Гераклитовы слёзы

О блаженной жизни и добродетели (ч.3)

2025-06-06T13:19:58.383Z

Текст

"Благо не рождается из зла; а богатства рождаются от скупости; значит, богатства - не благо". - Нам говорят, что неверно, будто добро не возникает из зла: ведь святотатством и кражей добываются деньги. И святотатство, и кража - зло, конечно, но лишь постольку, поскольку из них получается больше зла, чем блага; они приносят прибыль, но с нею страх, тревогу, душевные и телесные муки.

Кто так говорит, тот пусть непременно признает, что святотатство - и зло, так как приносит много зла, и благо, хотя бы отчасти, потому что приносит и кое-что хорошее. Может ли быть что чудовищнее? Впрочем, мы-то убедились, что и святотатство, и кража, и прелюбодейство теперь считаются за благо. Сколько людей не краснеет, украв, сколько хвастается прелюбодеянием? За мелкие святотатства наказывают, за крупные награждают триумфом.

Подумай еще и о том, что святотатство, если оно благо хотя бы отчасти, придется признать честным и назвать правильным: ведь у нас это дело обычное, хотя никто из смертных и мысли такой не допускает. Значит, благо не может родиться от зла. А если святотатство, как вы говорите, есть зло только потому, что влечет за собою много зла, то отмените наказанье, пообещайте безопасность - и оно станет благом сполна. Между тем наказанье за великие злодейства - в них самих.

Повторяю, ты заблуждаешься, откладывая кару до тюрьмы, до палача: она начинается, едва злодейство совершено, даже покуда совершается. Благо так же не родится от зла, как смоква - от оливы. Каково семя, таковы и плоды: хорошие выродиться не могут. Как из постыдного не родиться честному, так и благу из зла: ведь честное и благое - одно и то же.

Один из наших отвечал так: "Предположим, что деньги - благо, откуда бы их ни взять; тогда деньги, пусть даже добытые святотатством, непричастны святотатству. Понимай это так: в одном сосуде находятся и золото, и гадюка; ты вынешь золото из сосуда, потому что в нем гадюка, но сосуд не потому дает золото, что в нем гадюка, а несмотря на то, что в нем гадюка. Точно так же и святотатство приносит прибыль не потому, что святотатство это позорно и преступно, а потому, что в нем заключена и прибыль. Как в названном сосуде зло - это гадюка, а не золото, так и в святотатстве зло - это преступленье, а не прибыль".

Но я не согласен: ведь тут и там дело обстоит по-разному. Там я могу извлечь золото без гадюки, а здесь мне не получить прибыли без святотатства. Прибыль здесь не рядом со злодеянием, а вперемешку с ним.

"Если в погоне за чем-нибудь мы то и дело попадаем в беду, то предмет наших желаний не благо; а в погоне за богатством мы то и дело попадаем в беду - значит, богатство не есть благо". - Нам говорят: "Ваше положение утверждает две вещи. Первая - что в погоне за богатствами мы то и дело попадаем в беду. Но то и дело попадаем мы в беду и в погоне за добродетелью. Человек путешествует по морю ради образованья - и терпит крушенье или попадает в плен.

Другое утвержденье такое: "То, из-за чего мы попадаем в беду, не есть благо". Но из него вовсе не следует, что мы попадаем в беду лишь из-за богатств или наслаждений. Если же именно из-за богатства мы то и дело попадаем в беду, оно не только не благо, но и зло, вы же о нем говорите только, что оно не есть благо. Кроме того, вы даже признаете, что богатство не совсем бесполезно, причисляете его к удобствам, тогда как по вашему рассуждению выходит, что оно и удобством не будет - столько у нас через него неприятностей.

На это дан был такой ответ: "Вы ошибаетесь, относя неприятности на счет богатства. Оно никому не делает зла: каждому вредит либо собственная глупость, либо чужая подлость. Так сам меч никого не убивает, но служит оружием убийце. Если из-за богатств тебе повредили, это не значит, что повредили тебе богатства".

Посидоний (по-моему, он!) говорит лучше: "Богатство - причина бед не потому, что само оно что-нибудь делает, а потому, что подстрекает сделать". Есть действующая причина, которая не может не вредить сама по себе, и есть причина предшествующая; вот предшествующая-то причина и заключена в богатствах. Они делают душу кичливой, порождают спесь, навлекают зависть, до того исступляют ум, что молва о наших деньгах, пусть и опасная, приятна нам.

А благу подобает быть свободным от всякой вины; оно не развращает душу, не будоражит, а если поднимает и делает шире, то без надменности. Что благо, то дает уверенность, а богатство - лишь дерзость; что благо, то дает величие духа, а богатства - лишь наглость. Ведь наглость не что иное, как ложный призрак величия.

"Так получается, что богатство не только не благо, но и зло". - Оно было бы злом, если бы вредило само по себе, то есть, как я сказал, было бы действующей причиной; в нем же заключена лишь предшествующая причина, и не только подстрекающая души, но и приманивающая. Ведь богатство являет некий образ блага, столь правдоподобный, что большинство людей ему верят.

В добродетели тоже заключена предшествующая причина, вызывающая зависть, - ведь многим завидуют за их мудрость, многим - за их справедливость; но причина эта не заключена в добродетели как таковой и лишена правдоподобья. Зато намного более правдоподобен тот образ, что добродетель посылает в души людей, побуждая их любить ее и чтить.

Посидоний говорит, что умозаключение должно быть таким: "То, что не дает душе ни величья, ни уверенности, ни безмятежности, не есть благо; а богатство, крепкое здоровье и прочие подобные вещи ничего такого не дают и, значит, не могут быть благами". То же умозаключенье Посидоний излагает еще резче: "То, что не дает душе ни величья, ни уверенности, ни безмятежности, а, напротив, делает ее наглой, спесивой и надменной, есть зло; случайное же толкает душу к этим порокам; значит, случайное не может быть благом".

"Но если так рассуждать, то оно не будет и удобством". - Одно дело удобство, другое благо. Удобство есть то, в чем больше пользы, чем тягости; благо должно быть неподдельным и совершенно безвредным. Благо - не то, что по большей части полезно, а то, что только полезно.

Удобства, кроме того, могут доставаться и животным, и людям несовершенным и глупым. С ними могут быть перемешаны и неприятности, однако они зовутся удобствами, оцениваемые по тому, чего в них больше. Благо достается на долю одному мудрецу и должно быть без изъяна.

Комментарий

Этическая позиция стоиков заключается в жестком ригоризме, утверждающем, что есть либо благо, либо зло - непересекающиеся противоположности. Очевидно вокруг этой позиции ходили споры и критика. Так некоторые утверждали, что из зла тоже может возникнуть благо, например, деньги, которые добываются кражей или святотатством. Деньги - это хорошо, но вот способ их добычи плохой, и плохим он называется лишь потому, что зла в нем больше, чем добра (хотя оно все же есть)

Для Сенеки такой взгляд абсурден. Он порицает современные ему нравы, которые вряд ли отличаются от сегодняшних. Особенно забавно выглядит фраза:

Впрочем, мы-то убедились, что и святотатство, и кража, и прелюбодейство теперь считаются за благо. Сколько людей не краснеет, украв, сколько хвастается прелюбодеянием? За мелкие святотатства наказывают, за крупные награждают триумфом.

Украл шоколадку в магазине - сел на пару лет, украл миллионы - награжден администрацией президента, укравшей еще больше.

Тот факт, что прибыль от нечестных поступков есть зло, доказывается с позиции стоиков элементарно: за нею следует страх наказания, тревога, муки совести, которые выливаются и в муки телесные (напр. от хронического стресса). То есть, злодей уже несёт своё наказание, даже если его никто не поймал.

Повторяю, ты заблуждаешься, откладывая кару до тюрьмы, до палача: она начинается, едва злодейство совершено...

Дальше оппоненты выдвигают такой аргумент: "Если благо - это то, что не ведет к беде (исходя из логики выше), тогда погоня за добродетелью может оказаться злом. Например, человек плывет в другую страну ради обучения и гибнет в кораблекрушении".

Да, говорит Сенека, человек действительно может пострадать в стремлении к добродетели (образованию, справедливости и др.), но добродетель "сама по себе" не делает человека хуже, в отличие от богатства. Хотя и оно "само по себе" нейтрально, однако наличие богатства подстрекает человека к страсти его сохранения и преумножения, распаляет в нем власть и безнаказанность, всячески искушает, т.е. непосредственно влияет на характер негативным образом. Тезисно это можно выразить так: "Добродетель укрепляет душу. Богатство - разлагает".

Приводилось и другое возражение: "Поскольку стоики утверждают, что богатство все же предпочтительнее его отсутствия, то какое же это зло, если оно приносит удобства?" Ответ Сенеки следующий: "Богатство - это предшествующая причина зла, а не действующая". Оно как наживка: само по себе не убивает, но взращивает в человеке худшее, что в нем содержится. Поэтому стоики учились работать с внешними благами и разумно распоряжаться имеющимся богатством, если судьба позволила его нажить честным путем.

Тогда Сенеке возражают: "Если богатство не благо, значит оно зло". Опять же, оно не вредит "само по себе", но провоцирует. Добродетель может делать то же самое, вызывая у других зависть перед мудростью, но абсурдно говорить, что тогда добродетель есть зло. Ведь мы понимаем, что зависть происходит из-за восприятия людей, а не из-за самой добродетели. Но в отличие от богатства, которое внушает ложные стремления и страсти, добродетель внушает вдохновение и возвышение, делая душу лучше.

Представитель "среднего стоицизма" Посидоний приводил четкий рациональный критерий: "Благо это то, что дает душе величие (высокое, благородное состояние), умеренность (в себе и на жизненном пути), безмятежность (спокойствие, невозмутимость)". Эти состояния постоянны и непреходящи. Богатство максимум может дать удобство, временное и очень шаткое без его поддержания, т.е. при постоянной страсти стяжания.

В завершении Сенека разбирает софизм перипатетиков (последователей Аристотеля), доказывая, что богатство имеет нейтральный статус и все прочее мусолить бессмысленно. Перипатетики говорят: "Богатство возникает из бедности. Благо не может быть результатом зла (как мы определили выше). Следовательно, богатство - не благо (зло)".

Сенека опровергает это утверждение через Посидония и Антипатра. Бедность - это не "вещь", а состояние отсутствия. Иначе говоря, это не наличие чего-либо, а нехватка. Когда человек говорит "Я бедный", это не означает "наличие отсутствия", а просто констатация отсутствия.

Раньше на просторах соц. сетей можно было встретить баталии верующих с атеистами, где первые утверждали, что "атеисты верят в отсутствие бога". Это буквально тот же самый софизм, что используют перипатетики: атеизм не про веру в не-наличие, а про неверие в наличие.

Так богатство возникает из наличия имущества, а не из бедности, как его отсутствия. "Из множество пустых кувшинов ты ничего не нальешь, потому что пустота не является источником наполненности", - заключает по аналогии Сенека.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXVI. О добродетели прошлого

2025-04-21T10:53:11.016Z

Текст

Я пишу тебе из усадьбы Сципиона Африканского, почтив его маны и алтарь, который, сдается мне, и есть могила великого человека1. Я убеждаю себя, что душа его вернулась в небо, откуда снизошла, - и не за то, что он предводительствовал многолюдным войском <...>, а за его необычайную скромность и верность долгу, которые, я считаю" больше заслуживали восхищенья в дни, когда он покинул родину, нежели когда защищал ее. Или Сципион, или свобода должны были уйти из Рима.

И он сказал: "Я ничего не хочу менять ни в законах, ни в установлениях; пусть все граждане будут равноправны. Пользуйся моим благодеяньем без меня, родина! Благодаря мне стала ты свободна, благодаря мне все увидят, что ты свободна! Если я стал больше, чем тебе полезно, - я ухожу!"

Как мне не восхищаться этим величием души, с которым он удалился в добровольное изгнание, избавив отчизну от бремени? Ведь дело дошло до того, что либо Сципион ущемил бы свободу, либо свобода - волю Сципиона. И то, и другое было бы нечестьем - и он уступил место законам, а сам уединился в Литерне <..>

Я видел усадьбу, сложенную из прямоугольных глыб, стену, окружающую лес, башни, возведенные с обеих сторон усадьбы как защитные укрепленья, водохранилище, выкопанное под всеми постройками и посадками, так что запаса хватило бы хоть на целое войско; видел и баньку, тесную и темную, по обыкновению древних: ведь нашим предкам казалось, что нет тепла без темноты. Большим удовольствием было для меня созерцать нравы Сципиона и наши нравы.

В этой тесноте гроза Карфагена, вождь, которому Рим обязан тем, что был взят лишь однажды, омывал тело, усталое от сельских трудов, - ведь он закалял себя работой и сам (таков был обычай в старину) возделывал землю. Под этой убогой кровлей он стоял, на этот дешевый пол ступал.

Кто бы теперь вытерпел такое мытье? Любой сочтет себя убогим бедняком, если стены вокруг не блистают большими драгоценными кругами6, если александрийский мрамор не оттеняет нумидийские наборные плиты, если их не покрывает сплошь тщательно положенный и пестрый, как роспись, воск, если кровля не из стекла, если фасийский камень, прежде - редкое украшение в каком-нибудь храме, не обрамляет бассейнов, в которые мы погружаем похудевшее от обильного пота тело, если вода льется не из серебряных кранов.

Но до сих пор я говорил о трубах для плебеев, - а что если я возьму бани вольноотпущенников? Сколько там изваяний, сколько колонн, ничего не поддерживающих и поставленных для украшения, чтобы дороже стоило! Сколько ступеней, по которым с шумом сбегает вода! Мы до того дошли в расточительстве, что не желаем ступать иначе как по самоцветам.

В здешней Сципионовой бане крохотные, высеченные в камне скорее щели, чем окошки, - сделаны для того, чтобы пропускать свет не в ущерб неприступности стен. А теперь называют тараканьей дырою ту баню, которая устроена не так, чтобы солнце целый день проникало в широченные окна, не так, чтобы в ней можно было мыться и загорать сразу, чтобы из ванны открывался вид на поля и море. И вот те бани, на посвященье которых сбегалась восхищенная толпа, переходят в число устарелых, едва только роскошь, желая самое себя перещеголять, придумает чего-нибудь новое.

А прежде бань было мало, и ничем их не украшали: да и зачем было украшать грошовое заведенье, придуманное для пользы, а не для удовольствия? В них не подливали все время воду, не бежали свежие струи, как будто из горячего источника; и не так было важно, прозрачна ли вода, в которой смывали грязь.

<...> А ведь кое-кто сейчас назвал бы Сципиона деревенщиной за то, что его парильня не освещалась солнцем сквозь зеркальные окна, что он не пекся на ярком свету и не ждал, пока сварится в бане. Вот несчастный человек! Да он жить не умеет! Моется непроцеженною водой, чаще всего мутной и, в сильные дожди, чуть ли не илистой! И было для него нисколько не важно, чём мыться: ведь он приходил смыть пот, а не притиранья.

Что, по-твоему, сказали бы теперь? - "Я не завидую Сципиону: он и вправду жил в ссылке, если так мылся". - А если бы ты знал, что он и мылся-то не каждый день! Ведь те, кто сохранил преданье о старинных нравах Города, говорят, что руки и ноги, которые пачкаются в работе, мыли ежедневно, а все тело - раз в восемь дней. - Тут кто-нибудь скажет: "Ясное дело, как они были грязны! Чем от них пахло, по-твоему?" - Солдатской службой, трудом, мужем! Когда придумали чистые бани, люди стали грязнее.

Когда Гораций Флакк намерен описать человека гнусного и всем известного своею изнеженностью, что он говорит? - Пахнет духами Букилл... А покажи Букилла теперь: да он покажется вонючим, как козел, и встанет на место того Горгония, которого Гораций противопоставляет Букиллу! Теперь мало душиться - надо делать это по два-три раза на день, чтобы аромат не улетучился. Удивительно ли, что такие люди похваляются им, словно своим собственным запахом?

Комментарий

Мотив о том, что "раньше было лучше", в духе тургеневских "отцов и детей", всплывает у каждого поколения. Не обошел он и Сенеку, порицающего современные ему римские нравы, сравнивая их с нравами предков.

Философ приводит в пример одного из самых известных римских полководцев и государственных деятелей - Публия Корнеллия Сципиона Африканского Старшего (ок. 236 до н. э. — ок. 183 до н. э.). Прославился он в первую очередь тем, что во времена Пунических войн (против Карфагена), разгромил Ганнибала, тем самым завершив войну победой Рима. Благодаря Сципиону Рим окончательно утверждается как ведущая сила на Средиземноморье.

Несмотря на военные заслуги и славу, Сципион не стремился к диктатуре. Когда его политические противники, забыв о заслугах, начали обвинять в коррупции и злоупотреблением властью, Сципион добровольно удалился от государственных дел в свое имение в Литерне: "Если я стал больше, чем тебе полезно, - я ухожу!". Этот поступок Сенека особенно восхваляет.

Жил Сципион не по статусу скромно: в усадьбе, сложенной из каменных глыб, сам возделывал землю под посадки, а мылся в простой, маленькой и темной бане обычной непроцеженной водой, что даже для изнеженных римских простолюдинов было шоком. "Кто бы теперь вынес такое мытье?", - спрашивает Сенека? Современные философу бани украшены мрамором, потолок и большие стеклянные окна пропускают солнце, чтобы можно было вдобавок загорать, созерцая пляж и море, из серебряных кранов льется чистая, горячая вода, которая еще и стекает по многочисленным ступеням.

Современники называли баню, подобную той, что была у Сципиона, тараканьей дырою, а его самого обозвали бы деревенщиной. Но что же это на самом деле? - Культ телесного комфорта с потерей здравого смысла и меры. Бани стали синонимом расточительства, а не гигиены. Сенека выносит моральный вердикт: "Когда придумали чистые бани, люди стали грязнее."

Таким образом, Сципион устами Сенеки олицетворяет добродетель прошлого - скромность, самоограничение, преданность долгу, что противопоставляется роскоши, развращенности и показной жизни современного времени.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXV. Об однозначности и достаточности добродетели (ч. 3)

2025-04-02T10:43:37.178Z

Текст

Беда - это то, что вредит; вредить - значит делать хуже; но страданье и бедность не делают нас хуже, следовательно, это не беды. "Но это ваше утвержденье ложно: не всегда вредить значит делать хуже. Буря и непогода вредят кормчему, но не делают его хуже". -

У стоиков и на это есть ответ. И кормчий из-за бури и грозы становится хуже, потому что не может выполнить свое намеренье и удержать направление; в своем искусстве он не становится хуже, в своем деле - становится. - Перипатетики говорят на это: "Значит, и мудреца делают хуже бедность, страдание и прочее в этом роде: они не отнимают у него добродетели, но делу ее мешают". -

Это было бы сказано верно, если бы обстоятельства у кормчего и у мудреца были одни и те же. Цель мудреца не в том, чтобы непременно добиваться в жизни всего, за что бы он ни взялся, а в том, чтобы все делать правильно; цель же кормчего - непременно привести корабль в гавань. Искусства - прислужники, они должны давать, что обещали, мудрость - госпожа и направительница. Искусство служит жизни, мудрость повелевает.

Я, впрочем, думаю, что отвечать надо иначе: буря не делает хуже ни искусства кормчего, ни применения этого искусства на деле. Кормчий обещает тебе не счастье, а полезную работу и уменье править кораблем, - оно же тем заметнее, чем больше ему препятствует какая-нибудь случайная сила. Кто мог сказать: "Нептун, иначе как на верном пути ты этот корабль...", - тот годен для своего искусства; буря же мешает не делу кормчего, а успеху. -

"Как же так, значит, кормчему не вредит то, что не дает ему достичь гавани, делает тщетными его усилья и либо несет его, либо держит и обезоруживает?" - Вредит, но не как кормчему, а как морскому путешественнику. Искусству кормчего непогода не только не вредит, но и помогает быть замеченным: в затишье, как говорится, всякий годится в кормчие. Препятствует она судну, а не тому, кто им правит, в его роли правящего.

Ведь у кормчего их две: одна - общая со всеми, кто сел на этот корабль, где он и сам - один из путешествующих; другая - особая, поскольку он кормчий. Буря вредит ему как путешественнику, а не как кормчему.

И еще: искусство кормчего - чужое достоянье, оно принадлежит тем, кого он везет, как искусство врача тем, кого он лечит. Мудрость же есть общее достояние - и тех, среди кого мудрец живет, и его собственное. Поэтому можно повредить кормчему, чей труд, отдаваемый другим, буря сводит на нет, и нельзя повредить мудрецу: тут бессильны и бедность, и страдание, и остальные жизненные бури. Ведь его дело сводится на нет только в том, что касается других. Сам он всегда деятелен, и с наибольшей отдачей тогда, когда фортуна ему противится: тогда-то он и делает дело самой мудрости, которая, как мы сказали, и общее достояние, и его собственное.

Да и тогда, когда его гнетет какая-нибудь необходимость, она не мешает ему приносить пользу людям. Бедность препятствует ему показать, как надо управлять государством, - и он показывает, как надо справляться с бедностью. Ничего нет в его жизни, что не служило бы делу мудрости. Никакая участь, никакие обстоятельства не отнимают у мудрого возможности действовать: ведь его дело - одолеть то, что мешает всякому делу. Ему по плечу и удачи, и беды: над одними он властвует, другие побеждает.

Повторяю, он так себя закалил, что обнаружит свою добродетель и в счастье, и в несчастье, так как смотреть будет лишь на нее самое, а не на то, что дает повод ее выказать. Ему не преграда ни бедность, ни боль, ни все прочее, что отпугивает невежд и обращает в бегство. Тебе кажется, беды гнетут его? Нет, служат ему!

Фидий умел ваять не только из слоновой кости; ваял он и в бронзе, а дали бы ему мрамор или другой камень, дешевле, - он сделал бы лучшее, что только можно из него изваять. Так и мудрец покажет, что такое добродетель, если возможно, - среди богатств, если нет, - в бедности, если удастся, - на родине, если нет, - в изгнании, если удастся, - полководцем, если нет. - солдатом, если удастся, - здоровым, если нет, - увечным. Какова бы ни была его доля, он сделает из нее нечто достойное памяти.

Есть укротители диких зверей, которые принуждают самых свирепых, одна встреча с которыми страшна, под ярмом возить человека. Не довольствуясь усмирением кровожадности, они приучают их жить с ним вместе. Львам, надсмотрщик сует руку в пасть, сторож целует своих тигров, слонов крохотный эфиоп заставляет приседать на колени и ходить на веревке. Мудрец - как они: его искусство - укрощать беды. И страданье, и нищета, и поношенье, и темница, и изгнанье, повсюду внушающие ужас, едва попадают к нему, становятся кроткими. Будь здоров.

Комментарий

В конце 85 письма Сенека рассматривает проблематику беды и страдания в контексте отличия мудреца от обычного человека, а также отвечает на критические замечания перипатетиков (последователей Аристотеля). Стоик использует метафору кормчего, ведущего корабль к гавани, и бури, как внешних неподвластных человеку обстоятельств.

Беда обычно воспринимается как то, что вредит, а значит делает хуже. Однако стоицизм интерпретирует это иначе. Для стоика важен его внутренний мир, стойкость и независимость от внешних событий. Беда - это нечто происходящее само собой, то, с чем мы ничего не можем поделать. В нашей власти находится только реакция на неприятные события, как мы их перенесем. Да, страдания и лишения неприятны, но они не влияют на нашу добродетель напрямую, а значит с позиции стоиков не могут вредить. И в изобилии, и в горести человек всегда может оставаться собою, с достоинством перенося капризы судьбы.

Перипатетики возражают, что бедность или страдания могут мешать мудрецу проявлять свою добродетель, также как буря мешает капитану в его плавании. С одной стороны, можно согласиться, ведь у богатого и здорового человека больше удобств для самосовершенствования. Он может арендовать уютное тихое место для размышлений и медитаций, нанять лучших учителей для самообразования, делать больше добрых дел, поскольку имеет финансовые возможности, а организм не отвлекает болезнями. Но, как замечает Сенека, основное отличие мудреца от кормчего (обычного человека) - в целях.

Мудрец стремится действовать правильно независимо от обстоятельств. Его борьба - это борьба с собой прежним, где победа - это постоянное преодоление собственных слабостей и реализация добродетели по мере сил, именно на том месте, на котором он находится. Искусство кормчего во внешнем достижении - доставить корабль в гавань, тогда как у мудреца, как гласит восточная пословица, - "есть только путь". И он сосредоточен на внутреннем правильном действии, независимо от того, какие внешние препятствия встречаются.

Более того, буря не вредит и искусству кормчего. Хороший капитан остается с теми же навыками, будь то буря или штиль. Но навыки капитана принадлежат не только ему, но и людям, которых он перевозит. При этом, он сильно зависит от наличия корабля, в рамках которого демонстрация навыков и уместна. Мудрец, помимо внешних обстоятельств, таких как взаимодействие с другими, остается еще и наедине с собой, без необходимости в подручных средствах. Даже если в силу каких-то причин мудрец не может действовать во благо других, он остается при своей добродетели, поступая наилучшим образом из доступных вариантов.

Сенека приводит метафору со скульптором Фидием, который делал статуи из любого данного ему материала: от слоновой кости до дешевого камня. Так и мудрец покажет наилучшее хоть в богатстве, хоть в бедности, хоть на родине, хоть на чужбине.

В конце Сенека сравнивает мудреца с укротителем диких зверей. Мудрец — это тот, кто может укротить любые беды, и как только они оказываются рядом с ним, они становятся "кроткими". Он способен использовать любые трудности как средство для проявления своей добродетели, что подчеркивает стойкость и способность мудреца адаптироваться к любым жизненным обстоятельствам.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXV. Об однозначности и достаточности добродетели (ч. 2)

2025-03-19T09:48:24.142Z

Текст

<...> надобно вот на что обратить внимание: как бы не смешать две вещи, которые следует доказывать порознь. Что только честное есть благо, - это одно умозаключение; а что для блаженной жизни довольно добродетели - другое. Если только честное есть благо, то все согласятся, что для блаженной жизни довольно добродетели; а вот наоборот никто не признает, что только честное есть благо, если добродетель одна лишь делает нас блаженными.

Ксенократ и Спевсипп полагают, что блаженным можно стать и через одну добродетель, а вот честное не есть единственное благо. И Эпикур считает, что обладающий добродетелью блажен, но самой добродетели недостаточно для блаженной жизни, так как блаженными делает нас проистекающее из добродетели наслажденье, а не она сама. - Нелепое различенье! Ведь он же сам утверждает, что нет добродетели без наслаждения. А если оно всегда и неразрывно с нею связано, значит, довольно и ее одной: ведь наслаждение, без которого она не бывает, всегда при ней, даже когда она одна.

Бессмысленно и утвержденье, будто блаженным можно стать и через одну лишь добродетель, но совершенного блаженства ею не достичь. Как это может быть, я не пойму. Блаженная жизнь заключает в себе совершенное благо, непревзойденное ничем, а если это так, то и блаженство совершенное. Если нет ничего больше и лучше жизни богов, а блаженная жизнь божественна, значит, ей некуда уже стремиться ввысь.

Кроме того, если блаженная жизнь ни в чем не нуждается, значит блаженная жизнь совершенна, и между блаженной и блаженнейшей жизнью разницы нет. Неужто ты сомневаешься, что блаженная жизнь есть высшее благо? А если в ней есть высшее благо, значит, есть и высшее блаженство. И как нельзя ничего прибавить к высшему (ибо что выше него?), так и к блаженной жизни, которая не бывает без высшего блага. Если ты представишь дело так, будто один блаженнее другого, то придется тебе пойти и дальше и представить бесчисленное множество степеней высшего блага; а я понимаю так, что выше высшего блага нет ни одной ступени.

Если один блаженнее другого, он, стало быть, предпочтет чужую, более блаженную жизнь своей, а блаженный ничего чужого не желает. Значит, либо остается такое блаженство, которое и блаженный предпочел бы своему, либо он предпочитает не лучшее; но или одно, или другое невероятно! Всегда человек, чем он разумнее, тем больше тянется к наилучшему и желает достичь его любым способом. Так может ли быть блаженным тот, кто и может желать чего-нибудь еще, и должен?

Я скажу, откуда берется это заблуждение. Люди не знают, что блаженная жизнь одна. Наилучшей из всего ее делает главное свойство, а не величина. Все равно, долгая она или короткая, вольная или стесненная, простирается ли во все стороны, на множество мест, или сосредоточена в одном. Кто оценивает ее по частям, по числу и мере, тот лишает ее самого замечательного в ней. Что это? То, что блаженная жизнь всегда полна.

Я полагаю, цель еды и питья - сытость. Один съест больше, другой меньше, - а разницы нет: оба уже сыты. Один выпьет больше, другой меньше, - а разницы нет: оба утолили жажду. Один прожил много лет, другой - мало; но и это безразлично, если долголетие дало первому столько же блаженства, сколько второму - короткий век. Тот, кого ты называешь не столь блаженным, вовсе не блажен: само это слово не допускает ограниченья.

"Кто храбр, тот не знает страха; кто не знает страха, тот не знает и печали; кто не знает печали, тот блажен". Это умозаключение принадлежит нашим. На него пытаются возражать так: мы, мол, вещь неверную и спорную утверждаем как общепризнанную, говоря, что храбрый не знает страха. - "Неужели же храбрый не испугается близко подступивших бедствий? Такое говорит скорей о безумии либо умоисступлении, чем о храбрости. А храбрый просто сдержан в своей боязни, хоть и не избавлен от нее совсем". -

Утверждающие так впадают в ту же ошибку: у них добродетель подменяется не столь сильным пороком. Ведь тот, кто боится, пусть реже и меньше, все же не чужд зла, хоть и не такого мучительного. - "А по-моему, тот, кто не боится близко подступивших бедствий, безумен". - Ты прав, если дело идет о бедствиях; а если он знает, что это не бедствие и единственным злом считает позор, то наверняка будет спокойно смотреть на опасности и презирать то, что другим страшно; а не то, если не бояться бедствий свойственно глупцу или безумцу, выходит, что всякий будет тем боязливей, чем он разумнее. -

"По-вашему, храбрый сам подставит себя под удар". - Ничуть! Он хоть и не боится опасности, но избегает ее: осторожность ему пристала, страх не пристал. - "Что же, ни смерти, ни цепей, ни огня, ни других оружий фортуны он не будет страшиться?" - Нет! Он ведь знает, что все это - кажущиеся, а не истинные бедствия, пугала человеческой жизни.

Опиши ему плен, побои, цепи, нищету, тело, терзаемое болезнью или насилием, - все, что тебе придет в голову; он отнесет это к числу беспричинных страхов. Бояться таких вещей должны боязливые. Или, по-твоему, может быть злом то, на что нам приходится порой идти по своей воле?

Ты спросишь, что есть настоящая беда? - Поддаться тому, что именуется бедами, и отдать им свою свободу, ради которой должно все перенести. Свобода гибнет, если ты не презришь все, что налагает иго. Не было бы сомнений в том, что подобает храброму, если бы знали, в чем истинная храбрость. Это - не дерзость вопреки разуму, не страсть к опасностям, не стремление навстречу ужасам. Храбрость есть умение различать, что беда и что нет. Она пристально оберегает себя, и она же терпеливо сносит все, что имеет обманчивое обличье беды.

"Как же так? Если над головою храброго мужа будет занесен меч, если ему будут пронзать одну часть тела за другой, если он увидит, как внутренности вываливаются ему на колени, если для того, чтобы он сильнее чувствовал пытки, их будут повторять и пускать свежую кровь из подсохших ран, ты скажешь, что он не боится и не страдает?" - Страдает, конечно; ведь человеческих чувств никакая добродетель не отнимает, - но не боится и, непобежденный, смотрит свысока на свои страдания. Ты спросишь, что у него тогда на душе? То же, что у старающихся ободрить больного друга.

Комментарий

В первой половине отрывка Сенека проводит различие между тезисами "только честное (добродетель) есть благо" и "для блаженной жизни достаточно добродетели". На первый взгляд разница небольшая, но суть в логическом следствии.

Если первое утверждение верно, т.е. "честное" (добродетель) является единственным благом, тогда из этого логически вытекает, что обладание ею действительно достаточно для блаженной жизни. А вот обратный вывод не работает: если добродетели достаточно для блаженной жизни, это еще не доказывает, что она является единственным благом. Мы можем представить философскую систему, в которой добродетель делает человека блаженным, но помимо нее существуют и другие блага (напр. внешние вещи), дополняющие его жизнь (как у Ксенократа, Спевсиппа и частично Эпикура).

Сенека делает замечание Эпикуру, который утверждает, что к блаженству ведет наслаждение, вытекающее из добродетели. Но если они теснейшим образом связаны, что наслаждения не бывает без добродетели, и если добродетель всегда сопровождается наслаждением, значит опять же, что ее одной достаточно.

Затем идет вполне стандартный стоический ригоризм в отношении понятия "блаженство". Нет никакой степени блаженства, т.е. его не может быть больше или меньше - оно либо есть, либо нет. Блаженная жизнь совершенна сама по себе, а блаженный не может желать ничего лучшего, поскольку ни в чем не нуждается.

Один человек может съесть больше, другой меньше, но какая разница, если они насытились? Понятие сытости и голода для каждого одинаково. Ты не можешь быть более сытым, чем другой. Можно представить это как светофор с двумя цветами, где красный - это голодный, а зеленый - сытый. Третьего не дано. Соответственно, блаженство полно в любой момент, не зависит от времени и обстоятельств.

Дальше Сенека рассматривает путь к блаженству на примере страха. Он излагает стоическую цепочку умозаключений:

Храбрый не знает страха.
Кто не знает страха, тот не знает печали.
Кто не знает печали, тот блажен.

Это ключевой момент стоической этики: страх и страдания происходят от ложных суждений о благе и зле, а не от внешних обстоятельств. Если человек понимает, что подлинное зло - это только нравственная порочность (внутренняя), то он не боится лишений и опасностей от событий.

Оппоненты возражали стоикам, критикуя второй тезис. Они говорили, что:

Храбрый может опасаться приближающихся бедствий.
Полное отсутствие страха - это скорее признак безумия, чем добродетели.
Храбрость - это скорее способность сдерживать страх, а не полное отсутствие страха.

Таким образом критики подменяют понятия, где добродетель трактуется не как "конечное совершенное состояние души", а как "не столь сильный порок". Тот, кто боится реже и меньше, все равно по стоикам подвержен злу, потому что не совсем понимает, откуда зло берется (из суждений, а не из событий). Если же человек понимает истинную природу зла, то и ощущение страха ему чуждо. Стоик, осознающий, что зло — это только порочность, а внешние бедствия не истинные бедствия, вообще не поддается страху. Неуязвим тот, для кого позор от собственной трусости превыше физических страданий.

Однако, важно понимать, что храбрость не равна безрассудству. Храбрый не станет лезть на рожон, испытывая судьбу. Суть храбрости именно в понимании того, что является истинным злом. Поэтому стоик не боится страданий, но также как и все испытывает боль и старается лишний раз обходить препятствия, чем вступать с ними в бой.

Поэтому блаженство от свободы - это умение не поддаться мнимым бедам и страхам, которые чаще всего происходят в голове, не заморачиваться на их счет, а просто жить, преодолевая возможные дрязги с достоинством.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

11_18. О наставлениях, данных музами

2025-03-18T09:08:40.266Z

Текст

Следует отдать себе отчет, во-первых, в том, каково твоё отношение к людям, и в том, что люди рождены друг для друга, ты же, сверх того, поставлен над людьми, как баран над стадом овец или бык над стадом коров. Обоснуй это глубже, начав с положения: "Если не атомы, то вседержительница-природа". Но если так, то менее совершенные существа существуют ради более совершенных, более же совершенные друг для друга.

Во-вторых, - в том, каковы люди за столом, на ложе и т. д., в особенности же какую власть имеют над ними их основоположения, и с каким самомнением они делают свое дело.

В-третьих, - в том, что если в данном случае люди поступают правильно, то не следует сердиться на них, если же неправильно, то, очевидно, против воли или по неведению. Ведь всякая душа против воли лишается как истины, так и отношения к другому человеку, сообразного его достоинству. Ведь людям очень не нравится слыть несправедливыми, неблагодарными, жадными и, одним словом, заблуждающимися по отношению к ближним.

В-четвёртых, - в том, что ты и сам во многом заблуждаешься и подобен им; если же и не впал в какие-нибудь заблуждения, то не чужд порождающим их склонностям. Это справедливо, если от подобных заблуждений удержали тебя трусость, честолюбие или какое-нибудь другое дурное побуждение.

В-пятых, - в том, что ты даже не уверен, заблуждаются ли они. Ведь чужая душа - потёмки. И вообще многому следует поучиться, прежде чем с уверенностью высказываться о чужих поступках.

В-шестых, - в том, что предаваться чрезмерной досаде или негодованию значит забыть о мимолётности человеческой жизни и о предстоящей всем скорой смерти.

В-седьмых, - в том, что не поступки людей в тягость нам - их настоящий источник в руководящем начале этих людей, - а наши убеждения. Устрани же убеждения, пожелай освободиться от суждения об этих поступках, как о чем-то ужасном - и гнева как и не бывало. Но как устранить их? Размышляя о том, что для тебя нет ничего постыдного в этих поступках. Ибо, если ты будешь считать злом не только постыдное, то и тебе не избежать многих заблуждений и стать разбойником, или ещё кем-нибудь в этом роде.

В-восьмых, - в том, насколько последствия гнева и огорчения по поводу чего-либо более тягостны, нежели то, что вызывает гнев и огорчение.

В-девятых, - в том, что благожелательность, если она искренняя, а не напускная, есть нечто неодолимое. Что, в самом деле, сделает тебе разнузданный насильник, если ты останешься неизменно благожелательным к нему и, при представившемся случае, будешь кротко вразумлять его, а в тот самый момент, когда он собирается сделать тебе зло, ты, сохраняя спокойствие, обратишься к нему: "Не нужно, сын мой: мы рождены для другого. Я-то не потерплю вреда, но ты потерпишь". Далее, следует толково и в общем виде показать ему, что это действительно так, и что ни пчёлы, ни животные, рождённые для стадной жизни, не поступают таким образом. Но это нужно сделать без насмешки и издевательства, а любвеобильно, без затаённой обиды, не принимая учительского тона и не стремясь удивить присутствующих, или с глазу на глаз, или, если присутствуют посторонние.

Помни об этих девяти правилах, как бы получив их в дар от муз. И пока ещё жив, стань, наконец, человеком! Следует в равной степени избегать как гнева, так и лести в отношениях к людям: и то, и другое противно общественности и приносит вред. В приступе гнева никогда не забывай, что ярость не свидетельствует о мужестве, а, наоборот, кротость и мягкость более человечны и более достойны мужа, и сила, и выдержка, и смелость на стороне такого человека, а не на стороне досадующего и ропщущего. Чем ближе к бесстрастию, тем ближе и к силе. Как огорчение, так и гнев обличают бессилие. И огорчающийся, и гневающийся - ранены и выбыли из строя. Если хочешь, то прими и десятый дар от самого Мусагета {Аполлона}. Требование, чтобы дурные люди не заблуждались - безумно, ибо означает стремление к невозможному. Соглашаться же с тем, чтобы они были таковыми по отношению к тебе - нелепо и достойно тирана.

Комментарий

В этом размышлении Марк Аврелий приводит 9 небольших правил, данных нам музами. Они отражают взгляд императора на природу, человека и его место в мире. Рассмотрим каждое из них:

1. Стоики верили, что Вселенная устроена целесообразно: все в ней существует ради какой-то цели, и находится на своем месте. Так, по иерархии, низшие существа существуют для высших, поэтому мы пользуемся благами природы, употребляем в пищу животных и пр. Но человек, стоящий над всеми прочими уровнями, наделен божественным разумом. Он должен понимать свою ответственность перед "братьями меньшими", а также перед другими, равными ему людьми. Люди существуют друг для друга и не должны быть средствами для удовлетворения тщеславия. Более того, если такой человек философ, или император, как Марк Аврелий, который глубже понимает жизнь или имеет власть. Если в мире все неслучайно (не атомы), а закономерно и имеет смысл, то мы должны реализовывать себя наилучшим образом, находясь на своем месте.

2. Очень проницательное, поистине "психологическое" наблюдение. Марк Аврелий говорит, что убеждения людей влияют на их поведение и поступки (и в обратную сторону). Это можно проследить по тому, как человек ведет себя в повседневных вещах, что он говорит и во что верит. Образ мышления, привычки, стереотипы - все это отражается даже в мелочах, и наблюдая, можно составить примерное представление, кто находится перед тобой.

3. Сократовский принцип, разделяемый стоиками: "Человек творит зло по незнанию". Никто из людей не хочет быть несправедливым, порочным или заблуждаться осознанно. Так происходит против своей воли (например, когда заставляют пойти на такое), или из заблуждения, когда человек не понимает, что для него и окружающих на самом деле лучше. Поэтому не стоит сердиться слишком сильно, ведь "они не ведают, что творят".

4. Не стоит забывать, что ты также подвержен страстям и заблуждениям, как и другие люди, даже если пока избежал серьезных ошибок. Тем более, что избегание ошибок может быть продиктовано трусостью, честолюбием или другими "низкими движениями души".

5. "Чужая душа - потемки", и мы никогда не можем быть уверены до конца, чем руководствовался человек и действительно ли он сделал худший выбор. Потому не стоит бросаться осуждать и клеймить других. Лучше спокойно извлекать полезный опыт и работать над самим собой.

6. Жизнь слишком коротка, чтобы копаться в прошлом, сокрушаясь по былым ошибкам, сильно на что-либо злиться и постоянно находиться в раздражении. Лучше отпускать гнетущие мысли, усмирять чувства и наслаждаться моментом проживания, пока он еще есть.

7. Причина нашего гнева и разочарований - не в поступках других людей, а в наших собственных суждениях. Есть известное выражение: "*Чтобы не разочаровываться, не нужно очаровываться*", - где очарование - это наше собственное представление (желание) о том, как человек должен себя вести, чтобы нам было хорошо. Мы как бы говорим "*я буду любить тебя только в том случае, если ты будешь соответствовать моим взглядам*". Но каждый человек - это отдельная личность, за образ мыслей и действий которого мы не отвечаем. А если мы не можем это изменить, остается примириться. Не следует ожидать от людей многого, и не придется расстраиваться.

8. Последствия гнева и огорчений тяжелее повода для них. Неприятная (реальная) ситуация проходит, а дальше мы остаемся наедине с фантомами, существующими только у нас в голове, и именно они продолжают доставлять боль и неудобства. Эпиктет говорил, что потакание страстям укрепляет саму привычку такого потакания. Нужно учиться отпускать ситуацию, чтобы прошлое оставалось в прошлом, освобождая душу для вещей приятных, а не гнетущих.

9. Марк Аврелий говорит, что настоящая благожелательность (искренний мотив помочь и вразумить) неодолима. Человек, который искренне добр, неуязвим перед злом, а в глазах других он может заслужить уважение и посеять зерна сомнений к порочному образу жизни. Если мы начинаем отвечать грубостью на грубость, кричать в ответ на крик, обстановка будет только накаляться. Напротив, аккуратное воззвание к разуму, поэтапный разбор ситуации и поиск компромиссов помогают снизить градус накала и даже заставить другого стыдиться своего поведения. Обращайся к обидчику без насмешки и издевательства, без менторского тона, не обижаясь и не стремясь выглядеть лучше в глазах присутствующих. Искренность и спокойствие порой творят чудеса.

10. Дополнительное наставление, данное от самого Аполлона. Марк Аврелий подытоживает все сказанное, добавляя очень верную вещь: мы должны следовать этим правилам в первую очередь ради сами себя, чтобы сохранить в себе человека. "*Чем ближе к бесстрастию, тем ближе и к силе*" - говорит император. Мы можем наставлять и вразумлять, но требовать, чтобы люди не заблуждались - безумие (ибо невозможно, поскольку заблуждаться все равно будут). Но и терпеть их зло по отношению к себе, безропотно снося все обиды - нелепо. То есть, Аврелий осуждает гнев и раздражение, но не призывает к христианскому смирению и бездействию. Стоик должен реагировать на несправедливость, но разумно и с достоинством, не уподобляясь тем, кто действует порочно.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXV. Об однозначности и достаточности добродетели (ч. 1)

2025-03-04T11:36:57.652Z

Текст

Я тебя щадил и до сих пор довольствовался немногим: пропуская все запутанное, давал тебе только отведать доказательства, приводимые нашими в подтвержденье тому, что одной добродетели довольно, чтобы сделать жизнь вполне счастливой. А теперь ты велишь мне изложить все умозаключенья, сколько их есть, - и наши, и придуманные с тем, чтобы выставить нас на смех; но если я захочу это сделать, получится не письмо, а книга. Я много раз заверял тебя, что не нахожу в доводах этого рода никакого удовольствия. Стыдно выходить в битву во имя богов и людей, вооружившись шилом.

*"Разумный человек умерен; умеренный стоек; стойкий безмятежен; безмятежный не знает печали; кто не знает печали, тот блажен; значит, разумный блажен, а разумности довольно для блаженной жизни".*

Вот что возражают на это умозаключение некоторые перипатетики. Безмятежный, и стойкий, и не знающий печали - все это надо толковать так: "безмятежным" зовется не тот, кто никогда не волнуется, а тот, кто волнуется редко и умеренно; и "не знающий печали", по их словам, - это тот, кто печали не поддается, кто грешит этим пороком не часто и не слишком сильно, ибо человеческая природа отказала нам в том, чтобы чья-нибудь душа была недоступна печали, а мудреца скорбь не побеждает, не затрагивает, и прочее в этом роде, в соответствии со своим ученьем. Они не устраняют страсти, а умеряют.

<...> Они говорят, что "мудрец зовется безмятежным так же, как называются "бескосточковыми" не те финики, где вовсе нет твердых зерен, а те, где они не так тверды". Но это неправда. Как я понимаю, муж добра - не тот, в ком меньше зла, а тот, в ком его нет. Дело не в том, чтобы пороки были малы, а в том, чтобы их не было, а иначе, если будут хоть какие-то, они вырастут и опутают человека. Зрелое и большое бельмо ослепляет глаз, но и небольшое замутняет его.

Если ты допустишь у мудреца страсти, разум будет им не равен, и его смоет словно потоком; особенно же если ты оставишь мудрому не одну страсть, чтобы он с нею боролся, а все их. Целой толпою страсти, пусть и умеренные, сильнее, чем одна, даже и неистовая.

Человек жаден до денег, но не слишком, честолюбив, но умеренно, гневлив, но отходчив, непостоянен, но не мечется туда-сюда, похотлив, но не до умопомраченья. Нет, лучше тому, кем одна страсть владеет целиком, чем такому, кто одержим всеми понемногу.

<...> Далее, если разум в чем и помогает, так только в том, что не дает страсти возникнуть; а возникнув вопреки ему, она вопреки ему и укоренится, ибо легче воспрепятствовать ее рождению, чем выдержать ее натиск. Стало быть "умеренность" эта лжива и бесполезна, и думать о ней надо так же, как о призывах не слишком сильно сходить с ума, не слишком сильно хворать.

Управлять можно только добродетелью, а не душевными недугами - их легче искоренить, чем обуздать. Есть ли сомнение в том, что застарелые и упорные пороки человеческого духа, которые мы называем болезнями: скупость, жестокость, распущенность, неверность долгу - умерить нельзя? Значит, нельзя умерить и страсти, от которых прямой путь к порокам.

Далее, если ты дашь хоть немного воли скорби, страху, алчности и другим дурным порывам, они выйдут из-под твоей власти. Почему? Да потому что предметы, их возбуждающие, - вне нас. Они и растут смотря по тому, велики или малы вызывающие их причины. Тем сильнее будет страх, чем окажется больше или ближе то, что пугает; тем острее желание, чем обильнее награда, надежда на которую его разжигает.

Коль скоро нам не подвластно то, есть ли в душе страсти, то сила их - и подавно: если ты дашь им возникнуть, они будут расти вместе со своими причинами и какими только смогут стать, такими и будут. Прибавь и то, что они, как бы ни были ничтожны, всегда набирают силу: ведь все, что нам на погибель, не соблюдает меры. Болезнь легка сначала, когда подкрадывается, а потом больное тело гибнет и от самого малого прибавленья жара.

Кто настолько безумен, чтобы поверить, будто в нашей власти исход тех вещей, чье начало нам не подвластно? Откуда мне взять силы покончить с тем, чего я не в силах был не допустить? Между тем преградить доступ легче, чем задушить, допустивши.

А некоторые говорят о таком различии: "Если человек воздержан и разумен, то дух его по своему обычному состоянию и свойствам спокоен, но в итоге не спокоен. По обычному своему состоянию дух его не подвержен ни волненьям, ни скорби, ни страху, но есть множество внешних причин, способных его волновать".

Вот что примерно они хотят сказать: он хоть и не гневлив, но иногда бывает в гневе; хоть и не боязлив, но иногда боится; то есть порок боязливости ему чужд, но чувство боязни знакомо. Если согласиться с этим, то боязнь, появляясь все чаще, перейдет в порок, и гнев, допущенный в душу, изменит состоянье этой души, прежде не знавшей гнева.

И далее: кто не презирает внешних причин и чего-то боится, тот, когда надо будет храбро идти на огонь и клинки ради родины, законов и свободы, будет мешкать и пойдет сердцу вопреки. А в мудром такого двоедушия быть не может.

Комментарий

В этом письме Сенека обсуждает ключевой вопрос стоической философии: "Достаточно ли добродетели для счастья?". Затрагивая смежные темы, он полемизирует с перипатетиками (последователями Аристотеля).

Дело в том, что стоики были жесткими ригористами, особенно в отношении этики. Их система моральных ценностей бинарна: есть либо добродетель ("арете") - единственное истинное благо, либо порок - единственное истинное зло. Это похоже на правило *исключенного третьего* в логике, когда высказывание может быть только истинным или только ложным. Например, в классическом силлогизме про Сократа, философ либо смертен, либо бессмертен. Он не может быть "немного смертен" или "бессмертен наполовину".

На первый взгляд такая позиция может показаться странной, ведь в жизни много неоднозначных, контекстуальных ситуаций, со своими полутонами. Например, убийство человека по умолчанию рассматривается как зло, но убийство убийцы или кого-то потенциально опасного, уже заставляет задуматься. Сам убийца причиняет несчастье кому-то другому, творя зло, но, вполне может стараться ради счастья своей семьи, которая в стараниях видит добро, даже если не подозревает о его реальных делах.

Однако, если начнем анализировать ситуацию даже с учетом контекста, как бы "дробя" ее на более мелкие детали и рассматривая их по отдельности, то каждая деталь вполне может быть определена как однозначное добро или зло. Это похоже на работу транзисторов в компьютере, передающих электрический сигнал, где 1 - это "да", а 0 - "нет". Транзисторов может набраться миллионы, но каждый отдельный функционирует очень просто.

В такой системе взглядов есть свои плюсы. Стоики выработали четкие моральные ориентиры без "серых зон", облегчающие принятие решений, и снимающие стресс от неопределенности. У человека меньше простора для лавирования, если он заранее определился с моральными нормативами и имеет на руках готовый шаблон к действию. Также это не позволяет внешним обстоятельствам определять моральные решения, и задает идеал, к которому нужно стремиться.

Однако, не обошлось и без минусов. Несмотря на имеющийся идеал в виде фигуры "мудреца", на деле он оказывается недостижим. По стоикам, человек продвигающийся к добродетели все еще остается порочным, т.е. когда он движется к условной черте, за которой его уже можно определить как добродетельного, он все это время порочен также, как и люди ничего не делающие в нравственном смысле. Конечно "продвигающихся" стоики выделяли как заслуживающих уважения, но с технической стороны учения оставались непреклонными.

Человек не транзистор и он всегда будет давать слабину, договариваться с совестью и ошибаться. Хуже, что недостижимость идеала может вызывать ощущение постоянной неудовлетворенности и моральной неполноценности, перерастая в фанатизм. Еще один минус - двойственность сознания, в виде разрыва между высоким идеалом и реальной жизнью, приводящего к внутреннему конфликту. Контекст не всегда может быть учтен правильно, порождая излишнюю строгость к себе или самобичевание в случае промаха. Тем не менее, стоическая дисциплина отвечала духу эпохи и позволяла людям сохранить в себе человека даже в самых невыносимых условиях.

Итак, споря с перипатетиками, Сенека отвергает любые полутона: "*Муж добра - не тот, в ком меньше зла, а тот, в ком его нет*". Он использует метафору бельма на глазу - даже маленькое бельмо мешает зрению. Ключевой аргумент Сенеки: если допустить страсти, пусть и умеренные, разум не сможет их контролировать. Любой зависимый человек знает, что как только он дорвется до соблазна, сразу увязнет в омуте, обнулив все наработанные достижения умеренности. Поэтому, заключает Сенека, лучше не распыляться на множество мелких страстей, надеясь на силу воли, которая их удержит. Скорее они суммируются и создадут кумулятивный эффект. Гораздо проще иметь одну сильную страсть, и уже с ней целенаправленно бороться.

А лучше не иметь страстей вовсе и легче их предотвратить заранее, чем пытаться разгребать последствия: "*легче воспрепятствовать ее рождению, чем выдержать ее натиск*". Он опровергает идею "умеренности" в пороках, сравнивая это с призывами "*не слишком сильно сходить с ума*". Собственно, все то же правило исключенного третьего: человек либо сошел с ума, либо нет. Также Сенека утверждает, что страсти связаны с внешними причинами, которые мы не можем контролировать. Если позволить страстям возникнуть, они будут расти вместе с внешними причинами. Например, когда в нас зарождается страх, он растет вместе с приближением объекта или ситуации его вызывающей. Именно поэтому страсти лучше сдержать на корню, чем допустить и бороться с последствиями.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXIV. О прогулке и работе с информацией

2025-02-09T10:50:05.658Z

Текст Сенеки

Те поездки, что прогоняют мою вялость, полезны, я думаю, и для здоровья, и для занятий. Почему они полезны для здоровья, ты видишь сам: если пристрастье к наукам делает меня ленивым и мешает заботиться о теле, то так я упражняюсь хоть за чужой счет. А почему они полезны для занятий, я тебе объясню. Ведь я не перестаю читать, а это, по-моему, необходимо - во-первых, чтобы не довольствоваться самим собой, во-вторых, чтобы, зная исследованное другими, судить о найденном и думать о том, что еще нужно найти. Чтение питает ум и дает утомленному занятиями отдохнуть за другим занятием.

Нельзя только писать или только читать: одно из этих дел удручает и отнимает силы (я имею в виду перо), второе рассеивает и расслабляет. Нужно в свой черед переходить от одного к другому и одно другим умерять, чтобы собранное за чтением наше перо превращало в нечто существенное.

<...> мы должны подражать пчелам: вычитанное из разных книг разделять, потому что порознь все сохраняется лучше, а потом, употребив все тщание и все способности ума, слить разные пробы и добиться единого вкуса, так что, даже если будет видно, откуда что-то взято, оно должно выглядеть иным, нежели там, откуда было взято. Ведь то же самое в нашем теле делает без нашего старанья сама природа.

Съеденная пища лишь обременяет желудок, покуда остается, какой была, и плавает в нем твердыми кусками; только изменившись, превращается она в силу и в кровь. Пусть то же самое будет и со всем, что питает наш ум: нельзя, чтобы почерпнутое оставалось нетронутым и потому чужим.

Его нужно переварить, иначе это будет пища для памяти, а не для ума. Будем верны тому, с чем согласны, усвоим его так, чтобы из многого возникло одно, как из отдельных чисел получается одно, если меньшие разрозненные количества обнимет один подсчет. То же пусть сделает и наша душа: все, что помогло ей, пусть она скроет и показывает лишь то, чего сама добилась в итоге.

<...> Разве ты не видел, как много голосов в хоре? И все они сливаются в единый звук. Есть в хоре голоса высокие, есть низкие, есть средние, сопровождают их флейты, - но отдельные голоса скрыты, явно слышен голос всех. <...> То же самое хочу я видеть и в нашей душе: пусть она вместит много искусств, много наставлений, много примеров из разных веков, но пусть все это придет в согласие.

Ты спросишь, как этого можно достичь? - Постоянным вниманием, - не делая ничего иначе, как по совету разума. Если ты захочешь его послушаться, он тебе скажет: "Немедля оставь все, за чем гоняются; оставь богатства - они или опасны для владельца, или обременительны. Оставь наслажденья, и телесные, и духовные, - они изнеживают и расслабляют. Оставь поиски почестей - это вещь спесивая, пустая и непостоянная, ей нет конца, она всегда в тревоге, не видно ли кого впереди, нет ли кого за плечами, всегда мучится завистью, и притом двойной. Видишь, как несчастен человек, если и тот, кому завидуют, завидует тоже.

<...> В делах человеческих ко всему, что на первый взгляд возвышается только над совсем уж низким, ведут крутые и трудные подступы. Неровною дорогой взбираются к вершине почестей. А если тебе угодно будет взойти на эту высоту, до которой не подняться фортуне, ты увидишь все почитаемое самым высоким у своих ног, хоть подъем твой будет пологим.

Комментарий

Вероятно под "поездкой" Сенека имеет в виду полезную для ума и тела прогулку. Со времен античности известна такая вещь, как "философская прогулка", когда мыслитель бродил со своими учениками, о чем-то рассуждая. Гулять можно и в одиночестве, как это делал, например, Фридрих Ницше.

Есть исследования, утверждающие, что во время прогулки улучшается кровообращение в мозге и мыслительный процесс становится продуктивнее, не говоря об общем тонусе для организма. Это же подтверждают изучающие программирование: когда не можешь решить какую-то задачу, стоит отвлечься и прогуляться. Часто решение приходит в голову совершенно спонтанно.

Дальше Сенека произносит очень важную и глубокую фразу: "*Его {почерпнутое} нужно переварить, иначе это будет пища для памяти, а не для ума*". Человек может быть эрудированным, но без глубокого осмысления информации, в памяти у него отложится просто набор разрозненных фактов. Он может восхищать собеседников, но стоит капнуть глубже, и окажется, что такой человек "все знает, ничего не понимая". Только тщательное осмысление и проработка материала позволят вынести пользу из книг или других ресурсов. Отдельные факты должны интегрироваться в "сетку знаний", связываясь воедино и образуя систему.

Сенека сравнивает процесс усвоения знаний с тем, как пчелы собирают нектар с разных цветов и превращают его в мед. Он призывает не просто запоминать прочитанное, но "переваривать" его, чтобы знания стали частью собственного мышления, и рассортировывались в голове, будто по ячейкам сот.

Однако, только узнавать информацию "рассеивает и расслабляет", поэтому нужны записи собственных мыслей на базе почерпнутого. Если кажется, что мы не можем сказать ничего нового, такая проработка углубляет собственное понимание предмета, и все равно является полезной. Вспоминая одну из фраз, сказанную Михаилом Жванецким: "*Даже неточное цитирование уже кое-что свое!*".

Вторая хорошая аналогия - с хором. В нем звучат голоса разной высоты, под разное музыкальное сопровождение, но все это сливается в единую гармонию. Так и душа может собирать крупицы знаний отовсюду, но главное, чтобы они связываясь, приходили в согласие.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXIII. О практике самоанализа, вреде алкоголя и казуистики

2025-01-17T12:01:05.014Z

<...> я выполню твой приказ и охотно напишу обо всем, что я делаю и в каком порядке. Буду теперь все время за собою наблюдать и проверять каждый мой день - дело весьма полезное. Оттого мы и становимся такими скверными, что никто не оглядывается на свою жизнь. О том, что придется делать, мы думаем, да и то редко, а о сделанном и не думаем, - хотя как раз прошлое подает советы на будущее!

Нынешний день остался цел, никто не отнял у меня и часа, и я разделил его между постелью и чтением, оставив лишь немного на телесные упражненья. За это я должен быть благодарен старости: они обходятся мне совсем недорого, я устаю, едва начав двигаться, а усталость цель всяких упражнений, даже самых усиленных.

<...> К чему же я теперь прилежу душою? Вот к чему. Со вчерашнего дня меня занимает мысль, ради чего это самые разумные мужи подыскивали для важнейших вещей пустые и путаные доказательства, которые при всей их истинности, так похожи на ложь.

Зенон, великий муж основатель нашей школы, столь стойкой и незапятнанной, хочет отпугнуть нас от пьянства. Послушай, какие он строит умозаключения насчет того, что человек добра не бывает пьян: "Пьяному никто не доверит ничего тайного; человеку добра тайны доверяют, значит, человек добра не бывает пьян". А вот как потешаются над этим хитрым заключением, сопоставив с ним подобное же (довольно будет привести одно из многих): "Спящему никто не доверит ничего тайного; человеку добра тайны доверяют, значит, человек добра не спит".

Посидоний защищает нашего Зенона единственным возможным способом, но и так, на мой взгляд, его не защитить. Вот что утверждает Посидоний: "пьяный" говорится в двух смыслах, - и о том, кто не в себе от выпитого вина, и о том, кто постоянно напивается и подвержен этому пороку. Зенон имеет в виду не того, кто напился, а того, кто постоянно напивается: ему не доверят тайны, которую он может разгласить во хмелю.

Это неверно. Ведь первое умозаключение относится к тому, кто пьян сейчас, а не к тому, кто будет пьян. Ты согласишься, что между пьяным и пьяницей большая разница: пьяный, может быть, пьян впервые и не подвержен этому пороку, а пьяница нередко бывает и не под хмелем. Вот я и понимаю это слово так, как велит обычное его значение, особенно если его употребил человек, проповедующий точность и взвешивающий слова. Прибавь к этому, что Зенон, понимая так это слово и желая, чтобы мы его так понимали, сам двусмысленностью искал возможность подвоха, - а этого нельзя делать, если ищешь истину.

Но пусть он даже и имел в виду такой смысл; второе утвержденье, - будто привыкшим пьянствовать не доверяют никаких секретов, ложно. Подумай сам, как часто солдатам, вовсе не всегда трезвым, и военачальник, и трибун, и центурион поручают такое, о чем надо молчать. Готовя убийство Гая Цезаря (того, который захватил государство, взяв верх над Помпеем), Тиллию Цимбру доверяли не меньше, чем Гаю Кассию. Кассий всю жизнь пил только воду, Цимбр не знал удержу ни в пьянстве, ни в ссорах. Насчет этого он и сам шутил: "Как мне перенести, чтобы надо мною был кто-то, если я и вина не переношу?"

Пусть каждый назовет известных ему людей, которым вино нельзя было доверить, а тайну - можно. Но один пример, который пришел мне на память, я приведу, чтобы он не забылся: ведь в жизни всегда пригодятся славные примеры, и не всегда за ними нужно обращаться к старым временам.

Блюститель Города Луций Писон как однажды начал пить, так с тех пор и был пьян; большую часть ночи он проводил в попойке, потом спал до шестого часа (это и было его утро). Но свои обязанности по охране Города он выполнял весьма прилежно. Ему давали тайные поручения и Божественный Август, когда сделал его наместником Фракии, которую он усмирил, и Тиберий, когда, отправляясь в Кампанию, оставлял в Городе многое, что было ему подозрительно и ненавистно.

Позже - потому, я думаю, что ему так повезло с пьяницей Писоном, - он назначил городским префектом Косса, человека степенного, скромного, но всегда хмельного, так что порой его выносили из сената, куда он являлся с попойки и где засыпал непробудным сном. И однако Тиберий своей рукой писал ему много такого, что не считал возможным передать даже через собственных прислужников. И ни одной тайны - ни государственной, ни доверенной частным лицом - Косе не разболтал.

Стало быть, надо покончить с разглагольствованиями насчет того, что, мол, душа, побежденная хмелем, над собою не властна; что как от винного сусла лопаются бочки и отстой, лежавший в глубине, силою жара вздымается вверх, так и в нас, когда бродит вино, все скрытое в глубине поднимается и выносится наружу; что, нагрузившись сверх меры неразбавленным вином, люди не могут удержать в себе ни пищу, ни тайну и выкладывают все - и свое, и чужое.

Хоть такое и бывает часто, но не реже и мы обсуждаем самые насущные дела с теми, за кем знаем пристрастие к выпивке. Значит, ложен этот выставляемый в защиту Зенона довод, - будто тому, кто привык напиваться, ничего нельзя доверить по секрету. А насколько было бы лучше открыто обличить пьянство и перечислить его пороки! Тогда его стал бы избегать всякий приличный человек, а не только совершенный и мудрый, которому довольно утолить жажду, который, когда разгорится веселье и зайдет - не из-за него, а из-за других, - слишком далеко, все же остановится и допьяна не напьется.

Мы еще посмотрим, придет ли дух мудреца в расстройство от лишнего вина и будет ли мудрый делать то, что всегда делают пьяные. А пока, если хочешь доказать, что муж добра не должен напиваться допьяна, зачем строить умозаключения? Скажи просто: стыдно загонять в себя больше, чем можешь вместить, и не знать меры потребного для собственной утробы; пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет, опьяненье - не что иное, как добровольное безумье. Продли это состояние на несколько дней, - кто усомнится, что человек сошел с ума?

<...> Где душой овладевает слишком сильный хмель, все скрытое зло выходит наружу. Пьянство не создает пороков, а только выставляет их напоказ: похотливый даже не ждет ухода в спальню, а тут же, не откладывая, позволяет себе все, чего хочется его сладострастью; бесстыдный при всех сознается в своей болезни, наглый дает волю и рукам, и языку. У спесивого растет чванство, у жестокого - свирепость, у завистливого - злость; всякий порок выходит на свободу.

Прибавь еще, что пьяный не помнит себя, слова его бессмысленны и бессвязны, глаза видят смутно, ноги заплетаются, голова кружится так, что крыша приходит в движение и весь дом словно подхвачен водоворотом; живот у него болит, оттого что вино бурлит и распирает внутренности. Все это еще терпимо, пока хмель в силе; а когда сон его ослабит и опьяненье переходит в расстройство желудка?

<...> Велика ли слава - много в себя вмещать? Когда первенство почти что у тебя в руках, и спящие вповалку или блюющие сотрапезники не в силах поднимать с тобою кубки, когда из всего застолья на ногах стоишь ты один, когда ты всех одолел блистательной доблестью и никто не смог вместить больше вина, чем ты, - все равно тебя побеждает бочка.

<...> С пристрастьем к вину неразлучна свирепость, потому что хмель вредит здравому уму и ожесточает его. Как от долгой болезни люди становятся плаксивыми, раздражительными, так что малейшая обида приводит их в бешенство, так от непрестанного пьянства становится свирепой душа. Когда она часто не в себе, то пороки, укрепленные привычным безумием, возникнув во хмелю, и без него не теряют силы.

Так говори прямо, почему мудрый не должен пить допьяна: покажи на деле, а не на словах, до чего отвратительно и вредно пьянство, - ведь это нетрудно. Докажи, что так называемые наслаждения, едва перейдут меру, становятся муками. А если ты какими-то доводами доказываешь, будто мудрец, сколько бы ни выпил вина, не собьется с правильного пути, даже если начнет буйствовать, - то можешь строить и такие умозаключенья: мудрец не умрет, выпив отравы, не заснет, приняв снотворное, а проглотив чемерицу, не извергнет сверху и снизу все, что будет у него в утробе. Нет, если ноги у него заплетаются, и язык тоже, то какие у нас основания думать, что он частью пьян, а частью трезв?

В принципе письмо легенькое и основная идея - это обличение пьянства. Сенека красноречиво описывает воздействие алкоголя на человека, который, говоря прямо, превращает его в свинью. Человек под градусом либо открывает путь пороку, затрагивающему самые темные уголки его души, либо просто перестает быть собой, а это сродни обману. Важно, что пьянство по словам стоика порок не создает, но делает его очевидным. Под воздействием алкоголя люди теряют самоконтроль, и их худшие черты выходят на поверхность. Сенека выделяет следующие последствия пьянства:

Утрата контроля над телом и речью.
Усиление существующих пороков (гнев, похоть, зависть).
Разрушительное воздействие на душу и тело.
Утрата способности к ясному мышлению.

Это все понятно, но в письме есть несколько интересных моментов.

Первый касается практики осмысления дня, рефлексии по поводу пережитого. Луцилий просит Сенеку писать ему обо всем, что с ним случается за день, и философ находит это чрезвычайно полезным. Мы много думаем о будущем, но редко рассматриваем прошлое с позиции полезного опыта, необходимых выводов из совершенных ошибок. Здесь отражается один из ключевых принципов стоицизма - жизнь с осознанием и самонаблюдением, чтобы избежать упущений в своих действиях. Очевидный выход - ведение дневника по примеру Марка Аврелия. Если делать это долго и регулярно, качественные изменения не заставят себя ждать.

Второй момент - это критика софистики и казуистики Зенона, основателя стоицизма. Несмотря на безусловное уважение к первопроходцам, Сенека с Эпиктетом делали замечания там, где какие-то положения казались им ошибочными или глупыми. Философия, в отличие от религии - не догматична. Если в рамках учения есть противоречия и нестыковки, тем хуже для учения и следует его реформировать. Если человек, каким бы уважаемым и умным он ни был, говорит глупость - она остается глупостью, с которой нужно бороться.

Зенон приводил пример: "Пьяному никто не доверит ничего тайного; человеку добра тайны доверяют, значит, человек добра не бывает пьян". Фраза не просто является казуистикой, т.е. грубым обобщением частного случая, но и состоит из неверной предпосылки. Сенека приводит несколько примеров, когда людям обильно выпивающим доверяли дела и секреты государственного масштаба, с чем они справлялись лучше любого трезвого. Это нам также показывает, что Сенека прекрасно владел логикой и риторикой, но римские стоики в отличие от предшественников развивали практическую этику, все дальше уходя от чистого теоретизирования.

Сенека говорит, что если ты хочешь показать негативную сторону пьянства - говори прямо, кем человек становится, как работают страсти, почему быстро настает пресыщение и желания оборачиваются мукой. Иначе логически правильные (по форме) высказывания можно переворачивать как угодно, но пользы от этого нет никакой.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Практические духовные упражнения

2025-01-14T16:14:39.079Z

Заключительная глава книги, в которой Пильюччи приводит практические рекомендации. Это не набор доктрин, потому что философский путь каждого человека индивидуален. Можно дать примерное направление, но как именно по нему идти, каждый решает сам. Всего рекомендаций 12, лучше выписать их на лист и закрепить на видном месте. Каждый день нужно сосредотачиваться на конкретном совете, перечитывая его, вникая, и в любую свободную минуту применять на практике.

Поскольку мы говорим о стоической системе и действуем с опорой на нее, вспомним основные положения:

Добродетель - высшее благо, а все остальное безразлично. Добродетель благотворно влияет на человека всегда, при любых обстоятельствах, и помогает правильно использовать другие предпочтительные блага - здоровье, богатство, образование, деньги... Стоик стремится к приобретению предпочтительных безразличных вещей и избегает непредпочтительных только в том случае, если это не вынуждает его пренебрегать своей добродетелью.
Жизнь в согласии с природой. Вселенная сделала нас социальными животными, наделенными разумом. Отсюда, наше предназначение - применять разум для построения лучшего общества.
Дихотомия контроля. Если мы здоровы психически, наши решения и поступки полностью находятся под нашим контролем. Все остальное - вне него. Отсюда, мы должны заботиться о том, что зависит от нас, а ко всему остальному относиться безразлично.
Практика развивает четыре стоические добродетели:

Мудрость - умение правильно ориентироваться в сложных жизненных ситуациях.
Мужество - способность вести себя физически и нравственно правильно перед лицом любых обстоятельств.
Справедливость — способность относиться к каждому человеку независимо от его положения в обществе по-доброму и с сочувствием.
Умеренность — проявление воздержанности и самоконтроля во всех сферах жизни.

Теперь рассмотрим духовные упражнения, составленные на основе "Энхиридиона" Эпиктета:

Анализируйте ваши впечатления

Так вот старайся говорить всякой неприятной фантазии <впечатлению>: "Ты являешься всего лишь умственным представлением и притом вовсе не тем, чем кажешься". Затем исследуй его и испытай по тем правилам, какие у тебя имеются. Прежде всего задайся вопросом, относится ли это видение к тому, что в нашей власти, или к тому, что вне ее. И если оно относится к тому, что вне нашей власти, то пусть у тебя под рукой будет следующее суждение: "Ко мне это отношения не имеет" <"Это не моя забота">.

C этого начинается дихотомия контроля. Нужно анализировать свои реакции на людей, на сказанные ими слова и внешние обстоятельства. При этом, не нужно делать поспешных выводов и эмоционально реагировать. Если что-то смущает, нужно отстраниться от ситуации, взяв паузу и задаться вопросом, что в рамках ситуации находится в моей власти, а что нет.

Напоминайте себе о бренности вещей

В каждом из предметов, очаровывающих душу, приносящих пользу и вызывающих к себе любовь, помни говорить себе, каков он, начав с предметов самых незначительных. Если ты любишь горшок, говори: "Я люблю горшок <вещь из хрупкого фарфора>". Ведь если он разобьется, это не приведет тебя в смятение. Если ты любишь своего ребенка или жену, говори, что ты любишь человека <смертного>. Ведь если он умрет, это не приведет тебя в смятение.

Эпиктет призывает не к равнодушию, а наоборот - ценить каждый миг, проведенный с родными и близкими, потому что однажды это может закончиться. Человек смертен, такова его природа, как природа горшка подразумевает возможность разбиться. Стоик не идет по пути самообмана, а принимает данность, какой бы неприятной она ни была. Цените то, что имеете, находя время для внимания и заботы, помня о скоротечности жизни и разных обстоятельствах.

Всегда делайте оговорку: "Мы полагаем, а жизнь располагает"

Всякий раз, когда ты собираешься взяться за какое-нибудь дело, напоминай самому себе о том, какого рода это дело. Если ты отправляешься помыться, представь себе происходящее в бане — там люди брызгают на соседей водой, толкаются, бранятся, крадут друг у друга. Вот так с большей для себя безопасностью ты возьмешься за это дело, если тотчас скажешь самому себе: "Я хочу помыться и при этом сохранить свое естественное намерение <следовать своей природе, применяя разум к социальной жизни>". И точно так же в каждом деле. Ведь таким образом, если что-то помешает тебе помыться, у тебя будет наготове сказать: "Я хотел не только помыться, но и сохранить мое естественное намерение. Но я не смогу сохранить его, если стану негодовать на происходящее".

Поход в баню - отличная метафора. Человек идет помыться, но он должен осознавать, что в бане находятся и другие, порой не слишком цивилизованные люди. Или Пильюччи приводит пример с походом в кино: мы хотим спокойно и в полумраке посмотреть фильм, но люди могут достать смартфоны и светить нам в глаза экранами, громко чавкать попкорном, или устраивать клоунаду с комментариями. Нужно помнить, что не все в жизни идет так, как мы хотим, но в нашей власти сохранить собственное достоинство, не ругаясь, не отвечая грубостью на грубость и т.д. Умение не путать свои желания, даже вполне обоснованные, с объективным ходом вещей во Вселенной — один из признаков мудрости человека.

Применяйте добродетель здесь и сейчас

Помни, что в каждой случайности следует искать, обращаясь к самому себе, какой способностью ты обладаешь для пользования ею. Если ты увидишь красивого юношу или девушку, ты обретешь способность воздержания. Если будет предложен труд <или боль>, ты обретешь выдержку, а если подвергнешься поношению, обретешь терпение. И тебя, обретающего такую привычку, не увлекут за собой твои фантазии <со временем ты обретешь уверенность, что нет такого случая, достойно вынести который у тебя нет нравственных сил>.

Нужно использовать любую трудную ситуацию для упражнения в добродетели, чтобы самосовершенствоваться и становиться лучшим человеком. Согласно учению стоиков, каждый жизненный вызов — прекрасная возможность поработать над собой, и Эпиктет указывает, как искушения или трудности способствуют укреплению определенной добродетели. Например, при виде красивого человека мы можем сдерживать свою плотскую страсть, или быть умеренными, проходя мимо забегаловки с вкусной, но вредной едой. Так мы со временем научимся меньше испытывать искушение.

Второй пример касается боли и болезни. Ни то, ни другое не находятся в нашей власти, но мы можем управляться с ними при помощи внутреннего психологического настроя - дать себе установку, что мы сделаем все, что в наших силах, дабы вылечиться и в дальнейшем проводить заблаговременную профилактику. Перенося тяготы, мы можем использовать внутреннее приятное ощущение самопреодоления для стимула к дальнейшей борьбе.

Остановитесь и сделайте глубокий вдох

Помни, что обижает не тот, кто бранится или бьет, но мнение об этих вещах, будто бы они причиняют обиду. Итак, всякий раз, когда кто-то станет раздражать тебя, знай, что тебя привело в раздражение твое мнение. Поэтому старайся прежде всего не дать увлечь себя собственным представлениям. Ты легко справишься с собой, лишь только получишь время на передышку.

Эпиктет говорил, что воспринимать оскорбления нужно так, как если бы вы были камнем, ведь камень невозможно пронять, ему все равно. Можно также подключать чувство юмора и иронию, против которых обидчики бессильны. А дальше рационально исследовать наши впечатления и пытаться понять, что именно нас задевает или злит. Для этого, как мы уже отмечали, нужно перейти из возбужденного состояния (и из конфликтной ситуации) к спокойствию: остановиться, сделать глубокий вдох, не повышать градус, стараясь выйти из перепалки, а затем, может быть прогулявшись вокруг квартала, все обдумать.

Смотрите на ситуацию со стороны

Замысел природы можно постичь из того, в чем мы с ней не противоречим друг другу, например, когда слуга соседа разобьет кубок, принято тотчас говорить, что в этом нет ничего необычного. Знай, что, когда будет разбит и твой кубок, тебе следует поступить точно так же, как когда разбился кубок соседа. Перенеси это и на вещи более значительные. Умер чей-то ребенок или жена? Всякий скажет, что такое свойственно людям. Но когда у кого-нибудь самого кто-то умрет, он тотчас кричит: "Увы, я несчастный!" Следовало ему, однако, помнить, что мы испытываем, услыхав о несчастьях других.

Эпиктет напоминает нам, как по-разному мы относимся к одному и тому же событию, когда оно происходит с другими людьми и когда затрагивает непосредственно нас. Гораздо легче воспринимать, сохраняя невозмутимость, когда мелкие и большие неприятности происходят с кем-то другим. Дело в том, что мы физиологически не способны на такую эмпатию по отношению к другим людям, иначе, если горевать по каждому, как по собственным потерям, можно сойти с ума. Но и посочувствовать человеку нужно. При этом, важно помнить, что у Вселенной нет любимчиков и мы всегда должны помнить, видя горе других людей, что неприятности неизбежны, и ценить то время, пока они далеки.

Лучше говорить мало, но по существу

По большей части храни молчание. В противном случае веди немногословную речь о необходимом. Изредка, когда требуют обстоятельства, говори, но не о случайных вещах — гладиаторах, конных ристаниях, атлетах, кушаньях и напитках, о чем обычно ведут речи. В особенности ничего не говори о людях с порицанием или похвалой и не сравнивай их.

Античной мудрости принадлежит фраза: "*Молчи до тех пор, пока твои слова не станут ценнее твоего молчания*". Это относится к пустой болтовне "ни о чем", к которой мы так привыкли. Подобные разговоры ничего полезного не прибавляют к личности и ничему не учат. То же самое относится и к сплетням, вредным еще и в моральном плане, поскольку это обсуждение третьего лица, которое не может себя защитить. Это не говорит о том, что все разговоры должны быть высокоинтеллектуальными, иначе человек рискует выпасть из обыденного общения. Скорее нужно поменьше говорить о "гладиаторах", и стараться почаще поднимать серьезные темы, рассказывать о том, что вы недавно почерпнули в книгах или лекциях, о чем размышляли.

Выбирайте правильных друзей

Пиры с людьми посторонними и непричастными к мудрости отвергай. Но, если когда-нибудь доведется, внимательно следи за тем, чтобы не опуститься до поведения невежды. Знай, что если друг твой замаран, то, общаясь с ним, даже если сам был чист, неизбежно замараешься.

Совет отлично соотносится с предыдущим. Нужно стараться формировать круг общения из таких людей, которые "лучше" нас, которые чему-то могут нас научить, и расти рядом с ними. Или по крайней мере выбирать таких друзей, которые станут зеркалом нашей души, помогут увидеть все наши недостатки и понять, над чем нужно работать. Лучше быть последним в числе лучших, чем первым из худших, ведь это приведет к застою и единственный возможный путь в таких условиях - путь вниз.

Отвечайте на оскорбления с юмором

Если сообщат, что кто-то плохо отзывается о тебе, не старайся оправдываться. Напротив, ответь: "Этот человек не знал о прочих моих пороках, иначе он не ограничился бы только этими.

В совете 5 мы уже сказали про юмор и иронию. Здесь же Эпиктет демонстрирует, как самоуничижительная реплика позволяет разрядить обстановку, оставляя нападающего ни с чем. Есть мнительные, склонные к обидам люди, которые принимают оскорбления слишком близко к сердцу и терзаются ими часами, а то и днями, размышляя, почему обидчик так сказал. В то время как обидчик скорее всего уже и забыл о ситуации. Помните: никто кроме вас не позаботится о вашей психике, а нервы ни к чему хорошему не приводят.

Не говорите много о себе

В беседах не упоминай часто и неуместно о своих делах и невзгодах. Ведь насколько тебе приятно вспоминать о пережитом, настолько же другим будет малоприятно слушать о твоих злоключениях.

Часто человеку приятно говорить о своих проблемах, потому что это позволяет эмоционально разгрузиться и потешить тщеславие посредством утешений. Но важно понимать, что такой разговор ставит собеседника в неудобное положение, ведь не каждый умеет выражать сочувствие (а правила приличия обязывают), да и своих проблем у него хватает, чтобы "загружаться" еще и чужими. Гораздо лучше развивать способность к самоконтролю, а также умение слушать. И то, и то другое способно заместить удовольствие от сочувствия. Очень многого можно добиться, просто научившись слушать. У Харуки Мураками в одном из романов была замечательная фраза: "*Много у тебя в жизни людей, которые бы говорили с тобой о тебе?*". Может быть стать именно таким собеседником?

Говорите без осуждения

Некто моется быстро? Не утверждай, что он моется плохо, но скажи, что он моется быстро. Некто пьет много вина? Не утверждай, что он поступает плохо, можно только сказать, что он много пьет. Ведь, не разобравшись в этом, откуда ты можешь знать, действительно ли он поступает плохо. Таким образом, ты не сможешь брать воспринимаемые образы вещей, а соглашаться при этом с другими тобой не воспринятыми.

Мы так устроены, что все пытаемся категоризировать, выражая в конкретных терминах. Это дарит ощущение понимания и определенности. Однако в сфере межличностных отношений это приводит к навешиванию ярлыков, будто мы ставим "диагноз". Таков путь оценочных суждений, вместо попыток понять человека, его мотивы и стимулы. Поэтому нужно учиться отличать реальные факты, подтверждаемые наблюдениями, и отказываться от личной интерпретации, основанной на эмоциях и частных предпочтениях. Например, ваш знакомый перестал следить за собой. Вместо того, чтобы упрекать его в "неряшливости", попытайтесь понять, в результате чего произошли такие перемены в его жизни, с чем это связано и нужна ли какая-то помощь?

Размышляйте о каждом прошедшем дне

Сну не дай низойти на свои усталые очи, каждое за день свершенное дело пока не рассмотришь: "В чем преступил я? Что сделал? Какой мною долг не исполнен?" С этого ты начав, разбирай по порядку. И следом кайся в дурных деяньях своих, или радуйся — добрым.

Составление стоического дневника - одна из мощнейших техник саморефлексии по примеру Марка Аврелия. Эпиктет говорит о том же: необходимо осмыслять каждый прожитый день, сосредоточившись на событиях, имеющих этический аспект: каким сегодняшним поступком я могу гордиться, где я допустил слабость, что нужно подкорректировать и т.д. Полезны размышления и на общефилософские проблемы. Для отслеживания прогресса, и чтобы разгружать голову, лучше записывать. В завершении приведем фрагмент из Сенеки:

…Ее <душу> нужно каждый день призывать к ответу. Так делал Секстий: завершив дневные труды и удалившись на ночь ко сну, он вопрошал свой дух: «От какого недуга ты сегодня излечился? Против какого порока устоял? В чем ты стал лучше?» Гнев станет вести себя гораздо скромнее и перестает нападать на нас, если будет знать, что каждый вечер ему придется предстать перед судьей. Что может быть прекраснее такого обыкновения подробно разбирать весь свой день? До чего сладок сон после подобного испытания себя, до чего спокоен, до чего глубок и свободен! Душа сама себя похвалила или предостерегла; свой собственный тайный цензор и соглядатай, она теперь знает свой нрав и свои привычки. Я стараюсь не упускать такой возможности и каждый день вызываю себя к себе на суд. Когда погаснет свет и перестанет развлекать взгляд, когда умолкнет жена, уже знающая про этот мой обычай, я придирчиво разбираю весь свой день, взвешивая каждое слово и поступок: ничего я от себя не утаиваю, ничего не обхожу. В самом деле, что мне бояться своих ошибок, если я могу сказать себе: «Смотри, впредь не делай этого; сейчас я тебя прощаю»… Добрый человек радуется предостережению: а иной, чем он хуже, тем сильнее злится на пытающихся его исправить.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы

Письмо LXXXII. О смерти и добродетели

2025-01-13T13:09:08.785Z

<...> Мне, например, пусть лучше будет плохо, чем легко. "Плохо" понимай в том смысле, как привык говорить народ: тяжко, трудно, в заботах. Мы часто слышим такие похвалы тем, чьей жизни завидуют: "Ему живется легко!" Но ведь это значит: "Он человек изнеженный!" Понемногу душа делается дряблой и бессильной, под стать тому безделью и лени, в которых она погрязла. Но разве не больше подобает мужу даже чрезмерная твердость? Избалованные боятся смерти - и делают свою жизнь подобной ей. А ведь лежать, отдыхая, и лежать в могиле - не одно и то же!

Ты скажешь: "Да не лучше ли лежать хотя бы так, чем вертеться в водовороте дел?" - И то и другое гибельно - и судорога, и столбняк. По-моему, труп и тот, что лежит в благовониях, и тот, который волокут крюком. Досуг без занятий науками - смерть и погребенье заживо.

Что пользы уединиться? Как будто поводы для тревог не погонятся за нами и через моря! В какое убежище не проникнет страх смерти? За какими стенами, в каких подземельях можно жить так спокойно, чтобы не бояться боли? Где бы ты ни скрылся, вокруг будет шуметь человеческое зло. Много его вне нас, и оно ходит вокруг, чтобы обмануть, чтобы настигнуть, много и в нас самих, и оно бушует даже среди одиночества.

Нужно возвести вокруг несокрушимую стену философии, которую фортуна, сколько бы ни била осадными орудиями, не возьмет никогда. В недосягаемом месте та душа, что покинула все внешнее и отстаивает свою свободу в собственной крепости: никакое копье до нее не долетит. У фортуны руки не так длинны, как мы думаем: ей не схватить никого, кроме тех, кто льнет к ней.

Так будем держаться от нее как можно дальше - это удастся сделать, только познав и себя, и природу. Пусть каждый знает, куда он идет и откуда взялся, что для него хорошо, что плохо, чего он ищет и чего избегает, что есть разум, отличающий то, к чему должно стремиться, от того, чего следует бежать, укрощающий безумие желаний и смиряющий жестокость страхов.

Некоторые думают, что они подавили все это и без философии. Но когда живших безопасно испытает какое-нибудь бедствие, тогда и будет вырвано у них позднее признанье. Громкие слова уйдут из головы, когда пытатель потребует протянуть руку, когда смерть придвинется ближе. Тогда можно сказать: Легко тебе было издалека бросать вызов бедам! Вот боль, которую ты объявлял терпимой! Вот смерть, против которой ты произносил мужественные речи! Свистят бичи, блещет клинок. Вот теперь-то нужна и отвага, и твердое сердце!

А сделает его твердым неустанное размышление, если только ты будешь упражнять не язык, но душу и готовить себя к смерти, - а сил и мужества противостоять ей не даст тебе тот, кто словесными ухищрениями попытается убедить тебя, будто смерть не есть зло. Право, Луцилий, лучший из людей, приятно посмеяться над этими греческими глупостями, которые я, к моему собственному удивленью, еще не выбросил из головы.

Наш Зенон прибегает к такому умозаключению: "Зло не может быть славным, смерть бывает славной, значит, смерть не есть зло". - Ты своего добился - избавил меня от страха! После таких слов я не поколеблюсь склонить голову под меч. Но не угодно ли тебе говорить серьезнее и не смешить идущего на смерть? Не легко сказать, кто глупее - тот ли, кто верит, будто такой уловкой погасил страх смерти, или тот, кто пытается ее распутать, словно это не чистое празднословие.

Ведь сам Зенон предложил противоположную уловку, основанную на том, что смерть мы причисляем к вещам безразличным (греки их называют **ἀδιάφορα**, "адиафора"). "Безразличное, - говорит он, - не бывает славным, смерть бывает славной, значит, смерть не безразлична". Видишь, к чему украдкой ведет эта уловка. Не смерть бывает славной, а мужественная смерть. Когда ты говоришь: "безразличное не бывает славным", я соглашусь с тобой в том смысле, что славным бывает только связанное с безразличным. Я утверждаю, что безразличное (то есть ни хорошее, ни плохое) - это и недуг, и боль, и бедность, и ссылка, и смерть.

Само по себе все это славным не бывает, но и без этого нет ничего славного: хвалят не бедность, а того, кого она не покорила, не согнула, хвалят не ссылку, а того, кто, отправляясь в ссылку, не горевал, хвалят не боль, а того, кого боль ни к чему не принудила; никто не хвалит смерть - хвалят того, у кого смерть отняла душу, так и не взволновав ее.

Все это само по себе не может быть ни честным, ни славным; но к чему приблизилась и прикоснулась добродетель, то она делает и честным, и славным. Эти вещи стоят как бы посредине, и все дело в том, что приложит к ним руку - злонравие или добродетель. <...>

Так и всему, что мы называем "безразличным" и "стоящим посредине": богатствам, могуществу, красоте, почестям, царской власти, и наоборот - смерти, ссылке, нездоровью, страданиям, и всему, чего мы больше или меньше боимся, дает имя добра или зла злонравие либо добродетель. Кусок железа сам по себе не горяч и не холоден, но в кузнечной печи он раскаляется, в воде остывает. Смерть становится честной благодаря тому, что честно само по себе: добродетели и душе, презирающей все внешнее.

Но и то, Луцилий, что мы называем "средним", не одинаково: ведь смерть не так безразлична, как то, четное или нечетное число волос растет на голове. Смерть - не зло, но имеет обличье зла. Есть в нас любовь к себе, и врожденная воля к самосохранению, и неприятие уничтоженья; потому и кажется, что смерть лишает нас многих благ и уводит от всего, к чему мы привыкли. И вот чем еще отпугивает нас смерть: здешнее нам известно, а каково то, к чему все перейдут, мы не знаем и страшимся неведомого. И страх перед мраком, в который, как люди верят, погрузит нас смерть, естествен.

Так что даже если смерть и принадлежит к вещам безразличным, пренебречь ею не так легко: нужно закалять дух долгими упражнениями, чтобы вынести ее вид и приход. <...> А если ты даже и убедишься, что все это сказка и усопших ничего не ждет из того, что внушало им ужас, - подкрадывается новая боязнь: ведь одинаково страшно и быть в преисподней, и не быть нигде.

Так разве мужественно пойти на смерть наперекор всему, что внушено нам давним убеждением, не есть один из самых славных и великих подвигов человеческого духа? Ему никогда бы не подняться к добродетели, если бы он считал смерть злом; он поднимется, если сочтет ее безразличной. Природа не допускает, чтобы кто-нибудь отважно шел на то, что считает злом; всякий будет медлить и мешкать, а сделанное поневоле, с желаньем увильнуть не бывает славным. Добродетель ничего не делает по необходимости.

<...> Наши хотят представить уловку Зенона истинной, а вторую, ей противоположную, обманчивой и лживой. Я не проверяю их ни законами диалектики, ни хитросплетеньями дряхлых ухищрений, но считаю, что неприемлем весь этот род вопросов, когда спрошенный полагает, что его запутали, и, вынужденный соглашаться, отвечает одно, а думает другое. Во имя истины нужно действовать проще, против страха - мужественней.

Я предпочел бы все, что они накрутили, распутать и разъяснить, чтобы не навязывать сужденье, а убеждать. Войско, построенное для боя, идущее на смерть за жен и детей, - как его ободрить? <...> Как ободрить их, чтобы они телами загородили дорогу лавине, обрушившейся на весь народ, и ушли из жизни, но не со своего места? Неужто сказать им: "Зло не может быть славным; смерть бывает славной, значит, смерть не есть зло"? Вот убедительная речь! Кто после нее поколеблется броситься на вражеские клинки и умереть стоя? А Леонид - как храбро обратился он к воинам! "Давайте-ка завтракать, соратники: ведь ужинать мы будем в преисподней!" - вот что он сказал. И ни у кого кусок не выпал из рук, не завяз в зубах, не застрял в горле; все обещали быть и за завтраком, и за ужином.

А тот римский вождь, который, посылая солдат пробиться сквозь огромное вражеское войско и захватить некое место, сказал им: "Дойти туда, соратники, необходимо, а вернуться оттуда необходимости нет". Видишь, как проста и повелительна добродетель! Кого из смертных, запутав, вы сделаете храбрее, кому поднимете дух? Нет, вы его сломите, ибо меньше всего можно умалять его и насильно занимать хитроумными мелочами тогда, когда готовится нечто великое.

Нужно избавить от страха смерти не триста, а всех смертных. Как ты им докажешь, что она не зло? Как победишь предрассудки, если люди впитали их во младенчестве и питали на всем своем веку? Где ты найдешь помощь? Что ты ска жешь человеческой слабости? Что ты скажешь, дабы воспламенить людей и бросить в гущу опасностей? Какой речью разрушишь этот единодушный страх, какими силами ума искоренишь упорствующее против тебя убеждение рода человеческого? Будешь нанизывать лукавые слова, сплетать каверзные вопросы? Больших чудовищ бьют большими снарядами.

Очень богатое на детали письмо, позволяющее лучше понять позднестоическую философию. В нем Сенека ярко иллюстрирует, почему римские стоики отказались от дальнейшей разработки логики, периодически критикуя то Хрисиппа, то Зенона.

Но обо всем по порядку.

Сенека начинает с того, что трудная жизнь, полная испытаний, приоритетнее для философа, чем легкая и беззаботная. Праздность и безделье приучают человека к развращающим наслаждениям, которыми никогда нельзя насытиться. В то же время, с ними не хочется расставаться, поскольку это приятно. Такой человек счастлив лишь тогда, когда его желания удовлетворяются, но их отсутствие может его сломить, а смерти он боится как огня, ведь это конец всему приятному и накопленному. Трудности, напротив, показывают человеку истинную сторону жизни без прикрас, ее обманчивость и бренность. Закаленная в лишениях душа проще переносит любые потрясения и не держится за временное, а значит лучше подготавливается к смерти.

"Занятия философией, как практикой жизни, - говорит Сенека, - позволяют человеку выстроить внутреннюю крепость (известный стоический образ), которая защищает душу от внешних потрясений и страхов". Только познание себя и природы вещей помогает осознать, что подлинное благо и зло определяются не внешними обстоятельствами, а добродетелью или пороком. Для этого требуется как образование, так и практический опыт разных сценариев. Такую крепость невозможно пробить, ведь это душа, понимающая азы мироустройства, принимающая естественный ход жизни и не привязанная к внешнему. Человек больше не боится что-либо утратить, лучше переносит лишения и осознает собственную временность.

Здесь Сенека переходит к критике Зенона (отца-основателя стоицизма), или "греческих аргументов". Зенон пытался логически доказать, что смерть не является злом, поэтому ее не нужно бояться. Для Сенеки такие аргументы бесполезны и даже смешны. Каждый человек их плюс минус понимает, но само понимание никак не избавляет от страха. Нужно что-то еще. И вот это "еще" - долгие духовные упражнения. А иначе получается, что "легко тебе было издалека бросать вызов бедам! Вот боль, которую ты объявлял терпимой! Вот смерть, против которой ты произносил мужественные речи! Свистят бичи, блещет клинок. Вот теперь-то нужна и отвага, и твердое сердце!". Можно сколько угодно умничать, когда это касается других, но смерть не забывает ни про кого, и тебе придется испытать всю палитру пугающих переживаний.

В своих умствованиях Зенон доходит до того, что исключает смерть из категории "безразличного", говоря о "славной смерти". Но это абсурдно, потому что характер смерти придается добродетелью. Славная не сама смерть, а мужество, с которым человек ее встречает. Или же отсутствие мужества, и тогда хвастаться здесь нечем. Как биологическое явление смерть конечно является в терминологии стоиков "безразличной" - ни хорошей, ни плохой. Это просто естественный процесс, с которым ничего нельзя поделать. Лишь действия человека и его отношение к смерти могут придать ей нравственное измерение.

Смерть, по словам Сенеки, имеет обличие зла, потому что у человека есть врожденная тяга к самосохранению. Организм спасает себя до последнего и в этом смысле смерть считается чем-то чужеродным. Нам не хочется расставаться с накопленным, приятным, а также пугает либо наказание за проступки, либо неизвестность, "ничто", которое ни одна фантазия не может осмыслить до конца. Как же быть? - Тренировать добродетель, вроде "мужества".

Сенека вспоминает ободрение Леонида к своим войнам: "Давайте-ка завтракать, соратники: ведь ужинать мы будем в преисподней!", или слова римского вождя: "Дойти туда, соратники, необходимо, а вернуться оттуда необходимости нет". Нужна не логика, а простота, которой орудует добродетель. Человек может умереть во имя высшей цели, лишь бы она была благой, или во имя большинства, что является актом крайнего альтруизма, а быть может и благодаря некоторому тщеславию, ощущая свое превосходство над неизбежностью, собственную непоколебимость перед лицом неминуемого. В любом случае, победа над страхом - самая большая победа в жизни.

Подводя итог, выделим основную идею: Сенека учит принимать трудности и смерть как естественные части жизни, укрепляя душу философией и добродетелью. Он отвергает бесплодные теоретические рассуждения в пользу внутренней работы над собой и реального мужества, которое проявляется в действиях, а не в словах.

End.

Больше интересного контента о философии и не только в ТГ-канале Гераклитовы слёзы