложности автоматически повышает стоимость любых локальных норм. Чем больше общество, чем плотнее коммуникации, чем разнообразнее структуры, тем дороже обходятся исключения, кастовые правила, особые условия и традиционные различия. В условиях высокосложных систем стабильность достигается не через сохранение локальных обычаев, а через введение абстрактных универсальных правил, которые одинаково применимы ко всем участникам независимо от их происхождения, статуса, клана или идентичности.

Это не гуманизм, а инженерная необходимость: сложная сеть разрушается, если узлы живут по несовместимым законам. Поэтому развитие инфраструктуры, глобальных цепочек, цифровых платформ, образования, медицины и административных систем неизбежно порождает морально-политический универсализм как побочный продукт. Права, стандарты, регламенты, абстрактные процедуры — это не "левизна" в идеологическом смысле, а способ снизить транзакционные издержки в обществе, где миллионы людей взаимодействуют без личных связей. И каждый новый виток сложности расширяет поле универсализма, вытесняя локальные и иерархические нормы, на которых держится традиционный "правый" взгляд.

Усиление слабых

Каждый виток технологий усиливает маргинальные группы:

массовое образование
цифровая коммуникация
биомедицина
автоматизация

Каждый новый виток технологий усиливает тех, кто раньше мог существовать только разве что в качестве декоративного фона. Массовое образование даёт базовую грамотность и умение формулировать претензии, цифровая коммуникация делает эти претензии видимыми и собираемыми в группы, биомедицина и психиатрия позволяют выживать и социально функционировать тем, кто раньше просто выпадал из системы, автоматизация снижает экономическую ценность "нормального" большинства и делает электорально значимыми тех, кто мало что производит, но много чего требует. В результате политики и институты вынуждены подстраиваться под ожидания всё более широких и всё менее традиционных групп, которые раньше не имели ни голоса, ни политического веса.

Моральный инфляционизм

Одним из фундаментальных, но почему-то редко проговариваемых механизмов современного левения является то, что я условно назову моральным инфляционизмом (спасибо христианству за ещё один прекрасный подарок, который оно оставило перед своим "уходом").

В массовом обществе мораль перестаёт быть чем-то редким и сопряжённым с реальным риском. Быть "против рабства" или "за базовые гражданские права" перестаёт быть подвигом и превращается в базовый минимум. Соответственно, любая прежняя "прогрессивная позиция" через одно-два поколения обесценивается и больше не даёт её носителю ни статуса, ни ощущения собственной исключительности.

Чтобы сохранить ощущение морального превосходства и реинвестировать эту инфляцию, обществу (а точнее, его активному меньшинству) приходится постоянно расширять круг тех, кто признаётся "угнетёнными" и "невидимыми". В ход идут новые группы и всё более тонкие различия, всё более абстрактные категории: от рабов и наёмных рабочих мы переходим к женщинам, потом к меньшинствам, затем к субкультурным и идентификационным групповым конструктам, потом к животным, климату, педофилам, "будущим поколениям" и так далее.

Каждое такое расширение сдвигает дискурс в сторону всё более радикального универсализма, то есть в сторону левых позиций. Правые же по определению пытаются зафиксировать круг тех, чья жизнь и достоинство считаются значимыми, и сохранить иерархическое различие между людьми. В результате любая попытка "играть" в моральную конкуренцию на левом языке заканчивается тем, что правые люди и движения вынуждены либо леветь, либо маргинализироваться. Третьего им не оставляют, и оставлять не обязаны — так устроена сама динамика.

Эта логика моральной инфляции тесно сплетена с популизмом: вы не можете каждый электоральный цикл выходить к избирателю с теми же самыми моральными лозунгами и ожидать прежнего эффекта. Вам неизбежно придётся находить новую "несправедливость" и новый фронт борьбы. В этом смысле демократический политический цикл и моральный инфляционизм оказываются частями одной и той же машины, которая с каждым оборотом чуть-чуть смещает базовую точку дискурса влево, независимо от фамилии временно назначенного "правого" политика на сцене.

Профанация

Пришло время перестать копаться в этих по-существу несущественных деталях и перейти к рассмотрению фундаментальных причин такого положения дел.

Несуществующий консерватизм

В действительности все те, кто заявляют о своей борьбе против прогрессивизма, на деле, как вы, возможно, уже догадались, являются его частью, причём в каком-то смысле необходимой и неотъемлемой (в основном в качестве отводного канала для недовольства всех несогласных). Я, конечно, не говорю про какой-то злой заговор — у этого есть вполне органические причины, не требующие никакого дополнительного вмешательства извне.

Симулякры и симуляции

Для описания современных тенденций неизбежно приходится пользоваться философским аппаратом, который обычно относят к левому: просто потому, что правое поле не выработало сопоставимого набора понятий. Термины вроде "симулякр" или "симуляция" удобны здесь не как модные ярлыки, а как инструмент описания того, что случилось с традицией в условиях позднего модерна.

Под симулякром в данном контексте я буду понимать культурный образ, который существует уже не как отражение реальной практики, а как автономная конструкция, многократно перезаписанная через тексты, кино, массовую культуру и меметику. Это копия, у которой либо больше нет доступного оригинала.

Классический консерватизм в своей исходной логике опирался на сохранение живых форм жизни: укладов, ритуалов, иерархий, встроенных в конкретную материальную и технологическую среду. Проблема в том, что подобная политическая концепция попросту не соответствует экспоненциальному технологическому росту и смене уклада, которые произошли за последние сто лет. Консерваторы могли бы, теоретически, попытаться консервировать нынешнее состояние мира, но почти все они сходятся в том, что человечество свернуло не туда намного раньше. В результате объектом их заботы становится не текущая система, а воображаемое прошлое.

Такое прошлое, разумеется, не является исторической реальностью в строгом смысле. Оно представляет собой культурный палимпсест: слой интерпретаций, художественных образов, школьных нарративов, реконструкторских фантазий и эстетизированных обломков античности или средневековья. При попытке превратить это воображаемое прошлое в политическую программу люди неизбежно начинают работать не с традицией, а с её симулякрами: с устойчивыми наборами символов, костюмов, поз и сюжетов, давно оторванных от условий, в которых соответствующие формы жизни вообще могли возникнуть и быть устойчивыми.

Люди, выросшие и воспитанные в прогрессистской, урбанизированной, цифровой среде, в силу своих темпераментов и стилистических предпочтений просто выбирают иной эстетический пакет: не рассказы про эксплуатацию и угнетение, а мифы о героизме, рыцарстве, естественных иерархиях и сакральном прошлом. Выбрав эту эстетическую ветку, они начинают постепенно подстраивать под неё и взгляды, и поведение, наращивая вокруг образа прошлого всё более густой слой символических атрибутов, зачастую слабо соотносящихся с реальной экономикой и социальной структурой современности.

Поскольку исходно их интересует прежде всего эстетика и ощущение причастности к "большой истории", цели у такого движения носят преимущественно символический характер. Важен не столько результат, сколько сохранение определённого стиля: риторики, позиций, табу. Запрет условного порно или любые иные моральные кампании выполняют здесь функцию символических жестов, дающих ощущение действия и победы, но почти не влияющих на фундаментальные причины.

В этом смысле значительная часть того, что сегодня принято называть "борьбой с прогрессивизмом", представляет собой не сопротивление внешней силе, а игру внутри заданной симулятивной рамки. Люди искренне уверены, что, копируя взгляды и практики людей, живших сто или двести лет назад, они бросают вызов современному миру, хотя в реальности работают с меметическими реконструкциями этого прошлого. Они надевают один из костюмов, заранее предусмотренных современной культурной машиной, и получают в обмен чувство идентичности.

Симулякр здесь не оскорбление, а диагноз: когда технологическая, экономическая и информационная среда необратимо меняется, никакой политический проект, который строит себя на реставрации уже извращённых образов прошлого, не может быть по-настоящему консервативным. Он неизбежно превращается в одну из субкультур внутри того самого прогрессистского мира, с которым, как ему кажется, он ведёт борьбу.

Глобальная картина

В сумме всё это даёт довольно прозаичную картину. Вместо "борьбы идей" мы наблюдаем работу предсказуемой машины: популизм, моральный инфляционизм, технологический универсализм и симулятивные идентичности перегоняют энергию конфликтов в безопасное тепло. На поверхности это выглядит как драматический "политический бой", на глубине — как одна большая, бессмысленная и заведомо безрезультатная возня...

Правые правые

Поскольку ни я, ни кто-либо другой ещё не придумал более подходящего слова, я воспользуюсь этим ничего не значащим термином и в рамках этого абзаца и дальше по тексту буду говорить про тех, кто видит ценность общества как длинной лестницы рангов и верит в разноценность людей, кто верит в пафос дистанции, порождаемого различием сословий — в конечном счёте про тех, кто видит ценность в аристократическом типе устройства общества.
Тут нужно основательно вдуматься в самую суть дела и воздержаться от всякой сентиментальной слабости: сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодолевание чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация.

Дихотомия "Консерватизм vs Прогрессивизм"

Для начала нужно хотя бы на уровне собственного мышления отказаться от навязанной борьбы и в целом не мыслить в таких категориях как "борьба", поскольку это автоматическое и избыточное наделение субъектностью (очеловечивание) как внешних процессов, так и отдельных людей. Нужно мыслить в утилитарных, не идеалистических и не романтических категориях, не распыляясь на мнимую борьбу с левыми или кем бы то ни было ещё. Вы должны мыслить об этом как о проекте, который непосредственно хотите реализовать, думать о нынешнем положении дел не как о какой-то проблеме и не считать его "неправильным", проблем не существует, существуют только ситуации, и конкретно наша ситуация описана выше в статье.

Вы должны думать об эффективности достижения этих целей, а также соотносить свои непосредственные действия с этими мыслями. Не надо мыслить себя частью "правого движения", у вас есть только вы и ваши близкие/единомышленники, ни больше, ни меньше. Ваш политический проект — только ваш проект и ничей больше.

Необходимо ориентироваться на реальность, стараться осмыслять самую суть происходящих процессов, предполагать их дальнейшее развитие, и делать ставку на это предположение (которое вполне может оказаться неверным).

Ну и, конечно же, вы не должны слепо полагаться на древние политические системы, считая их источником "истины" — это конкретные системы, существовавшие в конкретную эпоху, и их эффективность или неэффективность актуальна лишь в рамках своей эпохи.

Альтернатива

Если не притворяться участником "великой политической борьбы", а смотреть на динамику трезво, остаётся очень узкий коридор реальных опций, реальная альтернатива только одна:

Перестать играть в массовую политику и начать строить закрытые высокостатусные сообщества (50–500 человек), с собственным отбором, капиталом, образованием детей и внутренними правилами ранжирования. Всё остальное — либо симулякр, либо самообман. Массовый "правый поход" не наступит никогда. Наступит либо ваша маленькая аристократия, либо ничего.

Желающая материя

2025-10-14T00:41:21.835Z

Всё страдание — это лишь дыхание воли, которая не знает покоя
— Артур Шопенгауэр

В жизни наступает момент, когда всё, что, как вам казалось, принадлежит вам, начинает ускользать. И как бы вы ни старались удержать его крепче, всё растворяется, словно песок, уносимый ветром. В такие моменты разум кричит, тело сопротивляется, а сердце молит о том, чего уже не вернуть. Именно там, в безмолвном крахе того, что мы называем "моим", рождается главный урок: ты ничем не владеешь. Ты лишь на краткий миг испытываешь привилегию прикоснуться к тому, что время вскоре отнимет у тебя. И чем сильнее ты пытаешься это удержать, тем болезненнее становится процесс потери. Потому что привязанность — это семя страдания, а желание удержать превращает любое удовольствие в конечном итоге в боль.

Люди живут в окружении иллюзий обладания. Мы называем кого-то "Моя любовь", говорим "Это мой дом", про идею говорим "Моя истина". Но всё это лишь хрупкие конструкции, которые мы создаём, чтобы выдержать неопределённость бытия. В глубине души мы знаем, что нам ничто не принадлежит, но притворяемся, что нам это не так, потому что признать это означало бы признать, насколько мы уязвимы, насколько всё мимолётно.

Человек желает, завоёвывает, привязывается и неизбежно страдает, когда объект его привязанности меняется, умирает или просто покидает его. Ничто не вечно. И всё же человек упорно продолжает жить с верой в обратное. Сколько раз вы чувствовали, что что-то принадлежит вам навсегда. Любовь, которая казалась вечной, дружба, которая казалась нерушимой, период жизни, который казался надёжным, но время шло, люди менялись, уверенность исчезала, и оставалась лишь гнетущая пустота, отсутствие чего-либо, которое продолжает причинять боль, даже когда вы пытаетесь убедить себя, что всё хорошо. Эта пустота — не наказание жизни, а отражение вашего собственного сопротивления принятию её такой, какая она есть.

Страдание возникает, когда вы пытаетесь помешать естественному ходу непостоянства, и жизнь с её неустанным терпением всегда находит способ научить вас тому, что вы отказываетесь понимать. Шопенгауэр говорил, что боль неизбежна, а страдание необязательно, и страдание возникает именно из-за попытки обладать тем, чем обладать невозможно. Желать — значит, обрекать себя на разочарование, потому что каждое удовлетворённое желание порождает другое. И ещё одно. И ещё одно. Удовольствие — это всего лишь краткий промежуток между двумя видами боли. Вы верите, что достигнув чего-то, обретёте покой, но покой — всего лишь мираж. Вскоре возникает новая нехватка, новая пустота, и колесо желания снова начинает вращаться. Слепая воля, о которой говорил Шопенгауэр, иррациональная сила, которая неустанно толкает нас, заставляя искать смысл в вещах, которые, по сути, не способны нас удовлетворить.

Привязанность — самая замаскированная форма страха. Это страх остаться в одиночестве, страх не быть любимым, страх потерять контроль. Вы цепляетесь, потому что верите, что нечто извне может спасти вас от вас самих. Но привязанность превращает то, что когда-то было сладостью, в тюрьму. Когда любимый человек привязывается, он перестаёт любить и начинает бояться. Объект, приносящий утешение, становится тревогой, а счастье превращается в хрупкое, зависимое состояние, которое исчезает при малейшем признаке потери. По-настоящему любить значит принимать другого, как путника, который может уйти в любой момент, и всё же быть благодарным за проведённое время. Но кто готов к этому? Кто готов заглянуть в своё сердце и признать, что всё, что он чувствует — мимолётно, что даже самые сильные эмоции растворяются? По правде говоря, почти никто.

Люди боятся свободы приходящей с отстранённостью, потому что она требует почти мужества ни от чего не зависеть, чтобы быть целостным. Мы живём в поисках гарантий. Мы хотим обещаний, стабильности, вечной взаимности, но природа ничего не обещает, а время ничего не даёт взамен. И жизнь, равнодушная к нашим желаниям, движется дальше. Это танец, который никто не ведёт, но каждый настойчиво пытается попробовать. Каждый гонится за чем-то, что тут же начинает ускользать, стоит это однажды достигнуть. Мир — это ад для душ, одержимых желаниями. Жажда обладания — источник всех страданий. Те, кто страстно желают — не находят покоя. Те, кто слишком сильно любят, не могут спать. Те, кто мечтают о контроле, живут в мучениях. Жизнь тяжко берёт на себя тех, кто упорно не понимает её основного закона: всему, что начинается, суждено закончиться.

Но в этом осознании есть трагическая красота. Когда ты признаёшь, что всё потеряно, что-то внутри тебя меняется, как будто отчаяние начинает превращаться в безмятежность. Ты понимаешь, что не нужно бороться с течением, и вместо этого начинаешь плыть по нему. То, что когда-то было страхом, становится ясностью. То, что когда-то было привязанностью — теперь понимание. И этот переход (болезненный, медленный и неизбежный) — и есть рождение истинной мудрости. Потому что только тот, кто потерял то, что по-настоящему любил, понимает всю тяжесть фразы: "Тебе ничего не принадлежит".

Всё (от культуры до нашей собственной биологии) создано для того, чтобы вы продолжали желать статуса, любви, одобрения и комфорта. Мы живём в культуре обещаний, а обещания питают привязанность, поэтому есть огромная разница между счастливой и осознанной жизнью: первое зависит от обстоятельств, второе — исключительно от смелости видеть, не убегая. Сколько раз вы чувствовали, что потеряли всё, и спустя время осознавали, что это освободило вас? Сколько раз боль, казавшаяся невыносимой, заставляла вас восстанавливаться, становясь сильнее, осознаннее и свободнее? Полагаю, свобода никогда не приходит под видом победы. Возможно, она приходит только под маской потери. Потому что потеря разрывает невидимые узы, которыми вы были связаны с тем, что больше вам не служило. И в оставшейся пустоте есть место для рождения чего-то нового — не снаружи, а внутри вас. Однако почти никто не достигает этой точки без сопротивления. Разум борется, сердце протестует, душа жаждет вернуться к привычному. Это естественно. Разрыв привязанности подобен сбрасыванию кожи, которая уже не подходит, но всё ещё причиняет боль. Это жестокий, порой одинокий, но абсолютно необходимый процесс, потому что пока не отпустишь, ты не живёшь, а лишь пытаешься удержать то, что неизбежно будет утрачено. И цена этой попытки — постоянные страдания.

Страдание — самый честный учитель жизни. Оно открывает то, что вы отказываетесь видеть: всё, что вы называете "своим" — временно, а боль утраты — всего лишь отражение вашей попытки сделать постоянным то, что по своей природе эфемерно. И когда эта истина наконец обретает силу, что-то меняется в вашем мировоззрении. Вы больше не ищете контроля, больше не гонитесь за гарантиями, вы начинаете наблюдать, принимать и позволять быть. И, как ни парадоксально, именно в этом отказе зарождается первая искра свободы: ничто из того, что вы теряете, по-настоящему не принадлежит вам, и ничто из того, что ваше, не может быть потеряно. Привязанность — это иллюзия, созданная страхом заглянуть внутрь и увидеть пустоту. Но эта пустота — отнюдь не конец, это отправная точка. Именно в этой пустоте пробуждается сознание. Именно в этой пустоте вы осознаёте, что вся боль, вся разлука, всякое отсутствие — всего лишь способы, которыми жизнь напоминала вам о том, что она всегда пыталась скрыть: свобода заключается не в обладании, а в отпущении. Когда вы это понимаете, потеря перестаёт быть трагедией и становится освобождением.

Отстранение — это не идея, это символическая смерть. Это конец Я, которое считало себя контролирующим. И это только начало преображения, потому что потеря всего, что тебя сдерживает — это больно, но это также единственный способ обнаружить, что действительно остаётся, когда всё остальное потеряно. И именно здесь, когда пустота начинает становиться терпимой, возникает вопрос, который преследует всех, кто пробуждается: "Если желание является источником боли, то что происходит, когда вы полностью перестаёте желать?".

Смерть желания пугает, это похоже на сдачу, и никто не хочет казаться слабым или апатичным. Нас приучили верить, что желать — значит жить, что амбиции — добродетель, что желание — синоним прогресса. И в каком-то смысле так оно и есть. Мир движется желанием, но в каждом достижении таится молчаливое семя разочарования, потому что воля не знает благодарности. Только голод. Она пожирает настоящее в поисках следующего мгновения. Даже счастливый, испытывает необъяснимый дискомфорт, как будто чего-то всё ещё не хватает. Это чувство — отголосок слепой воли, постоянное напоминание о том, что мы всё ещё заперты в шестерёнках желания. В моменты утраты эта истина жестоко раскрывается. Когда любимый человек уходит, когда рушится мечта, когда жизнь меняется без твоего разрешения, ты понимаешь, насколько ты зависел от этого. Но Вселенная не возвращает того, что забирает, она лишь заменяет старое желание новым. Воля не приемлет пустоты. Теряя любовь, ищешь другую. Теряя молодость, ищешь признание. Форма меняется, импульс остаётся прежним. Боль утраты превращается в силу, необходимую для продолжения пути. И цикл начинается снова.

Мгновения истинного покоя наступают лишь тогда, когда желание исчезает, пусть даже случайно. Это может быть, когда смотришь на море и на мгновение забываешь о себе. Это может быть наблюдение за закатом, когда чувствуешь, что всё в порядке. Это может быть молчаливое объятие любимого человека, когда время, кажется, остановилось. В эти короткие паузы воля теряет силу. И человек испытывает редкий вкус удовлетворения, но оно всегда мимолётно, потому что вскоре разум пробуждается и снова желает. "Я хочу, чтобы это мгновение длилось вечно", — и желание разрушает его. Это кажется жестоким, но это глубоко человечно.

Желание — лишь ловушка, сотканная из надежды. Понимание того, что желание двигатель боли, не означает, что нужно насильственно его устранять (хотеть ничего не хотеть — это тоже желание). Это просто означает, что когда оно возникает, вы осознаёте его таким, какое оно есть. Вы перестаёте путать потребность с истиной. Вы перестаёте думать, что вас спасёт следующее удовольствие. И именно в этом молчаливом признании рождается иной вид свободы: не свобода иметь то, что вы хотите, а свобода не быть во власти того, чего вы хотите. Удовольствие, которое вы воображаете найти в будущем — всего лишь проекция того недостатка, который вы ощущаете сейчас.

Ирония в том, что чем больше человек ищет счастья, тем дальше он от него отдаляется, потому что сам акт поиска уже несёт в себе признание в его отсутствии.

Но что же всё-таки происходит с человеком, когда он гасит огонь воли? Становится ли он свободным или пустым? Этот вопрос отделяет тех, кто постигает лишь интеллектуально, от тех, кто действительно освобождается. Прекращение воли — это одновременно смерть я. И эго боится исчезновения. Поэтому даже те, кто постигает истину, остаются в её ловушке. Разум пытается рационализировать отстранённость, но сердце всё ещё жаждет наполненности. Оно хочет, чтобы его увидели. Оно хочет, чтобы его запомнили. Оно хочет доказать, что оно того стоило. Это безмолвная битва между тем, что мы знаем, и тем, что чувствуем. И именно на этой границе между пониманием и капитуляцией начинается самая трудная трансформация, символическая смерть желания — в тот момент, когда вы перестаёте бежать и просто смотрите, как гаснет огонь. Момент, когда человек, устав от страданий, начинает отпускать не из смирения, а из понимания. То, что возникает на месте желания — это не пустота, которую мы воображали. Это нечто новое, безмолвное и необъяснимо лёгкое. Это начало свободы, которую никто не может тебе дать и которую никто не может отнять. Но чтобы достичь этого состояния, нужно пережить то, чего боится большинство людей — символическую смерть собственного эго.

Наступает момент, когда тишина внутри становится настолько глубокой, что всё, что когда-то имело смысл, начинает терять свой вес. То, что когда-то было неотложным, больше не спешит. То, что когда-то причиняло боль, теперь просто существует. Именно в этом и начинается истинное отстранение. Не жест отказа от мира, а взгляд на него новыми глазами. Мир не исчезает. Он раскрывается, формы остаются прежними, но ваши отношения с ними полностью меняются. Вы больше не смотрите на вещи, стремясь к обладанию или постоянству, а скорее наблюдаете простой факт их существования. Это почти мистическое восприятие, но без тайны. Реальность раскрывается такой, какой она была всегда, только теперь без фильтра требований. Некогда пугающая пустота становится обитаемым пространством. Разум, некогда полный голосов и желаний, наконец замолкает. И то, что остаётся — это не небытие, а иное присутствие, безмолвное, безграничное, безличное. Как будто понимаешь, что Я, которое так упорно боролось за выживание, было всего лишь идеей, маской, плавающей на поверхности сознания. Истинное Я кроется не в желаниях или привязанностях, а в той тихой глубине, которая наблюдает за всем происходящим. Именно оттуда возникает безмятежность (не вынужденное спокойствие тех, кто притворяется, что не чувствует, а спокойствие тех, кто понимает, что чувства тоже не постоянны).

Большинство боится этой стадии, потому что она требует отказа от идентичности. Потеря себя подобна смерти при жизни. Но именно эта символическая смерть освобождает место для рождения более широкого сознания. С каждой потерей фрагмент эго разбивается, и в каждом разбитом фрагменте кроется шанс увидеть то, что стояло за всем этим: пустота — это не конец. Это промежуток между одним умирающим Я и другим, которое возрождается более лёгким и менее заблуждающимся. Вы когда-нибудь чувствовали это? Это странное чувство, когда смотришь на себя и понимаешь, что ты уже не тот, кем был вчера, что то, что когда-то волновало тебя, просто потеряло смысл. Это начало освобождения, но также и самая опасная точка, потому что между покоем и нигилизмом лежит пропасть, и не каждый знает, как её преодолеть.

Когда кажется,что всё теряет смысл, можно спутать ясность с отчаянием. Легко поверить, что если ничто не вечно, то ничто не имеет значения. Но это всего лишь реакция ума на потерю контроля. Истинная отстранённость не разрушает смысл жизни. Она перестраивает его на другом уровне. Перестаёт иметь значение не сама жизнь, а иллюзия, что ею можно обладать. Вот почему, как ни парадоксально, страдание — это путь к ясности. Только те, кто лишились всего, понимают ценность небытия. В этом процессе есть что-то таинственное. Чем больше ты теряешь, тем более цельным становишься. Отсутствие начинает обнажать присутствие. Как будто жизнь, лишая тебя уверенности, освобождает место чему-то, что всегда было рядом. Но ты был слишком занят, чтобы это заметить. Это окончательная капитуляция (не судьбе, а истине).

Но что остаётся от человека, который больше не желает, который больше не ищет, который больше не надеется? Ответ, пожалуй, ближе всего к священному: когда желание угасает, человек становится зеркалом. Он отражает мир, не сливаясь с ним. Он видит боль, но не цепляется за неё. Он видит радость, но не пытается её удержать. Всё проходит сквозь него, как ветер в чистом поле. Это лёгкость, а не отсутствие эмоций, это духовная зрелость. То, что когда-то было страданием, теперь становится познанием. То, что когда-то было потерей, теперь становится переходом. Вы осознаёте, что можете слушать кого-то, не нуждаясь в его убеждении. Вы можете любить, не желая меняться. Вы можете обладать, не нуждаясь в том, чтобы хвастаться. Отстранённость превращает вас не в камень, а в воду. Вы продолжаете чувствовать, но без ожесточения. Вы продолжаете заботиться, но не поглощаете себя. Не бегство от мира, а способность существовать в нём, не теряя себя. Быть как ветер — присутствующим, но неприкасаемым.

И всё же эго пытается сопротивляться. Оно маскируется под смирение, мудрость, даже духовность. "Теперь я отрешён", — говорит оно. И в этом оно снова попадает в ловушку, потому что истинную отрешённость невозможно провозгласить. Она возникает, когда нет никого, кто мог бы похвастаться её достижением. Отсутствие воли проявляется в отсутствии позы. Тишина — это не усилие, это естественное состояние. Это не холодность, это прозрачность, это Я, сведённое к минимуму, необходимому для существования. И по иронии судьбы, именно когда Я растворяется, люди приближаются к тому, чего всегда искали — к миру.

Но есть ещё более тонкий момент, тайна, которую мало кто постигает: истинная отрешённость — это не отрицание жизни, а её особое празднование. Это признание того, что всё рождённое должно умереть и что это не трагедия, а само чудо бытия. Непостоянство — это невидимый художник, обновляющий мир каждую секунду. Если бы всё было вечным, ничто не имело бы ценности. Именно конец вещей придаёт им блеск. Знание краткости мгновения делает его драгоценным. Таким образом, отрешённость — это не конец любви, а начало зрелой любви. Той, что любит, зная, что проиграет, и всё же выбирает любить. За жизнь не нужно бороться или завоёвывать. Её достаточно внимательно наблюдать. Когда наблюдаешь неосознанно, мир раскрывается во всей своей первозданной красоте. Падающий лист, стареющее лицо, блуждающий взгляд, всё приходящее, но всё само по себе полно. Цветок прекрасен именно потому, что он умрёт. Закат прекрасен тем, что длится всего несколько минут. Любовь прекрасна тем, что она уязвима. Боль — не ошибка Вселенной, а цена сознания. Быть осознанным значит предвидеть конец до его наступления — и всё же продолжать любить, жить, чувствовать не вопреки конечности, а благодаря ей.

Что же меняется, когда ты учишься проигрывать? Спешка исчезает, страх уменьшается, а благодарность растёт. Ты перестаёшь просить жизнь подчиниться твоим желаниям и начинаешь подчиняться жизни, как будто мир наконец дышит тобой. И в этом состоянии каждый жест становится формой благоговения. Еда, ходьба, речь, всё приобретает безмолвное, почти священное качество, потому что ты больше не делаешь ничего ради приобретения. Ты делаешь это, потому что живёшь. Боль неизбежна, страдание — это выбор, а свобода возникает, когда понимаешь, что ничто не может причинить тебе боль, кроме того, что ты упорно называешь своим. Привязанность — корень человеческих страданий не потому, что она заставляет нас терять, а потому, что она мешает нам увидеть, что терять было нечего. Всё взято взаймы, всё течёт. И когда принимаешь это, страх исчезает.

Но остаётся ещё один последний парадокс: если воля угасает, а желание умирает, что же поддерживает в человеке жизнь? Что заставляет вас вставать каждый день и продолжать идти? Ответ кроется в той силе, которая исходит не от недостатка, а от изобилия. Когда желание становится бытием, движение продолжается не потому, что оно необходимо, а потому, что оно естественно. Это действие без намерения, действие без поиска. Тот же импульс, что движет звёздами, движет и теми, кто научился ничего не хотеть. И тогда цикл замыкается. Тот, кто потерял всё, обнаруживает, что никогда ни в чём не нуждался. Тот, кто освободился от желаний, обретает волю к жизни в её чистейшей форме. Не волю к обладанию, а волю к существованию. Это мир, который не зависит, любовь, которая не требует, совесть, которая не судит.

Эго — изобретательная конструкция. Оно выдаёт себя за друга, но действует как тюремщик. Оно было создано для защиты, но в итоге становится источником почти любой боли. Это голос, который сравнивает, требует, обижается, хочет, чтобы его помнили, нуждается в самоутверждении. И пока оно существует, оно превращает жизнь в постоянную войну между тем, что есть, и тем, что, как нам кажется, должно быть. Каждая критика становится угрозой. Каждая неудача смертельной раной. Каждая потеря — ударом по иллюзии контроля. Жизнь — сила, стремящаяся увековечить иллюзию разделённости себя и другого. Но когда эта структура начинает рушиться, то, что остаётся — это то, чего эго никогда не сможет постичь — чувство покоя настолько безграничное, что кажется почти нереальным.

Представьте себе каплю воды, падающую в океан: прежде чем упасть, она боится падения. Затем она осознаёт, что никогда не переставала быть океаном — в этом суть пробуждения: не становиться чем-то новым, а помнить то, что было всегда. Трудно выразить это словами, потому что эго пытается понять тем же умом тот факт, что и оно само должно умереть, чтобы понимание пришло.

Разделение — это всего лишь иллюзия восприятия, но тогда возникает неизбежный вопрос: "Если эго умирает, то кто живёт? Если Я больше нет, то что остаётся?" Ответ ошеломляет своей простотой: всё остаётся. Когда Я растворяется, вся вселенная занимает оставленное им пространство. Это чистое, бесхозное сознание, наблюдающее себя. Тот, кто живёт без эго, не исчезает из мира. Он всецело в нём обитает. Он ест, работает, любит, говорит, но больше не движим жаждой признания. Он становится самим потоком. В конечном счёте символическая смерть — это не событие, а понимание. Это осознание того, что я никогда не существовало как нечто отдельное, что оно было лишь интерфейсом, способом для бесконечности испытать ограничения. И когда эти ограничения растворяются, остаётся не небытие, а целое. Жизнь продолжается, но теперь без бремени борьбы. И это, пожалуй, самая глубокая форма свободы, человек, умерший для эго, обнаруживает, что настоящей смерти нет, только преображения, и что каждая потеря — это, по сути, рождение чего-то более глубокого. Человек рождён не для завоевания мира, а для познания своей собственной сущности. Боль, желание, привязанность, эго — всё это этапы одного и того же процесса. Страдание — это приглашение, потеря — путь, а отчуждение — достижение. Это жизнь в её чистейшей, безмолвной и непоколебимой форме.

Когда вы это осознаёте, возникает новый вид покоя. Это безмятежность тех, кто понял, что мир не нужно исправлять, его нужно понимать. Но жизнь, как неверное зеркало, не собирается оставлять тебя в покое надолго. Как только ты думаешь, что обрёл равновесие, она дарит тебе то, чего тебе всё ещё не хватает. Иногда это внезапная потеря, иногда неожиданная любовь, иногда смерть того, кого ты считал бессмертным. Всё приходит, чтобы проверить на прочность то, что ты называешь просветлением. Именно тогда безмятежность становится выбором, потому что когда случается непредвиденное, разум хочет реагировать, контролировать и судить. И если ты не будешь осторожен, прежнее Я возвращается замаскированным под выжившего. Но истинное освобождение это не бегство от боли, а осознанное прохождение через неё. Не бегство, а взгляд в глаза и признание: я знаю, кто ты, мне больше не нужно с тобой бороться.

Сборник «Московские сквозняки»

2025-09-26T13:56:23.400Z

За ужином заняться нечем

За ужином заняться нечем
И я, усевшись за столом,
На хлебных крошках целый вечер
Гадал о том, гадал о сём.

Смотрел с немым я воздраганьем
На скатерть и её узор
С каким неясным ожиданием?
Чего я жду? И жду давно...

К чему всё это? Не напрасно ль?
Хотел я сам себе сказать,
И в этом тягостном незнании
Я стал былое вспоминать.

И время шло в раздумьях этих,
И плохо делалось со мной.
Рассудок хрупкий неприветлив
— В душе моей колотит зной.

Тогда! Тогда я всё решил:
Вдруг стало ясно мне тогда,
Что нет терпеть мне больше сил,
Я вдруг почувствовал — Пора!

Но голову наполнил звон:
Поступки, мыслей перепевки
Решимости ненастный гром
И малодушные насмешки.

Я робко подошёл к окну,
Надеясь в нём увидеть чудо,
И стал разглядывать тайком
Те знаки, что лились оттуда.

В стекле виднелось отражение
На тёмном фоне за окном
В той паре глаз — моё стремление
С моим изъеденным умом.

Рукой по скатерти небрежно
Смахнул я крошки со стола
И свет от люстры безмятежной
В мои заглядывал глаза...

— 2021 год.

...

Я часто был неосторожен,
Ошибок много совершал,
Но даже в тех порывах сложных
Нигде я дважды не упал.

— 27 сентября 2021.

Я не познал тех чувств наивных...

Я не познал тех чувств наивных
И, может, это хорошо?
Ни для кого не стать любимым,
Не знать взаимную любовь.

Сгорать внутри от нетерпения,
Надеждой тешиться, таясь,
И в сладкой боли исступления
С мечтой в обнимку засыпать.

Шептать в ночи чужое имя,
Идя по образам во сне,
Забыться в нём и раствориться
В самом себе, в самой тебе...

Смотреть на парочки влюблённых
Из года в год, со дня на день
И с белой завистью смущённо
Скрываться спешно, словно тень.

Кто знает, может, провидение
Меня специально берегло,
Чтоб не растратил я поспешно
Свой пылкий внутренний огонь?

О, как наивно, как нелепо!
Подумать только, что за вздор?
Я захлебнусь в сомнениях этих
Другого мне не суждено.

— 27 июня 2022.
Примечание: нахожу до трагического забавным, какое стихотворение идёт следующим.

Запоздалый романтизм

И вот — случилось наконец,
О чём мечтал он столько лет
И перед сном чём он думал
Из своего ночного трюма.

О, запоздалый романтизм!
С каким усилием он проник
В его оскаленную душу!
Как судно брошено на сушу,
Вот так и он своей судьбе
Отдался — ветру и волне,
Отдался дальним берегам,
Чей облик он не раз видал,
И зов он чей не раз слыхал,
Но так по ним и не ступал...

— 13 ноября 2022.

Не той свободы я желаю...

Не той свободы я желаю,
Что грозные разгонит тучи
— Рукою чистою, но жгучей
Я праздность вашу отвергаю
И хаосу себя вверяю,
Здесь нет судьбы, здесь только случай!

— 23 ноября 2022.

Дорога

Две великие дороги
Разминулись под грозой,
Выбор был богат, но скромен:
Запад или же восток.

Полно ей, тропе змеистой,
Жалить каждую из них,
Сочиняет ветер песню
— Сочинит ещё и стих!

И отправилась дорога
В свой заветный дальний путь.
Приосанившись немного,
Пролегая там и тут.

Вместе с тем её сестрица
Стала чахнуть и редеть,
Как сова или лисица,
Еле слышно стала петь:

«О, сестра моя, за что же,
Никому я не нужна?
Почему в болота, горы,
Семенит моя тропа!

Зарастаю я бурьяном
И тону среди степей,
Одиноко и упрямо
Ухожу я вглубь земель!

Лишь какой отшельник редкий
Поступью меня почтит,
Обессиленный, ушедший
Прочь от всех людских столиц.

Отчего мне одиноко,
Отчего нет никого?
Пусть меня протопчут гости,
Станет мне тогда светло!»

А сестра её, напротив,
Стала жить среди людей,
Всякий путник хромоногий
Рад топтать её весь день.

А она и отвечала
Незадачливой тропе:
«Я с несчастьем повенчалась,
Зря завидуешь ты мне...

Под луной и солнцем жарким,
Я страдаю от людей.
Одиночество прекрасно
— Быть одной среди полей.

Как хотелось бы забыться,
Стать малюсенькой тропой,
Но терплю людские "ласки"
С незавидную судьбой.

Гордо я зовусь "дорогой",
Страны резво обходя,
И стрелой призывно-строгой,
Я пронзаю города!

Но не верь ты в эти сказки,
Полно же грустить тебе
Смелой будь и безучастной,
Чище всех людских сердец!»

И сошлись тогда дороги
Ночью снова под грозой
Каждая в своей тревоге
И под собственной луной!

— 12 января 2023.

Тёмное небо над головой...

Тёмное небо над головой
Чёрные гонит тучи,
Звёзды танцуют сами с собою
И ветер неловко шутит.

Где-то вдали раздаётся раскат
Грома, что сны разрушит.
Пусть же несётся он на меня
И звёзды дыханием тушит.

Грохот, мой милый грохот
— Гонца моего палач,
Заповедь словно отзвук:
Ни о чём никогда не плачь...

— 14 апреля 2024.

Родившись утром...

Родившись утром, я вдруг понял,
Что день настанет очень скоро,
Что буду я в лучах купаться,
Не зная бед, с судьбой играться,
И нежиться в лучах рассвета,
Качаясь на качелях ветра.
Ребёнком целый мир объять
— Какая радостная стать!
Какая мёртвая тоска
— В полудне время коротать...

Но сумерки настанут скоро,
И небо озарится скорбью,
И горизонт обнимет нас,
Прощаясь с солнцем, если б знать!
Какая сладостная милость!
Какая радостная стать
— Объятия свои отдать!
И наконец увидеть силу,
И наконец потрогать власть,
И насладиться ею всласть!

Зажгитесь наконец-то, звёзды,
И озарите весь мой космос!
И к чёрту карты, к чёрту компас,
Я буду с вами танцевать,
Ах, если б знать, ах, если б знать!
Ведь в пляске этой полуночной
Я сам звездою стал, похоже...
И начал яростно сиять
— Какая радостная стать
И опьяняющая сласть!

Я буду вам гореть, ну что же,
И вы проникнитесь любовью
К лучам моим и блеску света
В час самый тёмный пред рассветом!

Но время всё берёт назад
И обращает хронос вспять,
А потому... настанет утро,
И я под грозные, под залпы,
Вниз полечу, сгорая ярко
И догорю в огне рассвета,
Бросая тень на ваши земли...

Какое сладостное бремя,
Какая радостная стать!

— 1 июня 2024.

На часах моих двенадцать...

На часах моих двенадцать:
То ли полночь, то ли день,
На душе моей ненастье:
То ли сумрак, то ли тень...

Как хотел бы в ней забыться,
И найти себе приют:
Как пикирующая птица,
Как непраздничный салют.
Как немилая улыбка,
Как несолнечный денёк,
Как надорванная жилка,
Как непройденный порог.
Как ненужная затея,
Как непрошенный зевок,
Как досадная потеря
И несоженный костёр.

— 11 июля 2024.

Фауст

Я точно тот же, что и был вчера,
Но лишь немного одряхлели паруса,
И лишь немного мачту покосило,
Как это всё трагично...
Но вместе с тем и потому красиво!

Друзья мои, ну разве ж не прекрасно:
За знанием с тропы сойти в опасность?
Искать себя средь проблесков рассвета
И, не найдя, по-новой обратиться пеплом?
Немногие меня поймут
И станут, как и я, искать приют
Средь самых тёмных закоулков неба,
Где одиночество, где фонари без света.

Мой Мефистофель, разве ж видел я тебя?
Быть может, в детстве? Или же сейчас?
Когда ты предложил ту роковую сделку?
А, впрочем, всё равно, ведь я пошёл на это.
И я готов к твоим объятиям суровым,
Всё как и до‌лжно, — так уж я устроен!

Пусть и не делал этот выбор никогда,
Во всякую минуту жизни я сказал бы: да!

— 16 июля 2024.

В самозабвенной тишине...

В самозабвенной тишине
И предрассветной темноте,
Пусть на секунду или час,
Хотел бы я увидеть вас
И лёгкой поступью позора
Стать выше всяческого слова:
Хоть слова доброго, хоть злого.
И выше чуждых мне похвал,
Где всякий друг, где всякий враг
Не властны надо мной стоять,
Да будет так! Да будет так!

— 26 июля 2024.

Бесцельной поступью скучая...

Бесцельной поступью скучая,
Я вышел на проспект войны,
Куда иду? Чего желаю?
Зачем влачусь тропой судьбы?

И этой поступью тяжёлой,
Полшутя, полуживя
Сквозь горести и сквозь истомы
Всё реже нахожу себя.

Какое глупое кокетство:
Бумаге мысли излагать,
Не находить себе ни места,
Ни времени, чтобы страдать.

И тягой к знанию ведомый,
Свою душонку истоптав,
Я верность внутреннему слову
На удовольствие променял.

— 31 июля 2024.

...

Искусан разум мой истомой,
Рог удовольствия испит,
Искусство очищаться болью
Всё чаще искушает жить.

— 27 сентября 2024.

О, роковое вдохновение...

О, роковое вдохновенье,
Когда бы ты ко мне ни шло,
Я всякий раз в тени сомнений,
И в свете собственных уродств.

Но мне нисколько не обидно,
Что только так с тобой вожусь.
Стыдливо наконец простившись,
Под рифмой спрячу наготу.

Быть может, новый твой визит
На радость станет мне последним
И будем вместе мы бродить
По закоулкам душ поэтов.

— 23 октября 2024.

Во власти полной пустоты...

Во власти полной пустоты
И в сласти тихого восторга
Во всём виновен только ты,
И вдалеке бушуют грозы,
Резвятся страхи и тревоги,
Но это всё, увы, не страшно,
И это всё, увы, опасно.
Но ты на каждый этот гром
Уйдёшь в свой радостный покой,
Прикрыв душонку пустотой.

Или пойдёшь войной на грозы,
Рукою голой эти розы,
Ты соберёшь без всякой боли,
Ты будешь волен выбирать:
Погибнуть или умирать

— 2 апреля 2025.

Ночь, комната, конспект, аптека...

Ночь, комната, конспект, аптека
— Избитый и банальнейший приём.
В моём шкафу таблица Менделеева
— Так пролетел февраль за январём.

Настанет март — последняя черта:
Осталось так немного, лишь рывок!
Стеклянный замок — вот моя мечта,
А я бросаю камни на флагшток.

Я не хотел ни радости победы,
Ни драмы, ни позорного клейма.
Я не хотел, но что поделать с этим?
Я жертвой пал беспечного ума...

— 30 апреля 2025.

...

Мне скучно.
Как в поле засохшему клеверу,
Как в ящике старом гнилому вину.
По жизни бреду с оголёнными нервами,
Крича и ругаясь на чью-то весну...

— 4 июня 2025.

Палец в небо

Мой лёгкий свет над зыбкой мглой
Плывёт, как хор безликий,
И дрогнет мир — пустой, земной
От гулкой переклички.

Лицо любви во тьме дрожит
Снежинкой в ранней вьюге,
Застыла кровь и сердце спит
В безвременье разлуки.

Увы... мне слов не подобрать,
Не заблудившись в правдах,
И небо норовит упасть
На вытянутый палец!

Но свет звезды — немой упрёк
Тревожит жалкой верой:
В нём гибнет день, в нём зреет срок
Для плача и для меры.

— 20 июля 2025.

Пазухи Христа

В тени полуденного мрака
Алеют розовые маки
И в венах колосится дрожь,
Какая сказочная нежность!
Какой немыслимый покой...
До слёз приятный и простой.

Сквозь все снотворные туманы,
Через непрожитые драмы
Верхом на крыльях серой вьюги
Прямо в пазухи Христа
Улетает жизнь моя!

— 28 июля 2025.

...

Уплывают вдаль в туман корабли,
Страх унося с собой
— В море.
Пенным шлейфом оставляю мечты
С тобой
— Навсегда, навсегда

— 3 сентября 2025.

Бесцельная ходьба по краю

Бесцельная ходьба по краю
На крыше проклятого рая,
Какая милая дилемма:
Смотреть на свет или на тени?
Какая сладкая тоска:
Быть в ожидании конца
Какая страшная напасть:
Ходить и всё же не упасть.

Ты посмотри, ведь в этом мире
Рождение — уже погибель
А смерть — как праздник бытия,
Но приглашён ли я туда?..

— 25 сентября 2025.

Зачем я жил?

Я жил не для борьбы, не для побед,
Мой путь — пустынен, как осенний вечер,
В душе лишь пересохший тихий свет,
И скука меня тянет на беспечность.

Меня носило — город за окном,
Надежды рухнули, а верность — прахом;
Когда же прозвучит последний гром?
Хотя бы он, быть может, будет сладок?

И где же смысл? — в книгах, на перроне?
В пьяной искре случайных вечеров?
Я лишний здесь, и даже в новом доме
Встречает тишина холодных снов.

Я б мог любить, но чувства превратились
В привычку горько прятать пустоту,
Все замыслы, как листья, отвалились,
И сам я — лист, летящий по ветру.

Всё мимо пронеслось: и цель, и путь,
И шум учебных залов, и измена.
Мне нечего ни ждать, ни зачеркнуть —
Лишь горький след, да пустота мгновенья.

Таскаюсь по ветру без всякого огня,
С чужими окнами, дорогами и снами.
И что мне жизнь? — игра не для меня,
И роль моя забыта где-то в драме.

Везде я лишний — что Москва, что Рим,
В кармане пыль, в душе и вовсе пусто.
И сам себе кажусь почти святым,
Когда я трезв хотя бы пару суток.

Я разучился верить и искать,
Лишь наблюдаю скуку в каждом взгляде,
И если завтра вновь придётся встать,
То только ради шага в том же ряде.

Мне равен каждый город, каждый час,
И все слова теряют свой оттенок.
Я лишний — как случайный, беглый взгляд,
Как сожаление о каждой из потери.

— 26 сентября 2025.

Я верил раз

Я верил раз — и рухнул целый храм,
С тех пор в душе не возведу я свода.
Любовь? — лишь блеск в обманчивых глазах,
Мираж пустынь на службе небосвода.

Я отдал раз — и сжёг себя дотла,
Теперь во мне лишь пепел да усталость.
И если б жизнь ещё любви звала —
То подарить бы ничего уж не осталось.

— 26 сентября 2025.

Христианская республика

2022-10-12T19:16:31.305Z

Предисловие

Начинаемое рассмотрение требует от меня не столько последовательности, сколько до известной степени дерзости: ведь даже те из нас, кто именуют себя неверующими, наделяют христианство не просто почётными, но даже сакральными титулами. Засевший в их головах образ главного кирпичика в фундаменте Европейской цивилизации не оставляет шансов взглянуть на вопрос трезво, поскольку достаточно сделать это всего раз, как сразу же станет очевидной вся догматическая иллюзорность тех оснований, на которых стоит современный образ христианства.

Но тропа, по которой я делаю первые шаги, пусть и покрылась высокой травой (потому что ступают по ней очень редко), была кем-то протоптана, причём задолго до меня. Имя же этого первопроходца — Жан-Жак Руссо с его трактатом "Об общественном договоре" и главой, посвящённой гражданской религии. Он (в намного более суровых условиях и с куда более ощутимыми последствиями) высказался в отношении христианства однозначно. И знак этот был отрицательным.

И всё-таки, хотя начало и конец у наших путей одинаковые, сами дороги — разные. Здесь не будет полного или краткого пересказа той главы, поскольку я не страдаю от недостатка собственных мыслей, а также считаю, что оригинальный текст изложен достаточно простым языком, чтобы его не приходилось разжёвывать. Тем не менее, я буду позволять себе ссылаться на него в тех местах, где это дополняет или же усиливает мою позицию.

Замечу при этом также, что не разделяю республиканские взгляды самого Руссо, как и не испытываю избыточного восторга по поводу его персоны, но не упомянуть его как своего предшественника я не мог.

При поверхностном рассмотрении вам может показаться, что это — заочная полемика на тему христианства, однако я уверяю вас, что здесь скрыто нечто, куда более ценное, а именно переосмысление республиканизма. И то, что кажется поначалу основным предметом для изучения, станет по итогу нашим подспорьем.

Дерево республиканизма

Республиканизм, как и любое достаточно старое политико-интеллектуальное явление, напрочь лишён всякого единства — пока сторонники других идеологий спорят о мелочах, но в конечном итоге сходятся в главном, республиканизм даже тут демонстрирует раздробленность и этим как я уже сказал, он обязан своему возрасту.

Но какая из веточек этого огромного дерева окажется плодородной и цветущей, а какая — чахнущей и больной? Кто обречён на иссыхание и упадок? Кто обречён на то, что его плоды будут сорваны порывом ветра раньше положенного времени? В чью сторону маятник никогда не качнётся?

Ответы на эти вопросы следует искать у истоков, ведь, как и всякое правильное дерево, наше — должно обладать самоподобием: то есть все его здоровые части должны быть в сущности повторением других, более крупных частей. Хорошая, живая ветка — то же, что и ствол, а потому и свои основания она ищет в том же месте, где это делает ствол.

Но на что опирается республиканизм? В какой почве нашёл себя его первый росток и куда тянет он корни, чтобы питать свои листья? Принято считать, что всё началось с трактата Цицерона "О республике" — именно на этом сходятся почти все республиканцы вне зависимости от своего течения. Однако это не совсем верно, потому что Цицерон, как известно, занимался не более чем описанием политического строя, который успешно существовал уже несколько сотен лет и к моменту написания трактата терпел полный, хотя и не последний, упадок.

Таким образом, трактат Цицерона — не корень, но уже росток. Корни же, совершенно очевидно, следует искать как в римской, так и, соответственно, греческой античности. Давайте же приступим к их изучению.

Nosce te ipsum

Чтобы не беспокоить тебя, дорогой читатель, неприятным предвкушением банального (и потому скучного) вывода, скажем сразу: античность является плоть от плоти языческой средой со всеми вытекающими отсюда культурными и политическими следствиями, однако (!) одного лишь этого утверждения недостаточно, чтобы заключить несовместимость христианства (или любой другой монотеистической религии) с республиканизмом.

Всё дело в том, что помимо указания на сам факт различия, нужно также указать и на непреодолимость его характера: никто же не станет утверждать, что республиканизм, будучи порождением греко-римской среды, присущ только грекам и римлянам? — Правильно, потому что такое различие, являясь косметическим, не затрагивает саму сущность вопроса. Также и мы — во имя своей интеллектуальной честности потребуем от этих рассуждений куда более крепких оснований. Впрочем, как знать — так ли уж несущественны эти греко-римские предусловия..?

Мне даже немного неловко выставлять столь очевидный аргумент с язычеством не то что бы в качестве флагмана своей аргументации, но и вовсе о нём упоминать. И хоть первое вполне в моих силах, второе же, боюсь, невозможно, поскольку античная религия содержит в себе много важных моментов, без упоминания которых эту статью и вовсе можно было бы не писать.

Этика

Этику нередко ошибочно ставят в один ряд с законами, считая возможным опустить и то, и другое при фундаментальном сравнении. В случае с законами это по большей части оправдано, поскольку они выражают ту самую неопределённую часть республиканской формулы "Согласие в вопросах права". И действительно, ничто не мешает двум отдельным обществам жить по разным (даже совершенно разным) законам, оставаясь при этом республиканскими, поскольку для нас важен исключительно генезис их союза, а не его наполнение.

Но законы — это всего лишь производная от этики и ценностей — невозможно ставить их в один ряд, потому как одно предвосхищает другое. Этика одна из первых (если не первее прочих) влияет на генезис общества, влияет на то, по каким принципам оно будет не просто устроено, но также и на то, вследствие каких фундаментальных причин оно в принципе будет существовать.

На этом простом, но верном основании мы скажем: важно определить, в рамках какой этики появился республиканизм не только как теоретическое явление, но и, прежде всего, как практика. Всё это, собственно, и есть та почва, на которой хереют одни деревья и гордо растут другие.

Как и в силу каких причин люди, успешнее и первее всего практиковавшие республиканизм, объединялись друг с другом в сообщества? Что считали они хорошим, а что — плохим? Как далеко простирался их жизненный горизонт Понять это (пусть и не в полной, но достаточной мере) возможно, если обратить внимание на два главных отличия христианской и античной этики.

Направленность

Античное счастье

Этика, будучи наукой о счастье, ставит своей целью его достижение, но прежде чем строить маршрут, надо бы определиться с направлением, а именно: в чём заключается счастье?

В понимании древних счастье — это достижение эвдомонии, которая, в свою очередь, является реализацией человеком всех присущих ему добродетелей. Чтобы было яснее и проще, приведём пример, к которому ещё не раз вернёмся в дальнейшем:

Допустим, у нас есть нож. В нож заложена функция резать, соответственно, добродетелью, присущей ножу, является острота. Если нож острый, то он хорошо справляется со своей функцией, он хорошо режет и на том основании достигает своей личной эвдемонии (то есть он существует аутентично своему назначению).

То же (хотя и в более сложной форме) можно сказать и про отдельного человека — за тем лишь исключением, что человек имеет намного больше назначений и самые главные из них способен определить только он сам.

Практическим следствием из этого является то, что реальные границы античной этики не заходили и не пытались зайти за горизонт человеческой жизни, де-факто она являлась сводом общих рекомендаций по тому, как соответствовать своей природе, чтобы достигать земного счастья.

Значит ли это, что греки не были способны на самопожертвование или же планирование за пределами своей жизни? Нет. Отличается исключительно мотивация: житель полиса, идущий на войну, в которой, вероятно, погибнет или окажется покалечен, делает это не чтобы запечатлеть себя в "трансцендентной вечности", не ради высших и потусторонних идеалов — он делает это, потому что такова добродетель хорошего гражданина. Жизнь, в которой он не реализует свои добродетели, не имеет для него смысла, потому что он воспитан в условиях именно такой этики. Не встать на защиту полиса — значит, предать его и тем самым лишить себя возможности реализоваться добродетельным гражданином. Тупой нож, который не точат, потому что боятся сломать, не имеет смысла, поскольку он неспособен проявить свою добродетель, его существование лишено наполнения. Лучше попробовать его заточить с риском сломать, чем не пользоваться им вовсе (в последнем случае он гарантированно перестанет быть собой).

Ещё раз: античная этика с её горизонтом планирования в пределах земной жизни не просто не противоречит героизму, она его поощряет.

Христианское счастье

Обратная ситуация складывается в случае с христианской этикой, поскольку она прямо и бескомпромиссно постулирует своей главной целью (и через то определяет счастье) — спасение души и достижение блаженства в раю при соединении с Господом.

То, что в Греции было забавой философов-идеалистов (с разделением мира на некую тварную, посюсторонню часть и потустороннюю, идеальную часть), ярче всего представленной Платоном и его миром идей, в христианстве прочно закрепляется на уровне этики. (К слову, тут я не отрицаю наличие у тех же греков загробного мира, но об этом позже).

Этот мир, — говорит христианство, — лишь средство по спасению души и достижению высшего наслаждения в загробной жизни, это лишь временный этап, страдания которого не имеют никакого значения в масштабе всей вечности.

Мы чётко видим, как добавление нового, трансцендентного измерения, позволяет сдвигать этический горизонт за пределы реальной жизни и тем самым обосновывать не только земные действия, но и земное страдание.

Ни в Греции, ни в Риме языческие боги не были такой самоцелью и даже формула "Одна республика с богами" (которая, разумеется, появилась значительно позже, как результат осмысления республиканских практик) не является здесь аргументом — более подробно к сравнению языческого загробного мира (и вообще мифологии) с христианством перейдём, как я уже сказал, позднее, а пока резюмируем: христианство постулирует счастье, как нечто за пределами земного мира.

Хороший, Плохой, Злой

К этому моменту мы могли бы уже закончить сравнение античной и христианской этики, однако без дальнейших замечаний рассмотрение окажется неполным (ко всему прочему, они нам помогут в дальнейшем).

Христианская оптика

Вопреки избранному распорядку начнём с христианской этики — она послужит нам отличным фоном для дальнейшего рассмотрения.

Обозначим два важных момента:

Во-первых, добрый (он же хороший) — это тот, у кого добрая, хорошая душа. Души добрых людей попадают в рай после смерти, души злых (они же плохие) попадают в ад.
Во-вторых, для христианской этики важно не действие, но намерение, не сам поступок, а искренний душевный порыв. Вы можете всю жизнь прожить разбойником, но если под конец искренне во всём раскаетесь, то очиститесь и окажетесь в числе добрых.
В-третьих, доброе всегда борется против злого.

Если коротко: значение имеет только то, с каким умыслом вы совершали то или иное действие. Приведём пример:

Предположим, вы решили перевести бабушку через дорогу, всё шло хорошо, но вдруг на половине вашего пути посреди дороги появилась машина, которая на огромной скорости сбила бабушку. Предвидеть, как и предотвратить, это было невозможно. Что скажет о вас христианская этика? Она скажет, что вы молодец, вы добрый, поскольку ваши намерения были чисты и вы сделали всё от вас зависящее, чтобы помочь.

Античная оптика

Вы могли заметить, что я до настоящего времени не стремился дать определение тому, что такое добродетель, хотя для античной этики это ключевое, центральное понятие. Пришло время это исправить, сказав, что добродетель — это некое личностное нравственное качество человека (впрочем, по примеру с ножом вы, наверное, догадываетесь, что это понятие можно расширять).

Почему именно здесь это важно? Потому что это является ключевым для понимания античного "Хорошего человека". Дословный перевод добродетели означает превосходство над другими, в свою очередь хороший — это прежде всего превосходящий, но не только лишь физической мощью (хотя и она играет важную роль), а также и личными качествами, то есть добродетелями. В широком смысле добродетельность означает силу, а потому хороший — это сильный, плохой — слабый. Не бывает сильного плохого, как не бывает и слабого хорошего, это оксюмороны.

И так как понятия хорошего и плохого — суть представления о силе человека, то эта сила должна иметь какое-то проявление, а потому о ней и, соответственно, о том, хороший этот человек или плохой, можно и нужно судить исключительно по его внешним действиям и достижениям. Невозможно иметь ту или иную добродетель, не воплотив её в физической реальности.

Вернёмся к нашему примеру с бабушкой:

В то время как христианская этика назовёт вас добрым за ваши намерения, античная этика назовёт вас плохим за ваши действия (в нашем случае, за неспособность их совершить). О какой добродетельности может идти речь, если бабушка оказалась не на другой стороне дороги, а на том свете? Вы не совершили ничего, что заслуживало бы похвалы, вы слабый, вам не стоило браться за то, что не можете довести до конца.

Античной этике всё равно на движения вашей души, на то, считаете вы себя хорошим или нет. Если вы не сделали ничего хорошего, то не можете называться хорошим.

Как мы видим, это сильно контрастирует с христианством — тем сильнее мы удивляемся, будучим вскормленными прокисшим молоком его этики. Для нас дико не рассматривать намерения человека, называть его плохим просто по факту неспособности сделать что-то хорошее. Для греков же это было абсолютно нормальным, в то время как наша этика вызвала бы у них в лучшем случае недоумение.

Мы также видим ещё одно ощутимое различие: хорошие (то есть, как мы помним, сильные) никогда не воюют с плохими, хорошие воюют только с хорошими. В самом деле: было бы странно воевать против униженных, рабов или каких-нибудь прокажённых, господствовать — да, но воевать только с сильными. В Илиаде все стороны войны являются хорошими, греки не называют персов плохими несмотря на то, что последние — враги, угрожающие самому факту их существования.

Этический блиц

На данный момент мы проделали довольно большой путь, сравнив фундаментальные различия христианской и античной этики, — теперь самое время ответить на озвученные в начале вопросы. А именно:

Зачем объединяться в политическое общество?

Античность: ради достижения эвдомонии (земного счастья) через совместную реализацию своих добродетелей (от семейных до политических).

Христианство: ради совместного спасения души и (как это раскрывается во многих конфессиях) существования под "властью от бога" (интерпретируйте, как хотите, роли не играет).

Что есть хороший человек?

Античность: хороший человек — это добродетельный, сильный человек. Это подразумевает также и гражданские добродетели (вплоть до готовности умереть за свой полис), поэтому хороший человек — это тот, кто (в том числе) заботится о судьбе политического общества.

Христианство: хороший человек — это правильный христианин, который, руководствуется в первую очередь спасением собственной души через её совершенствование путём замаливания грехов. Хороший христианин спокойно может пожертвовать интересами не только полиса, но и самых близких ему людей, если того, например, будет требовать от него писание или сам Бог. Тем не менее, пока земные законы не нарушают духовную жизнь, хороший христианин будет им подчиняться.

Каков этический горизонт?

Античность: значение имеет только происходящее здесь и сейчас на земле, поскольку только через поступки в реальном мире можно стать добродетельным и обрести счастье.

Христианство: значение имеет только то, что будет после смерти, поскольку земная жизнь — это только переходный этап на пути к высшему человеческому блаженству (если он достойно прошёл испытание) или низшему человеческому страданию (если он был плохим).

Ответ античности — это ответ предтечей республиканизма и современников его самого бурного взлёта. Под взлётом имеется ввиду господство, которого достиг Рим к моменту смерти республики и написания Цицероном его трактата.

Ряд подобных вопросов можно было бы продолжить, но и предоставленного будет вполне достаточно, чтобы чётко проследить эту существенную разницу, выдаваемую нам за "косметические отличия".

Религия

Увы, представления о различиях между язычеством и монотеизмом сводятся у обывателя не к качественным, но количественным оценкам, последние же, в свою очередь, объявляются сугубо косметическими (то есть не требующими рассмотрения) и уже на том основании отрицается всякая существенная разница между названными явлениями.

Я же хочу показать не только всю ложность представлений, вроде: "В язычестве богов много, а в христианстве он только один", но также указать и на характер реальных различий, сила которых словно пропасть отделяет нас от античности.

Генезис

Языческие религии появляются (и это созвучно с античной этикой) в силу наиболее убедительных, то есть утилитарных соображений — как подспорье, помогающее выживать в этом мире. Не ради неба, а ради земли языческие боги покоряют вершины своих Олимпов, не для созерцания истины, а для созидания мира они, всесильные господа, являются верной прислугой немощного человека.

Верования античного человека — это набор эвристических правил, полученных от многих поколений его предков. Навыки охоты и собирательства не имели в представлении древних никаких существенных отличий от навыков постройки идолов: и то, и другое получено от предков (а потому выражает их мудрость), и то, и другое помогает выживать.

Древний человек не задавался вопросом, действительно ли танец дождя призывает дождь — он просто его танцевал, точно так же, как его не волновало, действительно ли нужно охотиться на зверей — он просто делал то, что позволило многим поколениям его предков выжить и передать эти знания дальше.

Боги "передавались" из поколения в поколение, будучи достоянием отдельного поселения. Ритуалы и верования — всё было выражением живой мудрости. Если тот или иной бог переставал помогать, то его могли даже наказать (буквальное избиение идола кнутом), а если и это не исправляло положение, то от него попросту отказывались (хотя чаще "бесполезные" боги погибали вместе со своими носителями, которым они не помогли).

Предки же не только передавали в наследство своих богов, отдельные их представители (например, герои) могли и сами попадать в их число. Язычество, будучи религией, передаваемой из поколения в поколение, всегда и везде вырабатывало культ поклонения предкам.

О служении чужим господам

Мы могли бы ещё долго говорить про генезис язычества, но, пожалуй, остановимся, потому что уже сейчас можем сделать тот вывод, к которому в своё время пришёл Руссо: античные пантеоны богов всегда были достоянием отдельных народов и выражением их ценностей. Иными словами, языческие боги — собственные боги, потому что получены они были от предков, потому что они выражают индивидуальные этические и ценностные особенности конкретного общества, то, через призму каких установок оно смотрит на мир.

Генеральная претензия Руссо не в том, что христианство предлагает жителю республики двойное подданство (Богу и своему народу), а в том, что это чужое подданство. Монотеистический Бог — интернационален, он универсален и потому противоречит духу отдельного народа.

В то же самое время служение языческим богам (хотя и служение здесь несколько иное) — это всегда служение собственному народу. Здесь нет противоречивого подданства, потому что религия народа — это его (сугубо индивидуальное) продолжение, тот самый экстремум, смотрящий в сторону вечности — но не ради спасения души, не ради вечного блаженства после смерти, а ради сохранения и воспроизведения общества.

Да, боги в пантеонах соседствующих народов могут совпадать, но это как раз и является подтверждением сказанных выше слов, ведь соседние народы часто также являются и похожими, и там, где это сходство проявляется, совпадают и боги.

Всё сказанное абсолютно неверно в отношении христианства, учащему не видеть разницы между эллином и иудеем — догадайтесь, какая из этих двух групп была сильнее заинтересована в таком равенстве? Теперь же с чисто символическим удивлением обнаружим, что представители именно этой группы и сформуировали этот принцип...

Христианство, конечно, как и всё, ставшее обычаем или традицией, может передаваться от предков к будущим поколениям, но это всё ещё будет искусственно сконструированная идеологическая система, окаменевшая на страницах священного писания, в то время как языческие верования — это личный дар со стороны предков, это живая сила, которая меняется с ходом времени, боги в которой не только живут, но и, что не менее важно, умирают.

Мифы и Истина

Даже если бы мы приняли на вооружение тезис о важности трансцендентного, то, христианство и тут смотрелось бы крайне невыгодно на фоне язычества (поскольку своё, полученное от предков трансцендентное куда лучше и заманчивее иудейского), однако мы даже этого делать не будем, а скажем о том, что язычество и христианство имеет одно важное отличие: языческие мифы не требуют веры в себя.

Понимаю, звучит странно. Как же так? Мы привыкли, что любая религия провозглашает посредством священных текстов свою априорную и не требующую доказательств истинность. Боюсь, привычка нас сильно обманывает (из-за чего мы часто неправильно представляем себе религиозность тех же древних греков), поскольку Истина с большой буквы — это довольно молодая вещь, незнакомая по большей части ни грекам, ни римлянам (за исключением различных философов).

Как следует из множества косвенных источников, древние язычники относились к своим мифам, как к чему-то среднему между народным фольклором и бытовой истиной (с маленькой буквы). Иными словами, они вполне отдавали себе отчёт в рукотворности собственных богов, это не было чем-то тайным. Мифы для них были красивой сказкой, позволяющей запоминать и передавать потомкам практические правила выживания, а также ценности этого общества.

В более развитых культурах мифы служили также и целям культуры (банально в целях развлечения), оттого, например, древнегреческая мифология так хорошо развита.

Тем не менее, главным генеалогическим назначением мифа было укрепление практик. Фраза: "Убей овцу и положи её на вершине холма", — звучит куда убедительнее и эффектнее, если сказать: "На горе живёт дух плодородия, который питается овцами. Надо задобрить его и принести в дар овцу — тогда нас ждёт большой урожай".

Конечно, я не говорю, что греки относились к своим мифам так же, как мы относимся к ним сейчас — для них это было нечто сакральное, вызывающее трепет, и потому, например, Сократа судили именно за то, что он подрывал веру в религию. Прагматичные греки боялись не мифического гнева богов — они, как и полагается, стремились к сохранению устойчивого положения, которое на протяжении многих лет приносило успех афинскому полису. Ими двигал не религиозный трепет, а чисто практическое нежеление сомнительных перемен.

И в этом, опять же, кроется ключевое отличие, поскольку меняется характер служения богам. Если христианин искренне верит в то, что служит живому Богу, что истинность Священного Писания столь же неоспорима, как и истинность того, что он видит своими глазами, то античный язычник всего лишь выполняет ряд приукрашенных мифами ритуалов, которые помогали выживать его предкам.

Загробное в христианстве

То же самое можно сказать и о загробном мире. В нашей культуре, по недоразумению называемой западной (в которой, однако же, больше востока, чем запада), принято считать, будто загробная жизнь — это расплата за земные деяния, что это некий суд, по итогам которого чаша весов перевесится либо в сторону злых, либо в сторону добрых поступков.

В христианах главенствует представление о некой высшей справедливости, о карающем Боге, способным уравновесить всякое зло. Это самое равновесие (а вернее, одна лишь вера в него) зачастую является основной мотивацией, чтобы вообще жить на этой земле — и трудно сказать, что сильнее подогревает сердце такого человека: мысль о блаженстве единения с Богом или же мысль о неминуемой расплате всех обидевших и унизивших его при жизни? Последнее, кстати, можно увидеть у поздних иудеев (стало бы, главным образом, и у ранних христиан).

Впрочем, как бы там ни было, к этому неминуемо и гарантированно присовокупляется страх — страх своей личной расплаты за греховную жизнь. Это дамокловый меч религии, свисающий над отдельным человеком и пронизывающий его всюду, куда бы он ни пошёл (ведь даже для раскаяния может не хватить времени). Непрерывная рефлексия и поиски собственной нечистой совести — надо сказать, небезуспешные, поскольку, как пел классик, со времени Иисуса невиновных нет.

Царство мёртвых

Греческая мифология пестрит подробнейшими описаниями различных уголков загробного царства — и да, там тоже есть элемент суда, поскольку в зависимости от прожитой жизни и земного статуса души могли по-разному справлять свою загробную жизнь. Но есть ряд существенных оговорок.

Во-первых, это всё ещё не то же самое судилище, какое мы знаем в христианстве, там нет чётких правил, всё подчиняется скорее сложной системе взаимоотношений между богами и, в конце концов, их личной прихотью. Так, например, в Элизиум (что-то вроде рая в нашем понимании) попадали по большей части полубоги или герои — словом все, кто были так или иначе в приближённых с богами отношениях. Но попасть туда можно было и за добродетельную жизнь (а мы помним, что понимали под добродетелью древние). Тем не менее, в голове древнего грека не было концепции неизбежного воздаяния или вознаграждения, да и сама смерть, если опираться на мифы, не была такой уж окончательной.

Во-вторых, не станем забывать и про сказанное в этом разделе: греки не относились к своим мифам настолько серьёзно, насколько об этом (по ошибочной аналогии с христианством) хочется думать. Даже их философия — вся пропитана атеистическим духом, даже не в смысле активного отрицания богов, а в смысле банального игнорирования собственных мифов в любых подобного рода рассуждениях.

Это же можно сказать не только о загробном мире, но и о потустороннем мире вообще.

Ничто не истинно, всё дозволено

Я бы хотел начать со слов Макиавелли:

«И если теперь кажется, что весь мир обабился, а небо разоружилось, то причина этому, несомненно, подлая трусость тех, кто истолковывал нашу религию, имея в виду праздность, а не доблесть. Если бы они приняли во внимание то, что религия наша допускает прославление и защиту отечества, то увидели бы, что она требует от нас, чтобы мы любили и почитали родину и готовили себя к тому, чтобы быть способными встать на её защиту»

Кажется, совершенно не в моих интересах, ссылаясь на столь значимый авторитет, давать такую фору христианству, но я ещё сумею вас удивить, развернув этот отрывок против тех, кто не побрезгует сослаться на него для защиты христианства.

Давайте же подумаем: какие ценности и идеалы проповедовал Макиавелли?

Если вы хотя бы поверхностно знакомы с его работами, то знаете эту известную формулу: "Цель оправдывает средства", а если знакомы чуть глубже, то сможете сделать важное замечание: "... Если целью является свобода".

Макиавелли считает, что нужно отринуть нравственность, если она будет мешать достижению республики. Можно без всяких зазрений совести убивать, предавать, калечить, можно обманывать и воровать, плести интриги и подставлять ближайших людей — при том важном условии, конечно, что вы стремитесь к учреждению республики.

И едва ли его слова о том, что тот, кто хочет оставаться нравственным несмотря ни на что, обречён погибнуть от рук безнравственных, являются ложными, поскольку именно так всё и происходит. Макиавелли хватило наблюдательности, чтобы увидеть это, но и что ещё более важно — честности, чтобы это признать.

Но будь Макиавелли истинным христианином, что он должен был бы сказать? Не то ли, что лучше погибнуть от рук безнравственных, чем самому стать безнравственным, потому что главной целью любого настоящего христианина является спасение своей души и воссоединение в вечной гармонии с Господом?

Однако же Макиавелли предпочитает вместо этого идти на любые аморальные средства ради построения и сохранения республики. То есть он говорит, что ради некой земной политической организации, нужно свернуть с пути преодоления жизненных испытаний и нарушать все мыслимые заповеди.

Конечно, это говорит нам о Макиавелли больше как о республиканце, чем христианине, однако сам он (как и все его современники) считал себя в первую очередь именно христианином. Так как же он смог примирить свой республиканский дух с миролюбивым (и об этом ниже) христианством?

Правильно — он стал придумывать подходящие интерпретации. Трудно поверить в случайность того, что политическая беспринципность Макиавелли так хорошо согласуется с его собственной трактовкой христианства, которая в этом изводе становится куда более воинственной. Иными словами, я хочу сказать (и мы ещё успеем качественно развить наш пример), что слушать Макиавелли в этом вопросе нельзя, потому что он — республиканец, который хочет казаться (хотя бы в своих глазах) христианином.

Заметьте — не наоборот, поскольку тогда бы его риторика была противоположной: она бы изменяла республиканизму, оставаясь верной христианству. Макиавелли говорил бы тогда что-то вроде: "Республика — это, конечно, хорошо, но на всё воля божья и если мне для её достижения надо убить оппонента, то лучше уж я останусь с Христом, чем с республикой".

Это же самое соображение актуально и в отношении всех "святых полководцев", всех многочисленных примеров воинственных христиан. Это тот корень, из которого произрастают и все существующие деноминации: под знаменем христианства были вынуждены оказаться вчерашние язычники, которые, конечно, не желали расстаться со своим воинственным культом силы, со своей верностью племени, со своим уважением предкам. Христиане на протяжении всей истории, если и были воинственными и мужественными, то не благодаря, а вопреки христианству.

Благо, расплывчатый стиль изложения священного писания оставил всей этой публике огромную свободу для интерпретаций (возможно, в том числе благодаря этому христианство и обрело свою популярность), каждый мог углядеть то, что хочет, примиряя свою совесть и свои взгляды с христианством.

Если же мы посмотрим на христианство, очищенное от всего, что присочинили к нему язычники, то увидим, что располагает оно отнюдь не к воинственности — и это тезис, который я оставлю без доказательств. Причина проста: я, конечно, мог бы пуститься в дебри перечислений различных цитат из Писания, вроде: "Кесарю — кесарево, но Богу богово" (где Христос по сути призывает платить налоги императору Римской империи) или "Всякая душа — да будет покорна вышестоящим властям, существующие же власти от бога установлены", — однако не вижу в этом особого смысла: за два тысячелетия христиане, если в чём и достигли значимых успехов, так это в филигранном жонглировании интерпретациями с целью обеления собственной религии. Как уже было сказано, главная заслуга в этом не христиан самих по себе, а именно что христианских язычников, которым нужно было хоть как-то подстраивать религию под свою сущность.

Там, где обычный человек увидит призыв апостола Павла платить налоги властям Рима до тех пор, пока последние не покушаются на их духовность, любитель христианских интерпретаций выведет республиканизм/национализм/коммунизм/либертарианство/либерализм (нужное подчеркнуть). Конечно же, он не забудет сослаться и на разного рода средневековых теологов, вроде Фомы Аквинского, которые (видимо, в силу возраста) получили право переиначивать христианские смыслы — У ржавого к заточенным кинжалам претензия: "Почёт — вещам бывалым!".

И вновь про Макиавелли

Макиавелли не мог быть не воинственным, но он мог сочинить такое христианство, которое было бы воинственным вместе с ним. А главное: так ли уверены в своих основаниях те, кто отсылаются к этой цитате?

На их месте я бы всерьёз задумался либо о качестве своих источников, либо над своей порядочностью, потому как у приведённой выше цитаты отсутствует главное — контекст. Этот любимый аргумент защитников Писания обернулся теперь против них — не правда ли забавно?

Я утверждаю, что о христианстве Макиавелли был далеко не столь хорошего мнения и даже явно указывал на то, как и в чём его превосходили античные верования. В качестве обоснования приведу следующие его рассуждения о религии:

Люди сейчас менее сильны, а причина этого кроется, как мне кажется, в отличии нашего воспитания от воспитания древних, и в основе ее лежит отличие нашей религии от религии античной.

Главам республики или царства надобно сохранять основы поддерживающей их религии. Поступая так, им будет легко сохранить государство свое религиозным, а следовательно, добрым и единым. Им надлежит поощрять и умножать все, что возникает на благо религии, даже если сами они считают явления эти обманом и ложью. И им следует поступать так тем ревностнее, чем более рассудительными людьми они являются и чем более они сильны в познании природы. Именно поэтому, что подобного образа действий придерживались мудрецы, возникла вера в чудеса, которые почитаются всеми религиями, даже ложными.

Кто хорошо изучит римскую историю, увидит, насколько религия помогала командовать войсками, воодушевлять плебс, сдерживать людей добродетельных и посрамлять порочных.

Тот, кто рассмотрит основы нашей религии и посмотрит, насколько отличны ее нынешние обычаи от стародавних, первоначальных, придет к выводу, что она, несомненно, близка либо к своей гибели, либо к мучительным испытаниям.

Вот так да... сдаётся, с моей стороны было опрометчивым называть Руссо своим единственным предшественником, ибо Макиавелли значительно раньше, хотя и не в столь радикальной форме, высказывает аналогичную критику.

Из смысла сказанного сразу становится ясной и самая первая цитата: Макиавелли, прекрасно зная о названных проблемах христианства, зная о его неполноценности в сравнении с религиями античности, понимал, что не в силах изменить народную веру, и потому следовал собственному наставлению — то есть намеренно присочинял христианству воинственность, доблесть и все прочие, присущие республиканизму добродетели. Он говорит: "Да, христианство само по себе ни на что не годится, но ничего другого у нас сейчас нет, давайте же попробуем придумать ему недостающих качеств".

Почему же я, зная о всей подноготной, посвятил предыдущий раздел разбору именно Макиавелли? Во-первых, чтобы ещё раз показать вам всю неоднозначность вопроса, а, во-вторых, чтобы ещё сильнее подкрепить мою позицию: Макиавелли был безупречным республиканским мыслителем, который не только видел правильный путь, но и пытался по нему идти, не стесняясь коверкать религию по мере своих скромных сил — что и выражено в изначальной цитате. Отличие же его от всех прочих, будь то республиканских или каких угодно христиан, в том, что он явственно осозновал проворачиваемый им фокус.

Религиозный вывод

Из суммы сказанного следует, что христианство — это не что иное (а следовательно, не более чем), как подмена античного политического и религиозного идеала. Знамение великого перехода от креативных народов-созидателей к пассивным стадам созерцателей, то, что в конечном счёте назовётся модерном.

Мы и теперь видим эти кастрированные стада, бывшие некогда народами, —лишённые собственных богов в угоду Бога единственного, неспособные больше ни к созиданию, ни к разрушению (что, впрочем, одно и то же), безопасные и одомашненные, кровь которых смешивается не с собственной землёй, но с общим для всего человечества небом.

В какое сравнение это может пойти с античностью? Воинственным и диким временем, в котором боги жили ради людей. Где мифы, не будучи Истиной, были реальностью. Где ответственность перед богами — это прежде всего ответственность перед предками.

Нет, если о чём и можно говорить со всей полнотой и точностью, так это о непримиримом конфликте христианства и язычества, а следовательно и республиканизма, явившегося порождением последнего. Внимательный читатель давно мог заметить, как ловко сплетаются между собой этика и религия, а также основные республиканские добродетели.

В самом деле, прагматический, если хотите приземлённый дух язычества очень (если не полностью) соответствует античной этике и в то же время мы видим главные основания республиканизма — преемственность поколений и поклонение предкам.

Так вот и скажите же мне: при всех рассмотренных нами религиозных различиях, имеем ли мы право говорить о республиканизме в контексте христианства?

Вердикт

Вполне обоснованно может показаться, что в своих изысканиях я избегал всякой интриги касательно грядущего вывода, ведь от начала и до самого конца виднелся этот нескрываемый нарратив принижения христианства на фоне возвеличивания античности. Да простит меня дорогой читатель, ибо это не было ловким трюком, призванным создать и по итогу разрушить его ожидания. Мне не остаётся ничего, кроме как озвучить то, что упорно следует из всего так подробно расписанного выше.

Христианство противоречит духу республиканизма, а христианская республика невозможна. Весь вскрытый объём противоречий и различий (закрывать глаза на которые можно лишь в силу догматической близорукости) христианской и античной почвы, позволяет нам однозначно говорить о его несовместимости с республиканизмом, являющимся плодом именно языческого дерева.

Всё — от этики, до религии, от целеполагания до избираемых средств отбрасывает такую огромную тень на христианский республиканизм, что говорить о его состоятельности и вовсе не приходится.

Религия в данном случае не является вопросом одного лишь личного выбора — так, будто бы мы говорим о предпочтениях в искусстве или еде, — нет, это основополагающий, не косметический элемент любого общества, указывающий нам на его эпистемическое содержание.

"Христианские" республики

Но вы можете возразить, сославшись на многочисленные примеры христианских республик (начиная Венецией с Новгородом и заканчивая ранними США) — на это я отошлю вас к рассмотрению фигуры Макиавелли, но в уже большем масштабе.

Едва ли мы можем назвать истинно-христианской республику, которая подначила и снарядила крестоносцев (просящих о переправе на Святую землю) зверски разграбить Константинополь, чтобы по итогу поживиться его золотом и памятниками культуры — это очень в республиканском духе Макиавелли, но пусть хоть кто-нибудь попробует мне сказать, что это было по-христиански.

И так во всём: успешные республики во все времена проявляли себя самым, как бы это сказали христиане, злым образом: разграбляя, захватывая и устраивая геноциды — как, например, это делала Республика Объединённых Провинций (или же просто Нидерланды), которая в своё время сумела обойти по числу колоний и морскому влиянию саму Британию.

И разумеется, рабовладение в США также находило своё религиозное оправдание в сердцах набожных американцев (я уже не раз говорил, что выдумка интерпретаций и воссоздание смыслов — это то, в чём христиане сильнее всего преуспели). И нет, я не нападаю на ещё одну исконно республиканскую практику под названием рабство, я лишь говорю, что с христианством оно вяжется "постольку поскольку".

Ни в одном из перечисленных случаев христианство не являлось подспорьем, оно было бременем и тяжёлой необходимостью интеграции в Средневековую Европу, либо же окаменелым пережитком прошлого, как это было с теми же США.

Во всех мыслимых примеров "христианских" республик мы увидим одно из двух: измена христианству в пользу республиканизма, или же измену республиканизму в пользу христианству, но нигде не увидим сочетания двух названных феноменов, ибо они несочетаемы.

Согласие в вопросах...

Нам пытаются сказать, что республиканизм не имеет прямых запретов на христианские или прочие республики — это правда, но сам его дух, сама его сущность и истоки говорят о совершенно обратном. Формула: "Общность интересов и согласие в вопросах права" чисто семантически не исключает в том числе и существование совершенно абсурдных обществ.

Так, например, спросите любого республиканца, возможно ли существование республики наркоманов, и он со всей аналитической строгостью обоснует свой сугубо отрицательный ответ. В силу чего он придёт к такому заключению? В силу принципиальной недостижимости республиканских добродетелей наркоманами. Действительно: как человек, не осознающий ценность res private (то есть собственные интересы) может сверх этого осознать ценность res populi (общественных интересов)? Наркоману онтологически недоступно ничего, кроме рабства в тисках своей зависимости, а потому едва ли такая республика окажется жизнеспособной.

Так почему же христиан с пьянящим опиумом их религии нельзя подвергнуть аналогичному рассмотрению? Выше мы посвятили два раздела разбору несовместимости христианства с республиканскими добродетелями, так что же помешает нам сделать вывод о невозможности христианской республики?
Решительно ничего, кроме разве что уступок интеллектуальной честностью во имя здания конформизма.

Модерн

Надеюсь, мой дорогой читатель, ты смог заметить то маленькое, но оттого не менее верное и не менее существенное соображение, которое и станет долгожданной интригой данной статьи. Это замечание кажется незаметным — но лишь до тех недолгих пор, пока его шпоры не вонзятся в разум со всей своей отрезвляющей силой.

Звучит же оно просто: мало ещё не называться христианами, чтобы не быть христианами. Здесь немного ломается мой нарратив, ведь если раньше я старался ставить под сомнение чей-то христианский статус, то теперь наоборот — называю христианами всех своих современников (даже тех из них, кто считает себя атеистами). Причина такой резкой перемены крайне проста: если применить все вышеозвученные аргументы не только к христианам, но и к современному человеку, то получится в сущности то же самое.

Современная этика, как и отношение к вещам, — суть христианская этика и христианское отношение к вещам. Во всяком случае, оно намного ближе к христианству, чем к античным идеалам. Не только христиане, но и все современные люди несовместимы с республиканизмом.

Наше интуитивное (а силу интуитивного недооценивать не стоит) определение свободы — либеральное, пост-христианское, гласящее: "Свобода — это равенство... И точка". Но наши античные предки сказали бы: "Свобода — это равенство сильных — и точка."

При всех наших разговорах о чём угодно, каждый из нас по-прежнему живёт христианскими нравами, по-прежнему называет доброе добрым, а злое злым и по-прежнему стремится оценивать людей по их порывам. Всё то, к чему пришла Европейская цивилизация и что зовётся избитым словом "Модерн" — есть так сказать следствие христианства.

Из чего, если не из христианства мог вырасти гуманизм? Вы мне скажете: но ведь гуманизм отрицает христианство, он ставит человека превыше всего. Но не делает ли того же самого и христианство? Душой наделён исключительно человек, в то время как весь мир вокруг — одно большое испытание, существующее единственно ради этого человека. При этом между собой все люди онтологически равны и являются рабами божьими. Именно христианство привносит тот фундамент, на сваях которого будут воздвигнуты права человека и прочие гуманистические идеалы.

Христианство ставит человека превыше всего в этом, как оно говорит, тварном, суетном мире. Что же удивительного в том, что в процессе отмирания его мифической части, оставалась часть содержательная? Вот и получается, что христианский миф давным давно изжил сам себя, однако ценностный каркас, за который он был подвешен, оказался нетронутым. Всё, что составляет наше духовно-этическое содержание, есть одно большое следствие христианства, хотим мы этого или нет.

Республиканский кризис

Всё озвученное наталкивает нас на неизбежную мысль: республиканизм — это политическая философия прошлого. В том смысле, что сейчас не существует того типа человека, чьё этико-религиозное наполнение, позволило бы напитаться гордому дереву республиканизма. Эти люди существовали в далёкой античности, но плюс и минус прошлого в том, что оно — в прошлом, а значит, нам доступно только лишь его изучение.

Если республиканизм, как мы уже выяснили, не причастен к настоящему, то может ли он быть причастным к будущему? Можно ли надеяться, что настанет тот день, когда на обновлённой почве теперь уже чахнущей современности прорастёт его семя? Мы совершенно точно не можем вернуться назад, к античности, но можем ли мы изменить себя так, чтобы, почерпнув всё необходимое, дать жизнь этому политическому растению?

Пока что я не могу дать ни утвердительный, ни отрицательный ответ на этот вопрос, но одно могу сказать совершенно точно: этот переход, эта великая духовная трансформация невозможна на чисто духовном уровне. Что же для этого нужно? Жаром какого огня удастся нам себя выковать? И, главное, из чего? Совершенно точно, что не из бронзы — орудия древних греков.

Нужны условия, полные своей опасностью, где всюду подстерегает смерть, а каждое новое событие грозит невиданным риском. Невозможно, сидя в уютной квартире, выковать из себя новый тип человека, невозможно менять свою жизнь, не соприкоснувшись со смертью, всё должно быть в новинку, отовсюду должен наблюдать рок судьбы.

Конечно, мало кто решится на такое добровольно (как, собственно, и я), что, впрочем, не так важно, потому что ко многим (а в пределе своём и ко всем) этот хтонический хаос стучится самостоятельно — вопрос лишь в том, сможем ли мы его пережить, и кем из него выйдут те, кому посчастливится это сделать.

В чём суть удачных восхождений?
Вперёд и вверх — без размышлений.

Люди Доброй Воли

Существует ли обязанность подчиняться закону

2022-07-14T19:16:10.702Z

Люди Доброй Воли | Родион Юрьевич Белькович

Родион Белькович — республиканец, доцент факультета права ВШЭ, более известный как научный руководитель Центра Республиканских Исследований. Представляем вам текст его научной статьи, ответ на заглавие которой пусть и является очевидным, но тот честный и непредвзятый путь, который проделывается для его достижения, представляет для нас свой, особенный интерес.

*Текст оригинала (со всеми ссылками и примечаниями) можно найти здесь

Статья посвящена проблеме политического обязательства, под которым понимается (спорная) обязанность лица, находящегося в рамках территории государства, подчиняться правовым предписаниям аппарата власти данного государства (чаще всего принимающих форму писаного права). Статья содержит обзор и критический анализ основных теорий политического обязательства, представленных в зарубежной юридической доктрине.

В основе действия права как реально функционирующей нормативной системы лежит ключевая характеристика обязательности. В этом смысле вопрос, вынесенный в название статьи, имеет однозначный ответ: безусловно, с точки зрения внутренней логики нормативной системы, обязанность подчиняться закону существует. Однако в этом «замкнутом», «системном» смысле обязательными являются все существующие системы правил поведения. Совершенно бессмысленным являлось бы действие норм, не имеющих обязанного им следовать адресата. Правила регби являются обязательными для игроков в регби, правила частного яхт-клуба являются обязательными для его членов, нормы канонического права являются обязательными для воцерковленных. Все эти нормативные системы содержат предписания той или иной степени детализации, внутренней связности и непротиворечивости, обращенные к тому или иному адресату. Более того, все эти системы в той или иной форме описывают субъекта, к которому они обращены. Например, правила спортивных соревнований описывают круг лиц, которые могут принять в них участие.

Тем не менее, мы вряд ли можем сказать, что сами правила есть то, что делает лицо участником отношений, урегулированных этими правилами. Лицо сначала становится субъектом взаимодействия и лишь в силу этого попадает в сферу нормативной системы, данное взаимодействие опосредующей. Так, например, человек сначала проходит процедуру регистрации на соревнованиях, и только после этого к нему применимы соответствующие нормы.

Все эти достаточно очевидные соображения мы приводим исключительно для того, чтобы подчеркнуть отсутствие непосредственной связи между содержанием системы абстрактных предписаний и обстоятельствами, порождающими необходимость приведения лицом своих действий в соответствие с требованиями этой системы.

Этот тезис в равной степени применим к любым нормативным системам, в том числе и к праву . Существование национальной системы права само по себе есть такой же нейтральный для наблюдателя факт действительности, как и существование правил яхт-клуба. У нас нет никаких рациональных причин априори полагать, что установленная конкретным государством совокупность норм является системой, которой мы лично должны подчиняться. Факт нашей принадлежности к этой системе (т.е. наша субъектность в ее рамках) не может вытекать из логики самой этой системы. Мы должны установить те обстоятельства, которые позволили бы нам утверждать о наличии у нас обязанности руководствоваться соответствующими нормами.

Как и в случае с правилами регби, в данном контексте для нас совершенно не имеет значения содержание этих правил: игрок действует в соответствии с правилами не потому, что эти правила справедливы или ведут к добродетели, а лишь потому, что он добровольно согласился им подчиниться. Принятие индивидом той или иной нормативной системы в качестве основы своего поведения предполагает своеобразную замену собственного рассуждения о должном на суждение, заложенное в этой системе (независимо от того, насколько разумным является последнее). Именно в этом и состоит нормативный смысл предписаний — требование от индивида вести себя определенным образом, невзирая на собственную точку зрения по этому поводу. Если в каждом конкретном случае субъект оценивает рациональность требований нормативной системы и принимает решение о своем поведении, сравнивая эти требования со своими собственными соображениями, то нельзя говорить, что нормы, входящие в эту систему, являются для него действительно обязательными.

Безусловно, в любой нормативной системе заложены механизмы влияния субъекта на состав правил, в нее входящих. Например, правила Международного совета футбольных ассоциаций предусматривают процедуры внесения изменений в них, а Конституция Российской Федерации содержит указание на порядок принятия поправок. Однако все это имеет смысл только в случае заведомого признания субъектом обоснованности требований самих этих норм.

Под обоснованностью требований в данном случае понимается не разумность их содержания, а наличие права у соответствующего лица их предъявлять. Так, представитель ФИФА или регбийный судья, требующий от игрока определенного способа ведения игры на поле, является полномочным в этом отношении в том случае, если игрок принял решение играть по соответствующим правилам, а не на том основании, что эти правила позволяют сделать игру наиболее зрелищной и безопасной.

Особенностью норм права, однако, является то, что они постулируются в качестве общеобязательных, т.е. государство требует подчинения этим нормам от всех лиц, находящихся на территории, подконтрольной данному государству. Однако сам по себе факт существования государства на территории нашего проживания является лишь обстоятельством, которое мы принимаем во внимание и оцениваем при принятии решения о том или ином типе поведения. И требования государства мы можем и должны рационально оценивать на предмет их обоснованности в той же степени, что и требования любых других субъектов. Эти требования не могут быть априори признаны справедливыми — мы должны сначала выявить обстоятельства, позволяющие говорить о том, что нормы права являются обязательными лично для нас.

Для объяснения сути поставленного вопроса приведем аналогию из области правоотношений. Если мы рассмотрим право государства требовать от индивида подчинения нормативным предписаниям как субъективное право, а обязанность индивида подчиняться — как субъективную обязанность, то вопрос заключается в том, что является основанием возникновения данного правоотношения. Совершенно ясно, что в данном качестве не могут выступать нормы права, поскольку их юридическая сила является следствием такого «первичного» правоотношения. Таким образом, основанием его возникновения могут быть только некоторые «первичные» юридические факты.

В качестве ответа нас, безусловно, не может удовлетворить ссылка на наличие у государства механизмов принуждения, гарантирующих возможность осуществления насилия в отношении лиц, отказывающихся от соблюдения требований норм права. Государство претендует на наличие у него публичной политической власти, которая не может сводиться к совокупности актов принуждения. В этом состоит отличие подобной власти от требований грабителя или насильника (во втором случае подчинение не связано с признанием легитимной системы норм). Насилие во втором случае является основой взаимоотношения, государство же рассматривает насилие как крайнюю меру, применяемую именно вследствие существования легитимной системы требований.

Также следует отличать подчинение от соответствия: индивид может, взвесив все обстоятельства, прийти к решению о недопустимости для себя применения насилия в отношении других лиц. Его поведение, основанное на этом самостоятельном решении, может соответствовать предписаниям норм права, но это вовсе не означает, что такой индивид, воздерживаясь от насилия, подчиняется требованиям этих норм. В действительности он подчиняется требованиям своего собственного разума, не зависящим от правовых предписаний. Выше мы отмечали, что вхождение в нормативную систему означает как раз отказ от принятия собственных решений в той сфере, в которой поведение урегулировано соответствующими нормами.

Таким образом, вопрос, поставленный нами в самом начале, не является внутренне противоречивым — по сути, это ключевой вопрос для юриспруденции. Нормы права действительно являются обязательными (как и любые другие нормы), но вопрос состоит в том, являются ли они общеобязательными. Более обстоятельно этот вопрос можно сформулировать следующим образом: существуют ли рациональные причины полагать, что государство обладает правом требовать от всех лиц, находящихся на соответствующей территории, подчинения установленным им нормам, а соответствующие лица — корреспондирующей обязанностью этим требованиям подчиняться. Эту обязанность в зарубежной литературе принято обозначать термином «политическое обязательство».

Начиная с 60-х годов XX в. в зарубежной литературе наличие политического обязательства у индивида было поставлено под сомнение. Одной из первых работ, задавших тон обсуждению, стала статья Ричарда А. Вассерстрома (Стэнфордский университет) «Не подчиняясь закону», в которой он обосновал правомерность и значимость вопроса, обязан ли гражданин подчиняться закону по той только причине, что это закон.

Попытки ответа на данный вопрос сформировали массив полемической литературы, авторов которой в целом можно отнести к двум основных направлениям — сторонники политического обязательства и его противники.

Прежде всего следует выделить направление, представители которого обосновывают отсутствие у граждан политического обязательства . Причем часть авторов вообще отрицают возможность его существования. К ним относится, прежде всего, профессор Колумбийского университета Роберт Пол Вольф, опубликовавший в 1970 г. монографию «В защиту анархизма». В ней он занял радикальную позицию, заявив о принципиальной невозможности существования политического обязательства ввиду несовместимости автономии личности и государственной власти.

Другие авторы перечисляют условия, позволяющие говорить об обязанности граждан подчиняться закону, но указывают на то, что реалии современных государств далеки от воплощения этих требований в жизнь. Это направление в современной литературе обозначается термином «философский анархизм». Философским он является в том смысле, что, в отличие от анархизма политического, не представляет собой доктрину, призывающую к немедленной ликвидации государства. Философский анархизм только указывает на отсутствие априори обязанности подчиняться требованиям закона, но допускает при этом возможность выполнения государством общественно полезных функций.

Именно с позиций этого течения мы проанализируем взгляды сторонников политического обязательства. Разные типы предлагаемых ими аргументов позволяют классифицировать теории политического обязательства, выделив несколько условных групп. К ним можно отнести ассоциативные теории, теории честной игры, теории справедливости и транзакционные теории. Перед тем как перейти к рассмотрению и критике современных теорий политического обязательства, следует обратить внимание на некоторые методологические установки нашего исследования.

Прежде всего следует оговориться, что основой наших рассуждений является тезис об автономии индивидуального сознания и воли. Эта автономия предполагает вторичность социальных институтов по отношению к личности, существование которой имеет объективный, а не конвенциональный характер. В связи с этим мы сознательно отказываемся от рассмотрения аргументов, основанных, например, на религиозных или схожих с ними представлениях, по причине их заведомой нефальсифицируемости. Так, мы не можем считать рациональными аргументы, что обязательство человека перед государством является следствием проявления божественной воли, народного духа, исторической необходимости и т.д., по той причине, что такие утверждения принципиально невозможно опровергнуть.

По этой же причине мы встаем на позиции методологического индивидуализма, предполагающего, что любое высказывание о социальном явлении, институте и т.д. является осмысленным в той мере, в которой оно может быть сведено к высказыванию об индивидах. Например, формулировка «мы, многонациональный народ» имеет содержание, отражающее реальность, только в том случае, если ее можно сформулировать в таком виде, как «все лица, находящиеся на данной территории», или «лица, принимавшие участие в голосовании», или еще каким-либо образом, позволяющим конкретизировать перечень индивидуальных субъектов, формирующих общность «многонациональный народ». Это замечание имеет принципиальное значение, поскольку существует опасность подмены понятий в рассуждениях, например, когда обязанность подчиняться отдельного индивида выводится из волеизъявления «народа», под которым в действительности понимается относительное большинство лиц, принимавших участие в той или иной процедуре голосования в соответствии с действующим законодательством.

Таким образом, мы можем сформулировать ряд требований, которым должна отвечать адекватная теория политического обязательства.

Прежде всего она не должна входить в противоречие с идеей автономии человеческой личности. Сама категория обязательства напрямую связана с концепцией свободы воли, позволяющей это обязательство принять. Человек не может иметь обязательства в собственном смысле слова, если он не несет индивидуальную ответственность за свои действия. А нести ответственность он может только в том случае, если он индивидуально свободен. Таким образом, политическое обязательство должно быть совместимо с автономией индивида.

Помимо этого, адекватная теория политического обязательства должна носить общий характер. Она должна обосновывать наличие обязанности подчиняться у всех (или подавляющего большинства) субъектов, находящихся на территории всех (или подавляющего большинства) государств. В случае если она обосновывает обязанность только некоторых субъектов, она не раскрывает основного вопроса, так как фактически государственная власть и принуждение распространяются на всех.

Кроме того, теория должна быть достаточной для обоснования легитимности выполнения государством всех основных функций в том виде, в котором они фактически существуют. Данное требование связано с тем, что значительная часть аргументов позволяет обосновать обязанность подчинения только узкой группе требований норм права. Это в свою очередь делает невозможным существование государства в его современном виде.

Также теория должна решать проблему партикулярности, т.е. объяснять, почему обязательство индивида существует по отношению к конкретному государству.

Адекватная теория политического обязательства должна удовлетворять всем требованиям одновременно, поскольку очевидно, что соответствие одному требованию совершенно не означает соответствия другому.

Сделав ряд необходимых замечаний, мы переходим к рассмотрению современных теорий политического обязательства.

Группа ассоциативных теорий

Ассоциативные теории политического обязательства определяют обязанность подчиняться закону через указание на связь индивида с тем обществом, в рамках которого он существует. В рамках группы ассоциативных теорий можно выделить несколько типов аргументов.

Первое направление аргументации связывает возникновение политического обязательства с процессом становления личности в рамках государственноорганизованного общества с действующей правовой системой. В процессе социализации индивид сталкивается с тем, что окружающие его люди ожидают от него определенного типа поведения (в частности — подчинения требованиям правовых норм). Совокупность этих взаимных ожиданий в обществе создает необходимость вести себя в соответствии с требованиями государства.

Однако для того, чтобы подобное ожидание могло порождать для индивида какие-либо обязанности, оно должно быть каким-либо образом обосновано, так как очевидно, что не все, что один индивид (или группа) ожидает от другого, порождает для последнего какие-либо обязанности. Таким образом, этот подход к решению вопроса в действительности возвращает нас к вопросу: что именно делает ожидание моего подчинения обоснованным? Кроме того, не ясно, почему именно этот тип ожидаемого поведения должен быть подкреплен возможностью применения мер принуждения? Как указывают исследователи, не следует вообще смешивать понятие «разумное ожидание» и обязательства. Например, Иммануил Кант имел привычку прогуливаться в одно и то же время. Он делал это с такой пунктуальностью, что местные жители могли сверять по его прогулкам часы. Следовательно, можно считать обоснованным со стороны местных жителей ожидание очередной прогулки Канта в привычное время. Но из этого совершенно не следует обязательность такой прогулки для самого Канта и чье-либо право требовать ее совершить.

Также трудно согласиться с самой идеей, что окружающие действительно ожидают именно подчинения закону. Значительно более убедительным представляется предположение, что окружающие ожидают определенного конвенционально принятого поведения, которое требованиям закона соответствует лишь de facto. Например, сограждане ожидают, что индивид воздержится от насильственных действий, а не что он будет соблюдать норму закона, запрещающую совершение насильственных действий. В таком случае эти ожидания могут быть удовлетворены даже лицом, никоим образом не соотносящим свое поведение с требованиями закона.

Помимо этого, возникает проблема с определением понятия «общество, ожидающее от индивида подчинения требованиям национального государства». Совершенно очевидно, что в данном случае имеет место чрезмерное обобщение. Кто именно ожидает от индивида подчинения? Говоря о современном обществе, мы предполагаем неоднородную совокупность индивидов, которым присущи различные представления о должном. Соответственно, и совокупность ожиданий применительно к представителям разных социальных, этнических, религиозных и прочих групп будет разной. Можем ли мы всерьез утверждать, например, что представители коренных народов Крайнего Севера, руководствующиеся в своей жизни, прежде всего, локальными обычаями и традициями, существуют в той же «матрице ожиданий», что и жители Москвы? Очевидно, что типичные формы поведения, характерные для конкретной группы, в рамках которой проходит социализация индивида, носят локальный характер и не могут обосновывать общую обязанность подчиняться требованиям национального законодательства. Необходимая в рамках данной аргументации степень однородности и целостности социума попросту не может быть присуща современному обществу.

Другое направление в рамках ассоциативных теорий акцентирует внимание на том, что политическое обязательство является составной частью самой личности каждого индивидуума. Отрицая политическое обязательство, мы отрицаем часть своей самоидентификации как члена общества. Однако и этот подход вызывает ряд вопросов. Почему мы должны полагать, что обязанность следовать предписаниям государства является существенной частью нашей самоидентификации? Наше согласие с содержанием требований государства не тождественно нашему согласию с самим фактом требования. Так, если мы считаем необходимым воздерживаться от причинения вреда окружающим, то воспроизведение этих установок в действующем законодательстве никоим образом не влияет на наше мировосприятие и поведение — мы лишь de facto действуем в соответствии с законом, не имея с этим законом никакой индивидуальной связи.

Кроме того, можем ли мы утверждать, что лицо, не соблюдающее требования государства, каким-либо образом искажает свою идентичность? Например, очевидно, что человек, считающий себя игроком в футбол, но отрицающий правила футбола, противоречит сам себе. Однако можем ли мы утверждать то же самое в отношении лица, превышающего скорость на безлюдной автотрассе или осуществляющего безбилетный проезд и одновременно считающего себя членом общества? Полагаем, что здравый смысл заставляет нас ответить на этот вопрос отрицательно. Да и сам факт существования значительного числа лиц, ставящих под сомнение наличие у них политического обязательства по отношению к государству, уже означает, что обязанность подчиняться закону не входит в структуру их идентичности.

Следует учесть, что ассоциативный подход в целом ущербен также и потому, что он либо не дифференцирует типы государств, в отношении которых может существовать политическое обязательство, либо заведомо не отвечает на поставленный вопрос. Мы имеем в виду следующее: политическое обязательство не зависит, с точки зрения данного подхода, от взаимоотношений человека с государством, оно зависит лишь от идентичности человека и его места в социуме. Следовательно, политическое обязательство должно существовать в равной степени как в отношении наиболее гуманных, цивилизованных, демократических и т.д. государств, так и в отношении самых дичайших форм тоталитарных режимов, подчинение требованиям которых вряд ли можно считать не только морально обязательным, но и морально оправданным.

Если же сторонник ассоциативной теории выдвигает более гибкий тезис о необходимости подчиняться только легитимному государству, то это возвращает нас в самое начало рассуждений, поскольку ставит перед нами вопрос о том, какое государство является легитимным, т.е. по отношению к каким государствам может существовать политическое обязательство.

Ассоциативные теории не объясняют причину, по которой требованиям национального права должны подчиняться все лица, находящиеся на территории государства. Например, иностранные туристы вряд ли могут в рамках этой теории быть обязанными подчиняться закону, так как очевидно, что они не являются членами того политического сообщества, которое порождает необходимость такого подчинения.

Подводя итог, можно сделать вывод, что ассоциативные теории в лучшем случае объясняют природу социальных, «горизонтальных» обязательств индивидов по отношению к другим членам общества, но не предоставляют аргументов для обоснования политических, «вертикальных» обязательств.

Теории честной игры

Эти теории исходят из необходимости обеспечения равного участия всех субъектов в реализации социально значимых функций. Иначе говоря, политическое обязательство является способом устранения проблемы «безбилетника», пользующегося предоставляемыми государством благами, но не вносящего свой вклад в поддержание институтов, гарантирующих эти блага. Так, например, индивид получает выгоду от того, что окружающие подчиняются запрету норм права на причинение вреда другим лицам, и вследствие этого у индивида возникает обязанность точно так же подчиниться этому требованию.

Хрестоматийным контраргументом является пассаж Роберта Нозика, содержащийся в его работе «Анархия, государство и утопия»: «Представим себе, что некоторые ваши соседи (всего их 364 взрослых человека) придумали сеть общественных репродукторов и решили создать систему общественных развлечений. Они вывешивают список имен, по одному на каждый день, включая ваше. В назначенный день (можно меняться с другими) человек должен дежурить по сети, выступать в качестве диджея, сообщать о новостях, рассказывать анекдоты и т.п. Через 138 дней, в каждый из которых кто-то был дежурным, пришел и ваш черед. Обязаны ли вы принять в этом участие? Вы получали выгоду от этого, время от времени открывали окно послушать, наслаждались музыкой, иногда смеялись над шутками. Другие люди на деле активно участвовали в этом проекте. Но обязаны ли вы откликнуться на призыв, когда настанет ваша очередь? Конечно, нет. Хотя вы получаете пользу от этой затеи, вы можете определенно знать, что 364 дня развлечений, которые устраивают другие, не стоят того, чтобы вы пожертвовали один день».

Из этого примера вытекает ряд аргументов, делающих теорию честной игры практически несостоятельной. Во-первых, следует различать фактическое получение благ и их добровольное принятие. Мы не можем утверждать, что лицо участвует в некоем коллективном проекте только на том основании, что оно получает от существования этого проекта выгоду. У лица, например, могло не быть возможности отказаться от получения этой выгоды (как в примере Нозика, так и в случае с условными выгодами от государства цена отказа от получения этих выгод делает этот отказ бессмысленным).

Таким образом, мы либо должны считать, что другие лица имеют право определять для индивида те проекты, в которых он должен принимать участие, но в таком случае мы не объясняем политическое обязательство, а констатируем его. Либо мы должны признать, что только добровольное участие в проекте обязывает индивида вносить свой вклад в его реализацию, — но тогда мы не можем аргументировать обязанность всех лиц подчиняться требованиям государства, так как ясно, что существование в огосударствленном обществе не является вопросом добровольного выбора.

Во-вторых, рациональному индивиду свойственно взвешивать пользу от того или иного проекта и издержки, которые он вынужден будет понести. Представляется очевидным, что принцип честной игры может работать только в том случае, если польза от подчинения закону для всех индивидов будет выше, чем издержки. Однако это фактически недоказуемо. «Даже если допустить, что все хотели бы наслаждаться благами, предоставляемыми государством, точно так же, как мы все хотели бы заполучить блага, выставленные в продуктовом отделе Хэрродс, из этого не следует, что мы готовы заплатить ту цену, которую за них требуют».

В-третьих, существует значительная диспропорция между пользой, получаемой различными индивидами от существования в государственно-организованном обществе. Если воспользоваться примером Нозика, то можно указать, что одни люди живут в непосредственной близости от репродуктора, другие — на значительном отдалении, не позволяющем наслаждаться остроумием ведущего. Кроме того, некоторые люди могут вообще предпочитать тишину. Даже если представить себе, что «нетто» полезности государства для всех индивидов имеет положительное значение, то из этого не следует, что это значение является равным для всех. Для некоторых оно будет столь незначительным, что мы не сможем говорить о принципе честности, так как подчинение закону требуется в равной мере от всех, а выгоду из этого подчинения индивиды извлекают в разных масштабах.

В-четвертых, индивид может считать, что ресурсы, затрачиваемые на реализацию проекта «государство», следовало бы потратить на что-либо более полезное. Стремясь максимизировать полезность, индивид может желать организации политической жизни общества на совершенно иных принципах, в рамках которых отсутствует необходимость подчинения закону. Для индивида эти альтернативные формы могут приносить большую пользу «нетто», чем государство. Однако фактически существование государства заведомо исключает возможность реализации этих чаяний. Можем ли мы считать, что подобный индивид обладает обязанностью подчиняться требованиям государства, если это подчинение ведет к все меньшей вероятности реализации его собственного проекта? Можем ли мы считать, что он поступает нечестно, когда отказывается участвовать в этом проекте потому, что предлагает другой, возможно более эффективный? Эти «конкурирующие» проекты являются принципиально равноценными — разница заключается только в том, что один из них фактически реализуется как единственно доступный вследствие наличия у государства аппарата принуждения.

Наконец, открытым остается вопрос, действительно ли хотя бы простое большинство граждан любого отдельно взятого государства рассматривает последнее в качестве собственного коллективного проекта, а нарушителя норм права — в качестве «безбилетника»? Действительно ли бóльшая часть сограждан считает, например, человека, переходящего дорогу в неположенном месте (а также лицо, незаконно владеющее оружием, занимающееся сводничеством и пр.), «безбилетником», бесплатно пользующимся благами, за которые платят они?

Таким образом, следует заметить, что реализация принципа честной игры возможна только при условии пренебрежения интересами тех лиц, которые не видят необходимости в существовании государства и позитивного права. Теория на деле опирается на идею о фактической возможности принуждения к подчинению закону, что, как мы понимаем, не является обоснованием существования обязанности ему подчиняться.

Теории справедливости

Существует несколько типов теорий справедливости. Первый вариант аргументации состоит в идее, что в отсутствие государства люди не смогут вести нормальную жизнь, поскольку конфликты не будут разрешаться мирным способом и в обществе установится беспорядок. Отсюда постулируется необходимость существования государства, следовательно, необходимость каждого подчиняться государству и законам. Проблема заключается прежде всего в том, что само понятие «необходимость» привязано к определенной внешней системе ценностей, т.е. необходимость существует для чего-то. Вне целей, которые мы ставим перед собой, необходимость как таковая отсутствует. Кроме того, действительно необходимым конкретный способ достижения цели (например, общественного порядка) может являться только в том случае, если все остальные способы принципиально не могут позволить этой цели достичь. Соответственно, если мы говорим о политическом обязательстве как необходимости, мы должны утверждать, что абсолютно всем людям свойственно желание существовать в рамках определенным образом упорядоченного общества и что достичь этой цели невозможно вне государства и создаваемого им права

На поверхности лежат как минимум три проблемы. Во-первых, мы приписываем (и предписываем) другим людям желания, которые мы сами считаем верными. Говоря в таком случае о наличии политического обязательства, мы утверждаем, что все люди должны желать одного и того же. Если допустить, что не всякий человек желает достичь той цели, для реализации которой существует механизм политического обязательства (например, общественного порядка), то и необходимость в самом политическом обязательстве исчезает.

Во-вторых, описывая желаемое состояние урегулированности отношений, мы на деле связаны действительностью: поскольку мы знаем только состояние упорядоченности, фактически существующее в огосударствленном обществе, мы рассматриваем его как идеал (т.е. текущее состояние дел мы называем порядком) и уже с этой точки зрения критикуем альтернативные способы регуляции общественных отношений. В то же время очевидно, что этот идеал обусловлен самими характеристиками государства. Иными словами, мы действуем так же, как субъект, объявляющий конкурс на выполнение работ или предоставление услуг и заведомо формулирующий требования к исполнителю таким образом, чтобы исключить всех возможных исполнителей, кроме одного.

В-третьих, утверждение, что только государство и позитивное право являются единственно возможными способами достижения цели общественного порядка, является как теоретически, так и исторически беспочвенным. Всем известны примеры обществ, существовавших и существующих без государственной власти. Оценка степени эффективности выполнения различных функций в подобном обществе зависит от ценностных установок и целей конкретных индивидов, от их собственных критериев.

Фактически существующая в наши дни монополия государства является следствием политических процессов, имеющих весьма конкретные исторические причины, а не теоретической невозможности существования альтернативных форм общественного устройства. Доминирование национальных государств на мировом политическом пространстве продолжается на сегодняшний день не более трех веков, и наивно было бы утверждать безальтернативность этого явления. Кроме того, открытым остается вопрос о действительной эффективности существующих государств с точки зрения выполнения ими общественно значимых функций.

Другой тип аргументации указывает на существование «естественного долга справедливости», состоящего в естественной обязанности каждого человека максимизировать справедливость, а также защищать институты, способствующие ее поддержанию (в данном случае — государство и право). Данная группа аргументов порождает целый ряд проблем.

Прежде всего довольно абстрактным является само понятие справедливости — представления о его содержании разнятся. В таком случае решение о подчинении требованиям права будет принимать каждый отдельный индивид в зависимости от собственной точки зрения и на справедливость, и на то, способствует ли государство и право ее поддержанию.

Из этого следует, что политическое обязательство должно носить условный характер, т.е. подчинения требуют не все нормы, а только те, которые направлены на достижение справедливости. Однако, во-первых, государство не дифференцирует нормы с точки зрения их обязательности. Во-вторых, существует значительное число совершенно нейтральных норм, никоим образом не связанных с категорией справедливости, которые в любом случае рассматриваются государством в качестве обязательных.

Кроме того, обязаны ли мы поддерживать институты, которые одновременно и поддерживают справедливость, и снижают ее уровень или ведут иную аморальную деятельность? Например, создают эффективную систему национального права, но ведут при этом грабительские войны или подавляют с помощью насилия протесты против применяемых способов достижения справедливости. Обязаны ли мы поддерживать институты, которые хотя и ставят своей целью достижение справедливости, но сами возникли в результате насильственных действий? Если нет, то в большинстве случаев мы вынуждены отказаться от рассмотрения государства в качестве института, управомоченного требовать от нас поддержки. Если мы отвечаем на эти вопросы положительно, то достаточно трудно говорить о справедливости применительно к таким институтам вообще.

Наиболее серьезной является проблема партикулярности: даже если признать, что каждый имеет естественную обязанность поддерживать справедливость, то совершенно неясными остаются причины, по которым каждый должен это делать именно посредством подчинения законам конкретного государства. Например, субъект может считать, что наибольший вклад в достижение справедливости будет достигнут им путем подчинения законам государства, к которому он не имеет никакого отношения (но которое, по его мнению, делает значительно больше для поддержания справедливости), так как естественные требования справедливости одинаково сильно связывают лицо с любыми субъектами независимо от их территориального расположения. Тезис, что именно государство и создаваемые им нормы являются наиболее эффективным способом достижения справедливости, является сугубо оценочным утверждением. Кроме того, в обществе существует значительное число организаций, целью которых является поддержание или восстановление справедливости (например, правозащитные), — почему в таком случае из всех этих структур индивид должен выбрать именно государство и создаваемые им нормы для подчинения?

Таким образом, теории естественного долга требуют безосновательного принятия слишком большого числа аксиоматических утверждений для того, чтобы аргументация в пользу существования политического обязательства являлась как минимум адекватной. Однако принятие совокупности этих утверждений само по себе заведомо предполагает согласие с наличием политического обязательства, что лишает эти теории объяснительного значения.

Транзакционные теории

К этим теориям политического обязательства следует отнести договорную теорию, теорию согласия, теорию благодарности. Группа транзакционных теорий находит общее основание в идее, что обязанность подчиняться закону порождается теми или иными формами взаимодействия индивида с другими индивидами или государством. Для всех теорий, относящихся к этой группе, существенное значение имеет то, что делает индивид, или то, что в отношении него делают иные коллективные или индивидуальные субъекты.

Договорная теория политического обязательства является порождением мысли эпохи Просвещения. Ее революционный смысл состоял в смене дискурса рассуждений о власти: политическая структура общества, начиная с периода раннего Нового времени, воспринималась уже не как порождение божественного провидения, но как плод деятельности автономных разумных индивидов, обладающих правом на самоуправление.

Классическими вариантами теории являются концепции Гоббса и Руссо. Тем не менее, в них присутствуют элементы теории согласия (поскольку договор мыслится ими скорее как символ конвенционально принятой политической системы, а не как реальный практический механизм поддержания лояльности). Договорная теория в своем завершенном виде основывает политическое обязательство на единогласно принятом гражданами решении, что порождает обязанность для каждого следовать этому решению.

Очевидно, что даже если это и возможно в принципе, то фактически никакого общественного договора, охватывающего всех лиц и отражающего их единогласное решение, не существует. Таким образом, хотя эта теория и позволяет объяснить саму потенциальную возможность существования политического обязательства, в современных условиях она практически неприменима, так как требует принципиальной ликвидации государства и дробления политических сообществ. В этих условиях сама проблема политического обязательства утрачивает смысл.

В соответствии с теорией согласия обязанность подчиняться возникает из наших действий, свидетельствующих о согласии на подчинение. Существует два подвида этой теории: теория реального согласия и теория гипотетического согласия. В первом случае речь идет о действительном согласии реальных субъектов, которое может быть явно выраженным или подразумеваемым. Во втором случае мы говорим о согласии, которое бы выразили полностью рациональные люди, если бы таковые существовали.

Проблематичность явно выраженного согласия очевидна: оно не выдерживает столкновения с реальностью, так как количество случаев, позволяющих говорить о том, что лицо выразило свое явное согласие на подчинение законам, стремится к нулю33. Теория хотя и предлагает интуитивно понятную логику возникновения обязательства, но не обосновывает легитимность требований, предъявляемых фактически существующим государством ко всем лицам, находящимся на его территории.

Cторонники подразумеваемого согласия пытаются обойти данную проблему посредством указания на действие или бездействие, которые могут быть рассмотрены в качестве формы молчаливого принятия на себя обязательств. К таким обычно относят добровольное пребывание на территории государства, участие в выборах и несопротивление.

В действительности, однако, в современных государствах сопротивление отдельного индивида (а именно обязательство отдельного индивида, а не коллективного субъекта является предметом рассмотрения), во-первых, практически невозможно ввиду несопоставимости ресурсов человека и государства. Во-вторых, рациональный субъект может отказаться от сопротивления принуждению в силу инстинкта самосохранения и практической бессмысленности подобных действий. Такое поведение вряд ли может быть рассмотрено в качестве формы выражения согласия в собственном смысле этого слова. Во всяком случае, это не более чем вынужденная мера в отсутствие реальных альтернатив.

В-третьих, с точки зрения государства совершенно безразлично, по каким причинам субъект оказывает сопротивление его требованиям и не выражает ли он тем самым свое несогласие с существующей формой политической организации. В любом случае подобное поведение будет расценено как противоправное. Таким образом, сопротивление отдельно взятого лица ровным счетом ничего для него не меняет, т.е. выражение несогласия не приводит к исключению индивида из сферы действия права. Следовательно, понятие «согласие» теряет всякий смысл.

По той же причине участие в выборах не может считаться формой выражения согласия, так как отказ от участия в выборах не приводит к исключению индивида из сферы юрисдикции государства. При этом лицо в любом случае будет вынуждено испытывать последствия тех или иных результатов избирательной процедуры. Следовательно, гражданин может принимать участие в выборах в том числе и для того, чтобы по возможности минимизировать для себя и окружающих негативные эффекты функционирующего политического устройства. Таким образом, участие в выборах в значительном числе случаев может являться как раз следствием несогласия.

Пребывание на территории государства не является свидетельством согласия по ряду причин. Прежде всего, для того чтобы рассматривать его в таком качестве, нам следует заранее признать легитимный характер территориальных претензий государства, что автоматически означало бы признание права государства на нормотворчество в этих границах. Таким образом, в качестве посылки использовался бы вывод, т.е. этот аргумент работает только в случае заведомого согласия с требованиями государства, тогда как именно их легитимность и ставится под сомнение.

Кроме того, фактически существующая политическая картина мира исключает возможность выбора между огосударствленным и неогосударствленным существованием. Речь может идти только о смене государства проживания, следовательно, сам акт выбора конкретного государства ничего не говорит о принципиальном согласии с государственностью как таковой, так как все современные государства предъявляют принципиально схожие требования к своим резидентам. Следует также отметить, что и состояние гражданства тем более не свидетельствует о согласии, поскольку в большинстве случаев субъекты приобретают его автоматически, выход же из гражданства не исключает индивида из сферы действия правовых норм. К тому же существующая политика сокращения безгражданства зачастую вообще ликвидирует возможность приобретения статуса апатрида вне чрезвычайных обстоятельств.

Наконец, совершенно неясно, каким образом свое согласие выражает, например, иностранный гражданин или апатрид, незаконно проникающий на территорию государства. С точки зрения теории подразумеваемого согласия, такое лицо, попадая на территорию государства, выражает тем самым свое молчаливое согласие подчиняться законам этого государства. Однако очевидно, что это не так, поскольку само его проникновение на территорию связано с добровольным нарушением как минимум миграционных правил, что свидетельствует о нежелании им подчиняться. Кроме того, любое государство фактически может заблаговременно запретить лицу въезд на свою территорию. Тогда непонятно, откуда у государства возникает такое право, поскольку в рамках рассматриваемой модели лицо должно было выразить согласие на такой запрет, находясь еще за пределами территории рассматриваемого государства.

Кроме того, существует еще одно очевидное, но трудновыполнимое в контексте политического взаимодействия требование к подразумеваемому согласию — оно в любом случае должно свидетельствовать о намерении индивида, т.е. лицо должно сознательно выражать действием или бездействием свое согласие. Действие или бездействие, лишенное такой «субъективной стороны», в качестве формы выражения согласия рассмотрено быть не может. Таким образом, при молчаливом согласии требуется наличие условий, позволяющих говорить, что сам акт согласия имел место. Если лицо не имело возможности выразить свою позицию, нельзя вести речь о согласии. Признание возможности неосознанного согласия означает нарушение логики самого аргумента, который возможность существования политического обязательства ставит в зависимость от добровольного выражения согласия.

В теории гипотетического согласия42 речь идет о согласии, которое бы выразили полностью рациональные люди, если бы они могли избавиться от фактической нехватки информации, собственных предубеждений и т.д.

Однако, во-первых, политическое взаимодействие – это всегда взаимодействие реальных людей, принципиально неповторимых и несводимых к стандартной схеме желаний, потребностей, интересов. Во-вторых, отсутствует объективный наблюдатель, способный определить, что именно является полностью рациональным типом поведения. Даже само представление о ценности рационального является личным предубеждением перед альтернативными способами мышления и мировосприятия, продиктованным конкретной культурно-исторической средой. Кроме того, этот вид теории согласия мы полагаем не соответствующим изначальной посылке транзакционных теорий, так как согласие абстрактного индивида не является формой реального действия конкретного лица, чью обязанность оно должно порождать.

Суть теории благодарности сводится к идее, что обязанность гражданина подчиняться требованиям государства вытекает из необходимости отблагодарить государство за те преимущества и выгоды, которые гражданин получает от существования в нем44. Первый пример аргументации такого рода мы находим в платоновском диалоге «Критон». На современном этапе ее разделяет незначительное число авторов, к которым можно отнести прежде всего А.Д.М. Уокера и отчасти Д. Клоско.

Недостатки подобной аргументации очевидны: даже если допустить, что субъект, получивший от другой стороны то или иное благо, должен отблагодарить эту сторону, из этого вовсе не следует, что другая сторона вправе определять форму и размер компенсации за оказанные ею в одностороннем порядке услуги. Однако в случае политического обязательства эта форма заранее предопределена – подчинение нормам права.

Контраргументом является тезис, что государство – это такой субъект, выразить благодарность которому по сути можно исключительно в форме подчинения. Во всяком случае, неподчинение законам подрывает саму государственность, следовательно, является выражением неблагодарности.

Однако это весьма неубедительный контраргумент. Во-первых, возникает вопрос о правомерности самого существования структуры, единственной задачей которой является принудительное предоставление выгод лицу с целью получения ответной благодарности в форме подчинения.

Во-вторых, спорной является идея о возможности монополизации предоставления тех или иных выгод. Очевидно, что ценность оказываемой услуги во многом зависит от ее качества, подлежащего сравнению с качеством других аналогичных услуг. Трудно говорить о благодарности за услугу, альтернативы которой заведомо ликвидированы лицом, эту услугу предоставляющим.

В-третьих, остается открытым вопрос о балансе ценности оказываемых государством услуг и их стоимости для потребителя. Невозможно говорить о долге благодарности в случае, если оказываемая услуга ставит субъекта в худшее положение. Кроме того, для оценки положительного воздействия имеет значение не только изолированный акт оказания услуги, но и все сопутствующие этому факторы. Например, оказание услуги обеспечения безопасности государством напрямую сопряжено с ограничением свободы поведения граждан. Очевидно, что сама по себе безопасность является ценностью. Однако эта ценность для конкретного субъекта может иметь меньшее значение, чем ценность неограниченной свободы. В таком случае результирующий показатель выгоды индивида от услуг государства будет носить отрицательный характер.

Таким образом, теория позволяет обосновать в лучшем случае совокупную полезность для всех индивидов, тогда как в каждом конкретном случае набор факторов оценки может быть разным. Поскольку политическое обязательство – это обязательство индивида, а не группы лиц, то совокупная полезность является не относящейся к вопросу величиной. Таким образом, государство принудительно оказывает услуги, которые конкретный индивид, возможно, предпочел бы не получать, если бы у него был выбор.

В-четвертых, долг благодарности не может возникнуть в случае, когда лицо оплатило предоставленные ему услуги. Так, нельзя сказать, что лицо, заплатившее частной медицинской клинике за оказание консультационных услуг, является еще чем-то ей обязанным, – факт оплаты сам по себе компенсирует оказанную услугу. В ситуации с государством субъекты оплачивают услуги, оказываемые последним, в форме налогов и сборов. За услуги, оказанные государством детям, так или иначе платят либо их родители, либо иные лица, и, таким образом, долг благодарности у детей существует не по отношению к государству, а по отношению к соответствующим лицам. Однако долг такого рода уже не относится к вопросу политического обязательства. Кроме того, даже если допустить, что лицо несет долг благодарности по отношению к государству за тот период, когда оно не платило установленные налоги и сборы, то очевидно, что подобному ограниченному периоду безвозмездного использования ресурсов государства не может соответствовать неограниченный период, в течение которого лицо должно компенсировать полученную выгоду.

В-пятых, исторически сама деятельность государства может ставить индивида в такое неблагоприятное положение, что выгода, приобретаемая им от существования в рамках государства, будет являться не более чем справедливой компенсацией за причиненный ему государством ущерб (например, жители современных государств так или иначе испытывают на себе негативные последствия войн, индустриализации и пр.).

В-шестых, долг благодарности не существует для индивида, который не приемлет сам способ оказания услуги или ее природу. Так, аболициониста нельзя считать находящимся в долгу у человека, заставившего своих рабов возделывать пашню аболициониста. Поэтому лицо, считающее деятельность государства аморальной, не является обязанным по отношению к последнему.

Кроме того, обязанность компенсировать оказанную услугу может существовать только в случае реального получения выгоды, однако нельзя сказать, что все субъекты получают ее в равной мере. Кроме того, некоторые лица могут ее вообще не получать, например, индивиды, ведущие маргинальный или отшельнический образ жизни. При этом требования государства распространяются на всех в равной мере.

Нельзя также приравнять получение выгоды к возможности ее получения. Например, гражданин, в районе проживания которого действует благотворительная организация, бесплатно раздающая еду всем желающим, не может чувствовать себя обязанным по отношению к этой организации, если фактически не пользуется этим предложением. То же в равной мере относится и к возможности воспользоваться услугами, предоставляемыми государством.

Заключение

Подводя итог, следует сделать вывод, что на современном этапе наиболее аргументированной остается позиция противников политического обязательства. В свете этой позиции предпринимаются попытки сформулировать многоаспектную теорию политического обязательства, совмещающую в себе аргументы разных типов. Однако сам отстающий по отношению к критике характер аргументации сторонников политического обязательства свидетельствует о фундаментальных трудностях, с которыми сталкиваются попытки легитимации государственной власти. Эти трудности могут иметь не только теоретическое, но и вполне практическое значение.

XVIII век стал примером того, как сугубо умозрительные конструкции естественного права и общественного договора могут стать интеллектуальной основой масштабных революционных катаклизмов в рамках всей западной цивилизации. Мы полагаем, что отсутствие адекватной теории политического обязательства лишает национальное государство «теоретической устойчивости», делает его уязвимым по отношению к нарастающей критике. Эта уязвимость является либо следствием недостаточной внимательности к фундаментальным вопросам, либо симптомом грядущих грандиозных преобразований политической организации человеческого общества.