Holy

Орлиный страж. Глава 69. Жизнь как сон

2025-08-07T01:11:51.820Z

Прошло менее получаса с момента происшествия, как Тан Сы во главе императорской гвардии нашел Ли Сяо и Сюй Линъюня у реки.

Ли Сяо ничего не сказал и только распорядился:

— Свяжите его.

Сюй Линъюнь не сопротивлялся и не пытался вырваться. Тан Сы не знал, на какую очередную неудачу наткнулся Сюй Линъюнь. Когда он уже отдавал приказ найти веревку, Ли Сяо снова произнёс:

— Ладно, ничего не делайте.

С этого момента Сюй Линъюнь больше не произнес ни слова, и Ли Сяо тоже молчал.

Вернувшись в резиденцию Цзянчжоу, Ли Сяо просидел там всю ночь, а на рассвете приказал:

— Позовите Сюй Линъюня.

Ли Сяо сидел во внутреннем дворе, тускло освещённым солнцем, когда привели старика.

Ли Сяо произнёс:

— Вчера ты сказал своей внучке…

— Ваше Величество, — прошептал Сюй Линъюнь.

Ли Сяо проигнорировал его и продолжил:

— Я похож на господина Сюя?

Старик стоял на коленях и поднял голову. Сюй Линъюнь затаил дыхание. Спустя мгновение старик произнёс:

— Прошло много лет, уже и не вспомнить…

Сюй Линъюнь тяжело вздохнул, а Ли Сяо рявкнул:

— Говори ясно!

Старик поспешно ответил:

— Да-да... Господин, как к вам обращаться? Бровями, глазами и переносицей вы очень похожи на покойного господина Сюя.

Ли Сяо в изнеможении откинулся на спинку стула, а Сюй Линъюнь вздрогнул.

— Убить его? — спросил Сюй Линъюнь.

Ли Сяо медленно покачал головой.

Сюй Линъюнь снова спросил:

— А где гунгун Си?

Ли Сяо резко поднял голову, уставившись на него.

— Не знаю. — Ли Сяо, словно мертвец, слабо пробормотал сам про себя: — Почему?

Сюй Линъюнь вышел на улицу и позвал:

— Генерал Тан.

Тан Сы подошёл, и они недолго переговорили вполголоса. Внезапно Ли Сяо вскочил, подошёл к окну и, дрожа, услышал слова Сюй Линъюня.

— Пусть приготовят успокоительный отвар, Его Величество простудился, — сказал Сюй Линъюнь. — И сварите жидкой каши, чего-нибудь лёгкого. Его потряс тот пожар на днях.

Тан Сы спросил:

— А в чём провинился этот человек?

Сюй Линъюнь улыбнулся:

— Старикан выжил из ума и нес всякую чепуху. Дайте ему денег и отправьте домой, только предупредите, чтобы никому не болтал о том, что произошло сегодня.

Тан Сы со смехом сказал:

— Вот уж лишние хлопоты.

Ли Сяо немного успокоился, но в голове у него царил полный хаос. Он опустил шторы и вернулся на кушетку.

В комнате, куда не проникал дневной свет, стояла кромешная тьма. Ли Сяо был словно прокажённый, страшащийся света. Что делать? Собственными руками убить Сюй Линъюня? Но он не мог этого сделать. Посоветоваться с кем-то? Но кто мог подсказать ему, как поступить?

Его самым надёжным подчинённым был командир императорской гвардии Тан Сы, но что он мог для него сделать? Нет, Тан Сы тоже не был его человеком. Ли Сяо невольно горько усмехнулся.

Ещё со времён Тан Хуна весь клан Тан был мечом дома Ли. Они хранили верность только императору Великой Юй. По логике вещей, Тан Сы должен быть предан Сюй Линъюню. Если правда откроется, первым, кто поднимет меч на Ли Сяо, будет именно Тан Сы, ведь его долг помочь взойти законному императору на трон.

Вдовствующая императрица... Она даже не была его родной матерью. Ли Сяо усмехнулся, не в силах поверить. Брови Сюй Линъюня были точь-в-точь как у неё. Она носила под сердцем десять месяцев Сюй Линъюня, а не его.

Линь Вань... Она прибыла выйти замуж за Сюй Линъюня, а не за Ли Сяо.

Мир словно сошёл с ума.

Наиболее правильное решение — немедленно убить Сюй Линъюня и продолжить быть императором, больше никогда не вспоминая об этом.

Но разве это то, чего он на самом деле хотел? Да и в чём вина Сюй Линъюня? Он наконец-то нашёл спутника — человека, рождённого с ним в один день, первое прикосновение с которым случилось ещё в первый день, в первый шичэнь их жизни, в общей ванночке.

С того самого дня, как его возвели на драконий трон, Ли Сяо не знал ни мгновения истинной радости. Появление Сюй Линъюня подарило ему товарища. Если бы ему сказали собственными руками убить его, Ли Сяо ни за что не смог бы этого сделать.

Женское милосердие, женское милосердие... Вопреки всему Ли Сяо успокоился и задал себе вопрос: чего он на самом деле добьётся, убив Сюй Линъюня?

Трона, который изначально ему не принадлежал. На пути к нему гибнут столько людей, и лишь тот, кто взошёл на него, понимает истинную цену... Как, например, Чэнцзу. Но это не то, чего он хотел.

Ли Сяо вдруг ощутил всю глубину своего горя. Столько лет он с благоговением слушал предания о предках, но оказывается, человек, которым он всю жизнь восхищался, вовсе не был его родственником! Между ним и Ли Цинчэном не было ни капли общей крови!

Что делать, если оставить Сюй Линъюня в живых? Отослать его подальше? Или держать рядом, не спуская с него глаз?

По логике вещей и исходя из чувства долга Ли Сяо должен был убить его. Семья Сюй погибла от рук его отца, а сын должен расплатиться за грехи отца... Ли Сяо сошёл с высокого трона и в одночасье превратился в безродного пса, потерявшего семью. Всё это было делом рук рода Ли. Те, кто стоял за этим, уже мертвы, и Сюй Линъюнь тоже...

Дверь распахнулась, и Ли Сяо, словно одержимый безумец, уставился на Сюй Линъюня, тяжело дыша.

Он смотрел на него тем же, что и всегда, спокойным и естественным взглядом.

— Ваше Величество, время принять лекарство, — сказал Сюй Линъюнь.

Он поставил отвар на низкий столик у кровати, затем поджал ноги и сел рядом.

Ли Сяо молча смотрел на лекарство.

Сюй Линъюнь улыбнулся:

— Оно не отравлено, вы зря беспокоитесь.

Ли Сяо покачал головой, поднял чашу и выпил до дна. Горький отвар обжёг горло.

Сюй Линъюнь открыл маленькую коробочку с засоленным черносливом. Ли Сяо, словно нетерпеливый ребёнок, безмолвно уставился на его руки.

Сюй Линъюнь дал Ли Сяо одну штуку и сказал:

— Поспите немного, поговорим, когда проснётесь.

Ли Сяо устало кивнул и, не раздеваясь, лёг на кушетку, погружаясь в сон. Сюй Линъюнь взял его крупную руку в свою, пальцы Ли Сяо сначала неловко сжались, а потом вдруг вцепились в пальцы Сюй Линъюня, будто ухватившись за спасительную соломинку.

Успокоительный отвар подействовал. Проснувшись, Ли Сяо ощутил небывалое душевное спокойствие, будто очнулся от долгого сна. Однако Сюй Линъюнь, свернувшийся калачиком на полу, напомнил ему о том, что всё это было наяву, а не во сне.

Ли Сяо засунул руку за пазуху, достал два выцветших свидетельства о рождении, сделанных двадцать четыре года назад, и вновь и вновь всматривался в отпечатки пальцев.

Ли Сяо медленно проговорил:

— Линъюнь, Чэнцзу в своё время же выпил «Жизнь во хмелю», верно?

Ресницы крепко спящего Сюй Линъюня чуть дрогнули, ровное дыхание прервалось.

Ли Сяо продолжил:

— Когда в следующей жизни он родится в простой семье и все его прошлые деяния станут не стоящими внимания, словно плывущие облака, что он тогда почувствует?

Сюй Линъюнь равнодушно ответил:

— Этого не предугадать. Возможно, ему это придётся по душе, поскольку он больше никому ничего не будет должен.

Ли Сяо снова спросил:

— После того, как Чэнцзу и Фан Цинъюй переродились, они сохранили память о прошлой жизни... Но почему в истории нет об этом упоминаний?

Сюй Линъюнь беззаботно произнёс:

— А что бы изменилось, если бы они были?

Ли Сяо долго смотрел на Сюй Линъюня, но тот лишь рассмеялся в ответ.

— Ваше Величество, что вы теперь намерены делать? — спросил Сюй Линъюнь.

Ли Сяо ответил:

— А чего ты от меня ждёшь? Чтобы я вернул тебе престол?

Сюй Линъюнь ограничился лишь четырьмя словами:

— Он мне не нужен.

— Твой императорский двор, твоя жена и дети, твои родители… — медленно проговорил Ли Сяо. — Всё это твоё. Ты и есть император.

Сюй Линъюнь улыбнулся, но промолчал, а затем сказал:

— Я — Сюй Линъюнь, а вы — император. Раз уж не казнили меня, отпустите. Я больше не появлюсь перед вами. Вы останетесь на троне, а я останусь самим собой, Линъюнем.

Ли Сяо сказал:

— Почему учитель поменял нас местами? Пока я не пойму этого, не отпущу тебя.

— Почему? — Сюй Линъюнь на мгновение изменился в лице.

Ли Сяо покачал головой, прищурившись. Ему казалось, что Сюй Линъюнь всё ещё что-то скрывает, и именно это является ключом ко всему.

Ли Сяо глубоко вздохнул и поднялся. Сюй Линъюнь подошёл, чтобы помочь ему одеться. Правитель и его слуга стояли перед большим медным зеркалом, когда Ли Сяо снова спросил:

— Почему тебе не нужна страна?

Сюй Линъюнь пробормотал:

— Я даже себя готов вам отдать, что уж говорить о стране?

Ли Сяо надел воинский халат, несколько мгновений посмотрел на Сюй Линъюня, а затем произнёс:

— Твои чувства мне понятны. Я не хочу твоей смерти именно потому... что не хочу предать эти чувства.

— А вы зачем сидите на этом троне? — вдруг спросил Сюй Линъюнь.

— Я уже говорил об этом учителю, — Ли Сяо вздохнул и медленно продолжил: — Когда восточные границы будут умиротворены и наступит спокойная жизнь, я передам бремя правления Чэнцину. Тан Сы и Тин Хайшэн будут ему помогать. Я хочу покинуть столицу и в одиночку объехать все провинции Центральной равнины, чтобы увидеть землю, которую наши предки защищали ценой своей крови.

— Тогда поехали, — сказал Сюй Линъюнь. — Я подожду вас, и мы отправимся вместе.

Ли Сяо замер. Внезапно он заметил, что в прекрасной улыбке Сюй Линъюня сквозило что-то опьяняющее. Словно то, что он искал всю жизнь, было так близко, но оставалось недосягаемым. Он распахнул перед ним тяжёлые двери зала Лунъян, и за ними буйно цвели цветы.

— Я останусь в Цзянчжоу, — сказал Сюй Линъюнь. — Когда захотите уйти, приезжайте.

Ли Сяо спросил:

— Ты не вернёшься в столицу?

Сюй Линъюнь покачал головой:

— Я останусь здесь, чтобы хранить таблички предков и родовой дом. Если когда-нибудь засомневаетесь и испугаетесь, что правда откроется, пришлите человека убить меня. Я всегда буду здесь.

Сказав это, он улыбнулся и ушёл.

Ли Сяо слегка склонил голову, разглядывая Сюй Линъюня, словно не узнавая его, пока тот не скрылся за дверью.

В тот же день Ли Сяо покинул Цзянчжоу. Гун Фаньжэнь лично пришёл проводить его, но гунгун Си так и не появился.

Никто не знал, куда пропал гунгун Си. Ли Сяо чувствовал, что здесь что-то нечисто. Возможно, он в тот день подслушал разговор и сбежал, чтобы спасти свою шкуру.

Ли Сяо вдруг совершенно пал духом. Нужно было отпустить Сюй Линъюня в столицу, а самому остаться хранить родовой дом и таблички невинно убиенных родителей.

Однако, если тщательно подумать, императорский трон нельзя передать другому просто по желанию. Семья Линь уже выдала дочь замуж за императора, сделав её императрицей. Замена на драконьем троне — это не просто спуск Ли Сяо вниз и возведение Сюй Линъюня наверх. За этим неизбежно последует кровавый переворот при дворе.

Все, включая Ли Чэнцина, Линь Вань и даже вдовствующую императрицу, могут оказаться под ударом.

Спустя полмесяца Ли Сяо вернулся в столицу, как ни в чем не бывало. Лишь тогда у него начал вырисовываться смутный план.

Огромный императорский дворец внезапно показался ему чужим. Все места, где он играл в детстве, привычные камни и украшения, беседки и павильоны, всё словно отвергало его. Как незваный гость, Ли Сяо не мог оставаться здесь ни минуты дольше.

В столице торговец медными рыбками нёс на плече деревянный шест. Дети весело смеялись, окружив его, и выбирали висящих под жердью медных рыбок. Сюй Линъюнь издали наблюдал за этим.

Закатное солнце окрашивало землю кровавым светом, длинная улица терялась в дали. Аромат весенних цветов и трав смешивался в воздухе, наполненном лёгкой вечерней усталостью. Медные рыбки были отлиты по одной форме, с раскрытыми ртами, блестящими глазами и чешуйчатыми хвостами, покрытыми глазурью.

Ли Сяо вернулся во дворец и сразу ощутил, что во внутренних покоях что-то изменилось.

Патрулирующие стражники сменились на незнакомые лица. Многие юные евнухи пропали и были вытеснены стариками, служившими ещё при предыдущем императоре.

Ли Сяо настороженно нахмурился, стоя в императорском саду. К нему подошёл старый евнух в сопровождении нескольких стражников:

— Вдовствующая императрица просит Ваше Величество немедленно проследовать в зал Янсинь.

Ли Сяо с мрачным видом окинул взглядом окружающих. Все смотрели на него как-то странно.

Когда он переступил порог зала Янсинь, тяжёлые двери за его спиной захлопнулись.

Вдовствующая императрица сидела внутри. Луч света падал на её тёмно-коричневые парчовые одеяния. Её состарившееся лицо было бледным. Ли Сяо жестом велел другим удалиться и медленно шагнул вперёд.

— Этот сын вернулся.

— Ваше Величество всё обдумали? — Голос вдовствующей императрицы был исполнен ледяной отстранённости.

Ли Сяо внимательно разглядывал приёмную мать, воспитывавшую его двадцать четыре года. Её носогубные складки выдавали неприступную строгость, а прищуренные глаза скрывали едва уловимую жестокость.

— Что именно? — спросил Ли Сяо.

Вдовствующая императрица поправила рукава и поднялась:

— Разумеется, решение о хунну. Мир или война.

Ли Сяо сделал шаг вперёд, по привычке протянув руку, чтобы поддержать её, но затем невольно отдернул ладонь.

Вдовствующая императрица бросила взгляд на его руку.

Ли Сяо ответил:

— Этот сын... ещё не решил.

Вдовствующая императрица произнесла:

— Ещё не решили? Разве вы не ездили в Цзянчжоу, чтобы посоветоваться по этому вопросу с учителем Фу Фэном?

Ли Сяо сказал:

— Учитель Фу Фэн скончался.

Вдовствующая императрица равнодушно отозвалась:

— Я слышала.

Ли Сяо не мог понять почему, но в голосе вдовствующей императрицы ему слышались нотки затаенной злобы. Так быть не должно. Разве она не должна горевать о смерти Фу Фэна? Неужели она всё узнала?

— А где гунгун Си? — спросил Ли Сяо.

— Откуда мне знать? — сразу же ответила вдовствующая императрица. — Это я хотела спросить Ваше Величество, где Чжэн Сиэр? Куда он пропал?

Ли Сяо сказал:

— Когда этот сын был... в Цзянчжоу, после похорон учителя Фу Фэна гунгун Си бесследно исчез...

На лице вдовствующей императрицы появилось недоумение. Её тонкие, как ивовые листья, брови слегка сдвинулись, а губы, подкрашенные тёмно-красной помадой, сжались. Выражение лица было удивительно похоже на Сюй Линъюня.

Ли Сяо на мгновение задрожал, и в нём внезапно вспыхнуло желание выхватить меч и пронзить ей грудь.

— Тогда это странно, — вдовствующая императрица снова села на стул и тяжело вздохнула. — Пусть Ваше Величество пошлёт кого-нибудь на родину этих старых костей. Говорят, это в Цинчжоу...

Ли Сяо медленно кивнул, но его опущенное лицо исказилось так, что скрыть выражение стало невозможно.

Он взглянул на пальцы вдовствующей императрицы с нефритовым кольцом долголетия и вдруг снова вспомнил отпечатки на свидетельствах о рождении.

— Если у матери-императрицы больше нет указаний, этот сын откланивается, — произнёс Ли Сяо.

— Ступайте, — вдовствующая императрица зевнула, поднеся руку ко рту, и взгляд Ли Сяо проследил за движением её кисти до самого лица.

— В последние дни я чувствую усталость, — сказала она. — Скажите императрице, чтобы пока не приходила.

Ли Сяо кивнул и, повернувшись, толкнул двери Янсинь.

— Ваше Величество, — вдруг снова окликнула его вдовствующая императрица.

— Мать-императрица, прошу, говорите. — Ли Сяо стоял спиной к вдовствующей императрице, глядя на сад перед залом.

Вдовствующая императрица сказала:

— Ваша мать... вдруг устала от дворца. Полжизни я потратила на заботы о вашем роде Ли, а теперь вы можете править самостоятельно. Хочу через некоторое время навестить родных в Циньчжоу и, возможно, остаться в тамошнем дворце... насовсем.

Ли Сяо ответил:

— Циньчжоу — прекрасное место, там любил отдыхать летом покойный император.

Вдовствующая императрица медленно кивнула и вздохнула:

— Ваше Величество.

Ли Сяо промолчал. В конце концов вдовствующая императрица так ничего и не добавила. С наступлением темноты Ли Сяо покинул зал Янсинь.

За ним следовали незнакомые стражи, пока Ли Сяо наконец не заметил знакомое лицо. Он велел всем остаться на месте, подошёл, отдал несколько распоряжений и лишь затем направился в зал Яньхэ.

Линь Вань лично вышла встретить его, но Ли Сяо лишь бегло кивнул. Вскоре во внешнем зале подали ужин, и Линь Вань спросила:

— Ваше Величество, во время поездки в Цзянчжоу что-то огорчило вас?

Ли Сяо медленно покачал головой и поднял взгляд на Линь Вань. Его глаза смотрели отчуждённо, наполненные необъяснимыми эмоциями.

Линь Вань с тревогой спросила:

— Ваше Величество уже виделись с матерью-императрицей?

Ли Сяо ответил:

— Что мать-императрица говорила в дни моего отсутствия?

Линь Вань ответила:

— Ваша покорная жена не знает. Внутренние покои охраняет новый отряд стражников, прибыло много новых людей. В последние дни вдовствующая императрица не вызывала вашу покорную жену и не виделась с Чэнцином, говорила лишь, что устала и хочет отдохнуть.

Ли Сяо сказал:

— Раз устала, впредь не нужно к ней ходить.

— Но... — Линь Вань в недоумении нахмурилась.

Ли Сяо отвел взгляд, уставившись на изысканные яства, переполнявшие стол. Он чувствовал, что не в силах проглотить ни кусочка.

— Ваше Величество, — тихо промолвила Линь Вань, — мать-императрица разгневана… из-за дел с хунну?

Ли Сяо резко поднял глаза и пристально посмотрел на Линь Вань. На её лице читалось лишь беспокойство без тени угрызений совести.

— Императрица, — произнёс Ли Сяо.

Сказать ей? В Ли Сяо мелькнул смутный порыв раскрыть Линь Вань правду о том, что её супруг не из рода Ли, а всего лишь подменённый ребёнок из истребленной семьи, всё имущество которой было конфисковано. Что она сделает, когда узнает? Если Линь И станет известно о его происхождении, это станет огромным преимуществом, ведь семья Линь уже выдала дочь замуж, их интересы неразрывно с ним связаны.

Если Линь И и его дочь узнают правду, Линь И непременно поможет ему скрыть все улики*, но когда он укрепится на троне, его происхождение станет неоспоримым доказательством в руках отца и дочери.

* Досл. «нить паутины (которая ведёт к жилью паука) и следы копыт лошади (или сверчка)» (蛛丝马迹).

Это доказательство будет крепко зажато в их руках, и в любой момент они смогут свергнуть его или оставить на престоле.

— Ничего, — сказал Ли Сяо. — Просто немного устал.

После ужина Ли Сяо всё ещё был рассеян. Ли Чэнцин, которого он не видел всего день, казалось, заметно подрос, словно свежая трава, тянущаяся к солнцу. Ли Сяо подхватил сына, посадил к себе на колени и начал покачивать. Мальчику это очень нравилось, он вцепился в рукав одежд Ли Сяо и не отпускал.

Линь Вань вышла принарядиться, а Ли Сяо, охваченный сильным беспокойством, продолжал играть с сыном. Чэнцин, пошатываясь, выбежал из зала. Он уже мог произносить простые звуки, но первым его словом не стало ни «мама», ни тем более «папа».

С тех пор как малыш научился говорить, он ни разу не обратился к кому-либо по имени, как ни старалась Линь Вань.

Многократно ему повторяли «отец-император» и «мать-императрица», но Ли Чэнцин лишь смотрел глазами навыкат и не произносил ни слова.

В конце концов Ли Сяо велел не торопить его, ведь обращаться к людям можно научиться и позже, и Линь Вань пришлось сдаться.

Сам Ли Сяо в детстве тоже начал говорить очень поздно. К двум годам он наконец освоил речь, но после возвращения из Цзянчжоу во дворец, оказавшись в незнакомой обстановке, снова замолчал. Поэтому он и не стал строго судить сына.

Няньки бросились было присматривать за ним, но Ли Сяо остановил их:

— Ничего, пусть пару раз упадёт.

В детстве Ли Сяо жил с вдовствующей императрицей в боковом зале. В те времена императрица Великой Юй была на пике своего могущества, весь гарем бурлил от ревности и интриг, и никто не обращал на него внимания. Маленький Ли Сяо бегал по дворцу, и каждый раз, когда он падал, вдовствующая императрица строго отчитывала его, заставляя подниматься самостоятельно.

Ли Сяо переступил через порог, держа сына на руках, затем терпеливо наблюдал, как тот выходит в сад. Ли Чэнцин устремил взгляд на пруд Тайе вдали и произнёс:

— Че-ло-век.

Ли Сяо отвлёкся от мыслей и спросил:

— Что? Чэнцин, скажи «папа». Смотри, как я говорю: «па-па». Можешь?

Ли Чэнцин сказал:

— Че-ло-век. Во-да.

Ли Сяо переспросил:

— Вода? Что с водой?

Ли Чэнцин потянулся к пруду. Ли Сяо нахмурился и крепче прижал его к себе.

Ли Чэнцин снова заговорил:

— У-пал! У-пал!

Ли Сяо рассеянно кивнул:

— Пошли обратно, Чэнцин.

Ли Чэнцин гулко затрещал, явно взволнованный. Ли Сяо снова спросил:

— О чём это он?

Одна из нянек заискивающе улыбнулась:

— На днях маленький наследник проснулся во второй половине ночи, попросил выйти в императорский сад и пошёл к пруду. Непонятно, что он услышал посреди ночи.

Ли Чэнцин, хихикая, неуклюже пролез под перилами. Ли Сяо поспешно вытащил сына и передал няньке:

— Унесите его обратно.

Чэнцина унесли, а Ли Сяо задумчиво смотрел на пруд Тайе. Водные каналы под ним не запечатывали уже двести лет. Надо на днях найти людей, чтобы завалили их камнями.

Упал? Неужели у Чэнцина такой острый слух, что он слышал, как ночью плещется вода в пруду?

В ту ночь, в четвёртую ночную стражу, тучи закрыли луну.

Ли Сяо вышел из дворца глубокой ночью. Два стражника из императорской гвардии, уже ожидавшие у ворот зала Яньхэ, тут же подошли. Ли Сяо знаком велел соблюдать тишину и повёл их к пруду Тайе, обходя патрули.

— Возьмите светящиеся жемчужины, — приказал он. — Осмотрите дно на предмет чего-либо подозрительного. Ты — с востока на запад, ты — с юга на север. Только тише.

Два стражника сняли верхние халаты и сапоги, бесшумно погрузившись в воду. Ли Сяо, согнувшись, опёрся руками на перила и ждал у берега. Тучи рассеялись, и серебристый лунный свет разлился во все стороны, сливаясь с мерно покачивающейся рябью на поверхности пруда Тайе.

— Ваше Величество! — Один из стражников с плеском вынырнул, таща к берегу холщовый мешок.

Сердце Ли Сяо подступило к горлу, дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Дрожащими руками он сам развязал верёвку, стягивающую мешок.

Внутри лежали несколько глыб и труп.

При лунном свете можно было разглядеть, что покойный одет в одежды евнуха. Это был распухший от воды гунгун Си.

Три дня спустя в столицу въехала карета и остановилась у ворот одной из усадеб. Несколько человек внесли внутрь большой сундук.

Охранники открыли его и вытащили Сюй Линъюня с чёрной повязкой на глазах. Долгая тряска по дороге оставила на его щеках болезненный румянец. Его уложили на кушетку.

Ему поднесли лекарственную кашу. Сюй Линъюнь молча открыл рот и стал есть отвар, не задавая вопросов. Никто не развязал ему руки. В потайной комнате стояла полная тишина.

— Ваш слуга приветствует Ваше Величество, — в закрытом помещении раздался незнакомый голос.

Сюй Линъюнь глубоко вздохнул, но не ответил.

— Ваше Величество скитались среди простого люда, — голос звучал непередаваемо торжественно и печально. — Наша двухсотлетняя Великая Юй попала в руки вора, но наконец мы нашли вас...

— Чьё это «Ваше Величество»? — спокойно спросил Сюй Линъюнь. — Разве подданные встречают императора, связав его верёвками?

Тот голос ответил:

— В столице повсюду уши и глаза, ваш презренный слуга бессилен. Если всё раскроют, никто не пожалеет о гибели всей семьи вашего слуги, боюсь лишь, что Ваше Величество пострадает.

С этими словами он почтительно подошёл, преклонил колени и ножницами перерезал верёвки на руках Сюй Линъюня, но не снял повязку с глаз.

Сюй Линъюнь тоже не стал её снимать и спросил:

— Как тебя зовут?

Тот человек ответил:

— Ваш презренный слуга — Тан Цюэ из Аньяна, родственник нынешнего генерала Тан Сы. Более десяти лет охранял храм предков Великой Юй и редко бывал в столице, поэтому Ваше Величество, будучи капитаном орлиного отряда, никогда не встречали вашего презренного слугу.

— А где Тан Сы? — спросил Сюй Линъюнь. — Раз ты охраняешь храм предков, то, если я не ошибаюсь, у тебя должна быть должность полковника пятого ранга.

— Так точно, — ответил тот.

— По законам Великой Юй, отвечающие за охрану храма предков не могут самовольно покидать пост. Раз ты знаешь об этом деле, значит, действуешь с его ведома. Но откуда он сам узнал? — продолжил расспросы Сюй Линъюнь.

Тот человек ответил:

— Генерал Тан Сы сейчас удерживает вдовствующую императрицу и того мятежника. Когда придёт время, мы возведём Ваше Величество обратно на трон.

Сюй Линъюнь слегка приподнял брови, пробормотав:

— Ты всё ещё не объяснил, откуда об этом узнал Тан Сы.

Орлиный страж. Глава 68. Свидетельства о рождении

2025-08-06T17:25:04.780Z

После прошедшего грома с ливнем весь двор был усыпан опавшими цветами.

Сюй Линъюнь и Ли Сяо трижды поклонились у кушетки, после чего императорская гвардия внесла заранее приготовленный гроб из ивовых досок во двор. Гун Фаньжэнь во главе чиновников Цзянчжоу вошёл в покои и совершил девять поклонов, как полагается ученику.

Фу Фэна положили в гроб.

Был поставлен траурный павильон, и вдоль улицы на десять ли вытянулась процессия. У Фу Фэна не было детей, но мужчин в траурных одеждах было так много, что они заполнили весь шатёр. В школах четырёх уездов Цзянчжоу семь из десяти учителей рыдали, не в силах подняться с колен.

Гун Фаньжэнь приостановил административные дела и лично занялся похоронами Фу Фэна. Сюй Линъюнь молчаливо стоял в самом конце ряда учеников.

Императорская гвардия разобрала стену вокруг двора, и траурный павильон раскинулся прямо на улице. Соболезнующие приходили и уходили, а снаружи не умолкали рыдания, крики и шум.

Ли Сяо вошёл в западный флигель и остановился в комнате, где жил Фу Фэн. Внутри было темно и сыро.

Вещи Фу Фэна аккуратно собрали в небольшой узел и положили перед столом. Ли Сяо опустился на колени, развязал уголок свертка и взглянул внутрь.

Внутри лежали лишь мелкие безделушки: вырезанные из дерева человечек и лошадка. На самом дне был детский набрюшник.

Ли Сяо невольно нахмурился. Под набрюшником обнаружились два выцветших, пролежавших двадцать четыре года свидетельства о рождении:

«Тридцать восьмой год правления Лунцин*, девятый день двенадцатого месяца, время чэнь, три кэ*. Ли Сяо».

* Досл. «Возвышенное счастье» (隆庆).

* Время чэнь — время от 7 до 9 утра. Три кэ — 45 минут. То есть, 7 утра 45 минут.

«Тридцать восьмой год правления Лунцин, девятый день двенадцатого месяца, время чэнь, два кэ. Сюй Линъюнь».

Это были свидетельства о рождении Ли Сяо и Сюй Линъюня, каждое с отпечатком пальца рядом.

Как они оказались у Фу Фэна? Ли Сяо сложил бумаги, спрятал за пазуху, завязал узел и взглянул на остальные вещи на столе.

Парчовая шкатулка и длинный меч в ножнах.

При тусклом свете Ли Сяо разглядывал печать на шкатулке. Два слова на ней выцвели от старости, но шокирующая алая надпись, выполненная в стиле чжуаньшу*, все еще была смутно различима: «Фан Цинъюй».

* Чжуаньшу (篆书) — общее название самого архаичного стиля китайской каллиграфии.

Ли Сяо глубоко вдохнул и открыл шкатулку. Внутри лежал флакон из белоснежного нефрита, закупоренный пожелтевшей от времени тряпичной пробкой. Вытащив её, он высыпал на ладонь две тёмно-красные пилюли.

Казалось, Ли Сяо мог слышать громкий стук сердца в груди. Некоторое время он смотрел на пилюли, лежащие на ладони, затем аккуратно вернул их во флакон и взял стоявший рядом меч в ножнах.

Он извлёк его.

Звон металла, протяжный и мелодичный, напоминал свист дракона. Когда эхо затихло, божественный клинок был уже обнажён.

Лезвие, что белее снега, спустя двести лет осталось прежним. Холодное, как осенняя вода, оно переливалось серебристыми бликами, отражая глубокие и растерянные глаза Ли Сяо.

Он провёл двумя пальцами вдоль клинка, ощутив два чуть вдавленных древних знака. При повороте меча на свету блик скользнул по потолочной балке и упал на пространство между бровями Сюй Линъюня во дворе.

На клинке были выгравированы два иероглифа — «Юнь Шу».

— Меч Юньшу, — произнёс Сюй Линъюнь.

Ли Сяо вложил клинок обратно в ножны с пронзительным звоном.

— Почему здесь оказался меч Юньшу? — спросил Ли Сяо. — Какая связь между учителем Фу Фэном и Фан Цинъюем, жившим двести лет назад? Насколько мне известно, учитель Фу Фэн был выходцем из племени дунъи, а не потомком Фан Цинъюя.

— К тому же, после казни клана Фан за мятеж, их семья была истреблена подчистую, и потомков у них не осталось.

Сюй Линъюнь ответил:

— Ваш слуга не знает. Возможно, этот меч после смерти Фан Цинъюя долго странствовал по свету, пока учитель Фу Фэн случайно не приобрел его.

Ли Сяо молча кивнул, повернулся и взглянул на стол. Их взгляды встретились, оба остановились на той самой шкатулке.

— «Жизнь во хмелю», — произнёс Ли Сяо.

Сюй Линъюнь равнодушно повторил:

— «Жизнь во хмелю».

Ли Сяо спросил:

— Почему здесь оказалась «Жизнь во хмелю»?

Сюй Линъюнь долго смотрел в глаза Ли Сяо, но в конце концов покачал головой и произнёс:

— Ваше Величество, пора начинать первую неделю траура.

Всю ночь правитель и его слуга молчали. Перед самым рассветом вновь заморосил дождь.

На следующее утро весь Цзянчжоу облачился в траурные одежды. Лавки на обеих сторонах главной улицы закрылись, и у входа в каждую развевались белые ткани. Десять тысяч человек вышли проводить усопшего в последний путь. Сюй Линъюнь и Ли Сяо шли впереди огромной траурной процессии, сопровождая гроб.

Более тысячи чиновников из четырёх городов Цзянчжоу, восемьсот императорских гвардейцев и бесконечная вереница простых жителей проследовали к кладбищу в горах Мэй, на могильный холм.

Ли Сяо до сих пор не раскрыл свою личность, и Гун Фаньжэнь тоже молчал. Этот незнакомец с бросающимся в глаза алым шрамом на щеке и статной фигурой возвышался в толпе, шагая в траурной процессии, словно журавль среди кур.

Фу Фэна похоронили. От подножия до середины склона гор Мэй собравшийся народ сливался с моросящим дождём поздней весны в единое безбрежно-белое море.

Гун Фаньжэнь, закончив чтение поминальной молитвы, сжёг её на могильной насыпи Фу Фэна. Чёрный пепел унёсся ветром, и люди, заполнившие все горы и долины, опустились на колени, одновременно совершив три положенных поклона.

Сюй Линъюнь был пугающе молчалив, он покинул чиновников и в одиночку направился домой под дождём.

Гун Фаньжэнь окликнул его:

— Линъюнь.

Сюй Линъюнь молча кивнул.

Гун Фаньжэнь мягко промолвил:

— Его Величество всегда хотел, чтобы ты вернулся в столицу и восстановился в должности. Разве ты оставил пост не ради того, чтобы ухаживать за учителем Фу Фэном? Теперь, когда его нет, твоя ноша снята.

Сюй Линъюнь с усилием кивнул:

— Позвольте мне ещё подумать.

С этими словами он поклонился, попрощался с Ли Сяо и остальными и вернулся в Цзянчжоу.

Ли Сяо вздохнул. Спускаясь с горы, он видел, как, тесня друг друга, суетятся простолюдины.

Ли Сяо случайно встретился взглядом со старухой, наблюдавшей за ним издалека, но едва их глаза встретились, как та в испуге резко отвернулась.

Ли Сяо сразу узнал её. Это была бабушка Цяо, живущая в переулке возле дома семьи Сюй.

В тот вечер Гун Фаньжэнь устроил банкет для гражданских и военных чиновников Цзянчжоу. Ли Сяо лишь бегло перекусил и отложил палочки, вернулся в свою комнату и лёг на кровать. Стоило ему закрыть глаза, как обрушились обрывочные сны, накатывавшие волна за волной.

Во сне он увидел лицо незнакомой женщины.

В бесконечном мире грёз чуждые ему металлические копья и железные кони, охваченные пламенем войны сигнальные костры проедалась копотью и превращались в чёрную брешь, будто перед глазами у него догорал дотла свиток с картиной.

Он обернулся. Вокруг оружие, бескрайняя равнина и горы обугленных тел.

— Тот, что внутри, разве не старший сын семьи Сюй? — тихо прозвучал женский голос.

Ли Сяо мгновенно проснулся, вся его спина покрылась холодным потом. Он открыл глаза.

Караульный у входа шепотом отозвался:

— Тссс, не болтай глупостей. Губернатор сказал, что это важный гость из столицы. В чём дело?

Женский голос ответил:

— Дедушка попросил передать лепешки на первую неделю траура.

Императорский гвардеец сказал:

— Оставляй лепешки и уходи.

— Постой, — раздался из комнаты голос Ли Сяо. — Пусть войдёт.

Девушка из Цзянчжоу с томным взором и нежной, румяной кожей была в самом расцвете юности. Она поставила на стол корзинку и улыбнулась:

— В чём дело?

Брови Ли Сяо сдвинулись. Он знаком велел телохранителю закрыть дверь и после долгой паузы произнёс:

— Почему ты сказала, что я старший сын семьи Сюй?

Девушка со смехом сказала:

— Ты ведь Сюй Линъюнь, да? Дедушка говорил, что твои брови немного похожи на брови господина Сюя в прошлом. Сегодня во время похорон я мельком увидела тебя издалека. Ты вернулся из столицы? Ушел в отставку?

Ли Сяо пробормотал:

— Да…

Девушка снова улыбнулась:

— Не горюй слишком сильно. Уход господина Фу Фэна — это ведь «белая радость*».

* Белая радость (白喜) — так говорят о похоронах стариков, когда человек умер естественной смертью.

Ли Сяо пребывал в растерянности, и девушка, решив, что этот красивый мужчина скорбит по Фу Фэну, утешила его парой фраз и вышла. Оставшись один, он сидел, и чем больше размышлял, тем сильнее охватывал его ужас.

Слегка изогнутые брови Сюй Линъюня, когда тот улыбался. Два свидетельства о рождении, сохранённые Фу Фэном. Обрывки воспоминаний, прежде не задерживавшиеся в памяти, внезапно сложились воедино, и в сознании всплыла мысль, которую Ли Сяо даже боялся допустить.

— Ваше Величество? — раздался за дверью голос Тан Сы.

Дыхание Ли Сяо было настолько громким, что Тан Сы спросил:

— Ваше Величество простудились?

— Нет, — голос Ли Сяо прозвучал неровно. Затем он приказал: — Все, уйдите.

Ли Сяо поспешно переоделся в простую одежду и вышел. Императорская гвардия тут же последовала за ним.

Ли Сяо глубоко вздохнул и сказал:

— Не нужно меня сопровождать. Я пройдусь один.

Пожилой придворный евнух возразил:

— Ваше Величество, вдовствующая императрица велела, чтобы в Цзянчжоу вас непременно сопровождали.

Ли Сяо ответил:

— Тогда пусть со мной идёт гунгун Си. Не беспокойте Гун Фаньжэня. У меня есть личное дело, я отлучусь ненадолго.

Наступили сумерки. Месяц непрерывных дождей наконец закончился, и небо над Цзянчжоу стало кристально чистым, будто вымытым. Кроваво-красный закат протянул свои лучи с западного берега реки Хань.

Ли Сяо вернулся к усадьбе семьи Сюй. В переулке по обеим сторонам уже поднимался дымок из печных труб, бамбуковые стулья убрали.

Ли Сяо постучал в дверь дома семьи Цяо в переулке. Когда-то в семье Цяо был мужчина, но он умер от чахотки. Три года назад невестка, бросив ребёнка, снова вышла замуж, и теперь бабушка Цяо в одиночестве растила пятилетнего внука.

Внук семьи Цяо играл с другими детьми на улице, а сама бабушка Цяо готовила ужин на кухне.

Ли Сяо велел евнуху Си ждать во дворе, а сам вошёл в дом семьи Цяо.

Сюй Линъюнь стоял на коленях перед табличкой с именем Фу Фэна, налил три чарки молодого вина, зажег благовония и бросил несколько ритуальных бумажных денег в железное ведро.

Раздался стук в дверь. Сюй Линъюнь повернулся и открыл её.

— Гунгун Си? — улыбнулся Сюй Линъюнь, сложив руки в приветственном жесте перед старым евнухом. — Что привело вас ко мне?

Старый придворный евнух, держа в руках метёлку*, улыбнулся:

— Господин Сюй, вдовствующая императрица поручила передать вам послание. Выдалась возможность, поэтому я и пришёл.

* Фучэнь (拂尘) — метелка из конского хвоста, чтобы сметать пыль и отгонять мух и комаров.

Сюй Линъюнь произнёс:

— Гунгун, прошу, проходите.

— Нет нужды, — ответил старый евнух. — Я скажу и сразу уйду. Вдовствующая императрица велела передать вам, что изначально не собиралась вас обвинять. Но престарелый царедворец Линь настоял на роспуске орлиного отряда, если бы вас сначала не арестовали...

— Не продолжайте, — прервал его Сюй Линъюнь. — Я понимаю. Линь И всегда относился ко мне с подозрением.

Старый евнух кивнул и добавил:

— Даже если бы не было всеобщей амнистии, вдовствующая императрица не допустила бы казни потомка своего благодетеля...

Сюй Линъюнь усмехнулся, но промолчал.

Он спросил:

— Когда Его Величество планирует вернуться?

Старый евнух ответил:

— Мы отправимся через несколько дней. Его Величество пришёл сюда лично, он во дворе по соседству.

Сюй Линъюнь нахмурился:

— По соседству? Зачем он пошёл к бабушке Цяо?

Старый евнух тоже не смог толком объяснить ситуацию. Сюй Линъюнь вышел за ворота. В лучах закатного солнца калитка оказалась приоткрытой. Он тихо вошёл во двор семьи Цяо. Внутри никого не было.

С заднего двора доносился голос Ли Сяо. Сюй Линъюнь прошёл через тёмную парадную комнату и направился к флигелю. С каждым шагом голос Ли Сяо звучал всё тревожнее, и всё отчетливее.

— Бабушка Цяо, что на самом деле тогда произошло?

— Я не знаю... Не... Фу Фэна больше нет, не спрашивайте меня об этом...

— Бабушка Цяо!

— Я правда не знаю...

— Не знаешь? Если не знаешь, почему всё время смотрела на меня? Ты узнала это родимое пятно? Что ты натворила, принимая роды?

— Я не знаю, не знаю... Я не принимала роды у вашей матери. Я помогала той знатной госпоже, я ничего не знаю...

— У какой знатной госпожи ты принимала роды?

— Я не знаю! — Бабушка Цяо словно лишилась рассудка. Вся в пепле, она сидела на полу, рыдая и умоляя сквозь слёзы: — Пощадите меня! Бабушка Ван уже умерла, Фу Фэн обещал не убивать меня...

— Отцепись! — внезапно разразился гневом Ли Сяо и пнул её ногой к печи. Бабушка Цяо, то катясь, то ползком, спряталась в темном углу и, хрипя, словно зловещий призрак, не переставала выть.

Ли Сяо, тяжело дыша, поднял голову и встретился взглядом с растерянным Сюй Линъюнем.

Сюй Линъюнь спросил:

— Что она сказала? Бабушка Цяо, это я, Сюй Линъюнь.

Голос старухи стал тише. В страхе она покачала головой, затем медленно кивнула.

Ли Сяо спросил:

— Ты всё слышал?

Сюй Линъюнь ответил:

— Лишь часть. Погодите, дайте мне её расспросить. Не вмешивайтесь.

— Бабушка Цяо, ты только что сказала ему: «Я не принимала роды у твоей матери. Я помогала той знатной госпоже». Что это значит? — медленно произнёс он

Только теперь бабушка Цяо осознала, что проговорилась, и уставилась на Сюй Линъюня, тяжело дыша.

— Молодой господин Сюй... — прошептала она дрожащим голосом. — Пощадите эту старуху.

— Выкладывай всё, что знаешь, — сказал Сюй Линъюнь. — Неужели... неужели за всю жизнь ты натворила… недостаточно зла? Бабушка Цяо, если не скажешь правду, твой внук...

Бабушка Цяо зарыдала:

— Я скажу! Скажу!

— В день вашего рождения... Фу Фэн гостил в усадьбе семьи Сюй. Днём бабушка Ван пришла сказать, что в доме семьи Сюй две роженицы готовы разрешиться... Она велела мне помочь. Я... принимала роды у той знатной госпожи из столицы. Ночью... учитель Фу Фэн со светильником велел проследить, чтобы не вернулся господин Сюй...

Воцарилась зловещая тишина.

Сюй Линъюнь спросил:

— Моя мать… видела меня?

Бабушка Цяо произнесла:

— Она... потеряла сознание после родов. Я взяла вас на руки и перерезала пуповину... Помыла за ширмой. Вы оба... лежали в одном тазу...

Ли Сяо отшатнулся, опрокинув деревянный шкаф, и по всему дому разнёсся грохот.

Бабушка Цяо, тяжело дыша, продолжила:

— Бабушка Ван купала вас за ширмой... Учитель Фу Фэн тоже был там... После вас обернули в пелёнки, поднесли к матерям... И я заметила... как у вас... на щеке появилось родимое пятно...

— Значит, после рождения нас даже не показали матерям? — прервал её Ли Сяо.

Бабушка Цяо пролепетала:

— Госпожа Сюй... не знаю. Я слышала, как её крики стихли, так что, наверное, она тоже потеряла сознание... Это были её первые роды, не выдержала...

Сюй Линъюнь и Ли Сяо переглянулись, в глазах обоих отразился глубокий ужас.

— Бабушка Цяо, — пробормотал Сюй Линъюнь, — ты хочешь сказать, что нас перепутали? Что учитель Фу Фэн... нас подменил?

— Этого не может быть! — воскликнул Ли Сяо. — Зачем учителю Фу Фэну было это делать?!

Бабушка Цяо вновь разрыдалась:

— Не знаю я! Не знаю! Пощадите, пощадите!

Сюй Линъюнь спросил:

— А где бабушка Ван?

— Умерла! — взвыла бабушка Цяо. — Бросилась в колодец!

Ли Сяо спросил:

— Зачем он это сделал? Это же безумие! Какая ему от этого польза?! Не может быть!

Сюй Линъюнь долго стоял в оцепенении. Ли Сяо резко вдохнул и схватился за меч Юньшу у пояса, но в тот же миг Сюй Линъюнь отвел его руку, медленно вернув клинок в ножны.

За окном солнце скрылось за горами, и комната погрузилась в беспросветную тьму.

Ли Сяо развернулся и вышел со двора. Над ночным Цзянчжоу, словно шёлковая лента, тянулась Серебряная река, а в городе мерцали тысячи огней.

Ли Сяо рассмеялся с выражением недоверия на лице. Он словно пребывал в мире грёз, а потом на него вдруг обрушился огромный молот и в мгновение разбил этот сон вдребезги.

Вмиг всё, чем он владел в этом мире — императорский двор, отец и мать, всё, что у него было, — внезапно стало принадлежать Сюй Линъюню. Даже его императрица, драконий трон и сын по праву должны были быть Сюй Линъюня.

Какой в этом смысл?

Зачем Фу Фэну понадобилось это делать?

Ли Сяо желал выкопать учителя из могилы и всерьёз потребовать ответа.

Но было уже поздно. Фу Фэн мёртв.

В следующий миг горячее дыхание огня обожгло спину, и Ли Сяо резко обернулся. Двор семьи Цяо пылал.

— Пожар! — кричали соседи, спеша предупредить друг друга.

Пламя, подгоняемое силой ветра, перекинулось на усадьбу семьи Сюй. Дерево затрещало, и в мгновение ока всё вокруг охватил огонь. Ли Сяо позвал:

— Линъюнь?

Но Сюй Линъюнь так и не вышел.

— Пожар! — Соседи бросились по домам за водой, некоторые побежали к реке. Дети пронзительно плакали и кричали, в переулке воцарился хаос.

— Сюй Линъюнь! — взревел Ли Сяо. Он ворвался обратно в пылающий двор.

Летающая сажа и дым разъедали глаза, вызывая слёзы. Огонь, будто подпитанный маслом, взметнулся до небес, заполонив всё вокруг. Ли Сяо, сбросив верхнюю одежду, отбивался от языков пламени, крича:

— Линъюнь!

Пылающая балка рухнула вниз. Ли Сяо бросился вперёд, ухватил Сюй Линъюня и едва успел оттащить его на несколько шагов.

Сюй Линъюнь взглянул на него.

Ли Сяо заорал:

— Беги! Что ты делаешь?!

Сюй Линъюнь, тяжело дыша, посмотрел ему в глаза, и в тот же миг Ли Сяо всё понял.

— Уходи, — сказал Сюй Линъюнь.

— Нет! — крикнул ему в ухо Ли Сяо, затем он крепко прижал Сюй Линъюня к себе и потащил прочь из моря огня.

Пожар разгорался всё сильнее, поглотив в итоге большую часть улицы. Ли Сяо, с черным лицом, всё ещё сжимал плечи Сюй Линъюня. Они стояли, безучастно глядя на бушующее пламя.

Ли Сяо отпустил Сюй Линъюня и, словно в трансе, развернулся, чтобы уйти. Но полы его легких одежд оказались в цепкой хватке Сюй Линъюня.

— Кто ещё это слышал? Где гунгун Си? — спросил Сюй Линъюнь.

Ли Сяо выпрямился, бездумно покачал головой и, пошатываясь, зашагал в дальний конец переулка.

У реки Хань волна за волной бились о берег. Ли Сяо медленно присел на корточки и умылся речной водой.

— Я... я... — пробормотал Ли Сяо. — Не может быть. Скажи, зачем ему это было нужно?!

Сюй Линъюнь глубоко вдохнул. Ли Сяо резко повернулся, нахмурившись:

— Ты знаешь? Ты знаешь, зачем он тебя украл?

Сюй Линъюнь воскликнул:

— Не знаю!

Ли Сяо вскричал:

— Знаешь! Ты же догадываешься в глубине души! Признайся!

Сюй Линъюнь ответил:

— Он никогда мне об этом не говорил! Поверьте, Ваше Величество! Никогда!

— Это ты — Ваше Величество... — Ли Сяо вытянул шею, хрипло дыша, словно умирающий зверь. — Я... я ведь Сюй Линъюнь...

Ли Сяо пристально смотрел на Сюй Линъюня, видя, как слёзы застилают его глаза.

— Убейте меня, — прошептал Сюй Линъюнь. — Убейте меня сейчас, и вы навсегда останетесь императором. Позаботьтесь о моей матери... и мы будем в расчёте.

— Нет... — Ли Сяо отступил на шаг, медленно покачав головой.

Сюй Линъюнь пробормотал:

— Зачем вы меня спасли?

— Не знаю, — Ли Сяо покачал головой, пробурчав: — Зачем я тебя спас?

И тогда Ли Сяо рассмеялся, словно безумец, уставившись на речные воды, а после разрыдался навзрыд.

Орлиный страж. Глава 67. Битва у реки Хэй

2025-08-04T21:07:00.285Z

Три дня спустя, на утреннем приёме.

При дворе четко, словно воды рек Цзиншуй и Вэйхэ, обозначились два противоборствующих лагеря. Во главе сторонников мира стояли канцлер Су Синчжао и министр финансов Сунь Янь. Ли Цинчэн скользнул взглядом по чиновникам позади Сунь Яня. Почти все они были выходцами из знатных и богатых родов, отправленными на службу при дворе. В душе он уже всё понял.

Сторонники войны же сплошь состояли из потомков генералов, а также бедных учёных, поступивших на службу после экзаменов. Ли Цинчэн издал особый указ, разрешив участвовать в обсуждении даже тем чиновникам, чьи должности не позволяли им обычно присутствовать в тронном зале. Множество гражданских чиновников стояли на коленях за пределами зала Тайхэ, прислушиваясь к дискуссии.

Неожиданностью стало то, что министр обрядов, отвечавший за дипломатические дела, открыто встал на сторону Тан Хуна, а Чжан Му присоединился к лагерю Сунь Яня, выступавшего за мир.

— Полагаю, сановники уже пришли к какому-то решению, — лениво произнёс Ли Цинчэн. — Кто из дорогих сановников готов разделить тяготы чжэня?

— Ваше Величество, у вашего слуги есть доклад, — Сунь Янь сделал шаг вперёд.

— Шурин*, продолжай, — небрежно бросил Ли Цинчэн.

* Гоцзюе (国舅爷) — вежливое обращение к шурину императора, брату императрицы.

Это был первый раз с момента восшествия на престол, когда Ли Цинчэн обратился к Сунь Яню в зале заседаний иначе. Наиболее проницательные министры тут же начали строить в душе догадки.

Сунь Янь сказал:

— Ваше Величество не сообщили вашим слугам о том, какие условия выдвигают хунну в обмен на мир, поэтому, в силу неосведомленности вашего слуги, после тщательных обсуждений с другими сановниками он пришёл к нескольким выводам.

— Во-первых, вражда между жителями Центральной равнины и хунну началась тысячу лет назад. Это противостояние между исконным народом Центральной равнины и чужеземцами, а не просто конфликт между хунну и Великой Юй.

Ли Цинчэн холодно спросил:

— И что с того?

Сунь Янь громко продолжил:

— С древности говорили: «Тот, кто не моего рода, — не моего сердца». Но также говорили: «Когда правит мудрый государь, десять тысяч царств приходят с поклоном». В прошлом покойный император четырежды выходил за заставу Фэнгуань, приводя западных хунну в ужас при одном слухе о его приближении. А ныне Ваше Величество, защищая Фэнгуань, в одной битве истребили всю тяжелую кавалерию хунну.

— Хунну уже запуганы могуществом Великой Юй, поэтому и пришли с просьбой о мире, — продолжал Сунь Янь. — Если предположения вашего слуги верны, условия, которые потребуется выполнить нашей Великой Юй, окажутся более чем незначительными.

Ли Цинчэн сказал:

— Шурин, чжэнь уже не раз повторял, что не сообщает вам условия хунну потому, что считает их несущественными. Это не торговля. Если мы хотим мира — будет мир, хотим войны — будет война. Причины и для того, и для другого у вас в руках. Зачем нам мир? Зачем война? Это не имеет никакого отношения к тому, что требуют хунну.

Осмеянный в зале для совещаний Сунь Янь вызвал у придворных желание усмехнуться, но делать это в открытую никто не осмелился. Однако сам он ничуть не смутился и с улыбкой ответил:

— Мирный договор принесет нам шесть миллионов лянов серебра в год, беспрепятственную торговлю с иностранными купцами за Великой стеной вдоль пути от гор Фэн до заставы Юйбигуань, а также процветание и жизнь в шестнадцати северо-восточных и северо-западных городах.

— Шесть миллионов? — переспросил Ли Цинчэн. — Неужели так много?

Сунь Янь кивнул:

— Да. Эти шесть миллионов — лишь доход от добычи золота, железа и других полезных ископаемых в горах Цзюэ, шкур, добываемых ежегодной охотой в долине Луе, строительства там нового города, переселения народа на север, ресурсов от выпаса скота войсками гарнизона в свободное время, включая товарообмен внутри и вне застав, а также лекарственных трав из глубин гор.

— И это не считая торговых налогов, собираемых с восточных и западных границ, — невозмутимо продолжил Сунь Янь. — Министерство работ предложило построить новый город к северу от источника Цысюэ, где смогут торговать на ярмарках племена, живущие за Великой стеной. С них мы сможем брать высокие налоги.

— Всё это, — усмехнулся Тан Хун, — если пожелает Его Величество, можно в любой момент отобрать у них силой.

Ли Цинчэн закрыл глаза, не дав оценки его словам.

— Ваше Величество, у вашего слуги есть доклад, — произнёс Тан Хун.

Ли Цинчэн сказал:

— Говори, генерал Тан. Слышал, твоя супруга скоро родит?

Эти слова вызвали оживление среди придворных, многие рассмеялись.

— Определённо родится мальчик, — добродушно улыбнулся Сунь Янь.

Тан Хун ответил:

— Ваш слуга надеется, что будет девочка.

Ли Цинчэн равнодушно произнёс:

— Это неважно, можно просто нарожать ещё детей. Помнится, ещё в Сычуани шурин выступил в роли вашего свата.

Все придворные разразились смехом. Хотя своенравные и распущенные правители с давних времён не были редкостью, но чтобы на утреннем приёме правитель и сановники подшучивали друг над другом и обсуждали семейные дела, такое случалось впервые. Ли Цинчэн всегда славился непредсказуемым нравом и причудливыми переменами настроения, поэтому его безумные высказывания оказались вполне в соответствии с ожиданиями сановников.

Вскоре после возвращения Тан Хуна с войском в столицу он забрал с собой и Янь Хун, которая осталась в Сычуани. Едва Ли Цинчэн отпраздновал свою свадьбу, как Тан Хун с Янь Хун, получив благословение императора, обменялись брачными чарками. В тот день Ли Цинчэн лично пришёл их поздравить и занял почётное место для родителей, приняв от молодожёнов три поклона.

Одним взмахом кисти он освободил Янь Хун от рабства, восстановил её родословную, разыскал престарелых родителей в Цзянчжоу и официальным документом оформил её выкуп, поручив Хань Цанхаю доставить семейный реестр в столицу.

Хотя брак и считался неравным, но раз уж сама судьба свела пару руками императора, незамужние девушки из знатных столичных семей теперь не смели бросать жадные взгляды на молодого отважного генерала. Янь Хун получила статус главной жены, а Тан Хун, что редкость, полюбил её всем сердцем, ведь чувства, рождённые в испытаниях, наиболее драгоценны. В будущем у него так и не возникло мысли взять себе наложниц.

Янь Хун была беременна несколько месяцев. Роды ожидались в конце весны. Ли Цинчэн лично пообещал устроить ещё один брак. Если Янь Хун родит дочь, та станет супругой Ли Юаньхуэя, то есть будущей императрицей.

Семья Тан получила наивысшую благосклонность. Тан Хун, который вот-вот должен был стать отцом, заметно повзрослел по сравнению с тем безрассудным юнцом*, каким был несколько лет назад.

* Досл. «горячая голова» (愣头青).

Ли Цинчэн отбросил шутливый тон. Он открыл глаза, чуть приподняв брови, выпрямился и вновь наполнился мощью правителя Поднебесной.

— Докладывай, — холодно изрёк Ли Цинчэн.

Тан Хун спросил:

— Как полагает Ваше Величество, должны ли хунну быть государством или подданными?

Ли Цинчэн не ответил.

Один из придворных летописцев шагнул вперёд. Получив молчаливое согласие Тан Хуна, он сначала отдал императору земной поклон, затем вежливо поклонился собравшимся сановникам и заговорил:

— Ваш ничтожный слуга Мо Сянь, не отличающийся талантами, осмеливается обратиться к Вашему Величеству с докладом.

Ли Цинчэн промолчал.

Мо Сянь продолжил:

— Хуну почитают волка как тотем. Уже более тысячи лет этот степной народ метается между природой волка и пса. Когда потомки Центральной равнины сильны, хунну притворяются слабыми, а когда Центральная равнина приходит в упадок, хунну восстают.

— Семьсот лет назад хунну с большим войском вторглись на территорию Центральной равнины, и её обширные земли были разделены на южную и северную династии. Место, где мы сейчас стоим, — это дворец, отстроенный первым великим государем хунну. Позже они несколько раз отправлялись с войсками в поход на юг, но воины Цзянчжоу и Мэнцзэ отчаянно сопротивлялись, и царь хунну ни на шаг не смог переступить горы Юйхэн.

— В те времена хунну истребляли пять родов Центральной равнины. На казнь волокли без разбора всех, носил фамилии Чжан, Ли, Чжао, Ван или Лю! Хунну жгли наши писания священных мудрецов и вырезали все семьдесят два города на северных землях Центральной равнины! Царь хунну следовал принципу «война кормит войну». Сколько древних городов на севере обратилось в пепел, сколько драгоценных свитков исчезло в пламени.

— А что потом? — продолжил Мо Сянь. — Хунну вырезали почти восемьсот тысяч жителей Центральной равнины. Тогда император Уле* поднял войска, выступил за горы Юйхэн и в решающей битве у Фэнгуань изгнал хунну за пределы заставы. С тех пор хунну раскололись на восточную и западную ветви и пришли в упадок, не оправившись после поражения. Но триста лет спустя они вновь вернулись, вырезая города и истребляя целые рода. Сколько раз подобное повторялось в истории снова и снова с промежутками в сто или даже в несколько сотен лет? Как поразительно схожи эти события!

* Храмовое имя императора, означающее «боевые подвиги».

— Так продолжалось, пока на престол нашей Великой Юй не взошёл мудрый правитель. Тайцзу хитростью посеял раздор между восточными и западными хунну, заставив их истреблять друг друга. Восточные хунну отступили в горы Дуанькэ, а западные закрепились у гор Лан. Так мы получили двадцать лет мира и процветания.

Мо Сянь отступил в ряды сановников, и Тан Хун спросил:

— Теперь хунну вернулись вновь, и, ещё не начав войны, они предлагают мир. Как вы думаете, господа сановники, чего они на самом деле хотят?

— У них нет никаких скрытых намерений, — вышел вперёд ещё один гражданский чиновник.

— Как ты смеешь! — возмутился канцлер.

— Пусть продолжит, — Ли Цинчэн жестом разрешил чиновнику говорить.

Тот поклонился:

— Хунну не жаждут завладеть сокровищами Центральной равнины Великой Юй и не требуют обширных территорий. Наши изогнутые крыши, расписные колонны*, музыкальные инструменты, даже знаменитые картины и священные писания мудрецов им ни к чему! В их головах лишь одна мысль — убивать. Все говорят, что за Великой стеной живут варвары, но эти варвары — дикие звери, не ведающие мира и процветания!

* Чжуан (幢) — резные каменные или деревянные колонны с религиозными изображениями. Еще под «чжуан» могут иметься в виду расписные шелковые или бумажные флаги, которые вешают в храмах, на алтарях или во время религиозных процессий.

— Они достигли благополучия через грабёж, умножают богатства войной! Все драгоценные достижения культуры Центральной равнины — для них лишь прах под ногами!

Чиновник продолжил:

— Скажите, разве такие чужеземцы способны добровольно покориться власти Великой Юй? Подобно саранче, они накопят силы на новых землях, выждут несколько лет, чтобы восстановиться, и при первом же ослаблении мощи нашей Великой Юй вновь вторгнутся на её территорию.

— Эти чужеземцы не просто трудно поддаются управлению, они в принципе неуправляемы! — воскликнул чиновник. — В самой своей основе они пьют не ту воду, что мы, едят не тот рис и читают не те книги. Их предки из поколения в поколение лишь разрушали, тогда как наш народ Центральной равнины во все времена созидал! Они кочуют по степи, и у них нет постоянного крова. Вот в чём коренное различие между нашими народами. И это различие не изменить за один день. Его не ограничить никаким, даже самым долговечным договором!

— Им нельзя ни в чём доверять! Вспомните, как покойный император четырежды выходил за Фэнгуань и в итоге заключил договор с царём западных хунну с условием сто лет не переступать границы Великой Юй. И что? Едва Ваше Высочество покинули столицу, скитаясь по землям Центральной равнины, как Алюйсы сразу же поднял войска! Когда им нужен мир, они готовы принести в дар всё племя, но стоит им возжелать войны, и договор превращается в никчёмный клочок бумаги!

— Справедливо, — произнёс Ли Цинчэн. — Хунну не люди.

Едва были произнесены эти слова, как в тронном зале поднялся переполох.

Тан Хун сказал:

— Разве, когда Ваше Величество сражались у Фэнгуань, то не были решительно настроены вырвать траву с корнем?

Ли Цинчэн глубоко вздохнул:

— Но сейчас всё иначе, чем тогда.

Су Синчжао вышел из ряда и сказал:

— Ваше Величество, ваш слуга желает обратиться с докладом.

Ли Цинчэн остановил его:

— Подожди.

После долгого молчания Ли Цинчэн заговорил:

— Их склад ума совершенно не похож на наш. Хотя они и рождены людьми, но мыслят как волки и воюют как волки. Убивают без всякой причины...

— Чтобы построить город, требуются десятки лет, а то и сотня, — произнёс Ли Цинчэн. — А чтобы разрушить город, вырезать сто тысяч жителей и спалить землю дотла, им хватает трёх дней. Этот народ слишком опасен. Мы не можем позволять ему...

Ли Цинчэн наклонился вперёд. Хуан Цзинь поспешно развернул императорский указ и приготовил нефритовую печать.

— Ваше Величество! — воскликнул Су Синчжао. — Ваш слуга просит слова!

Ли Цинчэн поднял кисть. Су Синчжао, не дожидаясь разрешения, вышел в центр зала и обменялся многозначительным взглядом с Сунь Янем.

Ли Цинчэн даже не взглянул на Су Синчжао и взялся за кисть.

— Если Ваше Величество желает заложить основы вечного процветания Великой Юй, проблему нельзя решать истреблением, — громко провозгласил Су Синчжао. — Даже если Ваше Величество вырежете всех в районе гор Лан, это обеспечит не более двухсот лет покоя. А затем хунну непременно вновь поднимут войска! И тогда потомки Великой Юй столкнутся с ещё более жестокой войной!

Ли Цинчэн небрежным, но изящным движением поставил росчерк. Су Синчжао продолжил:

— Ваш презренный слуга скудоумен, но осмеливается предположить, что проблему хунну нельзя решать поверхностными мерами.

— На северо-восточных рубежах нашей Великой Юй насчитывается менее ста тысяч охотничьих хозяйств. Земли от гор Лан до леса Чандун и района реки Хэй даже при распределении ресурсов всё равно останутся неосвоенными. Лучший метод — заставить хунну охотиться для нас, постепенно присоединяя их к Центральной равнине как одних из нас.

Ли Цинчэн взглянул на Су Синчжао. Тот поклонился и подал письмо:

— Это доклад советника по делам управления Восточных рубежей Фан Цинъюя по данному вопросу. Генерал Фан утверждает, что, если Ваше Величество желает раз и навсегда решить проблему*, не стоит подражать прежним императорам. Бескровная война окажется действеннее и долговечнее.

* Досл. «раз потрудиться и век не знать забот» (一劳永逸).

Ли Цинчэн отложил кисть:

— Что там сказал этот Фан Цинъюй?

Су Синчжао ответил:

— Генерал Фан сходится с нами во мнении. Истребление не решит проблему окончательно, оно даст лишь временную передышку. Если мы хотим заложить основу для вечного покорения хунну, следует делать ставку на мягкую силу, постепенное проникновение и поглощение.

— Генерал Фан полагает, что за тысячелетнюю историю подъемов и упадков Центральной равнины мы поглотили бесчисленное множество слабых племён, — Су Синчжао повернулся и зашагал по залу, окидывая взглядом сановников. — Дунъи, мэнцзэ, наньчжи, даже цзяоа — все они были чужеземцами. Уверен, у многих присутствующих в жилах течёт материнская кровь этих народов. И какое из этих племён не поднимало восстаний сотни лет назад?

— Однако после каждого противостояния воинов Центральной равнины с чужеземцами, независимо от смены власти или династий, итог всегда один. Они являются к нам с металлическими копьями и железными конями, чтобы сложить оружие и сдаться. В конце концов их поглощают, превращая в одних из нас.

Ли Цинчэн раскрыл доклад Фан Цинъюя и погрузился в молчание.

Сунь Янь снова вышел вперёд:

— Чтобы поглотить хунну, как прочие племена, ваш презренный слуга и канцлер предлагают три меры.

— Первая: направить послов для мирных переговоров, чтобы возвать к могуществу нашей Великой Юй и заняться их просвещением.

— Вторая: построить города вдоль источника Цысюэ на северо-востоке, развивать торговлю, распространять культуру Центральной равнины, обеспечить свободное перемещение людей по обе стороны Великой стены и взаимное кровосмешение.

— Третья: научить их нашему языку, нашей письменности и нашим книгам. Искоренить их собственную культуру и заставить забыть предков. Чтобы мыслили и поступали в точности как жители Центральной равнины.

— Так, без единой капли крови*, мы устраним все угрозы на северных границах. И хунну, подобно дунъи и прочим племенам, полностью сольются с народом Центральной равнины.

* Досл. «у оружия не окровавлены лезвия» (兵不血刃).

— Ваше Величество, если вы соберёте миллионное войско и поведёте его за Юйбигуань, чтобы стереть горы Лан с лица земли, результат мы увидим сразу. Поля, усеянные мёртвыми телами, и реки крови на тысячу ли — вот что станет свидетельством достижений Вашего Величества на множество поколений вперёд.

— Однако если Ваше Величество изберёт путь постепенных реформ, то в ближайшие три-пять, десять-двадцать лет никаких видимых результатов не будет. Но через сто или тысячу лет от народа хунну не останется и следа. Возможно, будущие поколения нашей Великой Юй, живя в богатой и могущественной стране, даже не вспомнят о сегодняшних решениях императора. — Сунь Янь улыбнулся: — Вот такое неблагодарное дело.

Сунь Янь тяжело вздохнул:

— Ваш презренный слуга, лишённый таланта, всё же склоняется к мнению генерала Тана.

Ли Цинчэн спросил:

— На сколько лет хватит нынешних налогов на ведение войны?

Сунь Янь переглянулся с помощником министра финансов, и тот вышел вперёд:

— Докладываю Вашему Величеству: призыв на военную службу уже истощил казну. Отныне содержание армии возможно лишь в течение полугода. Если Ваше Величество решит воевать, то необходима молниеносная кампания.

Ли Цинчэн неожиданно удивился:

— Всего полгода?

Сунь Янь, не отрывая взгляда от глаз Ли Цинчэна, медленно кивнул.

Ли Цинчэн свернул императорский указ. Долго-долго царила тишина, прежде чем он произнёс:

— Отставить совет.

После окончания аудиенции Чжан Му стоял снаружи у зала Лунъян, а Ли Цинчэн сидел внутри, погружённый в раздумья.

— Когда отправляемся? — спросил Чжан Му.

Ли Цинчэн ответил:

— Сходи, перебей всех хунну у гор Лан, и завтра же сможем выступить.

Чжан Му замолчал. Спустя долгое время у зала Лунъян раздался тихий женский голос:

— Му-гэ? — позвала Сунь Янь.

В зале донесся звонкий смех Ли Юаньхуэя, развеяв удручающую атмосферу.

Сунь Янь, за которой следовала толпа служанок, стояла у входа в зал Лунъян и совершила церемониальный поклон в сторону Ли Цинчэна.

Тот слегка нахмурился и притворно улыбнулся:

— В чём дело, императрица? Твой старший брат тебя о чём-то попросил?

Сунь Янь мягко ответила:

— Ваша покорная жена не смеет. Она лишь пришла попросить Ваше Величество накопить добродетели для Юаньхуэя.

Ли Цинчэн промолчал. Закончив, Сунь Янь поклонилась и ушла. Огненно-красное платье феникса закружилось, овеянное теплом весеннего дня, и лепет Ли Юаньхуэя постепенно затих вдали.

— Хуан Цзинь, — позвал Ли Цинчэн.

— Ваш слуга здесь, — Хуан Цзинь поспешно вошёл и опустился на колени.

— Сунь Янь сегодня был в зале Яньхэ? — безучастно спросил Ли Цинчэн. — Проверь.

Хуан Цзинь немедленно отдал распоряжение и спустя мгновение доложил:

— Докладываю Вашему Величеству, брат императрицы сегодня не посещал дворец.

Ли Цинчэн холодно усмехнулся. Хуан Цзинь поспешно залебезил:

— Ваше Величество, министр Сунь ведь тоже ради государства и народа...

Ли Цинчэн ледяным тоном ответил:

— Кто не знает, чего он добивается? Стоит открыть за Юйбигуань торговые пути, как большую часть с этого получит клан Сунь. Чжэнь уже пообещал, сколько лет Сунь Янь прослужит при дворе — столько лет его семья не будет платить налогов. Ему не нужны ни земли, ни пленные. Ему нужно заключить мир, чтобы после этого торговать с хунну, извлекая из этого выгоду: скупать дешево, продавать дорого, переправлять товары из-за границы в Сычуань. Если всё пойдёт по его плану, то от торговли и производства он соберёт целые горы прибыли. Пожалуй, семья Сунь на этот раз вернет все свои вложенные деньги.

Чжан Му за дверями зала произнёс:

— Ты теперь отец.

Ли Цинчэн пробормотал:

— Верно, почему же я совсем не ощущаю себя отцом?

— Знаешь, какое одно из условий мира выдвигают хунну, Чжан Му? — с улыбкой спросил Ли Цинчэн.

Чжан Му не ответил.

Ли Цинчэн продолжил:

— Они требуют вернуть захваченных тобой пленных и просят войска Великой Юй помочь уничтожить вождя западных хунну Алюйсы, который вызвал их на бой.

— Последнее ещё понятно, — беззаботно произнёс Ли Цинчэн. — Но первое условие мне неясно. Неужели несколько сотен пленных стоят таких усилий?

Чжан Му ответил:

— Я не знаю.

Ли Цинчэн холодно ответил:

— Я верю, что не знаешь. Вряд ли бы у тебя хватило смелости переспать с царевной хунну.

Небо разорвал яростный раскат грома, и внезапно хлынул ливень. Ветер с дождем омрачили всё вокруг, и мир меж небом и землей заволокло пеленой серых струй.

Сюй Линъюнь поспешно собрал книги и занёс бамбуковый стул внутрь. Порыв ветра с грохотом распахнул дверь, и Ли Сяо, промокший до нитки, вбежал в комнату, выглядя довольно жалко.

Сюй Линъюнь разжёг медную жаровню и подложил туда благовония. Правитель и придворный, сняв верхние одежды, устроились у очага. Багряное пламя озаряло двух статных мужчин в тонких одеяниях, лица обоих залились краской.

Жар от печи быстро прогнал сырость, высушив их лёгкие одежды. Снаружи бушевал шторм, но в комнате было тепло.

Сюй Линъюнь приготовил чайные принадлежности и, используя жаровню, вскипятил воду. Чайные листья то всплывали, то опускались, наполняя комнату ароматом.

Ли Сяо со смехом произнёс:

— Чжан Му мог бы стать мужем царевны хунну?

Сюй Линъюнь улыбнулся:

— Это невозможно. Ему ещё повезло, что его строго не наказали.

Ли Сяо на мгновение задумался, затем произнёс:

— Думаю, слова Су Синчжао, Сунь Яня и Фан Цинъюя не лишены смысла. Одной военной кампанией проблему не решить.

Сюй Линъюнь равнодушно произнёс:

— Полагаю, Ваше Величество уже определились насчёт мира или войны на границах. Значит, продолжать рассказ нет необходимости.

Ли Сяо ответил:

— Продолжай, мне всё же интересно, как в конце концов погиб Фан Цинъюй.

Сюй Линъюнь закрыл книгу и неспешно произнёс:

— Су Синчжао и Сунь Янь действовали заодно. Сунь Янь из личной выгоды, а Су Синчжао ради продвижения по службе. Оставим эти детали. Что касается Фан Цинъюя, он искренне верил, что бесконечные убийства не решат проблему.

— В итоге Чэнцзу, взвесив все «за» и «против» и выслушав мнения всего двора, всё же выбрал путь мирных переговоров. Однако войска он продолжал содержать, не распуская сразу по домам. В душе он всё же сохранял определённую бдительность.

— Тот юноша-хунну, которого Чжан Му захватил и держал в своей резиденции, оказался царевной хунну, Хэмо Тэмур. Как выяснил Фан Цинъюй, её настоящее имя было Момо Тэмур. Во время службы на восточной границе Чжан Му не знал о статусе того отряда хунну. Лишь после взятия в плен среди них обнаружили женщину. Отпустить её было нельзя, держать в заключении тоже. Если бы её, как обычных пленных хунну, поместили в тюрьму города Ди, то солдаты с восточной границы наверняка бы её обесчестили, поэтому пришлось содержать её в резиденции.

— Момо Тэмур была по характеру своенравна, к тому же привыкла к положению царевны, поэтому в большинстве своём отвечала за свои слова. Она свободно говорила на языке нашей Великой Юй. Чжан Му велел своим людям не причинять ей вреда. Живя с ним под одной крышей, Момо Тэмур намеренно сближалась с Чжан Му, зная, что этот генерал может напрямую влиять на решения императора Великой Юй. Она узнала прошлое и происхождение Чжан Му, ещё и восхищалась его боевыми навыками… Одним словом, не брезговала никакими средствами.

— Чжан Му, и без того неискушённому в беседах, оставалось лишь избегать её. Через полгода, вернувшись в столицу с докладом, он передал дела Фан Цинъюю, и тот, тайно проведя расследование, наконец раскрыл истинную личность Момо Тэмур.

Ли Сяо кивнул.

Сюй Линъюнь продолжил:

— Фан Цинъюй был известным повесой, говорил дерзко и вольно себя вел. Когда он захватил царевну хунну Момо Тэмур и принялся её всячески унижать, а затем заточил в своей резиденции, та неожиданно втайне прониклась к нему чувствами. С тех пор она думала только о нём и мечтала сбежать вместе с ним, что, конечно, было невозможно.

— После того, как придворные вынесли решение, Чэнцзу издал указ о начале мирных переговоров с хунну. В город Ланъе был направлен императорский посол, который прибыл в резиденцию советника по делам управления Фан Цинъюя.

— Посланник приказал освободить пленных, и Фан Цинъюй лично сопровождал группу пленных до границы леса Чандун.

Сюй Линъюнь продолжил:

— Войдя в лес Чандун, Фан Цинъюй развернулся и вместе с императорским послом отправил людей устанавливать пограничные столбы. В то время восточные и западные хунну враждовали между собой, как огонь и вода. Одним из условий мира было оказание военной помощи восточному царю Экэциво в борьбе против западного царя Алюйсы.

— Подоплёка была крайне сложной. Посол хунну, видевший в столице кречета, вернувшись в горы Лан, провозгласил Чэнцзу царём священных орлов. Восточные хунну покорились, но западный царь по-прежнему жаждал отомстить из-за кровавой вражды в прошлом.

— Летом третьего года правления Чанлэ состоялось первое столкновение восточных и западных хунну. Чжан Му оборонял Юйбигуань, а Фан Цинъюй во главе пятидесятитысячной конницы выполнил обещание нашей Великой Юй, оказав помощь западному царю. Битва развернулась в лесу Чандун и растянулась вдоль реки Хэй и предгорья Лан.

— Однако уже в шестом месяце того же года два царя хунну тайно возобновили переговоры. Говоря о восточных и западных хунну, нельзя не упомянуть происхождение Момо Тэмур. Знает ли Ваше Величество, что семьсот лет назад восточные и западные хунну были единым народом?

Ли Сяо кивнул:

— В те времена клан Тэмур правил всеми племенами хунну.

Сюй Линъюнь подтвердил:

— И Экэциво, и Алюйсы были слугами Тэмуров. Царевна Момо Тэмур, взывая к их чувствам, тайно разослала письма и убедила обе стороны прекратить войну и объединиться.

Ли Сяо замолчал.

Сюй Линъюнь продолжил:

— Нет вечных друзей, как и нет вечных врагов. Возможно, истинная причина крылась в личных амбициях Момо Тэмур, но нельзя не признать, что эта царевна была невероятно сильна. Она в одиночку отправилась в стан западных хунну для переговоров и через месяц добилась своего.

— Так две ветви хунну объединились и, ударив с двух сторон, окружили в лесу Чандун бывших союзников западных хунну — пятидесятитысячное войско Фан Цинъюя.

Ли Сяо, не в силах поверить, покачал головой.

Сюй Линъюнь усмехнулся:

— Момо Тэмур приказала схватить Фан Цинъюя живьём. Благодаря этому он смог вести войска вдоль всего среднего течения реки Хэй, несколько раз принимая бои и отступая. Он отправил гонцов в Юйбигуань, но Чжан Му отвечал за сдерживание границ, а министерство финансов, упорно добивавшиеся мира, три месяца задерживало поставки провианта и денежного довольствия на передовую.

— В тот момент запасы Юйбигуань совершенно не позволяли выступить в дальний поход. Авангард Фан Цинъюя, углубившись в ходе предыдущих боёв, оказался в ловушке и был отрезан от основных сил.

Чжан Му, получив донесение, немедленно отправил гонцов в столицу, требуя срочной поддержки. Лишь тогда Сунь Янь осознал, как стремительно изменилась обстановка на передовой, и поспешно начал перебрасывать провиант, но было уже слишком поздно.

В этот момент порыв ветра снова распахнул дверь, и раздался оглушительный грохот.

Сюй Линъюнь вдруг спросил:

— Учитель Фу Фэн ещё не вставал с постели?

Ли Сяо ответил:

— Не заметили, как уже наступил полдень. Сходи проверь, не залило ли дождём из-за открытых окон и дверей.

Сюй Линъюнь направился в западный флигель, а Ли Сяо, оставшись один, открыл книгу.

— В седьмом месяце третьего года правления Чанлэ советник по делам управления Восточных рубежей Фан Цинъюй пал в битве с объединёнными силами хунну в лесу Чандун. Сражаясь до последних тридцати воинов, он предпочёл смерть плену и геройски погиб под градом стрел.

Пометка киноварью на полях: «Смерть завершает земные дела, но славу можно снискать как при жизни, так и после смерти.»

Ещё один раскат грома разорвал небо. Ли Сяо поднял голову.

Сюй Линъюнь, промокший до нитки, стоял у галереи и дрожащим голосом произнёс:

— Ваше Величество, учитель Фу Фэн скончался.

Орлиный страж. Глава 66. Ланъе

2025-08-04T06:25:38.615Z

Чжан Му спросил:

— Что это значит?

Ли Цинчэн произнес:

— Приведите сюда этого человека.

Ворота широко распахнулись, двое стражников втащили закоченевший труп и бросили на пол.

— Узнаешь его? — Ли Цинчэн неотрывно смотрел в глаза Чжан Му.

Чжан Му наклонился, чтобы оглядеть тело, в его глазах читалось недоумение. Он сразу покачал головой, но выражение его лица оставалось неуверенным.

Ли Цинчэн сказал:

— Даю тебе ещё один шанс.

Чжан Му покачал головой.

Ли Цинчэн продолжил:

— Неужели и вправду не узнаёшь?

Чжан Му молчал, в его глазах мелькнула тень растерянности, будто он с трудом перебирал воспоминания.

Ли Цинчэн улыбнулся:

— Похоже, что узнаёшь, но вроде бы и нет. Не говорил с ним, но кажется, будто где-то видел?

Чжан Му наконец кивнул.

Ли Цинчэн достал два запечатанных письма, бросил их к ногам Чжан Му и холодно произнёс:

— Посмотри внимательно.

Чжан Му вскрыл одно из писем и начал изучать его при тусклом свете лампы.

— Было такое? — спросил Ли Цинчэн.

Чжан Му ответил:

— Что-то было, а что-то нет. Страна мне не нужна, но кое-что другое по-прежнему не выходит из головы.

Ли Цинчэн произнес:

— Кому ты об этом говорил?

Чжан Му сказал:

— Никому не говорил. Держал при себе.

Ли Цинчэн глубоко вздохнул и холодно произнёс:

— Кто же это так ловко угадал, что у тебя на душе?

Чжан Му смотрел на труп, так и не вспомнив, где мог его видеть. Его красивые брови, острые как клинки, в напряжении сдвинулись. В конце концов он сказал:

— Не знаю.

— Но то, что он написал, тебе действительно известно, — сказал Ли Цинчэн.

— Ты сожалеешь. Сожалеешь, что тогда не выпил ту чашу вина. — В глазах Ли Цинчэна играла улыбка: — Так ведь, Чжан Мучэн?

Чжан Му поднял взгляд и долго смотрел на Ли Цинчэна. Наконец он произнёс:

— Да. После я много раз думал об этом. Сожалею.

Ли Цинчэн одержал полную победу и испытал чувство удовлетворения успехом. Наконец-то он выиграл.

— Что ж, угощу тебя ещё одной чашей? — Ложкой Ли Цинчэн зачерпнул пилюлю «Жизни во хмелю», пропитанную Хэдинхуном, и переложил в пустую чашу.

Со звонким, благозвучным «дзынь» пилюля закружилась в чаше. Ли Цинчэн поднял её и бережно поставил на край стола, повернув краем к Сунь Яню, но взгляд его был прикован к глазам Чжан Му.

У Сунь Яня перехватило дыхание. Он шагнул вперед и опустился на колени перед Ли Цинчэном.

— Ваше Величество, — произнес Сунь Янь, — род Сунь усердно служил вам все эти годы, никогда не питая и тени непокорности, и Ваше Величество тоже оказали милость семье Янь-эр. Чжан Му отдал вам всю свою жизнь, умоляю Ваше Величество трижды подумать!

Глаза Ли Цинчэна светились улыбкой. Сунь Янь резко согнулся, коснувшись лбом земли.

Чжан Му взял чашу и при тусклом свете лампы долго разглядывал кроваво-красную пилюлю, не произнося ни слова.

— Что сюда подмешали? — спросил он.

— Хэдинхун, — спокойно ответил Ли Цинчэн.

Чжан Му произнес:

— Впредь береги себя. Му-гэ уходит первым.

С этими словами он поднёс чашу к губам.

— Постой, — сказал Ли Цинчэн.

Рука Чжан Му застыла в воздухе. Четыре орлиных стража, заранее получившие приказ, шагнули вперед. Двое забрали яд, а двое других с силой прижали руки Чжан Му, заставив его согнуться и опуститься на одно колено.

Ли Цинчэн разразился безудержным смехом, словно устроенный им розыгрыш удался. Приняв из рук орлиного стража яд, он вернул его в нефритовый флакон и закупорил пробкой.

Чжан Му сохранял обычное выражение лица, не злился и не задавал вопросов, продолжая стоять на коленях перед залом.

— Звания главнокомандующего тебя можно лишить, — заявил Ли Цинчэн. — Возвращайся к своим обязанностям Инну.

— В чём моя вина? — безразлично спросил Чжан Му.

Ли Цинчэн ответил:

— Ты не совершал преступление, но помышлял об этом. Иначе почему кто-то подал на тебя жалобу? Значит, сам дал повод. Ступай.

С этого дня Чжан Му был осужден по надуманному обвинению, понижен в звании на три ранга и назначен Инну. Чжао Чутянь был смещен на должность заместителя командира.

Фан Цинъюй получил лук Поюэ и, несмотря на совершенное им преступление, был назначен советником по делам управления Восточными рубежами.

— Ваш слуга теперь уходит, — со смехом сказал Фан Цинъюй. — Когда Ваше Величество соблаговолит обвинить и вашего слугу в заговоре о мятеже? Чтобы он тоже мог вернуться?

Ли Цинчэн сохранял невозмутимое выражение лица.

Фан Цинъюй горестно произнёс:

— Господа сановники, не забудьте оклеветать и этого Фана. А теперь в путь.

— Катись отсюда, — холодно бросил Ли Цинчэн.

На следующий день Фан Цинъюй отправился на восточную границу менять гарнизон.

Чжан Му начал дежурить по ночам, и в душе Ли Цинчэна наконец воцарилось спокойствие.

Стоял лютый мороз, но во дворце Лунъян ярко горела жаровня, в которой потрескивали сосновые ветки. Ли Цинчэн лежал внутри зала, а Чжан Му стоял на страже у входа.

Ли Цинчэн тихо пробормотал:

— Когда же настанет день, когда мы сможем стоять лицом к лицу и лежать плечом к плечу?

Чжан Му снаружи ответил:

— Когда ты сойдёшь вниз.

Ли Цинчэн спросил:

— Откуда?

Чжан Му ответил:

— С драконьего трона.

Ли Цинчэн продолжил:

— А потом?

Чжан Му сказал:

— А потом больше не вернешься на него.

Ли Цинчэн произнёс:

— Тогда придётся ждать следующей жизни.

Чжан Му молчал. Ли Цинчэн заговорил снова:

— Так что, если подумать, ту чашу вина всё равно придётся выпить, верно?

Чжан Му ответил:

— Раз ты всё понимаешь, зачем опять спрашиваешь?

Ли Цинчэн сказал:

— Му-гэ, ты не знаешь, но в тот миг, перед тем, как ты должен был выпить вино в Цзянчжоу, твой Цинчэн уже вернулся.

Чжан Му произнёс:

— Я это знал.

Ли Цинчэн спросил:

— Если знал, почему тогда не выпил?

Чжан Му правдиво ответил:

— Я хотел, но вино отнял тот, по фамилии Фан.

Ли Цинчэн снова разразился смехом, зайдясь так, что даже свернулся клубочком под одеялом.

Три года. Он вдруг осознал, что за этот долгий срок прежние победы и поражения уже утратили значение. Чжан Му стоял у дверей зала, а Ли Цинчэн спал внутри. Прошлое казалось давно минувшей жизнью, и оба словно вновь вернулись в те дни, когда только познакомились.

Те события, те люди, все мелочи будто развеялись по ветру, не оставив после себя и следа.

— Я ухожу, — сказал Ли Цинчэн. — Здесь скучно.

Чжан Му едва заметно в изумлении вздрогнул.

Ли Цинчэн пробормотал:

— Когда я усмирю восточную границу и настанет мир, Му-гэ, ты сразу же возьмёшь меня на руки... и прыгнешь с берега в пруд Тайе. Мы проплывём по водному пути и выберемся из города... Мы же сможем это сделать?

— Что ты сказал? — голос Чжан Му дрожал.

Ли Цинчэн мягко сказал:

— Я оставлю трон Юаньхуэю, а мы, как в старые времена, выберемся через городской ров, сядем на одного коня и умчимся к заставе Фэнгуань.

Чжан Му произнёс:

— Ты... Цинчэн?

Ли Цинчэн сказал:

— Му-гэ, зайди внутрь. Я хочу тебе кое-что сказать.

Дверь зала отворилась. Ли Цинчэн протянул Чжан Му свиток и неспешно произнёс:

— Положи это в зале Минхуан. Если хочешь, можешь прочитать. Вот, смотри, у меня и в мыслях не было тебя убивать.

Когда Чжан Му принял свиток, его левая рука всё ещё неудержимо дрожала.

Ли Цинчэн перевернулся на другой бок, лицом к стене. Чжан Му медленно развернул свиток. Это было завещание.

— Тан Хун и Сунь Янь будут здесь, а Фан Цинъюй будет охранять восточную границу... — устало проговорил Ли Цинчэн. — Сегодня я вдруг всё понял. Когда я бил тебя, ругал, унижал, ненавидел, прогонял, всё это было ненастоящим...

Шаги Чжан Му затихли вдали.

— Я тогда сказал, что между нами давно всё кончено, — Ли Цинчэн, глядя на стену, пробормотал: — Мы можем начать всё сначала?

Чжан Му, дрожа, опустился на колени в дальнем конце зала Минхуан и поместил завещание в условленное место. Когда он вернулся, Ли Цинчэн уже крепко спал. Чжан Му не стал его будить. Медленно войдя в зал, он преклонил колени у драконьего ложа и замер, безучастно глядя на молодого человека.

Ли Цинчэн уже стал отцом, и его лицо выглядело куда более зрелым, чем в былые времена. Однако во сне он по-прежнему напоминал того самого беззаботного ребёнка, дремавшего в полдень в зале Лунъян, каким был в десять лет.

Чжан Му шёпотом спросил:

— Ты всего этого не хочешь?

Ли Цинчэн внезапно проснулся и, увидев стоящего на коленях Чжан Му, нежно улыбнулся:

— Не хочу.

Чжан Му тихо промолвил:

— А он?

Ли Цинчэн ответил:

— Не порть настроение, хорошо? Разве не будет ещё следующей жизни?

Чжан Му и Ли Цинчэн одновременно рассмеялись.

— Я ему ничего не должен. — Брови Ли Цинчэна едва заметно дёрнулись. — И тебе тоже. Мне принадлежит вся Поднебесная, я никому ничем не обязан, понимаешь? Если ты снова заберёшь меня, то я перестану быть Ли Цинчэном. Пока лежу здесь, я — это я, но стоит мне покинуть столицу, и я перестану быть собой. Понимаешь? Кто тебе нужен?

— Хотя я властвую над Поднебесной, но даже свою жизнь и собственный путь выбрать не могу. Разве такое возможно? — тихо произнёс Ли Цинчэн. — Когда я взошёл на драконий трон, то был перед всеми вами в долгу. Сойдя с него, я всё верну. Верну вашу преданность, вашу горячую кровь, готовность служить родине, не щадя своей жизни. И тогда я больше ни перед кем не буду в долгу.

— Сегодня на мне одни долги, а завтра не останется ничего. Хочешь забрать меня, Му-гэ?

Глаза Чжан Му покраснели. Ли Цинчэн, на левой руке которого было лишь четыре пальца, обхватил его палец и слегка потряс, словно вновь превратившись в того самого ребёнка у дворца Лунъян, что когда-то забавлялся, дразня юного телохранителя.

Глаза Ли Цинчэна заволокло пеленой, когда он произнёс:

— После стольких лет упорного труда я наконец-то со всем разобрался и дождался сегодняшнего дня.

Третий год правления Чанлэ. Весна, пора цветения природы.

Чжан Му развернул узелок и тщательно пересчитал содержимое. Внутри лежали банкноты на десять тысяч лянов серебра и несколько вещиц. Аккуратно завязав узел, он обернул банкноты промасленной бумагой, затем в укромном уголке императорского сада вырыл ямку, опустил туда свёрток вместе с Безымянной саблей и сделал пометку.

Вдруг его чуткие уши дрогнули.

В императорском саду у зала Яньхэ Сунь Янь, держа на руках Ли Юаньхуэя, спросила:

— Му-гэ, что ты делаешь?

Чжан Му ответил:

— Любуюсь цветами.

Он поднял руку, поймал летящий на весеннем ветру лепесток персикового цветка и, слегка склонившись, длинными пальцами поднёс его к Ли Юаньхуэю, играя с ним.

Сунь Янь сказала:

— Я только что слышала, как что-то закапывали? Юаньхуэй, скажи «дядя».

— Дя-дя, — пролепетал Ли Юаньхуэй.

Чжан Му, что случалось редко, улыбнулся.

— Му-гэ, — промолвила Сунь Янь, — тебе ведь уже тридцать три.

Чжан Му не ответил. Затем он полез в складки одежды, пытаясь найти, что можно подарить. Но все эти годы он сопровождал Ли Цинчэна в военных походах и был гол как сокол. Что же он мог подарить племяннику?

— Возьми это. — Чжан Му протянул ему нефритовую дугу. — Юаньхуэй, расти большим.

Ли Юаньхуэй взял нефритовую дугу, и Сунь Янь ахнула:

— Му-гэ, ты...

— Она мне больше не понадобится, — произнёс Чжан Му. Его красивое лицо озарилось дымкой весеннего света, словно у юноши, познавшего первую любовь.

— Генерал Чжан! — В императорский сад вбежал запыхавшийся евнух. — Генерал Чжан, срочно! Его Величество созывает всех министров в тронный зал на совещание!

Ли Цинчэн во главе группы министров шёл по дворцовому коридору. Глава министерства обрядов и два его помощника следовали по пятам за императором. Чиновники переговаривались между собой, оживлённо обсуждая ситуацию. Тан Хун с беспокойством косился на Чжан Му, стоявшего во дворе.

— Вы как раз вовремя. — Взгляды Ли Цинчэна и Чжан Му на мгновение встретились и тут же разошлись. — Заходите, поговорим.

Министры толпой последовали за императором в тронный зал. Ли Цинчэн заметил грязь и снег на сапогах Чжан Му, и на его лице заиграла многозначительная улыбка с ноткой усмешки.

Чжан Му отвел взгляд и сел на скамейку у жаровни, чтобы просушить сапоги.

— Сегодня пришли вести с восточной границы. — Голос Ли Цинчэна звучал властно. Он развернулся и сел на драконий трон, в то время как придворные по обе стороны поспешили занять свои места.

— С тех пор, как Чжан Му и Фан Цинъюй сменили гарнизон, хунну непрерывно вторгаются на границу нашей Великой Юй, — нахмурившись, произнёс Ли Цинчэн. — Что, по мнению сановников, за этим стоит?

Тан Хун покачал головой. Чиновники принялись шумно переговариваться. Хуан Цзинь, стоявший в стороне, усмехнулся:

— Если даже Его Величеству это неведомо, то уж господам сановникам и вовсе этого не понять.

— Не обязательно, — холодно ответил Ли Цинчэн. — Изначально чжэнь полагал, что хунну в ближайшее время предпримут масштабное наступление на перевал Юйбигуань, и поэтому соответствующим образом подготовился. Однако волки за Великой стеной раз за разом атакуют партизанскими методами, тревожат район от источника Цысюэ до перевала Юйбигуань, но так и не начинают полномасштабных военных действий. По какой причине? Именно для обсуждения этого вопроса чжэнь и собрал сегодня своих дорогих сановников.

Орлиные стражи развернули за спиной Ли Цинчэна карту, на которой восточные границы государства Юй были отмечены красными кругами.

— Генерал Фан Цинъюй задействовал войска? — спросил помощник военного министра.

Ли Цинчэн ответил:

— Чжэнь приказал ему ничего не предпринимать. Хоть Фан Цинъюй и ветреный человек, но понимает всю ситуацию в целом. Он не стал бы безрассудно грабить поселения хунну. В этом можете не сомневаться.

Тан Хун спросил:

— Какими силами располагают хунну при каждом набеге?

Ли Цинчэн взглянул на военного министра. Тот открыл армейский реестр и ответил:

— Согласно донесениям генерала Фана, хунну поделены на шесть отрядов по две тысячи человек в каждом. Они днём и ночью по очереди досаждают у подножия перевала Юйбигуань и несколько раз пытались перейти горы, чтобы обойти наши укрепления.

Лицо Ли Цинчэна то светлело, то бледнело. Один из министров произнёс:

— Ваше Величество, по мнению вашего слуги, это вполне может быть предвестием масштабного вторжения. Постоянные партизанские вылазки хунну хоть и безуспешны, но могут привести к тому, что наши войска станут недооценивать противника, и это породит в них беспечность. Если же они внезапно свернут знамёна и перестанут бить в барабан*, то это верный знак того, что готовится нечто большее. Вашему Величеству следует быть наготове.

* Cвернуть знамёна и перестать бить в барабан (偃旗息鼓) — обр. прекратить военные действия.

Ли Цинчэн равнодушно произнёс:

— Слова министра Вана разумны.

Тан Хун продолжил:

— В каких именно местах они атакуют?

Ли Цинчэн поднялся и отошёл в сторону, открывая большую карту на ширме. На ней киноварью были обозначены маршруты продвижения хунну от гор Цзюэ до источника Цысюэ, простирающиеся на сотни ли.

Тан Хун, некоторое время изучавший карту, произнёс:

— Очень рассредоточено.

Ли Цинчэн кивнул:

— В каждом отряде по две тысячи человек. Какой смысл преодолевать горы, бросаясь на верную смерть?

Внезапно Тан Хуну пришла мысль. Он соединил несколько киноварных линий, и в итоге все они сошлись в одной точке — городе Ди за перевалом Юйбигуань.

Ли Цинчэн ненадолго задумался, затем радостно произнёс:

— Теперь всё стало гораздо понятнее. Но зачем им снова и снова тайком пробираться* к городу Ди?

* Досл. «передние бросаются в атаку, а за ними следуют другие» (前赴后继).

Тан Хун медленно покачал головой. В зале между сановниками завязались оживлённые споры.

— Ваше Величество, — выступил вперёд помощник министра финансов, — город Ди испокон веков был скуден ресурсами и не имел стратегического значения. Тысячу лет назад эти земли тоже не принадлежали хунну, там кругом лишь бесплодные горы да бурные реки. Если бы хунну действительно хотели что-то захватить, им следовало бы двинуться южнее источника Цысюэ, к бывшему уделу рода Фан — городу Ланъе.

— Верно... — Ли Цинчэн прищурился. — В городе Ди есть что-то особо важное? Чжан Му, если я правильно помню, после истребления мятежников рода Фан Фан Цинъюй охранял Ланъе, а ты — город Ди, не так ли?

Чжан Му, надевая высушенные сапоги, не поднимая головы ответил:

— В городе Ди нет ничего необычного.

Ли Цинчэн медленно проговорил:

— Тогда оставим этот вопрос. Перейдём к другому делу. Министр Ло.

Помощник министра обрядов Ло Бинчжи вышел вперёд, держа в руках документ.

— Докладываю Вашему Величеству и всем сановникам: вчера на закате в столицу прибыли послы хунну, желающие заключить с государем мир.

Придворные всполошились, начав перешёптываться. Но среди шума раздался голос Ли Цинчэна:

— С Великой Юй, а не с государем.

Ло Бинчжи развернул документ и почтительно продолжил:

— Да. Хунну предлагают установить границу по горам Цзюэ, уступив двести ли к северу от источника Цысюэ. Северная часть долины Луе будет ограничена лесом Чандун. Земли к северу от реки Хэй останутся за хунну, а долина Луе и весь район источника Цысюэ отойдут Великой Юй.

Среди придворных поднялось волнение. Сунь Янь резко вдохнул.

— Послы хунну ожидают в боковом зале, — сообщил Ли Цинчэн. — Вот истинная причина, по которой дорогие сановники были приглашены на совещание.

Сунь Янь выступил вперёд:

— Ваше Величество, это вопрос чрезвычайной важности. Если долина Луе, лес Чандун и другие земли отойдут Великой Юй, горы Цзюэ богаты рудой, а долина Луе плодородна, в ней множество дичи и лекарственных трав. Приобретение этих территорий ознаменует сильнейший за всю историю расцвет северо-восточных земель нашей Великой Юй.

— Купцы за Великой стеной избавятся от угрозы со стороны хунну с двух направлений и смогут развивать торговлю, — прищурившись, пробормотал Сунь Янь. — Выгоды неисчислимы. Позвольте вашему слуге составить подробный отчёт о преимуществах и недостатках.

Ли Цинчэн, заранее предвидевший эти слова, равнодушно распорядился:

— В таком случае, пусть государственная канцелярия и министр финансов обсудят этот вопрос и представят чжэню аргументы в пользу переговоров.

— Ваше Величество, ваш слуга против, — мрачным тоном заявил Тан Хун.

Ли Цинчэн ответил:

— Тогда, генерал Тан, обсуди это с военным министерством и представь чжэню доводы против мирных переговоров.

— Остальные министры пусть выберут свою сторону, через три дня на утреннем совете обе фракции представят аргументы. — Уголок губ Ли Цинчэна дрогнул. — Все свободны.

Придворные разошлись. В опустевшем тронном зале Чжан Му сидел, а Ли Цинчэн стоял.

— Готов? — голос Ли Цинчэна звучал негромко, но в нём слышалась толика ожидания.

Чжан Му ответил:

— Готов. Когда уходим?

Ли Цинчэн сказал:

— Когда закончим с этим делом.

Орлиный страж. Глава 64. Приказ о призыве на военную службу

2025-07-30T13:18:29.275Z

— Восточная граница наконец взбунтовалась, — со смехом сказал Ли Цинчэн. — Что предложат сановники?

Придворные долгое время шумно совещались, пока, в конце концов, не выдвинули военного министра Хэ Ко, который ответил:

— Для усмирения восточной границы нет лучшего кандидата, чем генерал Тан Хун. А в помощники ему, по мнению вашего слуги, можно назначить генерала Чжан Му.

Ли Цинчэн окинул взглядом собравшихся чиновников и сказал:

— У меня есть более подходящая кандидатура. Приведите его сюда.

Фан Цинъюй всё ещё был в тюремной форме. Гремя кандалами, он вышел вперёд и поклонился.

— Приветствую Ваше Величество, — голос Фан Цинъюя с лёгкой улыбкой прокатился по залу.

— Этот человек приговорён к смерти, Ваше Величество! — Хэ Ко, увидев, что Фан Цинъюй, которого должны были казнить, вновь избежал смерти, тут же возмутился. — Фан Цинъюй бросил тридцать тысяч солдат на произвол судьбы у северных рубежей за заставой Фэнгуань и бежал! К тому же он из клана Фан, как можно доверить ему войска?!

Ли Цинчэн сказал:

— Они не хотят, чтобы ты командовал войсками, генерал Фан. Что скажешь?

Фан Цинъюй громко ответил:

— Тогда Ваше Величество пропали без вести, и я бросил армию, чтобы найти вас. Теперь же вы сами приказываете мне выступить в поход, разве я вас предам?

Сановники яростно возражали, и кто-то добавил:

— Он и так уже совершил преступление, караемое смертью. Что будет, если он ещё и вернётся с победой?

Ли Цинчэн спросил:

— Фан Цинъюй, тебя спрашивают, что будет, если ты вернёшься с победой?

Фан Цинъюй улыбнулся:

— Если Цинъюй вернётся с победой, то снова взойдёт на плаху, вот и всё.

Ли Цинчэн одобрительно кивнул и спросил:

— У почтенных сановников ещё есть возражения?

— Ваше Величество, нельзя! — помощник правителя государственной канцелярии Люй Цай сделал шаг вперед. — Согласно Семнадцати стратегиям, любые военные действия с привлечением более пятидесяти тысяч солдат требуют совместного решения Вашего Величества, двух главнокомандующих и государственной канцелярии.

— Тан Хун, — обратился Ли Цинчэн, — а ты что скажешь?

Тан Хун молчал, долго размышляя, и наконец произнёс:

— Ваше Величество, это возможно, но разгромить клан Фан полностью, боюсь, задача не из лёгких.

— Семья Фан уже много лет охраняет восточную границу. Когда императрица Фан подняла мятеж, они тайно вступили в сговор с хунну. Я опасаюсь, что ситуация, с которой предстоит столкнуться Фан Цинъюю, окажется не такой простой, — тревожно добавил Тан Хун. — Позвольте лучше мне возглавить поход.

Ли Цинчэн сказал:

— Тактику обсудим позже, сначала определимся с составом. Кто, кроме тебя, сможет возглавить поход?

Тан Хун ответил:

— Ваше Величество, господа сановники, прошу не недооценивать противника. Исход этой кампании определит судьбу восточной границы и существование нашей Великой Юй. Требуется по меньшей мере два главнокомандующих и сто тысяч солдат. Мы с Его Величеством три дня изучали все детали. Это не рядовой поход, позже я подробно разъясню ситуацию всем присутствующим.

Ли Цинчэн замолчал, а затем произнес:

— Перерыв в заседании.

Сановники один за другим вышли из тронного зала. Хуан Цзинь закрыл за ними тяжелые двери, и в зале остались лишь четверо: Ли Цинчэн, Чжан Му, Тан Хун и Фан Цинъюй.

Ли Цинчэн сказал:

— Тан Хун, ты должен остаться рядом со мной.

Тан Хун взглянул на Чжан Му и произнес:

— Тогда остается только Чжан Му.

Ли Цинчэн взял парчовую ткань. Хуан Цзинь поспешно смочил кисть и подал ее Ли Цинчэну, затем снял с желтой ткани императорскую нефритовую печать.

— Фан Цинъюй и Чжан Му. Чжан Му — главнокомандующий, Фан Цинъюй — заместитель... — взялся за кисть Ли Цинчэн.

Чжан Му сказал:

— Ваше Величество, а вы спросили мое мнение?

Ли Цинчэн ответил:

— Когда речь идет о защите родины, какие тут могут быть условия? Или... ты хочешь провести ночь во дворце Лунъян?

Фан Цинъюй рассмеялся. Ли Цинчэн поднял глаза и с вызовом посмотрел на Чжан Му, небрежно добавив:

— Или, когда вернёшься с победой, я сам проведу с тобой ночь?

На лбу у Тан Хуна проступили три чёрные полосы, и его лицо приняло страдальческий вид.

Чжан Му оставался невозмутимым и спокойно смотрел на Ли Цинчэна.

Ли Цинчэн сказал:

— Решено. Даю вам сто тысяч всадников, выступаете через месяц.

Чжан Му ответил:

— Сначала ты должен жениться. Это тянется слишком долго. Я смогу спокойно отправиться в поход, только когда увижу, что ты женился.

Ли Цинчэн мгновенно изменился в лице.

— А если я не женюсь? — холодно спросил он.

Чжан Му ответил:

— Если не женишься, тогда я не отправлюсь в поход.

Ли Цинчэн произнёс:

— Ты сам это сказал. Пусть императорский астроном выберет дату, сыграем свадьбу в этом месяце.

Об императорской свадьбе было объявлено всей Поднебесной, и придворные прибыли с поздравлениями.

В тот день Ли Цинчэн простоял всю ночь перед дворцом Лунъян.

На следующий день в полдень левый корпус орлиного отряда и правый корпус императорской гвардии выстроились у Полуденных ворот.

Экипаж Сунь Янь выехал из столичной усадьбы министра Сунь Яня и проследовал по оживлённой длинной улице. По обеим сторонам толпился ликующий народ.

Карета въехала в ворота Наньхуа, и створки с грохотом захлопнулись. Семья Сунь наконец добилась своего. Императрица вышла замуж во дворец.

Когда карета остановилась, Чжан Му стремительно подскакал на коне. Оба войска выстроились в безупречном порядке, но самого главного человека не было на месте.

— Где Его Величество? — спросил Чжан Му.

Помощник министра Фан Цинъюй лениво пожал плечами.

Чжан Му крикнул:

— Где Его Величество?!

Ляоюань Хо фырчал, стоя на солнце, седло оставалось пустым.

Чжан Му поднес пальцы ко рту и свистнул. Кречет расправил крылья и взмыл в ослепительно синее небо.

— Его Величество сказал, что, раз императрица еще не прибыла, он хочет сначала прогуляться, — доложил командир орлиной стражи Чжао Чутянь. — Генерал Тан уже отправился на его поиски.

Чжан Му что-то тихо сказал кречету, и тот, немного помедлив, взмыл в воздух и направился к восточной части дворца.

Карета императрицы стояла у Полуденных ворот. Под палящим солнцем выстроились почти десять тысяч императорских гвардейцев и восемьдесят орлиных стражей, придворные громко переговаривались.

Чжан Му верхом на Ляоюань Хо промчался мимо внутренних покоев, перепрыгнул через ограду цветочной галереи и последовал за кречетом на восток.

В восточном дворце, в саду за залом Лунъян, кречет захлопал крыльями и опустился на декоративную каменную горку.

Чжан Му бесшумно сделал шаг вперёд и услышал, как за декоративной горкой Ли Цинчэн разговаривает сам с собой.

Чжан Му взглянул через отверстие в камне и увидел на земле Ли Цинчэна в золотых кольчужных доспехах. Он сидел лицом к углу сада, а перед ним было разложено множество вещей.

Слева лежал портрет его покойной матери Хань Жун.

Справа были разложены персиковая косточка, узелок и половинка нефритовой подвески.

Ли Цинчэн молча смотрел на эти предметы, погруженный в свои мысли. Чжан Му тоже не произносил ни слова. На его поясе висела другая нефритовая дуга.

— Цинчэн, — наконец сказал Чжан Му. — Время почти вышло.

Ли Цинчэн слегка вздрогнул и медленно проговорил:

— Время уже давно вышло, ты только сейчас это понял?

Чжан Му снял нефритовую дугу с пояса и протянул Ли Цинчэну.

— Женись. Это подарок от Му-гэ для твоей супруги.

Ли Цинчэн взял нефритовую дугу, и Чжан Му сказал:

— Пошли.

Ли Цинчэн резко толкнул Чжан Му, и тот, не ожидая этого, пошатнулся. Не дав ему опомниться, Ли Цинчэн тут же принялся бить его ногами и кулаками, обрушив на Чжан Му град ударов. Чжан Му отступил на полшага, а затем молча выпрямился.

Ли Цинчэн не проронил ни слова, его глаза были красными. Удары кулаками и ногами по Чжан Му не отличались силой. Он расслабил всё тело, рассеял внутреннюю энергию и позволил ему избивать себя.

— Никто никому больше не должен, теперь мы в расчёте, — сказал Ли Цинчэн.

— Нет, не в расчёте, — ответил Чжан Му.

Он резко схватил Ли Цинчэна, прижал к стене, наклонился и поцеловал его.

В тот миг, поздней весной во дворе, словно алые кровавые брызги, закружились лепестки персика.

В три кэ после полудня Ляоюань Хо пронёсся сквозь Полуденные ворота.

Ли Цинчэн безучастно сидел в седле, а Чжан Му вёл коня за поводья. Тан Хун скомандовал:

— Главная армии приветствует императора!

Императорская гвардия синхронно опустилась на колени, и по площади прокатилось сносящее горы и моря эхо:

— Да здравствует Ваше Величество!

Чжан Му преклонил колено. Ли Цинчэн сошёл с коня и сделал шаг вперёд.

Чжан Му последовал за ним, в то время как орлиные стражи дружно спешились и выстроились позади Ли Цинчэна.

Ли Цинчэн остановился в десяти шагах от кареты. Чжан Му положил руку на его плечо, слегка подтолкнув вперёд, и тот вынужденно ступил вперёд, направившись к карете.

Придворная дама откинула занавеску. Сунь Янь сдерживала слёзы, в то время как Ли Цинчэн с покрасневшими глазами тихо произнёс:

— Императрица?

Сунь Янь опустила голову, и Ли Цинчэн равнодушно произнёс:

— Ну что, вы добились своего.

Чжан Му уныло стоял под палящим солнцем. Спустя долгое время он бесстрастно сказал:

— Поздравляю Ваше Величество.

— Поздравляем Ваше Величество! — подхватили орлиные стражи.

Ли Цинчэн усмехнулся, опустил шторку кареты, сел на коня и направился во дворец.

Сменив одежды, император и императрица, облачённые в свадебные чёрно-красные наряды, в зале Тайхэ приняли поклоны всех придворных. Ли Цинчэн, держась за нежную руку Сунь Янь, всё время сохранял безэмоциональный вид. Вместе они направились к залу Минхуан, чтобы поклониться Ли Моу и воздать почести предкам рода Ли.

Хань Жун давно скончалась, а императрица Фан уже была мертва, поэтому Ли Цинчэн и Сунь Янь поднесли чай пожилой наложнице, близко дружившей с его покойной матерью, раздали подарки придворным и приняли поздравления от братьев.

К вечеру в императорском саду накрыли столы, устроив пир для сановников. Ли Цинчэн напился до беспамятства и свалился под стол, после чего Фан Цинъюй лично отнес его в зал Яньхэ.

Высоко в небе светила луна. Алые свечи ярко горели, наполняя зал багряным светом.

В третью ночную стражу Ли Цинчэн, всё ещё в чёрно-красном императорском платье, очнулся.

— Который час? — спросил он.

Сунь Янь сидела у стола, рассеянно разглядывая белый шёлк в шкатулке:

— Третья ночная стража.

Ли Цинчэн произнёс:

— Отдыхай. Я пройдусь.

В императорском саду лишь фонари искрились на слабом весеннем ветерке. Когда Ли Цинчэн вышел из зала, в темноте перед ним стоял на коленях человек.

— Му-гэ, — сказал Ли Цинчэн. — Ты сказал мне жениться, но не говорил, что я должен делать что-то ещё.

Чжан Му молча стоял на коленях.

Прошло очень много времени. Ли Цинчэн развернулся, зашёл в зал и с силой захлопнул дверь.

Спустя один кэ из дворца вылетела шкатулка, ударив Чжан Му по голове. Её содержимое рассыпалось по земле.

Чжан Му медленно поднял нефритовую дугу и аккуратно спрятал её за пазуху.

— Передай ему, — из-за дверей прозвучал ледяной, бесчувственный голос Ли Цинчэна, — что дело сделано. Он может выступать в поход.

Три дня спустя Чжан Му и Фан Цинъюй повели войска на восток. После того, как Ли Цинчэн выпил прощальное вино, все генералы одним глотком осушили чаши.

— Цин-гэ, — сказал Ли Цинчэн, — желаю тебе скорой победы и мгновенного успеха.

— Ага, — усмехнулся Фан Цинъюй. — Как прикажет Ваше Величество.

Ли Цинчэн бросил взгляд на Чжан Му, швырнул винную чашу на землю и, не проронив ни слова, ушёл.

Зимой второго года правления Чанлэ Чжан Му и Фан Цинъюй во главе стотысячной армии подошли к заставе Юйбигуань.

Чжан Му взял с собой сорок орлиных стражей. Ли Цинчэн и Тан Хун остались управлять столицей. Две группы орлиных стражей при дворе посменно доставляли военные сведения между штабами без гонцов и почтовых станций. Донесения с расстояния в тысячу ли достигали цели за сутки. Лишь тогда сановники воочию убедились в возможностях боевых орлов.

В распоряжении клана Фан оставалось двадцать тысяч воинов. После смерти императрицы Фан пограничный генерал увеличил численность войск до пятидесяти тысяч, но это были в основном новобранцы. Чжан Му и Фан Цинъюй же командовали хорошо обученными частями сычуаньской армии и конной стражи, большая часть которых ранее сражалась с хунну у заставы Фэнгуань.

Стотысячная армия разделилась на несколько отрядов для решающей битвы у заставы Юйбигуань. После блестящей победы в их ряды влились восемь тысяч пленных из восточной армии.

Фан Цинъюй, словно рассекая бамбук, прорвался через заставу Юйбигуань и, преследуя отступающих, совершил марш через горы, уничтожив последние остатки сил клана Фан.

Во время утреннего приёма кречет влетел во дворец и опустился на золотой стол с донесением в красном конверте.

Ли Цинчэн вскрыл военное послание и сказал:

— Посмотрим, как обстоят дела на восточной границе?

Силы клана Фан потерпели полное поражение на протяжении восьмисот ли вдоль гор Цзюэ. Чжан Му и Фан Цинъюй вернулись для обороны заставы Юйбигуань, ожидая дальнейших указаний.

Придворные восхваляли могущество императора, но Тан Хун хранил молчание.

После окончания аудиенции Ли Цинчэн медленно прошёлся по императорскому саду в сопровождении Тан Хуна и Сунь Яня.

— Кого ты хочешь назначить советником по делам управления Восточных рубежей? — неожиданно спросил Тан Хун.

Ли Цинчэн обернулся:

— А ты как думаешь?

Тан Хуна свёл брови. В течение нескольких лет он командовал императорской гвардией и изучал ситуацию на песочном ящике. В деле подавления мятежа на восточной границе планирование велось из столицы, и по меньшей мере половина заслуг в нём принадлежала ему.

Тан Хун покачал головой:

— Трудно сказать.

Ли Цинчэн сказал:

— Сообщи военному министру, чтобы он отдал приказ о всеобщем призыве в армию. Боюсь, скоро снова начнётся война.

Сунь Янь спросил:

— Но с чего вдруг?

Ли Цинчэн ответил:

— Клан Фан определённо состоял в сговоре с хунну. А знаешь, почему на этот раз они не пришли им на помощь?

Сунь Янь в недоумении покачал головой. Ли Цинчэн продолжил:

— Если бы восточные хунну были слабы, они бы наверняка объединились с кланом Фан, чтобы отчаянно сражаться. Но в этот раз восточные хунну спокойно наблюдали за поражением семьи Фан, не вмешиваясь. А это значит, что они набрали силу и ждут, пока армия Великой Юй истребит сама себя во внутренних конфликтах. Следующим их шагом будет вторжение в Юйбигуань.

Тан Хун кивнул. Он уже заранее согласовал это с Ли Цинчэном.

Ли Цинчэн добавил:

— Пусть все сто тысяч солдат пока остаются на месте, без каких-либо перемещений. Прикажи Фан Цинъюю вернуться с орлиной стражей для отчёта, а Чжан Му пусть по-прежнему охраняет восточную границу.

Весной того же года Фан Цинъюй с триумфом вернулся в столицу.

Не было ни торжественной встречи, ни наград — едва он вернулся, как его сразу бросили в тюрьму.

Ли Цинчэн тайно приказал всем провинциям срочно провести вербовку солдат. При дворе об этом никто не знал. Первый год новой политики принёс впечатляющие результаты. Серебро хлынуло в казну, и год снова выдался урожайным.

Однако только что поступившее серебро тут же в невероятных количествах ушло на расходы, и казна снова опустела.

Ли Цинчэн опять начал выдумывать новые уловки, принуждая Сунь Яня выдать деньги, но на этот раз под предлогом «займа». Он хотел одним ударом усмирить земли к югу от реки Хэ, оттеснить всех хунну обратно к горам Лан и разом решить все проблемы.

А что потом?

Тан Хуну всё время казалось, что у Ли Цинчэна есть какой-то неведомый, тщательно скрываемый замысел. Он походил на человека, отчаянно копящего деньги и планирующего всё наперёд. Но что он собирался делать в будущем?

Даже Сунь Янь это заметил.

— Как думаешь, какие у Его Величества планы? — спросил Сунь Янь.

Фан Цинъюй в тюремной камере жевал закуски, его красивые глаза блестели. Он усмехнулся:

— Откуда мне знать, какие планы у Его Величества?

Сунь Янь сказал:

— Мне это правда кажется странным. Не похоже, что всё это лишь на время. Судя по тому, как сейчас разбирается с делами Его Величество, это явно рассчитано на долгие века. Неужели, когда всё наладится, он просто сложит с себя полномочия и отойдёт от дел?

Фан Цинъюй со смехом произнёс:

— Лучше сначала побеспокойся о себе, Сунь-сюн. Государю служить — что тигру. Что думаешь?

Сунь Янь горько улыбнулся и покачал головой.

— Дрожу от страха, как будто ступаю по тонкому льду, — произнёс Сунь Янь и поднялся.

Фан Цинъюй снова спросил:

— Когда меня выпустят?

Сунь Янь небрежно бросил:

— Скоро, наверное. Готовится всеобщая амнистия.

Во втором месяце Сунь Янь родила сына. Вся страна ликовала, и император объявил всеобщую амнистию.

Фан Цинъюя помиловали, и смертный приговор заменили службой в императорской страже. Всё вернулось на круги своя.

Ли Цинчэн вновь поселился во дворце Лунъян и ночевал в одиночестве. Он не брал наложниц и не делил постель с Сунь Янь, лишь изредка наведывался к ней днём после аудиенций, чтобы взглянуть на сына. Его отчуждённость по отношению к Сунь Янь граничила с бесчеловечностью, да и к сыну он не испытывал особых отцовских чувств.

Ночных дежурных из орлиной стражи сократили до одного человека, вторым же неизменно оставался Фан Цинъюй. Казалось, всё стало как прежде.

Ночью Ли Цинчэн, кутаясь в одеяло на императорском ложе, спросил:

— Угадай, о чём я думаю?

Фан Цинъюй снаружи со смехом ответил:

— Ты сейчас думаешь, в чём бы обвинить немого, чтобы точно так же* вернуть его обратно и заставить дежурить ночью. Тогда компания будет в полном сборе.

* Досл. «рисовать тыкву-горлянку по трафаретному образцу» (依样画葫芦).

Ли Цинчэн усмехнулся.

— Мне неспокойно на душе, — пробормотал он. — Дело ещё не закончено.

— Почему ему было неспокойно? — спросил Ли Сяо.

Сюй Линъюнь, глядя ему в глаза, ответил:

— Он больше не желал быть императором. Он хотел укрепить государство, передать трон наследному принцу и сбросить с плеч этот груз, чтобы жить так, как всегда мечтал.

— А о чём он мечтал? — спросил Ли Сяо.

Брови Сюй Линъюня чуть дрогнули, и он ответил:

— Мечтал о горах Фэн, о Сычуани, о Цзянчжоу, о свободе, о жизни без обязательств и возможности идти куда вздумается.

Ли Сяо произнёс:

— Вот почему Чэнцзу так спешил завершить все дела. За несколько лет отменить старые порядки, воплотить в жизнь новые законы, усмирить восточную границу... Всё ради того, чтобы уйти. Теперь я понимаю.

Сюй Линъюнь тихо сказал:

— Раз вы понимаете, хорошо. Ложитесь спать.

Стража в парчовых одеждах. Глава 13. Настоящая и поддельная соленая рыба

2025-07-29T22:06:06.712Z

Государственный траур. Снова государственный траур.

Чжу Юньвэнь с покрасневшими глазами безучастно смотрел на гроб, а Юньци, сидя рядом на высоком стуле, безучастно смотрел на Чжу Юньвэня.

Чжу Юньвэнь тихо произнёс:

— Уже за полдень, сходи поешь. Я один постою в карауле у гроба.

Юньци не выдержал:

— Перестань плакать, присядь ненадолго. Поплачешь и после еды.

Чжу Юньвэнь не ответил. Спустя мгновение он вновь разрыдался:

— Дедушка!

У Юньци сжалось сердце, и он поспешил его успокоить:

— Ладно, ладно, это Юнь-гэ-эр виноват… Не горюй так, Юньвэнь.

Чжу Юньвэня уже отравили однажды, и Юньци ни за что не осмеливался вновь от него отойти, опасаясь, что внезапно подбросят отравленные бумажные деньги или что-то в этом роде. Ему пришлось всё время находиться рядом с Чжу Юньвэнем, не смея отступить от него ни на шаг.

Юньвэнь лежал на полу, рыдая без остановки. Юньци какое-то время рассеянно смотрел на него, а затем произнёс:

— Юньвэнь, знаешь… Юнь-гэ-эр по-хорошему завидует тебе.

Юньвэнь перестал плакать и сквозь всхлипы спросил:

— Почему… почему ты так говоришь?

Юньци вздохнул:

— Когда умер мой отец, мне было всего девять лет. Я ничего не понимал. В четыре года меня забрали из дома, и старшая сестра отправила меня во дворец… Я больше никогда не видел отца…

Чжу Юньвэнь задумчиво смотрел на гроб, потом спросил:

— А мать?

Юньци ответил:

— У неё были трудные роды, она умерла, как только я появился на свет.

Чжу Юньвэнь кивнул. Юньци продолжил:

— Отец подал в отставку и вернулся на родину, но у него на спине образовалась язва. Когда он вернулся домой, моя сестра специально пришла во дворец, чтобы сообщить мне.

Чжу Юньвэнь отстранённо пробормотал:

— Что сообщить?

В этот момент евнух почтительно преклонил колени и поднёс короб со съестным. Юньци сказал:

— Давай пообедаем, за едой и расскажу.

Чжу Юньвэнь произнёс:

— Не хочу есть...

Юньци присел перед ним на корточки, взял короб и протянул ему. Затем он скрестил ноги:

— Если не сможешь доесть, оставь мне.

Чжу Юньвэнь кое-как перекусил и передал короб Юньци. Тот в свою очередь скормил Юньвэню ещё несколько кусочков, после чего, набивая рот рисом, невнятно пробормотал:

— Старшая сестра также изучала медицину. Она сказала, что у отца лишь небольшое недомогание, и он легко вылечится. Я и внимания не обратил, а потом, не знаю как, но только я вернулся в Чжунли, и ему сразу стало хуже...

Чжу Юньвэнь промычал: «А...»

— Старшая сестра вернулась в столицу, взяла меня за руку и повезла домой, в траурный зал, где лежал отец. Там собрались все жители Чжунли. Она указала на гроб и велела мне встать на колени, сказав: «Хоть мы и были рождены наложницей, но тоже родные дети отца. Кланяйся до земли.»

Юньци продолжил:

— Я несколько раз поклонился, и, поскольку старшая сестра не разрешала мне остановиться, пришлось кланяться снова и снова, пока из разбитого лба хлынула кровь. А старшие братья в это время рядом ссорились.

Чжу Юньвэнь спросил:

— Из-за чего?

Юньци ответил:

— О, перепёлка-то неплохо зажарена. Мне было девять лет, откуда мне знать, из-за чего они ругались?

Юньци, набив рот жареной перепёлкой, оживлённо затараторил:

— Старший брат заорал, как бойцовый петух, даже снял туфлю и швырнул второму брату в лицо, а потом закатал рукава и давай его бить...

— Второй брат от него не отставал, он схватил швабру и замахнулся. Треск, чёрная вспышка, и он как двинул старшему брату по лицу! Вот это было зрелище! А зять стоял посередине и кричал: «Старший шурин, второй шурин! Перестаньте драться, если хотите, бейте лучше меня!»

Чжу Юньвэнь думал, что Юньци хочет рассказать ему о тяготах своей жизни, но внезапно тон повествования сменился, и столь яркие описания застали его врасплох, он едва не расхохотался до колик в животе.

Когда Юньци увидел, что Юньвэнь смеётся сквозь слёзы, ему на душе стало немного полегче. Развернувшись, он уселся на стул и, забыв о дворцовых правилах, начал тыкать палочками в сторону стоящего на коленях Чжу Юньвэня:

— А потом старший брат и второй брат вместе набросились на зятя…

Пока они говорили, появился Хуан Цзычэн.

Великий воспитатель хотел поинтересоваться, поел ли императорский внук и не слишком ли он убивается горем. Такому маленькому тельцу вредно голодать.

Но, увидев Юньвэня с Юньци, Хуан Цзычэн едва не лопнул от ярости.

Правитель страны стоял на коленях, а Юньци сидел на высоком стуле, в одной руке держал императорский короб с едой, в другой палочки и что-то весело рассказывал.

Чжу Юньвэнь тем временем улыбался, глядя на Юньци.

«...»

Нервы Хуан Цзычэна не выдержали и с громким «дзынь» оборвались.

— Сюй Юньцииии!

Юньци, с полным ртом еды, тут же выплюнул всё и бросился наутек. Но Хуан Цзычэн, весь пылая праведным гневом и со вздыбленными от ярости волосами, схватил его за воротник и силой стащил со стула.

— Ты-ты-ты... Как ты смеешь! Ты оскорбляешь императора! Его останки ещё не успели остыть... а ты уже в траурном зале открыто издеваешься над Его Величеством!

Хуан Цзычэн, с растрёпанными волосами, бешено взревел на ветру, выхватил у Юньци короб с едой и швырнул ему в голову. Не обращая внимания на Чжу Юньвэня, обхватившего его за талию, он взял стул и погнался за Юньци через весь траурный зал.

Юньци, сознавая свою вину, не смел сопротивляться Великому воспитателю и был вынужден позорно ретироваться.

— Нечистая сила... бедствие! — Хуан Цзычэн был так зол, что дрожал всем телом. У него закатились глаза, он тут же рухнул на колени перед гробом и зарыдал в голос.

Юньци, съёжившись от страха, присел у входа во зал, навострив уши.

Доносились лишь беспрестанные извинения Чжу Юньвэня. Лишь спустя долгое время Хуан Цзычэн наконец немного успокоился и, обняв Чжу Юньвэня, сквозь слёзы и сопли начал вздыхать и охать.

Юньци подобрал половинку жареной перепёлки, прилипшую к его голове, и с досадой швырнул её обратно в короб.

Моя любимая жареная перепёлка... какая жалость.

— Вкусно?

— Мгм…

Пятнадцатилетний Тоба Фэн уже выглядел как взрослый мужчина. Его кадык слегка дрогнул, когда он уставился на половинку жареной перепёлки в руках у маленького Юньци.

Самому Юньци, сидевшему в сторонке и доедавшему перепёлку, было всего двенадцать — он был ещё совсем ребёнком. На нём было безупречно чистое серо-голубое платье, придающее ему вид фарфоровой куколки, завёрнутой в холщевую ткань.

Тоба Фэн был выше Юньци на полтора головы и стоял прямо в облегающем золотистом фэйюйфу. Его голос был хрипловатым от ломки, и Юньци казалось, словно они люди из разных миров.

Маленький Юньци скупо оторвал кусочки головы и хвостика перепёлки и протянул Тоба Фэну. Тот с хрустом их пережевал и с трудом проглотил, вытянув шею.

— Ши-гэ уходит на дежурство.

Маленький Юньци, не поднимая головы, бросил:

— Возвращайся пораньше.

Тоба Фэн ответил:

— Хорошо.

Потом он погладил Юньци по голове, с важным видом положил руку на меч и ушёл.

В императорском саду среди декоративных каменных горок расчистили небольшую площадку. С другой стороны находился пруд Тайе, излюбленное место для свиданий влюблённых. Тоба Фэн лежал с закрытыми глазами, заложив руки за голову, а маленький Юньци пристроился рядом, греясь на солнце.

— Что-то её долго нет... — вяло пробормотал Юньци.

Тоба Фэн открыл свои глубокие янтарные глаза, шевельнул ухом и сказал:

— Пришла.

Затем он резко поднялся.

— Тоба Фэн? — принцесса Шоучунь мягко улыбнулась. — Шисюн-ди, давно ждёте?

Тоба Фэн холодно хмыкнул в ответ. Вместе с маленьким Юньци они уставились на короб с едой в руках принцессы Шоучунь.

Юньци отряхнул рукава, с настороженным видом встал, принял из рук принцессы Шоучунь короб и отошёл в сторону. Он сел, открыл его, и внутри оказались две жареные перепёлки. Довольный, он тут же принялся есть.

Тоба Фэн встал и вместе с принцессой Шоучунь подошёл к пруду Тайе, где они сели у перил. Она нежно спросила:

— Хорошо спалось прошлой ночью?

Принцесса Шоучунь облокотилась на ограду. Тоба Фэн в своём парчовом одеянии выглядел статным и мужественным.

Красивый телохранитель и изящная принцесса у пруда Тайе представляли поистине живописное зрелище.

Принцесса Шоучунь прикрыла рукавом вишнёвые губки, что-то тихо прошептала и снова легко рассмеялась.

Тоба Фэн безразлично ответил:

— А.

Принцесса Шоучунь с досадой воскликнула:

— Хе-хе, ну ты даёшь...

И ткнула указательным пальцем в голову Тоба Фэна, слегка подтолкнув его.

Тоба Фэн покачнулся, словно деревяшка.

Принцесса Шоучунь с зардевшимся лицом долго смотрела на пруд Тайе, а затем произнесла:

— Тоба Фэн.

Тоба Фэн безэмоционально ответил:

— Ваш слуга здесь.

Принцесса Шоучунь сказала:

— Вчера ночью я...

Тоба Фэн повернул голову:

— Доел?

Маленький Юньци с масляными губами выглядывал из-за декоративной каменной горки, настороженно наблюдая за принцессой Шоучунь, а затем медленно кивнул:

— Оставил на потом.

Тоба Фэн спрыгнул с перил, и развевающиеся полы его фэйюйфу описали в воздухе изящную дугу. Он подошёл и сказал:

— Пошли.

Так они и ушли — большой и маленький, — бросив принцессу Шоучунь одну у пруда.

Нежное, как цветок персика, лицо принцессы Шоучунь покраснело от злости. Она решила, что в следующий раз не принесёт еды этому противному Сюю.

Однако несколько дней спустя принцесса Шоучунь пришла с пустыми руками и встретила ледяные взгляды обоих.

— А где жареные перепёлки? — спросил маленький Юньци, прячась за спиной Тоба Фэна и глядя на неё с подозрением.

Принцесса Шоучунь гневно нахмурила тонкие брови:

— Нету! Только о еде и думаешь, с какой стати я тебе что-то должна приносить?!

Тоба Фэн, будто ставший жертвой чудовищного обмана, мгновенно побледнел. Его голос стал ледяным, когда он грозно спросил:

— Где жареные перепёлки?!

Четырнадцатилетняя принцесса Шоучунь надула губки, и по её щекам покатились слёзы.

Прождав зря целую вечность, маленький Юньци был в полном отчаянии. Он тоже надул губы, и на его глаза навернулись слёзы. Сдерживая невыразимую горечь и печаль, он пробормотал:

— Я пошёл...

Тоба Фэн холодно бросил принцессе Шоучунь:

— Я тоже пошёл. Можешь возвращаться.

Принцессу Шоучунь словно молнией поразило. Она погрузилась в бездну отчаяния, беспомощно наблюдая, как её прекрасный возлюбленный повернулся и ушёл.

В тот момент, из-за двух жареных перепёлок, она потеряла его. Навсегда. Безвозвратно.

Маленький Юньци, пройдя полкруга вдоль пруда Тайе, угрюмо плюхнулся на траву.

Тоба Фэн, сидя спиной к воде, похлопал себя по бедру:

— Иди сюда. Садись ко мне на колени.

Маленький Юньци, надув губы, уселся верхом на бёдра Тоба Фэна.

Тоба Фэн естественным образом обхватил его за талию, а Юньци в ответ обнял его за чистую шею. Так они и сидели в обнимку, пока через некоторое время ровное дыхание Юньци не выдало, что он уснул.

Когда селезни мандаринки обнимались, утка мандаринка стояла в сторонке и смотрела.

Тоба Фэн дождался, пока Юньци крепко уснёт, затем поднял его на руки и, покачивая, как гирю среднего размера, отнёс сонного шиди во двор, уложив в постель. Немного подумав, он порвал тряпку для уборки, прикрыл ею лицо и отправился на кухню воровать жареных перепёлок.

Юньци уже десять шичэней подряд нёс караул и наконец выкроил небольшой перерыв. Он тщательно проинструктировал обо всём пришедшего на смену Жун Цина и, всё ещё беспокоясь, вернулся во двор. Помывшись, он с мокрыми волосами плюхнулся на кровать.

Стоять на ногах десять шичэней — это слишком даже для человека, выкованного из железа. Обессиленный Юньци закрыл глаза, не обращая внимания на мокрые волосы, чтобы бы хоть немного поспать.

— Командир... — Прожужжала муха: — Командир Юнь, командир Юнь, командир Юнь...

Юньци, не открывая глаз, в полудрёме пробормотал:

— На стене висит Императорский меч. Возьми и перережь себе горло.

— Командир Юнь… Наследный принц требует, наследный принц… Великий воспитатель, Великий воспитатель…

Юньци в исступлении закричал:

— Дадите вы мне пожить наконец?!

Он резко поднялся, с яростью толкнул евнуха, едва не сбив того с ног, а затем наскоро натянул фэйюйфу.

Жун Цин с кислым выражением лица стоял перед залом Тайхэ и, увидев Юньци, облегчённо выдохнул:

— Наследный принц хочет видеть удельных князей, приехавших выразить соболезнования. Они прибыли в столицу несколько дней назад.

Юньци раздражённо спросил:

— А Янь-ван приехал?

Жун Цин мрачно покачал головой. Юньци пришлось войти в зал, где он увидел Чжу Юньвэня, сидящего на троне. Он внимательно осмотрел его, а затем заметил Хуан Цзычэна, сидящего рядом с угрюмым лицом.

В зале стояли Ли Цзинлун, Фан Сяожу и другие.

Юньци поклонился, а затем подошёл и встал рядом с императорским столом.

Чжу Юньвэнь словно принял успокоительное, он распорядился:

— Позвать трёх императорских дядей.

Цзиньивэй строжайше запрещалось вмешиваться в государственные дела. Будь за дверьми Юньци, Жун Цин или даже Тоба Фэн, результат был бы примерно одинаков. Чжу Юньвэнь, продержавшись так долго, видимо, уже выслушал нравоучение Хуан Цзычэна, но всё равно упрямо ждал, пока придёт Юньци.

Когда Юньци разобрался в подоплёке событий, его гнев мгновенно рассеялся, и с насмешливой ухмылкой он посмотрел на Хуан Цзычэна.

Но тому было сейчас не до него.

Трое князей вошли в зал и почтительно поклонились Чжу Юньвэню, но не стали преклонять колени, обратившись к нему как к «племяннику». Юньци понял, что сегодня князья решили припугнуть Чжу Юньвэня.

Хуан Цзычэн переглянулся с Фан Сяожу, и тот ледяным тоном произнёс:

— Ваши Высочества, увидев Его Величество, не преклонили колени, каковы ваши намерения?! Хуайинь-хоу было пожаловано сто тысяч дворов, но, когда он проявил непокорность, то был казнён, чтобы принести всем под небесами свои извинения! Как Ваши Высочества полагают, идёте ли вы в сравнение с Хуайинь-хоу?!

Услышав это, три князя не ожидали, что Фан Сяожу окажется настолько решительным и осмелится напрямую их обвинить. Хуан Цзычэн, заранее сговорившись с Фан Сяожу, насмешливо отметил:

— В этом не стоит винить трёх князей. Император только что скончался, и наследный принц ещё не взошёл на престол. Правила этикета действительно неоднозначны. Когда тело императора предадут земле, тогда князья и преклонят колени, соблюдя все положенные церемонии, этого будет достаточно.

Чжу Юньвэнь поспешно улыбнулся:

— Ничего, ничего, мы всё-таки семья.

Юньци понимал, что один пел в красной маске, а другой — в белой*. С трудом сдерживая смех, он наблюдал за происходящим.

* Петь в красной маске (唱红脸) — изображать положительного героя; петь в белой маске (唱白脸) — изображать злодея.

Лу-ван первым опомнился и в гневе воскликнул:

— Если так, то почему господин Фан устроил здесь сцену?!

Фан Сяожу громко возразил:

— Отнюдь, Сяожу не смеет молчать, когда попирают волю императора! Его останки ещё не остыли, наследный принц юн, а Ваши Высочества уже пренебрегаете дворцовым этикетом и неуклонно проводите свою линию. Это достойно презрения!

Цзинь-ван нашёл брешь в его словах и с усмешкой сказал:

— Выходит, учёный Фан хочет укрепить авторитет наследного принца? Но если это семейная встреча, зачем племянник позвал этих посторонних чиновников?!

Чжу Юньвэнь сказал:

— Дядя прав, канцлер Фан действительно нарушил этикет. Помощники, двадцать ударов батогами!

Юньци всё ещё улыбался, не понимая, что происходит.

Фан Сяожу, старые раны которого ещё не зажили от предыдущего наказания, прихрамывая вышел в центр зала, с грохотом опустился на колени и твёрдо произнёс:

— Я лишь надеюсь, что Ваши Высочества запомнят слова, сказанные сегодня в этом зале!

Чжу Юньвэнь снова приказал:

— Батоги!

Только тогда Юньци очнулся, улыбка застыла на его лице. Он неуверенно посмотрел на Чжу Юньвэня.

Тот нахмурился и тихо пояснил:

— Побей его двадцать раз... — Затем он снова указал на Фан Сяожу.

Мысли Юньци были в полном беспорядке, словно его одновременно бомбардировали десятки божественных ударов молний и сотня извергающихся вулканов.

— Его... бить? — Юньци смотрел то на Фан Сяожу, то на Чжу Юньвэня. Хуан Цзычэн, слегка раздражённый, кашлянул.

Юньци мгновенно почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал холодок, и развернулся, чтобы принести батоги.

Когда началось наказание, Юньци переглянулся с остальными стражами Цзиньивэй, и все они принялись наносить крайне лёгкие удары. На драконьем троне сидел не Чжу Юаньчжан, и Юньци всё же хорошо понимал характер Юньвэня.

Юньвэнь отвел взгляд от Фан Сяожу и снова спросил:

— А когда приедет четвёртый императорский дядя?

Исполненные болью стоны Фан Сяожу заставили трёх князей почувствовать себя неловко, и их заносчивость сократилась на восемь десятых. Лу-ван ответил:

— Он... Четвёртый брат, видимо, задерживается в пути.

Чжу Юньвэнь улыбнулся:

— Лишь бы только не опоздал. Эту большую церемонию предков нельзя нарушать.

Князья, словно получив пощёчину, смущённо пробормотали:

— Наследный принц совершенно прав.

Хуан Цзычэн ехидно усмехнулся:

— Какой там задержался в пути? Он просто в открытую не уважает наследного принца! Во время правления покойного императора, когда умер наследный принц, он приехал из Пекина в Нанкина всего за пять дней. А сейчас уже прошла первая неделя траура, почти месяц, сколько ещё можно тянуть?! Ходят слухи, что Янь-ван тайно набирает войска и покупает лошадей...

Как только эти слова были произнесены, князи мгновенно изменились в лице и одновременно бросили взгляды на Юньци.

Но Хуан Цзычэн, не обращая внимания на выражение лица Юньци, продолжил бранить на чём свет стоит всю семью Янь-вана Чжу Ди, от чего лицо Юньци то бледнело, то зеленело.

Юньци изначально полагал, что после двадцати ударов батогами Фан Сяожу провернёт план «Страдание плоти»*, поэтому не стал перебарщивать. Все удары были лишь для вида и не задевали ни костей, ни сухожилий. Но теперь, наслушавшись ядовитых намёков* и оскорблений Хуан Цзычэна, Юньци внезапно вспыхнул от ярости. Проклиная себя за излишнюю мягкость ранее, он с ожесточением занёс палку и, стиснув зубы, ударил Фан Сяожу ещё один раз.

* План «Страдание плоти» (苦肉计) — обр. в знач. наносить себе увечья или прикидываться страдающим, чтобы вызвать к себе доверие или сострадание.

* Досл. «стрелять в тень человека песком изо рта» (含沙射影) — обр. бросать ядовитые намеки. Происходит из легенды о чудовище, которое причиняло болезнь человеку, плюя в него песком.

Этот удар был невероятно безжалостным. Партнёр напротив уже собирался объявить «двадцать», но, увидев, что Юньци добавил лишний удар, поспешил последовать его примеру. Два удара обрушились одновременно, заставив Фан Сяожу рухнуть на землю и харкнуть кровью.

Чжу Юньвэнь вздрогнул от неожиданности. Увидев бледное как смерть лицо Юньци, он рассеянно обменялся с князьями ещё несколькими формальностями. Те, жаждавшие поскорее откланяться, тут же поспешно удалились.

Фан Сяожу, стиснув зубы, поднялся и, дрожа, подошёл к императорскому столу. Чжу Юньвэнь торопливо встал, чтобы поддержать его, и сказал:

— Учитель, в самом деле... эх.

Маленький евнух принёс два стула, чтобы Фан Сяожу мог лечь. Только тогда он произнёс:

— Били слабо, не так жёстко, как в прошлый раз.

Юньци, положив батоги обратно, вернулся к императорскому столу и встал на своё место. В душе он ответил: «Получил поблажку, ещё и жалуется. В следующий раз будет иначе. Если за десять ударов не превращу тебя в мясную лепешку, тогда я, бля, не Сюй».

До сих пор молчавший Ли Цзинлун наконец неспешно произнёс:

— Только так можно было напугать удельных князей. Сегодня Сяожу-сюн принял удар на себя. В будущем, если князья вновь нарушат этикет, Ваше Высочество должны будете держать это в уме.

Чжу Юньвэнь вздохнул, кивнул и добавил:

— Всё же они мои родные дяди. Если можно решить вопрос так, то...

Фан Сяожу строго сказал:

— Сейчас удельные князья стали слишком неуправляемыми*, Ваше Высочество не должны проявлять нерешительность.

* Досл. «большим хвостом не помашешь» (尾大不掉).

Хуан Цзычэн кашлянул.

Юньци подумал: «До этого он уже прошёлся по Янь-вану, да ещё и, указывая на тутовник, бранил акацию*, упрекнув меня. Неужели снова ищет повод?»

* Указывая на тутовник, бранить акацию (指桑骂槐) — обр. ругать одного, имея в виду другого.

Хуан Цзычэн неторопливо произнёс:

— Все посторонние, выйдите.

Юньци нахмурился и затаил дыхание.

Хуан Цзычэн продолжил:

— Во дворце слишком много ушей. Командир Цзиньивэй Сюй, выйдите.

Юньци ответил:

— Цзиньивэй подчиняются только приказам императора.

Чжу Юньвэнь, казалось, не мог принять решения, но после паузы, видимо, определился:

— Командир Сюй, выйдите ненадолго.

Юньци несколько мгновений смотрел на Чжу Юньвэня, затем кивнул и первым вышел из зала. Остальные пятеро Цзиньивэй последовали за ним, покинув зал Тайхэ.

Юньци плотно прикрыл за собой дверь и тихо сел на ступеньки перед залом.

Если бы Тоба Фэн всё ещё был здесь, Юньци, возможно, сказал бы Хуан Цзычэну: «Император сейчас лежит в гробу. Пусть сам и отдаёт приказы, если сможет.»

Но раз уж тогда он выбрал остаться, значит, теперь придётся хранить верность Юньвэню.

Быть преданным, как Тоба Фэн. Каким бы ни был приказ хозяина, пёс обязан неукоснительно его выполнять. Острый нюх Юньци снова не подвёл, обсуждаемое Фаном, Хуаном и Ли, скорее всего, касалось его беспутного зятя.

Через несколько дней Чжу Ди наконец прибыл в Нанкин.

И привёл с собой из Пекина пятнадцать тысяч личных гвардейцев, которые расположились лагерем за пределами Нанкина.

Что задумал Чжу Ди? При дворе тут же поднялся переполох. Неужели он замышляет мятеж?

В шатре за городскими стенами.

Чжу Ди усмехнулся:

— Так и знал, что не пустят.

Тоба Фэн, надвинув доули, молча стоял в углу шатра.

Чжу Ди сидел нога на ногу и, подложив руки под голову, покачивался взад-вперёд на стуле.

— Янь-ван, тебе поистине не занимать смелости!

Чжу Ди тут же лицом вверх опрокинулся на спину. Только благодаря Тоба Фэну, который ловко вытянул руку и подхватил спинку стула, падение удалось предотвратить.

В этот момент за полог шатра ворвался разъярённый человек, которого не смогли удержать даже личные стражники.

Тоба Фэн разжал руки, спрятал их в рукава и, опустив голову, спокойно встал позади Чжу Ди.

Человек высоко поднял какой-то предмет, и в тот же миг вспыхнули ослепительные золотые лучи! Сияние буквально выжгло собачьи глаза Чжу Ди!

Чжу Ди присмотрелся и испугался не на шутку:

— Уважаемый брат... то есть, господин, как ваша фамилия?

Тот гневно ответил:

— Я — Сун Чжун! Хватит панибратствовать с напускной улыбкой!

Предмет в его руках был трёх чи и двух цуней в длину, и шириной с палец. Сун Чжун собрался с духом, а затем в полную силу проревел:

— В моих руках Императорский меч! Янь-ван Чжу Ди, прими указ!

Чжу Ди взял себя в руки, и когда он ещё не знал, что ответить, Тоба Фэн вдруг хрипло и холодно произнёс:

— Ваше Высочество, этот Императорский меч — подделка.

Чжу Ди закатил глаза.

В этот момент в шатёр вошёл ещё один человек, которого тоже никто не смог остановить. В фэйюйфу и с мечом Сючунь у пояса он вытер пот со лба и улыбнулся:

— Наконец-то пробрался.

Чжу Ди невольно вскрикнул:

— Жун Цин?!

Жун Цин держал в руках какой-то предмет, с улыбкой оглядел Сун Чжуна, и все трое уставились друг на друга. Затем он смущённо прочистил горло и сказал:

— Эээ... Ваше Высочество...

Императорский меч в руках Жун Цина выглядел точь-в-точь как тот, что держал Сун Чжун. Тоба Фэн прошептал:

— Настоящий у Жун-гэ-эра.

Услышав этот голос, Жун Цин слегка вздрогнул и с недоверием посмотрел на Тоба Фэна.

Тот чуть приподнял голову, прищурился из-под широких полей доули и очень медленно покачал головой в сторону Жун Цина.

Жун Цин тут же вернул самообладание и строгим тоном заявил:

— Командир Юнь послал меня... передать Янь-вану несколько слов.

Сун Чжун мгновенно взбесился и заорал:

— Да кто такие Цзиньивэй?! У меня императорский указ!!!!!!!!!!!!!!!!

И тогда единственной мыслью Чжу Ди стало: «В мире не сыскать ещё большего абсурда».

Настоящий Императорский меч был пожалован его младшему шурину... а самому императору пришлось выкручиваться и делать подделку. До чего же дошёл этот мир?!

Орлиный страж. Глава 63. Семнадцать стратегий

2025-07-29T13:41:28.285Z

Зал Яньхэ был наконец-то достроен.

Дворец Великой Юй меньше чем за двадцать лет трижды пострадал от пожара, судьба у него была и впрямь тяжёлой. Всякий раз на восстановление уходила уйма серебра, а на третий раз Ли Цинчэн и вовсе махнул на него рукой, перестав обращать внимание.

С тех пор, как Ли Цинчэн вернулся в столицу, все дворцовые расходы были урезаны, из-за чего Сунь Янь питалась едой, привезённой из её родного дома, а прислуживали ей и вовсе её же люди — Его Величество, вернувшись во дворец, немедленно сократил почти семь десятых прислуги.

Ли Цинчэну в качестве личной охраны хватало лишь орлиных стражей. Евнухов по возможности увольняли, а тех, у кого были семьи, и вовсе отправляли по домам.

Разрушенную столицу отстроили во многом на деньги Сунь Яня, а Ли Цинчэн сверх того издал указ, предписывающий богатым столичным семьям жертвовать средства на ремонт городских ворот. За десять тысяч лянов давали звание мелкого чиновника, и те, кто провалился на экзаменах, могли занять должность советника в одном из восемнадцати управлений в ожидании года всеобщих выборов для проверки способностей и добродетелей. По сути, это была скрытая торговля чинами.

Дети богатых родителей получили возможность купить должность, а Ли Цинчэн собрал достаточно средств. В тот год по всей стране начали снижать поземельный налог.

— Чжэнь намерен ввести новый закон, — беспечно произнёс Ли Цинчэн. — Он станет краеугольным камнем нашей династии на тысячелетия вперёд. Что об этом думают сановники?

В императорском кабинете собрались канцлеры нынешней и прошлой династии, Великий воспитатель наследного принца и вновь назначенные чиновники, лично выдвинутые Ли Цинчэном.

Фан Цинъюй, немного подумав, всё же произнёс:

— Ваше Величество мудры.

Уголок губ Ли Цинчэна дёрнулся, он окинул взглядом собравшихся сановников:

— Неужели ни у кого не хватит смелости сказать правду?

— Ваше Величество мудры! — тут же бросились льстить чиновники.

Взгляд Ли Цинчэна устремился за пределы кабинета. Чжан Му стоял в саду, его статную фигуру озаряло тёплое весеннее солнце, а на перчатке гордо восседал воркующий кречет.

— Все правители испокон веков, — произнёс Ли Цинчэн, — обладали большими устремлениями и тщетно пытались свершить великие деяния, что переживут тысячелетия. Но будь то реформы или новые законы, всё это диктовалось минутным порывом и в конце концов обычно оканчивалось неудачей. Либо было много шума, да мало толку*, и после их смерти всё возвращалось на круги своя.

* Досл. «Из большой тучи, да малая капля» (雷声大，雨点小).

— Как говорилось в древности, «новый чиновник зажигает три огня, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей»*. Так и вновь взошедший на престол император любит зажечь эти три огня, устроить вселенскую реформу и насладиться дурманящей лестью. Вам, почтенные сановники, это уже не в диковинку. Потому, говоря «Ваше Величество мудры», в душе вы потешаетесь над чжэнем, не так ли?

* Новый чиновник зажигает три огня, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей (新官上任三把火) — обр. новая метла чисто метёт, новый начальник принимает жесткие меры.

В императорском кабинете воцарилась гробовая тишина. Фан Цинъюй громко рассмеялся:

— Ваше Величество мудры.

— Нет. — В глазах Ли Цинчэна светилась улыбка. — Эти слова чжэнь произнёс со всей искренностью. Дорогие сановники, прошу вас, не смейтесь. Если есть мудрые мысли, прошу, дайте совет. За два года скитаний по землям заставы Фэнгуань, Сычуани, Цзянчжоу и прочих я видел и бедность, и богатство, поэтому хочу послужить народу по совести.

— Все вы, почтенные сановники, превосходно изучили исторические труды и можете по примерам прошлого судить, находится ли наша династия в расцвете или упадке, — серьёзно произнёс Ли Цинчэн. — Прошу, скажите чжэню, чего следует избегать при проведении новых реформ?

В императорском кабинете сидели двенадцать канцлеров, многим из которых уже перевалило за шестьдесят лет. Все они досконально изучили исторические хроники. Были среди них и люди в возрасте семидесяти лет, которых Ли Цинчэн специально пригласил вернуться ко двору.

Третье число двенадцатого месяца. До нового года оставался месяц. Зима была в полном разгаре, и все полевые работы в стране прекратились. В императорском кабинете растопили жаровню. Канцлеры собрались в тесный круг, а вокруг них расположились шесть министров и трое главнокомандующих, в руках которых была сосредоточена вся военная сила.

— В прошлом году ваш слуга узнал, что Ваше Высочество скитались на чужбине, — с теплотой произнёс старый канцлер. — Но к концу года вы уже с победой вернулись ко двору. Хотя столица внешне выглядит разрушенной, в действительности она бурно растёт. И пусть окружающие Ваше Величество господа сановники кажутся юными и горячими, под вашим руководством всё дышит цветущей жизненной силой.

Другой, самый старый придворный летописец с серебристыми волосами и бородой, служивший ещё при предыдущей династии до вступления Ли Моу в столицу и ушедший в отставку при его правлении, теперь произнёс:

— Раз уж Ваше Величество изволили говорить откровенно, позвольте высказаться и нам, старым костям.

— По мнению вашего слуги, — произнёс старый придворный летописец, — за полгода с момента возвращения Вашего Величества во дворец, императорская семья вела скромную жизнь, подавая пример всей Поднебесной. Хотя и была война, все солдаты уже сложили оружие и вернулись на родину, не упустив время осеннего сбора урожая. Восемнадцать провинций Центральной равнины получили налоговые послабления, и на пути в столицу повсюду царило процветание. По сравнению со временем, когда у власти находился покойный император, Центральная равнина обрела невиданную бурную жизненную силу. Ваше Величество уже многого добились.

В глазах Ли Цинчэна появилась предвкушающая улыбка, старый придворный летописец продолжил:

— Мы, ваши слуги, полагаем, что сейчас надлежит действовать основательно, укреплять народное благосостояние и твёрдо стоять на земле. Не следует опрометчиво продвигать новую политику.

— С древних времён государи, вводившие новые законы, делали это лишь когда народ страдал от нищеты или после войн, губивших людей, когда нужно было заменить старое новым, — добавил старый придворный летописец. — Нынешние разрушения в столице — лишь видимость. Всё медленно прорастает, пускает побеги и распускает листья. Со временем вы непременно взрастите могучее древо.

Ли Цинчэн медленно кивнул. Все канцлеры молчали.

— Если говорить о государственном устройстве и народном благосостоянии, — заговорил один из старцев, бросив взгляд на придворного летописца, — хоть и остаются скрытые проблемы, но в ближайшие сто лет они не проявятся. Вашему Величеству не стоит излишне беспокоиться.

— Именно так, — пробормотал Ли Цинчэн. — Местные богатые кланы со временем станут угрозой.

— Я тоже понимаю важность основательного подхода и твёрдой почвы под ногами, — обратился Ли Цинчэн к сидящим канцлерам. — Но этого недостаточно. Категорически недостаточно.

— Я хочу создать такую организацию власти, при которой государство сможет нормально функционировать три года даже в отсутствие императора, — сказал Ли Цинчэн. — Цинчэн человек разумный, но что будет через сто лет? Через двести? Среди бесчисленных потомков Великой Юй наверняка найдутся расточители, появится хоть один бездарный правитель, и вся империя вмиг пойдёт ко дну. И что делать, когда нагрянут внутренние и внешние неурядицы? Боюсь, страна, созданная покойным императором, в одночасье рухнет. С древних времён слабые правители и сановники, узурпирующие власть, не были редкостью. Если император и весь двор окажутся в упадке, а иноземные племена наберут силу, наша Центральная равнина вновь познает пожар войны. Разве она заслуживает такой участи?

— Император не должен опекать Поднебесную, беря всё на себя. Он должен служить примером для всего двора. Каким является император, таким будет и государство Юй, и двор, и Поднебесная. А всё остальное — повседневные дела, мелочи, касающиеся народных нужд, — должно быть распределено по обязанностям и подчинено своим правилам.

Старый придворный летописец серьёзно кивнул:

— Ваш старый слуга понял.

Ли Цинчэн легко улыбнулся:

— Страна должна был похожа на механизм, приводимый в движение водяным колесом. Он не требует постоянного контроля и просто работает сам по себе. Императору лишь изредка стоит подправлять его, чтобы вернуть в нужное русло.

— В таком случае необходимо обеспечить стабильность трона и благоденствие народа, — проговорил один из старцев, поглаживая бороду. — Главная угроза кроется в местных знатных родах и системе вооружённых сил. Покойный император даровал им слишком много прав, но если поспешно их упразднить, можно поколебать устои нашей Великой Юй...

Ли Цинчэн с невозмутимым видом взял лист бумаги, смочил кисть и позвал:

— Чжан Мучэн.

Чжан Му вошёл, сел за низкий столик, и в его взгляде промелькнуло недоумение.

— У тебя красивый почерк, записывай, — произнёс Ли Цинчэн. — Прошу всех сановников высказываться без стеснения.

В третий день двенадцатого месяца первого года правления Чанлэ состоялась знаменитая «Столичная беседа у жаровни». Кто-то из канцлеров вспоминал о потере престола предыдущей династией, а кто-то рассуждал о недостатках древней системы управления Центральной равниной, начиная императорским двором и заканчивая простым людом. Опираясь на исторические факты и беря в пример прошлых правителей, они изложили Ли Цинчэну семнадцать принципов правления.

Одним из них было: «Расширять источники дохода и внимать увещеваниям».

Чжан Му взял кисть и записал все семнадцать пунктов. После приведения в порядок и внесения правок Ли Цинчэна они оформились в «Семнадцать стратегий Юй», состоящих из четырёхсот семнадцати иероглифов.

Чиновники шести министерств были почти сплошь молодыми людьми. Старые высокопоставленные сановники прежней династии либо умерли, либо ушли в отставку. Почти все они были устранены, поэтому не осталось тех, кто мог бы кичиться старшинством. Все идеологические оковы были сброшены, и юный девятнадцатилетний император со смехом наблюдал, как сотня молодых чиновников среднего возраста, не достигшие и сорока лет, спорила до красных жил на шеях.

Семнадцать стратегий подверглись многократному обсуждению всех, начиная от канцлеров и глав шести министерств, заканчивая их помощниками и младшими чиновниками. Всевозможные последствия были рассмотрены и подвергнуты острой критике. От военной системы до торговли, налогов, трудовой повинности и народного благосостояния. После жарких дискуссий между разными фракциями Ли Цинчэн поставил окончательную точку, передал документ Су Синчжао, и тот написал обширный «Закон Чанлэ» объемом почти в двадцать тысяч иероглифов.

— Что ты на самом деле задумал? — спросил Тан Хун.

Хуан Цзинь усердно массировал плечи Ли Цинчэну, а тот томно пробормотал:

— А ты как думаешь?

Тан Хун, поправив полы халата, уселся на пороге дворца Лунъян и небрежно бросил:

— Мне кажется, что у тебя всегда есть какое-то скрытое намерение.

Ли Цинчэн со смехом произнёс:

— Само собой. Я всего лишь хочу установить правила, при которых двор сможет обходиться без императора, чтобы я мог почаще сбегать из дворца.

Тан Хун: «...»

Следующей весной новые законы были обнародованы. Реформы Ли Цинчэна заложили прочный фундамент для двухсотлетнего процветания Великой Юй. В последующие эпохи, будь то смуты, вызванные дворцовыми евнухами, или засилье клик чиновников, эта заранее отлаженная колесница неуклонно катилась вперёд, ни разу не сойдя с пути.

Независимо от того, царил ли при дворе смрад и запустение или всесильные сановники пользовались неограниченной властью, жизнь простых людей шла своим чередом. Почти никогда не случалось так, чтобы мятежники, ссылаясь на бедствование народа, поднимали восстания.

На протяжении всей истории Великой Юй все потрясения зарождались в стенах дворца, в то время как народ жил в спокойствии и процветании.

Лишь когда Фу Фэн вошёл в состав канцлеров, и четыре года подряд свирепствовали стихийные бедствия, произошло первое крупное волнение, и десятки тысяч голодающих осадили столицу.

В итоге Фу Фэн, сославшись на Закон Чанлэ, открыл государственные хранилища для помощи пострадавшим и приказал восемнадцати провинциям последовать его примеру, тем самым устранив угрозу голода.

После введения новых законов для простых людей всё осталось по-прежнему, но бюрократическая система сверху донизу претерпела потрясающие изменения. Система рекомендаций была объединена с экзаменационной, а отбор выходцев из низших сословий практически стал основным путём выдвижения чиновников в государстве Юй. Критерии оценки результатов деятельности правительства также были обновлены.

Была введена новая система земельной аренды. Императорские провинциальные инспекторы совместно с местными помещиками и деревенскими чиновниками определяли размер арендной платы, привязанной к урожаю текущего года. Плата устанавливалась как доля от осеннего урожая, а окончательные расчёты проводились после жатвы.

Вскоре кандидаты устремились стаями, как утки, на экзамены, а вся Поднебесная зажила в изобилии и достатке.

Однако первый год после принятия новых законов оказался самым тяжёлым.

В казну не поступило ни поземельного налога, ни натурального, в связи с чем она опустела почти до дна, а ведь предстояло продержаться целый год до следующего осеннего сбора урожая.

Ли Цинчэн весело объявил:

— Раз уж денег нет, мы последуем принципу отказа от излишеств и пока отложим свадьбу.

Сунь Янь: «...»

Ли Цинчэн добродушно продолжил:

— Министр Сунь, может, ваша семья возьмёт расходы на себя? Свадьба — это не шутки, если уж справлять, то с размахом...

У Сунь Яня совсем не осталось денег, и он вынужденно ответил:

— Тогда подождём, пока у Вашего Величества... появятся средства, и устроим торжество как положено.

Ли Цинчэн остался доволен и отпустил Сунь Яня. В это время кабинет министров принёс пачку докладов. Хуан Цзинь просматривал каждый и ставил на нём императорскую печать, а Ли Цинчэн выборочно ознакомился лишь с несколькими документами, отмеченными красным, и собственноручно снабдил их них критическими замечаниями.

Жизнь текла размеренно и беззаботно. Весной, в третьем месяце Хань Цанхай должен был прибыть в столицу с докладом, но вместо него явился грандиозный обоз, состоящий из двадцати телег с дарами. В списке подарков значилась лишь одна фраза:

«Знак признательности к предстоящей свадьбе».

В столицу доставили четыреста тысяч лянов серебра, что составляло почти половину накоплений Цзянчжоу за последние десять лет.

Хань Цанхай, обладавший особыми привилегиями, дарованными покойным императором, имел право содержать в Цзянчжоу пятидесятитысячное войско Чёрных Доспехов. Теперь же он сократил его до пяти тысяч, распустив всех резервистов по домам, и сказал прибывшему гонцу:

— При просвещённом императоре на троне Центральная равнина сто лет не увидит военных смут, поэтому Чёрные Доспехи могут быть расформированы.

— Я не собираюсь жениться, — заявил Ли Цинчэн. — Отправить всё казну, это не обсуждается.

Фан Цинъюй поднял из сундука красно-чёрный свадебный наряд и примерил на себя.

— Это платье императрицы, — холодно произнёс Чжан Му.

Фан Цинъюй усмехнулся:

— Разве не всё равно, кто его наденет?

Чжан Му сказал:

— Ваше Величество, вам следует жениться.

Ли Цинчэн ответил:

— На восточной границе ещё не усмирена семья Фан, а за Великой стеной по-прежнему угроза в лице хунну. Я. Не. Женюсь. Передай Сунь Янь, если хочет замуж, пусть ищет себе жениха сама.

Чжан Му произнёс:

— Ты станешь посмешищем для всей Поднебесной.

Ли Цинчэн сказал:

— Я никогда не боялся пересудов, хм?

Он жестом указал Чжан Му на сундук за пределами дворца.

Это было воплощением принципа «Расширять источники дохода и принимать увещевания» из Семнадцати стратегий. У внешних стен императорского города установили деревянный ящик для доставки обращений простого народа.

Жалобы могли использоваться для передачи императору обвинений, обличения чиновников или прямой критики в адрес самого Сына Неба.

Прошения направляли в Министерство наказаний, обвинения против чиновников — в кабинет министров, а письма, в которых высказывалась критика в адрес Ли Цинчэна, он приказывал зачитать Хуан Цзиню, после чего сжигал.

Чжан Му не сказал больше ни слова и ушёл.

Фан Цинъюй набросил свадебное платье императрицы на Ли Цинчэна, а сам, ухмыляясь, облачился в свадебный наряд императора:

— Давай совершим поклонение Небу и Земле.

— Убирайся отсюда! — Ли Цинчэн пнул Фан Цинъюя и вернулся в зал.

Той же ночью Ли Цинчэн сидел в императорском саду, погружённый в раздумья, пока Хуан Цзинь зачитывал обличительные письма.

— Это жалоба на генерала Фана, — с угодливой улыбкой произнёс Хуан Цзинь. — Отложим на потом.

Ли Цинчэн спросил:

— Говори, почему молчишь? Что ещё натворил Фан Цинъюй?

Хуан Цзинь замялся:

— Это...

Ли Цинчэн спокойно сказал:

— Говори прямо. Если ты предан чжэню, то тебе не о чем волноваться.

Хуан Цзинь начал:

— Личные телохранители генерала Фана в прошлый раз до смерти забили человека, и теперь его родственники подали жалобу императору... но их арестовали.

Ли Цинчэн нахмурился:

— Что за безобразие? И ещё «в прошлый раз»? Сколько раз ты покрывал Фан Цинъюя, пряча жалобы на имя императора?!

Хуан Цзинь поспешно ответил:

— Нет-нет-нет, Ваше Величество, прошу, выслушайте. Эту жалобу должны были направить в Министерство наказаний, просто произошла ошибка при распределении. Ваш слуга немедленно распорядится её доставить.

Ли Цинчэн произнёс:

— Доставить в Министерство наказаний? То есть, туда подавали не одну жалобу? Сколько уже тянется это дело? Почему оно до сих пор не расследовано? И они продолжают убивать людей одного за другим? Немедленно вызвать министра наказаний!

Хуан Цзинь поспешил исполнить приказ. Ошибочно отобранное обвинительное письмо стало отправной точкой в раскрытии громкого дела, потрясшего весь двор.

Сперва министр наказаний, вызванный глубокой ночью во дворец, заявил, что никаких жалоб не получал.

Тогда Ли Цинчэн немедленно отправил людей для тщательного расследования в Министерство наказаний и выявил, что помощник министра вступил в сговор с Фан Цинъюем.

Шесть обвинительных писем были разложены на императорском столе слева направо.

В первом месяце слуги из резиденции Фан Цинъюя сначала изнасиловали девушку из столичной семьи, после чего та повесилась. Когда её родственники пришли в усадьбу в поисках злоумышленников, сам Фан Цинъюй приказал выгнать их, избив палками.

Несчастный отец девушки, которому было почти шестьдесят лет, после побоев скончался той же ночью, едва вернувшись домой.

Возлюбленный погибшей девушки, торговавший в столице вонтонами на вынос, узнав о страшной вести, был убит горем. В тот же день он подал жалобу в столичный ямэнь*, затем отнёс заявление в Министерство наказаний и, наконец, опустил письмо в ящик у императорского дворца.

* Ямэнь (衙门) — присутственное место, располагающееся в каждом уездном городе.

Однако, несмотря на все обращения, ответа не последовало. Спустя несколько дней слуги из резиденции Фан Цинъюя разыскали торговца вонтонами на Восточной улице и учинили ему жестокую расправу.

Перед смертью мужчина написал кровью письмо, поручив соседям направить жалобу на имя императора.

Справа лежало наиболее жуткое письмо, написанное кровью.

— Правитель канцелярии по судебным делам Министерства наказаний Сунь Чэнси, — спокойно произнёс Ли Цинчэн. — Тебе поистине не занимать смелости. Что тебе пообещал Фан Цинъюй?

Сунь Чэнси задрожал всем телом от ужаса и тут же во всём сознался.

Ли Цинчэн думал, что речь идёт лишь о взятке, но Сунь Чэнси раскрыл куда более громкое преступление.

— То есть, — с недоверием произнёс Ли Цинчэн, — Фан Цинъюй получил от тебя восемь тысяч лянов серебра и продал тебе должность?

Сунь Чэнси ответил:

— Д-да...

Ли Цинчэн был малость озадачен. Обернувшись, он приказал:

— Проверьте, сколько должностей он продал.

От результатов расследования Ли Цинчэна едва не вырвало кровью. Оказалось, что с прошлого года, после прибытия в столицу, Фан Цинъюй под видом «рекомендаций» тайно продал пять должностей в Министерстве наказаний и Министерстве финансов, все не выше четвёртого ранга.

Более того, во время государственных экзаменов он из корыстных побуждений злоупотребил своими полномочиями, продав столичным кандидатам экзаменационные вопросы.

— Фан Цинъюй! — в ярости закричал Ли Цинчэн, швырнув пачку документов ему в лицо.

— Обвинений против тебя достаточно, чтобы сложить до потолка, — гневно произнёс он. — Ты своевольно и высокомерно ведёшь себя, притесняешь сановников, грубишь, и я всё это покрывал. Но как ты посмел торговать должностями?!

Фан Цинъюй со смехом произнёс:

— Я же для тебя деньги зарабатывал. Гляди, в списке чёрным по белому написано, что из денег за должности я взял всего двести лянов, а остальное пошло на ремонт зала Яньхэ для твоей свадьбы.

Гневу Ли Цинчэна не было предела. Он ледяным тоном спросил:

— А убийства? Как ты объяснишь три отнятые жизни в семье Чжэн Мэйэр?!

— Ты ещё и угрожал правителю канцелярии по судебным делам Министерства наказаний Сунь Чэнси, что разоблачишь торговлю должностями, если он не будет тебя покрывать?! — Ли Цинчэн, вне себя от ярости, горько рассмеялся.

Фан Цинъюй с добродушным видом ответил:

— Ваш слуга неизменно предан Вашему Величеству и ни на мгновение не смеет забывать о долге.

В глазах Хуан Цзиня мелькнул проблеск самодовольства. Со льстивой улыбкой он произнёс:

— Господин Фан, вы доставили Его Величеству немалых хлопот. Теперь ему и наказать вас неудобно, и оставить безнаказанным...

Ли Цинчэн тут же развернулся и отвесил Хуан Цзиню пощёчину, повалив того на пол.

— Ваш слуга заслуживает смерти, ваш слуга заслуживает смерти... — Хуан Цзинь стоял на коленях и кланялся с кислым видом.

Ли Цинчэн глубоко вздохнул и спросил:

— Какое наказание предусмотрено законами нашей династии?

Министр наказаний, стоя на коленях, почтительно доложил:

— Фан Цинъюй попустительствовал изнасилованию слугами простолюдинки, затем лично приказал забить насмерть родственников Чжэн Мэйэр, продавал чиновнические должности и получил взяток на сумму свыше десяти тысяч лянов серебра. За эти три преступления по законам правящей династии полагается обезглавливание.

Ли Цинчэн пристально смотрел на Фан Цинъюя.

Министр наказаний продолжал:

— Это положение вытекает из «Закона Чанлэ», разработанного на основе Семнадцати стратегий. Если Ваше Величество желает внести изменения, потребуется повторно пересмотреть закон. По мнению вашего слуги, чтобы сохранить жизнь генералу Фану, следует пока замять это дело, не допуская огласки при дворе...

— Это невозможно замять. Каким образом? Пусть болтают, — холодно оборвал Ли Цинчэн. — Заключить Фан Цинъюя в темницу и судить по законам правящей династии.

Фан Цинъюй усмехнулся, но ничего не сказал.

На следующее утро он отсутствовал на дворцовом приёме. Чиновники перешёптывались, но Ли Цинчэн не стал поднимать этот вопрос, разобрал государственные дела и удалился.

Вновь наступила пора весенней вспашки. Донесения о положении дел в деревнях со всех концов страны, словно снежинки, летели во дворец, скапливаясь горкой на золотом столе. Государственная канцелярия тщательно проверяла их одно за другим, после чего передавала в императорский кабинет.

Первые результаты нового закона оказались весьма обнадёживающими, однако брови Ли Цинчэна по-прежнему были сведены.

Тан Хун произнёс:

— Ты ведь не собираешься всерьёз его казнить.

Ли Цинчэн ответил:

— А ты как думаешь?

Тан Хун внимательно посмотрел на него и затем сказал:

— Думаю, нет.

Ли Цинчэн спросил:

— Он и тебя успел оскорбить?

Тан Хун усмехнулся:

— В прошлом месяце я было собрался пожаловаться, но всё это мелочи. Пусть будет по-твоему.

Ли Цинчэн переспросил:

— Вот этот доклад? Я обнаружил его только позавчера, уже пробежался по нему глазами.

За последний год между конной стражей под командованием Фан Цинъюя и императорской гвардией Тана Хуна постоянно возникали стычки. Солдаты нередко дрались за городскими стенами.

Как и всегда, Хуан Цзинь припрятывал все жалобы, пока терпение чиновников не иссякло окончательно, и «ошибочно» отобранное тогда обвинительное письмо стало последней каплей.

Ли Цинчэн поднял голову:

— Скоро снова будет война. Восточные ветры принесли с собой слабый запах крови. Разве ты его не ощущаешь?

Тан Хун растерянно покачал головой. Ли Цинчэн слабо улыбнулся и отложил этот разговор.

Спустя полмесяца Фан Цинъюю вынесли смертный приговор. Никто не вступился за него, за год он успел навлечь против себя гнев и Неба, и людей. Даже Тан Хун его недолюбливал.

Однако все понимали, что, скорее всего, Фан Цинъюй останется в живых.

Но Ли Цинчэн словно забыл о нём, не упоминая вовсе, пока Министерство наказаний не представило на утверждение приговор. Лишь тогда он обвёл документ тёмно-красным кружком и написал: «Казнить».

Затем он отбросил приговор в сторону и более не удостоил его вниманием.

Той ночью Ли Цинчэн лёг спать. В залах по-прежнему было пустынно. Лепесток персикового цветка, сорвавшись с ветки в саду, влетел в покои, кружась на ветру, и опустился на край одеяла.

— Вы навещали Фан Цинъюя? — вдруг спросил Ли Цинчэн.

— Навещали, — ответил дежуривший орлиный страж.

Ли Цинчэн спросил:

— Что он сказал?

Орлиный страж доложил:

— Генерал Фан сказал, что в этой жизни ему всё равно не на что надеяться, поэтому он уйдёт первым и будет ждать Ваше Величество.

Ли Цинчэн взял лепесток, повертел в пальцах, затем произнёс:

— Приведите ко мне Фан Цинъюя.

На следующий день около полдня Фан Цинъюя должны были казнить.

Как только императорский указ был объявлен, осуждённого, уже готового к казни, доставили к залу Лунъян.

— Ты пил вино? — лениво поинтересовался Ли Цинчэн.

Фан Цинъюй улыбнулся:

— Знал, что позовёшь меня, поэтому не пил.

Ли Цинчэн спросил:

— Ты сыт? Прикажу дворцовым поварам что-нибудь приготовить.

— Сыт. Перед казнью хорошо кормят.

— Мылся?

— Мылся.

Ли Цинчэн сказал:

— Входи.

Фан Цинъюй вошёл в зал Лунъян, освещённый лунным светом. Лунные блики скользили по его красивому профилю. Давно не бритая щетина тенью ложилась на бледные скулы, а волосы были собраны простой шпилькой.

Тюремная форма состояла из короткой кофты и серых штанов до колен. Его кожа казалась светлой, а обнажённая грудь — крепкой.

Это был самый красивый заключённый, которого Ли Цинчэну доводилось видеть.

Когда Фан Цинъюй шёл, позвякивали кандалы на ногах.

Ли Цинчэн спросил:

— Что скажешь?

Фан Цинъюй ответил,

— Ничего, а ты?

Ли Цинчэн ответил:

— И мне нечего сказать. Просто хотелось посмотреть на тебя.

Фан Цинъюй вдруг с серьёзным видом спросил:

— Хочешь переспать? На мне чистая одежда.

Ли Цинчэн ответил:

— Забудь. Я не в настроении.

Фан Цинъюй произнёс:

— Я завтра умру, и желать будет уже нечего.

Ли Цинчэн лениво бросил:

— Разве у нас не будет ещё следующей жизни?

Фан Цинъюй, сохраняя строгий вид, продолжил:

— Чтобы оставить после себя сотню сыновей, тысячу внуков, и род продолжался вечно, тебе нужно прожить до глубокой старости. Если я перерожусь раньше, а ты позже, то к твоему приходу я уже состарюсь.

За пологом было тихо. Спустя долгое время Ли Цинчэн усмехнулся:

— Катись отсюда.

Орлиные стражи подхватили Фан Цинъюя под руки и поволокли обратно в темницу.

На следующий день в полдень.

Тюремная повозка с Фан Цинъюем покачивалась, двигаясь по городским улицам. Накопившееся в народе возмущение наконец вырвалось наружу.

Толпы горожан бежали за повозкой, осыпая заключённого проклятиями. Зрелище было поистине грандиозным. С обочин в него летели тухлые овощи и яйца. Смерть Ляо Юаня три года назад и гибель почти всего гарнизона, посланного для усмирения границы, пробудили в людях лютую ненависть.

Высоко в небе светило весеннее солнце, тюремная повозка наконец достигла места казни.

Фан Цинъюя освободили от пут и пригнули к плахе. Деревянную табличку с именем сорвали и швырнули на землю.

— Остановите казнь! — Тан Хун с императорским указом в руке, верхом на Ляоюань Хо ворвался на место казни.

Министр наказаний громко произнёс:

— Его Величество лично утвердил новый закон. Семнадцать стратегий гласят, что после вынесения смертного приговора никто, даже сам император, не вправе его отменить! Генерал Тан! Неужели ты подделываешь императорские указы?!

— Семья Фан на восточной границе подняла мятеж! — крикнул Тан Хун. — Императорский двор переходит на военное положение! Все решения принимаются по обстоятельствам! Государству требуется, чтобы Фан Цинъюй возглавил войска! Казнь откладывается!

Министр наказаний остолбенел.

В тронном зале на лице Ли Цинчэна играл лёгкий румянец, а взгляд был полон любви.

На императорском столе лежало донесение с восточной границы, три дня скрываемое от придворных.

Казна пустовала, в Поднебесной царило изобилие, и вот семья Фан наконец подняла мятеж.

— Хуан Цзинь, — лениво позвал Ли Цинчэн.

— Ах, Ваше Величество мудры, — поспешил учтиво ответить стоявший за его спиной Хуан Цзинь.

Ли Цинчэн со смехом произнёс:

— Всю жизнь я ломаю голову над тем, как, будучи шлюхой, воздвигнуть себе мемориальную арку*.

* «Вести жизнь шлюхи и ожидать памятника целомудрию» (既当婊子，又想立牌坊) — обр. совершать дурные поступки, стремясь сохранить хорошую репутацию.

Орлиный страж. Глава 62. Министр Сунь

2025-07-27T12:24:46.286Z

В ту ночь Ли Цинчэн сначала навестил Сунь Янь. Она была одета в белое платье и вышивала в зале красную ткань. Внутри уже прислуживало множество дворцовых служанок, и было подготовлено все необходимое.

На столе стояли сладости из Сычуани и чай из золотого османтуса, на постели лежала роскошная парча с узором из алых слив. Еда, напитки, украшения — всё было изысканно и утончённо.

Сунь Янь, обладая огромным богатством и влиянием, несомненно, щедро одарил подарками и лично позаботился о нуждах своей младшей сестры, обустроив зал Яньхэ в стиле родовой усадьбы Сунь в Сычуани, чтобы хоть немного унять тоску Сунь Янь по родным местам.

Ли Цинчэн изначально считал, что оставлять Сунь Янь без внимания в гареме почти на три месяца всё же не совсем правильно. Однако, лично навестив её, он неожиданно смягчился.

Для него всё здесь было лишь смутно знакомо, а для Сунь Янь, тем не мене, это был вкус родного дома в Сычуани.

Она очень скучала по дому.

Сунь Янь подняла глаза на Ли Цинчэна, но не встала, чтобы поприветствовать его, и не поклонилась.

Ли Цинчэн велел Хуан Цзиню ждать у дверей и вошёл в зал.

Если бы Сунь Янь с трепетом встретила его, Ли Цинчэн, скорее всего, не придал бы этому значения, а то и вовсе высмеял бы её и ушёл. Но теперь, когда она проявила полное равнодушие, он почувствовал, будто натолкнулся на противника. В нём вспыхнуло детское упрямство, и, постояв немного в стороне, он решил что-нибудь сказать.

Оба в душе отлично понимали, что Ли Цинчэн пришёл проведать младшую сестру Сунь Яня лишь из-за огромных вложений семьи Сунь и его самого, и оба также прекрасно знали, что недолюбливают друг друга.

Сунь Янь, не отрываясь от вышивания и даже не подняв головы, промолвила:

— Ваше Величество прибыли с визитом.

Ли Цинчэн добродушно ответил:

— Его Величество прибыл к тебе с визитом.

В этой показной вежливости, за которой таилась отчуждённость*, Ли Цинчэн спросил:

— И императрица занимается вышивкой?

* Досл. «на вид — вместе, сердцем — врозь» (貌合神离).

Дворцовые служанки с поклоном удалились, неся в руках расшитую сычуаньскую парчу, а Сунь Янь по-прежнему была занята работой над сложным узором.

Ли Цинчэн снова заговорил:

— Разве рукодельные дела нельзя поручить другим? Семья Сунь настолько богата, неужели они не могут позволить себе вышивальщицу?

Одна из дворцовых служанок ответила:

— Ваше Величество, вы не знаете, но во всей Сычуани нет мастерицы, которая могла бы сравниться в искусстве вышивки со старшей молодой госпожой Сунь.

Ли Цинчэн: «...»

Сунь Янь произнесла:

— Вздор. Кто разрешал тебе говорить? Вон отсюда.

Ли Цинчэн прищурился, разглядывая Сунь Янь, а та тем временем взяла новую нить, аккуратно разглаживая край узора.

Ли Цинчэн спросил:

— Что вышивает императрица?

Сунь Янь равнодушно ответила:

— Вышиваю для Вашего Величества наряд к свадебной церемонии.

Её тонкие пальцы медленно протянули нить, и она повернула голову, встретившись взглядом с Ли Цинчэном.

— До замужества девушки в Сычуани сами вышивают себе свадебные одежды, — рассеянно промолвила Сунь Янь. — Если они не выходят замуж, этот наряд так и лежит всю жизнь на дне сундука.

Ли Цинчэн как раз собирался съязвить, но Сунь Янь опередила его, и ему стало неловко.

Он сказал:

— Императрица целого государства, а увлекаешься такими пустяками. Этим ты подаешь пример всей Поднебесной.

Сунь Янь ответила:

— Разве у императрицы не может быть собственных увлечений?

Ли Цинчэн спросил:

— Какое удовольствие можно найти в этих нитках да иголках?

Сунь Янь сказала:

— Вот этого вы, Ваше Величество, как раз и не понимаете. Есть те, кто находит радость в завоевании мира и управлении страной. А есть и те, кто находит её в мелочах — во вдевании нитки в иголку. В конечном счете, разве всё это не просто способ скоротать время?

Ли Цинчэн усмехнулся и поднялся. Служанки тут же опустились на колени, почтительно провожая его.

— Способ скоротать время… — Ли Цинчэн, стоя спиной к залу, где оставалась Сунь Янь, вздохнул, покачал головой и направился в уединённый дворик.

Там ещё горел свет. Ли Цинчэн заглянул к двум телохранителям, которым сломали ноги. Хуан Цзинь, желая выслужиться перед императорскими стражами, сразу после происшествия распорядился вызвать придворных лекарей. Тем наложили шины, перевязали раны и уложили в постель. Теперь, должно быть, всё было в порядке.

Телохранители, рассредоточенные по двору, наслаждаясь прохладой и фруктами. Кто-то мылся, а кто-то бездельничал. Увидев Ли Цинчэна, они тут же роем столпились вокруг него, начав жаловаться императору.

— Ваше Величество, этот выродок Сунь Янь...

— Ваше Величество, генерал Чжан поступил слишком жестоко...

— Что значит «жестоко»?! — Ли Цинчэн тут же пнул стражника, отправив того в полёт, и сердито воскликнул: — Что это вы едите? И почему ничего вежливо не предложили, а только бранитесь?!

Только тогда стражники рассмеялись, кинулись за фруктами и подали чай.

Ли Цинчэн слегка перекусил и приказал:

— Больше не бегайте к залу Яньхэ. Все вы уже давно не дети. Почему не ищете себе жён, а глазеете на мою?

— Ваше Величество, когда состоится свадьба? — поинтересовался один из стражников. — Братья тоже не прочь получить награду.

Это уже был полный беспредел. Ли Цинчэн раздражённо буркнул:

— Больше не задавайте этот вопрос.

— Нам тоже нужно заняться каким-то делом, — вступил другой стражник. — Из дворца нас не выпускают, поэтому сидим сложа руки. Чем нам заняться? Может, Ваше Величество возьмёт нас в поход на хунну? Дела на восточной границе ведь ещё не улажены.

— Да, — подхватил ещё один стражник. — Хорошо бы выбраться на охоту. Если сыновья и дальше будут неподвижно сидеть в орлином вольере, то растолстеют.

Ли Цинчэн ответил:

— Ничего не поделаешь. Я и так один, и даже с докладами управиться не могу, а вы ещё желаете, чтобы я поехал с вами на осеннюю охоту? Если хотите, то отправляйтесь сами.

Лично выбранный Чжан Му командир орлиной стражи по имени Чжэн Чутянь поспешно предложил:

— Ваше Величество, может, снимете для братьев запрет на выход из дворца?

Ли Цинчэн тоже так думал. В любом случае, предаваться тоске во дворце действительно нельзя.

— Ладно, — сказал Ли Цинчэн. — Чутянь, найди Тан Хуна и скажи ему изготовить для каждого из вас пропускной жетон. Днём можете выходить, но к закрытию ворот должны возвращаться. Заранее предупреждаю: смена дежурств должна быть чётко распределена, а все задания выполнены. Выходите только тогда, когда действительно свободны.

— Покидая дворец, не бросайте денег на ветер и не создавайте... то есть не доставляйте мне хлопот, иначе я отберу у вас эти жетоны.

Стражи тут же разразились ликующими возгласами, но Ли Цинчэн вдруг почуял неладное. Заметив одного из них, прыгающего от восторга у колодца, он прищурился, тут же вскочил и налетел на него, треснув по голове.

— Линь Сюй, чему ты так рад?! — Ли Цинчэн схватил его за ворот и потянул к себе, спрашивая. — У тебя есть возлюбленная? Прыгаешь, как обезьяна.

Линь Сюй поспешно засмеялся, моля о пощаде. Ли Цинчэн строго произнёс:

— Смотри у меня, не вздумай клясться в любви до гроба первой попавшейся красавице. Проверь её происхождение и приводи во дворец. По крайней мере, она должна быть равной тебе по статусу. Тогда я лично благословлю ваш брак императорским указом.

Тут уж поднялся всеобщий восторг. Одной фразой Ли Цинчэн вознёс стражников на вершину милости, и те дружно опустились на колени, выражая благодарность за щедрость.

Ли Цинчэн лишь взмахнул рукавом:

— Ладно, хватит. Чутянь, смотри, чтобы они не доставляли мне лишних хлопот.

С этими словами он собрался уходить.

Чжэн Чутянь сказал:

— Задержитесь ещё ненадолго. Братья ведь несколько месяцев не разговаривали с Вашим Величеством.

На мгновение Ли Цинчэна слегка изменился в лице, словно что-то вспомнил. Но ночевать в уединённом дворике он не мог, потому равнодушно произнёс:

— Я иду спать, вам тоже следует лечь пораньше.

— А братьям, у которых семьи за пределами столицы, можно ездить домой? — взволнованно спросил кто-то.

— Можно, — ответил Ли Цинчэн. — Очередность дежурств составляйте сами. Кто хочет повидаться с роднёй, пусть едет. Главное, возвращайтесь вовремя.

После этих слов он больше ничего не сказал и ушёл в сторону императорского сада.

Всю ту ночь Ли Цинчэн не проронил ни слова. Он не просматривал доклады, не читал книги, а просто сидел до самого утра в зале Лунъян, погружённый в свои мысли.

Лишь глубокой ночью, лёжа на постели и глядя на такой огромный и пустой дворец, он почувствовал горечь в сердце.

Эта ночь неожиданно пробудила в нём множество воспоминаний.

Дом Сунь Янь был в Сычуани, и она обустроила зал Яньхэ, словно свою девичью опочивальню.

Дом стражников находился в уединённом дворике, где, не зная тоски, шумела целая орава парней.

А где же был его дом?

Раньше, когда при власти был ещё Ли Моу, во дворце всё шло своим чередом, и там чудилось нечто родное. Сановники приходили и уходили из императорского кабинета, и, хотя Ли Цинчэн каждый день после полудня через не хочу* приходил к отцу на проверку уроков, он всё же чувствовал, что это то место, где ему следует быть.

* Досл. «отвердив кожу головы» (硬着头皮).

В прошлом, когда он сам жил в зале Лунъян, Фан Цинъюй учил его каллиграфии, игре на цине и флейте, а Чжан Му стоял на страже у дверей.

Даже когда он покинул столицу и скитался по миру, в самые трудные времена рядом с ним всегда кто-то был. Где бы он ни останавливался, они всегда жили под одной крышей.

Теперь же, вернувшись в столицу, он смутно ощущал, что это уже не то место, где ему надлежит быть. Фан Цинъюй и Чжан Му обзавелись в городе усадьбами, которые он лично выбрал для них. Они больше не будут, как прежде, ночи напролёт стоять на страже у его покоев.

А Сунь Янь, живущая в дальнем углу дворца, казалась ему непонятно чужой.

Ли Цинчэн, укутавшись в одеяло, лежал на боку и за всю ночь не сомкнул глаз. В четвёртую ночную стражу он не выдержал и тяжело вздохнул.

— Вашему Величеству не спится? — из-за дверей раздался осторожный, почтительный голос Хуан Цзиня.

Ли Цинчэн произнёс:

— Как ты думаешь, ради чего я, не щадя сил, проделал весь путь обратно от Фэнгуань?

Хуан Цзинь не осмелился ответить.

Ли Цинчэн продолжил:

— Почему же у меня совсем нет ощущения, будто я вернулся домой? Дворец остался лишь пустой шелухой, всё стало другим.

Хуан Цзинь тихо промолвил:

— Вашему Величеству пора обзавестись семьёй. Тогда появится тот, кто будет ждать и думать о вас.

Ли Цинчэн горько усмехнулся:

— Неужели?

Хуан Цзинь заговорил снова:

— В Поднебесной не счесть девушек из знатных семей, мечтающих войти в императорский дворец и стать женой Вашего Величества. Если Ваше Величество не слишком... простите вашего слугу, заслуживающего десяти тысяч смертей, если Ваше Величество считает молодую госпожу Сунь неинтересной, после свадьбы ваш слуга может подыскать для вас девушек из Цзянчжоу. Когда покойный император прибыл в Сыли, внутренние покои тоже были пусты. Но когда появилось больше наложниц и родились дети, постепенно стало оживлённее.

Ли Цинчэн беспомощно произнёс:

— Ладно, не надо губить девушек из хороших семей. Кто сейчас дежурит у дверей?

Один орлиный страж ответил:

— Шэнь Юй, Ваше Величество.

Другой орлиный страж, к удивлению, оказался командиром Чжао Чутянем*. Увидев подавленный вид Ли Цинчэна после ухода, он лично пришёл на ночное дежурство и сказал:

— И я, Ваше Величество.

* Не моя ошибка, до этого Фэйтянь зовет его Чжэн Чутянь (郑楚天), теперь Чжао Чутянь (赵楚天).

Чжао Чутянь внешне отдалённо напоминал Чжан Му. Худощавое лицо с правильными чертами, смуглая кожа. Он был младшим сыном обедневшей знатной семьи из города Фэн. Когда их состояние пришло в упадок, и денег на откуп от воинской повинности не хватило, ему пришлось пойти в армию.

Как раз когда Ли Цинчэн командовал войсками, оборонявшими Фэнгуань, этот человек оказался в их числе. После отступления хунну и присоединения Сычуани Тан Хун и Инь Ле начали вести переписку. Инь Ле, отметив его спокойный характер и отличное знание местности на сто ли вокруг гор Фэн, отправил его с рекомендательным письмом к Тан Хуну. Так он и попал в орлиный отряд.

Чжао Чутянь был самым высоким среди стражников. После того, как он прошёл суровую подготовку у Чжан Му, в каждом его движении чувствовался стиль учителя. Сейчас, когда он стоял за дверью, его силуэт, отбрасываемый лунным светом из окна, вызывал у Ли Цинчэна неясное волнение.

— А ты знаешь того человека по имени Ди Яньфэн? Где живёт его семья? — Ли Цинчэн, сам не зная почему, вдруг вспомнил о нём. Когда верные трону войска входили в город, именно Ди Яньфэн, встретив их, помог удержать ворота. Однако через две недели после восшествия на престол, когда Ли Цинчэн раздавал награды, Ди Яньфэн не явился. Ему сказали, что он получил тяжёлые ранения в бою и не может подняться с постели.

Ли Цинчэну пришлось поручить Тан Хуну принять награду за Ди Яньфэна и навестить его. Он был слишком занят, чтобы отправиться лично, поэтому так и не узнал, поправился ли тот.

Чжао Чутянь сказал:

— Почему Ваше Величество вспомнили о нём? Ему тридцать лет, он не женат, а родители давно умерли. Говорят, его ещё при жизни продвинул по службе покойный главнокомандующий Тан.

Ли Цинчэн спросил:

— Помню, при штурме города в него попала вражеская стрела. Он оправился от ранения?

Чжао Чутянь ответил:

— Докладываю вашему величеству: Ди Яньфэн был серьёзно ранен стрелой. Летом его раны плохо заживали, и через два месяца он скончался.

Ли Цинчэн замолчал, затем спросил:

— Почему мне об этом не доложили?

Чжао Чутянь произнёс:

— Ваш слуга не знает подробностей. Когда он был тяжело ранен, я с генералом Чжаном навещал его. Позже, когда сказали, что он героически погиб, я уже к нему не ходил. Я отправил нескольких братьев с пропуском на выход из дворца на похороны, и они так и сообщили мне по возвращении.

Ли Цинчэн спросил:

— Когда вы навещали его, что он говорил?

Чжао Чутянь ответил:

— Генерал Чжан велел ему бережно относиться к своим ранам, сказав, что Ваше Величество ещё будет в нём нуждаться. А он в ответ поведал, как семь лет назад, когда Ваше Величество были ещё ребёнком и учились, он был простым императорским телохранителем. Однажды он провинился и стоял на коленях снаружи, наказанный императрицей Фан. Ваше Величество, выйдя после занятий, дали ему кусочек сахара и увели с собой.

Ли Цинчэн снова замолчал.

— Его похоронили с почестями? — снова спросил он.

— С почестями, — ответил Чжао Чутянь. — Генералы Фан и Чжан лично этим занимались.

Ли Цинчэн сказал:

— Хуан Цзинь, завтра вели Фан Цинъюю разузнать, остались ли у него родственники. Наверняка кто-то есть. Пошли людей в его родной город построить храм предков и выдай его близким серебро.

Хуан Цзинь принял приказ.

Ли Цинчэн снова перевернулся на другой бок, вздохнул и пробормотал себе под нос:

— Я знаю, что посмертные почести уже бесполезны, но хотя бы на душе мне станет немного спокойней.

Чжао Чутянь сказал:

— Ваше Величество всегда ценит тех, кто рядом*. Полагаю, господин Ди ушёл без сожалений.

* «Те, кто рядом» (眼前人) может употребляться в значении нынешнего собеседника, близкого человека и возлюбленного.

— Ценит тех, кто рядом, — пробормотал Ли Цинчэн.

В тот миг он внезапно вспомнил о Чжан Му. Что бы он делал, если бы тот умер, как Ди Яньфэн? Устроил бы пышные похороны? Наградил его посмертным титулом? При одной этой мысли Ли Цинчэн почувствовал резкую боль в груди. Он едва не впал в безумие, сел на кровати, сгорбившись, и начал задыхаться.

— Ваше Величество! — Хуан Цзинь в ужасе влетел в покои.

Ли Цинчэн с трудом сглотнул и произнёс:

— Позови Чжан Му.

Хуан Цзинь поспешил передать приказ. Ли Цинчэн сидел на кровати в оцепенении и ждал.

Чжан Му пришел, одетый в легкую рубаху и тонкие белоснежные штаны, босой и с распущенными волосами.

— Почему ты даже не переоделся? — сказал Ли Цинчэн.

Чжан Му стоял, дрожа. Он сделал шаг вперёд и спросил:

— С тобой всё в порядке? Голова болит? Цинчэн? Что с тобой?

Ли Цинчэн вдруг осознал, что в такой час министров обычно созывают для составления завещания, поэтому неудивительно, что Чжан Му перепугался.

— Всё в порядке, — сказал Ли Цинчэн.

Чжан Му произнёс:

— Хуан Цзинь срочно вызвал меня, я сразу сел на коня и примчался сюда.

Голос Чжан Му всё ещё дрожал, и он был явно сильно напуган. Он смотрел на Ли Цинчэна, и спустя долгое время тот произнёс:

— Всё в порядке, возвращайся.

И Чжан Му ушёл.

Три дня спустя.

Ли Цинчэн одиноко сидел в императорском кабинете, глядя на стопку докладов, громоздившихся до потолка, и чувствовал лишь невыразимую усталость. Всего несколько месяцев на троне, а он уже этим пресытился. Впереди ещё по меньшей мере тридцать лет. Как же это вынести?

Ему страстно хотелось закричать что есть мочи, швырнуть доклады в пруд Тайе и махнуть на всё рукой.

Именно в момент раздражения неприятности сами нашли его.

Ему была подана докладная записка, в которой значилось трое виновников.

Помощник министра финансов Сунь Янь в качестве сопровождающего и сам министр финансов Куан Юйхань явились с жалобой.

— Умоляю Ваше Величество рассудить вашего старого слугу по справедливости! — Куан Юйхань залился слезами.

Ли Цинчэн при одном взгляде на него почувствовал невыразимую головную боль. Развернув доклад, он увидел сплошные разоблачения о том, как орлиные стражи, покидая дворец, творят в столице беспредел: притесняют мужчин и женщин, запугивают добропорядочных жителей и чинят произвол.

— Ваш старый слуга... — Куан Юйхань опустился на оба колена: — В роду вашего старого слуги на четыре поколения единственный наследник. И вот сегодня в столичном Тереме Яшмы и Золота мой сын повстречал орлиных стражей. Из-за пустякового спора господа стражи жестоко избили его, не оставив на моем сыне живого места...

Ли Цинчэн швырнул доклад и ледяным тоном спросил:

— Что за «Терем Яшмы и Золота»? Ван Мучжи!

Дежурный орлиный страж, которого окликнули, замялся, не решаясь говорить прямо. Ли Цинчэн спросил:

— Бордель, да? Я разрешил вам выходить из дворца, чтобы вы расхаживали по весёлым домам? Кто туда ходил? Немедленно привести их сюда!

Оказалось, что в бордель ходили лишь двое стражников. Увидев министра финансов, они сразу поняли, в чём дело.

— Ваше Величество! Позвольте сказать! — поспешно воскликнул один из стражников.

Ли Цинчэн внезапно разразился гневом:

— Что, слишком избаловал вас, да?! Кто разрешал тебе говорить? Сначала двадцать ударов батогами, потом разберёмся!

На этот раз Ли Цинчэн решил строго их наказать. Все в страхе опустились на одно колено, моля о пощаде, но Ли Цинчэн холодно бросил:

— Бить всех!

Прежде чем двое стражников успели открыть рот, их вывели за порог императорского кабинета и высекли двадцать раз прямо на глазах у министра. Избиение прекратилось лишь тогда, когда всё вокруг кровь забрызгала. Это было поистине ужасное зрелище.

После наказания Ли Цинчэн, однако, не отпустил провинившихся. Спустившись с трона, он принялся успокаивать министра финансов:

— Куан-лао, не сердитесь. Берегите себя ради нашей Великой Юй. В ближайшие дни чжэнь лично нанесёт вам визит.

— Хуан Цзинь, возьми укрепляющих здоровье снадобий и пошли в резиденцию Куан придворного лекаря на осмотр.

Министр Куан одновременно и сохранил лицо, и получил практический знак внимания, поэтому выразил глубокую благодарность* и со слезами на глазах удалился.

* «на тысячу благодеяний десять тысяч благодарностей» (千恩万谢).

Сунь Янь сидел молча, понимая, что Ли Цинчэн ещё не закончил.

Два стражника стояли на коленях за дверьми кабинета. Их бёдра были сплошь покрыты кровью, и они едва держась на ногах.

Ли Цинчэн произнёс:

— Теперь можете говорить. За что вы избили человека?

— Он оскорбил Ваше Величество, — сквозь слёзы, которые с трудом сдерживал наказанный стражник, будто звучала глубокая обида. — Этот тип в борделе говорил дурные слова о Вашем Величестве.

— Рассказывай, — Ли Цинчэн с невозмутимым видом открыл очередной доклад, обмакивая кисть в тушь.

— Он сказал, что Ваше Величество до сих пор не женились, потому что у вас с генералом Чжаном... что у вас...

— Что у нас непристойная связь, — продолжил за него Ли Цинчэн.

— Д-да, да... — пробормотал стражник.

Ли Цинчэн произнёс:

— Не смог соперничать в любовных делах, вот и перешёл на оскорбления?

Сунь Янь громко рассмеялся, но его выражение лица было напряженным.

— Ваше Величество необычайно прозорливы, — сказал Сунь Янь.

Ли Цинчэн продолжил:

— Вы оба статные красавцы. Сыну семьи Куан с вами не тягаться, вот, видимо, и обозлился. Да ещё и наговорил грязи про орлиный отряд, верно?

Другой стражник растерянно кивнул. Ли Цинчэн захлопнул доклад и швырнул его в сторону:

— В этом он не ошибся. У нас с генералом Чжаном и вправду была непристойная связь. И все в душе это знают.

Сунь Янь окончательно смутился. Даже двое стражников не знали, как реагировать.

Ли Цинчэн промолвил:

— Но понимать это в душе — одно, а высказывать вслух — совсем другое. Что ещё наговорил этот тип из семьи Куан?

Стражник ответил:

— Докладываю Вашему Величеству, ещё он говорил, что и императрица не хочет выходить за вас замуж из-за того, что у неё уже давно есть возлюбленный.

В тот миг лицо Сунь Яня будто молнией поразило. Орлиные стражи, привыкшие к снисходительности Ли Цинчэна, не боялись ни неба, ни земли. Им достаточно было хранить императору верность, потому они говорили чистую правду без утайки.

— Ну что же, а кто, по словам молодого господина Куана, этот возлюбленный? — холодным тоном спросил Ли Цинчэн.

— Генерал Чжан, — решительно ответил стражник.

В голове у Сунь Яня воцарилась пустота. Стражник продолжил:

— Генерал Чжан предан вам всем сердцем, умоляю Ваше Величество не гневаться!

Ли Цинчэн усмехнулся:

— Это действительно непорядок. Паренёк из семьи Куан, видно, пристрастился к сочинению историй.

Сунь Янь поспешно вмешался:

— Ваше Величество, моя младшая сестра всегда питала к вам глубочайшее почтение. Когда вести о вашем исчезновении достигли нас, она уже приготовила траурный пояс, готовая хранить верность до конца. Умоляю Ваше Величество не...

Ли Цинчэн равнодушно промолвил:

— Это просто невозможно. Не говоря уже о твоей младшей сестре, даже Чжан Му никоим образом бы так не поступил.

Стражники молча замерли.

Сунь Янь, с мокрой от пота спиной, кивнул:

— Ложные слухи не трогают трезвого ума.

— Хм, — выражение лица Ли Цинчэна было совершенно нечитаемым для Сунь Яня. — Идите лечитесь. Чью возлюбленную увёл сын господина Куана?

Один из стражников ответил:

— Мою, Ваше Величество.

— Линь Сюй, — Ли Цинчэн уже рассеянно взял новый доклад, продолжая работать. — Когда поправишься, возьми с собой орла и снова отправляйся в тот Терем Яшмы и Золота. Продолжай соперничать с ним за девушку, но на этот раз без драк.

Линь Сюй был озадачен, и Ли Цинчэн добавил:

— Вынуди его атаковать первым, пусть ударит твоего орла. Если не получится с первого раза, тогда попробуй со второго. Не выйдет со второго — пробуй снова, пока он его не ударит.

— Слушаюсь, — сказал Линь Сюй. — А если он... так и не применит силу?

Ли Цинчэн со смехом произнёс:

— Непременно применит. Наша орлиная стража забывает о боли, как только заживают раны. С таким-то наглым видом вы сами нарываетесь на неприятности. Как тут удержаться, верно? Ладно, сначала возвращайтесь и хорошо залечите раны. Вам пришлось натерпеться, только никому ни слова об этом деле.

Два стражника, поняв лишь, что Ли Цинчэн хочет за них заступиться, заковыляли прочь.

В императорском кабинете Ли Цинчэн томно промолвил:

— Сунь-сюн.

Сунь Янь поспешно ответил:

— Ваш слуга покорнейше слушает.

Ли Цинчэн произнёс:

— Не слишком ли орлиная стража заносчива и своевольна, чем вызывает всеобщее возмущение*?

* «небо гневается и люди ропщут» (天怒人怨).

Сунь Янь заискивающе улыбнулся:

— Ваше Величество преувеличиваете.

Ли Цинчэн сказал:

— Взгляни, доклады о сокращении орлиной стражи приходят один за другим. Как так совпало? Все словно сговорились. Неужели сановникам даже эти восемьдесят воинов не по нраву?

Сунь Янь на мгновение задумался и ответил:

— Действительно, некоторые господа при дворе высказывали... лёгкое недовольство касательно личной стражи Вашего Величества. Во время войны — ещё куда ни шло, но сейчас, когда в Поднебесной воцарился мир, содержание орлов во дворце и вправду чревато беспорядками.

Ли Цинчэн, опустив голову, пробегался глазами по докладу:

— Младший брат ведь всё это делает ради тебя.

Сунь Янь нахмурился, решив, что Ли Цинчэн хочет строго наказать тех, кто сплетничает о нём, и лишь закивал:

— Да, благодарю Ваше Величество за милость.

Ли Цинчэн поднял взгляд, в его глазах мелькнул хитрый огонёк, и он многозначительно улыбнулся.

Спустя полмесяца в зале Тайхэ:

Ли Цинчэн усмехнулся:

— Куан Чжэ, ты посмел облить моего орла кипятком?

Птица, мокрая и невредимая, скакала по залу, ничуть не пострадав от «кипятка». На неё разве что пролили чай, но под крылом был порез от осколка фарфора.

Орлиные стражи выстроились по обеим сторонам зала, ледяными взглядами сверля распростёртых на полу старика и юношу.

— Ваше Величество! — один бесстрашный советник вышел вперёд: — У вашего слуги есть доклад!

— Говори, — разрешил Ли Цинчэн.

— С самого основания нашей Великой Юй не было прецедентов содержания боевых орлов, собак и натравливания на людей птиц! — воодушевлённо воскликнул советник. — Покойный император добыл Поднебесную на коне*, а Ваше Величество, унаследовав его великое дело, подавили мятежников и с триумфом вернулись в столицу. Теперь престол прочен. Но легче захватить власть, чем удержать её. Боевые орлы полезны в военное время для разведки, но в мирное время, кроме как для охоты, от них нет никакого проку.

* «Добыть Поднебесную верхом на коне» (马上得天下) — обр. благодаря военной доблести построить государство.

— Ваше Величество должны знать, что чрезмерное увлечение ослабляет волю...

Ли Цинчэн слушал в полудрёме. Вскоре «облитый кипятком» орёл, перья которого уже высохли, бодро запрыгал по залу, несколько раз пытаясь взлететь к виновнику Куан Чжэ, стоявшему на коленях, но орлиные стражи каждый раз его останавливали.

— Ваши слова разумны, дорогой сановник, — Ли Цинчэн поднёс к губам орлиный свисток и дунул. Кречет прилетел и уселся на столе.

Советник, пылко и возбуждённо вещавший целый кэ, наконец поднял голову и увидел, как кречет когтями рвёт его «Доклад о вреде орлов», который он готовил три ночи подряд.

— По вашему мнению, — обратился Ли Цинчэн к сановникам, — как можно разрешить это дело?

Куан Юйхань произнёс:

— Испокон веков подчинённые подражают начальству. Увлечение Вашего Величества орлами стало известно на всех перекрёстках и переулках. Богатые молодые господа, забросив дела, развлекаются разведением хищных птиц. Цена так называемого «хорошего орла» взлетела до тысячи лянов золота. Чтобы прекратить слухи и искоренить это пагубное поветрие, по мнению вашего слуги, следует уничтожить всех птиц.

Долго слушавший в стороне Чжан Му вдруг выхватил из-за спины свою Безымянную саблю.

Фан Цинъюй: «...»

Ли Цинчэн воскликнул:

— Что ты задумал?!

Чжан Му холодным тоном произнёс:

— Я сам пойду. Не утруждайте сановника.

— Погоди, — остановил его Ли Цинчэн. — Чжэнь ведь ещё не принял решения, ещё не поздно.

— Ваше Величество! — вскричал советник. — Боевые орлы стали бедствием! Если не уничтожить их сейчас же...

Ли Цинчэн глубоко вдохнул и поднялся:

— Всё должно быть по закону. Чжэнь ведь человек разумный, не так ли?

Куан Юйхань, дрожа, встал:

— Ваше Величество, семейные заветы покойного императора всё ещё...

Ли Цинчэн кивнул и провозгласил:

— Тогда, согласно закону, дополненному чжэнем после возвращения ко двору, если орлиный страж спускает орла на человека, он будет привлечён к ответственности. Орлу подрежут крылья, а виновному будет высочайше повелено умереть.

— Он первый брызнул водой на моего орла! — громко возразил стражник.

Ли Цинчэн спросил:

— Ты брызнул водой на его птицу, Куан Чжэ?

Куан Чжэ был на пять лет старше Ли Цинчэна и вовсе не воспринимал всерьёз авторитет юного императора. Твёрдым голосом он заявил:

— Ваше Величество, эти двое принесли орла в частную комнату. Ваш слуга лишь попросил господ удалиться, поскольку негоже выпускать птицу в помещении. Но орёл внезапно набросился на вашего слугу, перепугав его друзей, и вашему слуге пришлось силой отогнать его.

Ли Цинчэн сказал:

— Тебя ведь не ранили.

Куан Чжэ кивнул. Ли Цинчэн уже однажды навещал его лично, в полной мере повысив его значимость. Теперь молодой человек, понимая, что двор не может обойтись без его отца, не стал продолжать препирательства.

Несколько присутствовавших сановников зашептались. Ли Цинчэн продолжил:

— Любого, кто провоцирует и пытается навредить орлу, ждёт немедленная казнь. Разве этот закон просто для виду?

Все были ошеломлены. Ли Цинчэн приказал:

— Палач, приготовиться! Вывести за Полуденные ворота и обезглавить!

Куан Юйхань ещё не успел осознать происходящее, а Куан Чжэ и вовсе не понимал, что ситуация изначально развивалась в их пользу. Многие при дворе давно задумали подать совместное прошение о роспуске орлиного отряда. Они лишь выставили Куан Чжэ зачинщиком, чтобы добиться послабления от Ли Цинчэна.

Но тот действовал вопреки всякой логике, ошарашив всех. Едва Куан Чжэ выволокли из зала Тайхэ, как он завопил:

— Ваше Величество, пощадите! Пощадите!

Куан Юйхань внезапно прозрел и бросился вперёд, ударяясь лбом о пол:

— Ваше Величество, проявите милосердие! У вашего старого слуги всего один сын!

Ли Цинчэн сошёл с трона. Все сановники опустились на колени, хором умоляя о пощаде. Куан Юйхань же, вцепившись в императорские сапоги, рыдал навзрыд.

— Погодите, — сказал Ли Цинчэн.

В глазах Чжан Му читалось недоумение. Он не понимал, что задумал Ли Цинчэн.

— Дорогой сановник Куан, поднимайся, — Ли Цинчэн помог Куан Юйханю встать, и в его глазах промелькнула тень жестокости.

Придворные облегчённо вздохнули и встали, решив, что Ли Цинчэн устроил всё это дело просто для вида.

— Намерения сановника Куана чжэню ясны. Ранее четвёртый дядя говорил чжэню, что внезапная утрата любимой дочери сродни боли от отрубленного пальца.

Ли Цинчэн поднял руку, обнажив левую кисть без мизинца, описал круг в воздухе и медленно вернулся на драконий трон.

— Чжэнь понимает, — серьёзно продолжил Ли Цинчэн. — Но закон нельзя отменять по чьей-то прихоти, иначе зачем он нужен? Однако, раз уж Куан-лао просит о снисхождении, то обезглавливание можно избежать, заменив его на удар золотой булавой. Казнить.

— Законы создаются людьми и могут быть изменены людьми! — тут же один из высокопоставленных сановников, запахнув полы одежд, опустился на колени и закричал: — Куан Чжэ — единственный ребенок рода Куан! Он единственный наследник на четыре поколения! Куан-лао отдал все силы Великой Юй... Ваше Величество, умоляю вас трижды обдумать!

В зале воцарилась гробовая тишина. Куан Юйхань стоял с открытым ртом, не в силах перевести дух. Четверо императорских гвардейцев, заранее ожидавших у входа, шагнули вперёд. Двое схватили молодого человека за плечи, а двое других с медными молотами обрушили удар прямо на затылок Куан Чжэ.

Раздался глухой звук, и старый министр тут же рухнул без сознания.

Ли Цинчэн равнодушно произнёс:

— Раз уж он был единственным наследником в трёх поколениях, зачем было испытывать закон чжэня?

С этими словами он небрежно потянул к себе лист бумаги и смочил кисть:

— Теперь, почтенные сановники, можем обсудить изменение закона. Раньше было: «если орёл ранит человека, то умирает стражник; если человек ранит орла, то умирает виновный». Теперь видно, что не стоит поднимать такой шум из-за животного. Может, отменим оба пункта?

— Что скажете? — Ли Цинчэн добродушно улыбнулся. — Чжэнь всегда был сторонником порядка.

В зале никто не осмелился проронить ни слова.

Ли Цинчэн неспешно поинтересовался:

— Он умер? По звуку не похоже, что вытекли мозги.

Гвардейцы за дверьми ответили:

— Докладываем Вашему Величеству: нет, только потерял сознание.

Ли Цинчэн приказал:

— Высеките его тридцать раз плетью, а когда очнётся, отправьте домой. И Куан-лао тоже проводите и пошлите к нему для осмотра придворного лекаря.

Три дня спустя министр финансов отсутствовал на утреннем приёме.

— Где Куан-лао? — Ли Цинчэн, облокотившись на трон, лениво поинтересовался.

— Докладываю Вашему Величеству, — вышел вперёд Сунь Янь. — Господин Куан в преклонном возрасте. Он слег от болезни и не в силах подняться с постели.

Ли Цинчэн кивнул:

— Раз уж он нездоров, пусть уходит на покой и возвращается на родину. Хуан Цзинь, пошли людей проверить его дом. Сановник Куан всю жизнь служил Великой Юй, не стоит отпускать его со свежим ветром в рукавах. Помощник министра Сунь займёт пост главы министерства финансов. Есть ли возражения, почтенные сановники?

Придворные и помыслить не смели о возражениях. Все тут же закивали.

Через несколько дней Хуан Цзинь под предлогом награждения провёл ревизию всего имущества Куан Юйханя. Двести тысяч лянов серебра банкнотами, долговые расписки, земельные владения — всё было обращено в казну. Остались лишь триста лянов золота, пожалованные Ли Цинчэном.

Куан Юйхань ушёл в отставку и вернулся на родину. Ли Цинчэн с башни городской стены наблюдал, как обоз скрывается вдали, а затем хлопнул Сунь Яня по плечу и с улыбкой сказал:

— Сунь-сюн, младший брат ведь всё это сделал ради тебя.

Лишь тогда Сунь Янь, получивший пост министра, по-настоящему осознал скрытый смысл слов Ли Цинчэна, сказанных в тот день. Внутри него поднялась волна леденящего страха.

Орлиный страж. Глава 61. Зал Минхуан

2025-07-24T22:19:04.895Z

Первый год правления Чанлэ, пятнадцатый день восьмого месяца.

Столица отливала золотом и яшмой.

Золотая черепица на дворце Тайхэ горела под лучами палящего солнца. Придворные чины трижды поклонились. Облачённый в паофу* Ли Цинчэн, лениво восседая на троне, рассеянно промолвил:

— Все, вставайте.

* Паофу (袍服) — сплошное длинное одеяние.

По меньшей мере половина этих сановников были выдвинуты императрицей Фан. Во времена правления Ли Моу они либо были подкуплены за крупные деньги кланом Фан и получили незначительные должности в одном из шести министерств, либо шли по службе без особых перспектив, безынициативно исполняя свои обязанности.

Когда императрица Фан пришла к власти, у неё не было надёжных людей, и она возвысила всех, кого считала преданными или, по крайней мере, неспособными доставить ей хлопот.

А старые сановники, которых Ли Цинчэн изначально почитал и боялся, — те самые великие учёные мужи, способные своим авторитетом старшего поколения привести императора в трепет, и военачальники — либо были истреблены вместе со своими родами, либо смещены с должностей и отправлены в отставку. Все они исчезли.

После возвращения Ли Цинчэна ко двору началось награждение по заслугам. Шесть главнокомандующих получили следующие назначения: Инь Ле было пожаловано звание генерала Северного командования, и он был вновь отправлен на защиту заставы Фэнгуань. Князь Бэйляна получил в награду сто тысяч лянов серебра и сто ли земли. Сяо Мо, советник по делам управления Цзяннани, удостоился титула Лу-хоу с кормлением в пятьдесят тысяч дворов и остался охранять Цзяннань. Фан Цинъюй был назначен командующим кавалерией и боевыми колесницами и временно исполнял обязанности военного министра. Чжан Му получил звание командующего легкой кавалерией и временно возглавил дворцовую стражу. Тан Хун стал командиром императорской гвардии, получив чин первого ранга.

Хань Цанхаю был пожалован титул князя Цзянчжоу.

Остальные, начиная с Хань Цанхая и ниже, также получили награды, Ли Цинчэн не отступил от своих слов. Через три дня в столицу прибыл Сунь Янь, и его в исключительном порядке назначили на пост помощника министра финансов.

Сунь Янь смотрел на разрушенную пожаром столицу, и ему хотелось плакать, но он не мог выдавить не слезинки. Теперь семейству Сунь предстояло не просто «пустить кровь», а буквально «отрезать плоть от тела».

Когда Ли Цинчэн вернулся в столицу, сторонники мятежного клана Фан были искоренены почти за одну ночь. Конные стражники были либо заключены в тюрьму, либо обезглавлены. Однако император проявил неожиданное великодушие и пощадил семьи тех, кто участвовал в обороне города.

Едва улеглись волнения в столице, как Ли Цинчэн объявил:

— Больше не будем вспоминать прошлое.

Более того, он приказал собрать тела погибших конных стражников и императорских гвардейцев и похоронить их с воинскими почестями, подобающими армии Великой Юй.

Чжэньдунское войско клана Фан было полностью уничтожено в столице. Ли Цинчэн распорядился предать павших кремации и отправить их прах на восточную границу, чтобы передать семьям погибших воинов.

Все из Черных Доспехов, армии Сычуани и других частей императорских сил, кто пал при штурме столицы, посмертно получили материальную помощь.

Ли Цинчэн выделил на награды в общей сложности четыреста тысяч лянов серебра. Кроме того, он лично воздвиг жертвенный алтарь, встал на колени лицом к югу и почтительно совершил три земных поклона.

Спустя несколько дней состоялись похороны императрицы Фан. Ли Цинчэн лично сопровождал погребальную процессию до входа в императорскую усыпальницу у хребта Ванлун к востоку от города. Совершив обряд поминовения покойному императору, он приказал поместить туда гроб с телом императрицы Фан.

Таким образом, он дал всем чиновникам при дворе своего рода успокоительную пилюлю.

Новым канцлером стал кабинетный учёный, искусный в составлении поминальных речей. Его меланхоличные стихи о тоскливой весне и страдающей осени* были в самом деле красивы. Он также глубоко изучал древнюю письменность — шигувэнь и цзиньвэнь*. Звали его Су Синчжао.

* Тоскливая весна, страдающая осень (伤春悲秋) — обр. о состоянии очень несчастного и ранимого человека, наполненного одновременно осенней депрессией и бепричинной тоской, которую часто приносит весна.

* Шигувэнь (石鼓文) — древние надписи на каменных барабанах. Под «каменными барабанами» подразумеваются десять камней, имеющих форму барабанов, которые были найдены в районе Фэнсян (территория современной провинции Шэньси) в начале эпохи Тан. Цзиньвэйнь (金文) — древние надписи на ритуальных медных сосудах.

Су Синчжао совершил земной поклон и громко провозгласил:

— Возвращение Вашего Величества ко дворцу — истинное благо для народа Великой Юй. Ещё три месяца назад небеса ниспослали в столицу счастливое предзнаменование. С востока пришла сизая облачная дымка, и в воздухе появилась радуга...

Ли Цинчэн рассеянно слушал, ковыряя в ухе мизинцем.

Су Синчжао, искусно варьируя интонации, дочитал длинную хвалебную речь, воспевающую его добродетели. Ли Цинчэн одобрительно кивнул:

— Хм. Сановник Су сам это сочинил?

Су Синчжао учтиво ответил:

— Докладываю Вашему Величеству, это слова, исходящие из сердец всех почтенных сановников двора.

Ли Цинчэн скользнул взглядом по генералам. Впереди стоял Чжан Му в золотых кольчужных доспехах, а Фан Цинъюй в военном платье, изящный и благородный, расположился поодаль от него. Все молча уставились в пол.

Сегодня был день награждения по заслугам. Ли Цинчэн махнул рукой, и главный дворцовый евнух Хуан Цзинь развернул высочайший указ. Однако Ли Цинчэн промолвил:

— Не спеши. Сегодня я хочу кое-что обсудить с почтенными сановниками.

— Сановник Хуан недавно представил тайный доклад, — Ли Цинчэн бросил взгляд на Хуана Цзиня. Его лицо, до этого сиявшее льстивой улыбкой, тут же застыло.

Ли Цинчэн спросил:

— Расскажешь господам сановникам, что в нём было?

— Э… Ваше Величество, — замялся Хуан Цзинь.

Ли Цинчэн рассмеялся:

— Ладно, тогда скажет чжэнь. Во время моего отсутствия сановник Хуан нашел одну небольшую книжицу. Он не осмелился вскрыть её самостоятельно и спрятал в потайном месте под залом Минхуан. Хотите узнать, что в ней?

Придворные зашумели, переговариваясь между собой.

Су Синчжао с улыбкой промолвил:

— Ваши слуги недалёки. Осмелимся просить Ваше Величество разъяснить.

Ли Цинчэн со смехом произнёс:

— Говорят, это список взяток, которые раздавала семья Фан при жизни покойного императора.

Шум в зале внезапно стих, и во дворце Тайхэ воцарилась гробовая тишина.

Ли Цинчэн поднялся, и Хуан Цзинь поспешил за ним. Сановники, устремив взоры на возвышающегося над ними Сына Неба, почувствовали, как учащённо бьются их сердца.

— Пойдёмте взглянем, — промолвил Ли Цинчэн. — Прошу почтенных сановников следовать за чжэнем.

— Его Величество выдвигается! — протяжно пропел Хуан Цзинь, его голос слегка дрожал, а на лбу проступили капли пота размером с горошину.

Ли Цинчэн в ослепительно золотом драконьем одеянии, ярко сияющем под палящим солнцем, вышел из дворца Тайхэ и двинулся в путь. В сопровождении сотен придворных чиновников он пересек добрую половину дворца и достиг ворот зала Минхуан.

У входа стояли четверо орлиных стражей. Увидев Ли Цинчэна, они лишь поклонились.

Никто не смел проронить ни слова. Почти половина гражданских чиновников шла, дрожа от страха. Старый министр работ Чжао Юньвэнь, поднимаясь по лестнице, неожиданно оступился и скатился вниз, вызвав целый переполох.

Ли Цинчэн поспешно развернулся и лично помог ему подняться, с улыбкой спросив:

— Сановник Чжао не ушибся?

— Возраст даёт о себе знать... — дрожащим голосом ответил Чжао Юньвэня. — Это никуда не годится.

Ли Цинчэн усмехнулся, но ничего не ответил и вошёл в зал.

В длинной просторной галерее горели сотни жаровен. Чиновники выстроились по обе стороны. Дойдя до конца зала, Ли Цинчэн поднял взгляд на Чжан Му.

— Помню, в ту ночь ты тоже собирался прийти сюда, Чжан Му.

Чжан Му приложил левую руку к плечу и опустился на колено, глухо ответив:

— Так точно. На смертном одре покойный император велел вашему слуге достать тайный указ и передать его для оглашения канцлеру.

Ли Цинчэн спросил:

— Тайный указ всё ещё здесь?

Чжан Му поднялся, подошёл к третьей напольной плитке и нажал на неё. Седьмая плитка отскочила, открыв потайное отделение.

Хуан Цзинь подошёл и извлёк книгу, под которой лежал императорский указ.

Многие сановники побледнели, в их глазах читался ужас.

— Этот список связей с кланом Фан, — Ли Цинчэн подошёл к жаровне и, даже не взглянув, бросил его в огонь, — будет уничтожен. Полагаю, дорогие сановники не возражают.

Все вздохнули с облегчением. Особенно Чжао Юньвэнь, который при правлении Ли Моу получил взятку от клана Фан почти в пятьдесят тысяч лянов серебра.

— Ваше Величество мудры! — хором пропели сановники.

— Что же касается этого указа... — Ли Цинчэн с улыбкой развернул его, но в тот же миг замер.

В тот момент рядом с ним были только Чжан Му и Фан Цинъюй. Ли Цинчэн бросил взгляд, и лицо его изменилось. Он сложил указ, а затем снова посмотрел на Чжан Му.

Взгляд Чжан Му был пустым. Впервые в жизни Ли Цинчэн видел на его лице такое выражение.

— Му-гэ? — тихо позвал Ли Цинчэн.

Чжан Му не ответил.

Сложив указ, Ли Цинчэн окинул взглядом сановников, мгновенно взял себя в руки и тут же бросил его в жаровню.

— Теперь это уже не важно, — пробормотал Ли Цинчэн, наблюдая, как посмертный указ покойного императора превращается в пепел. — Теперь это империя чжэня, понимаете?

— Да здравствует Ваше Величество! — Первым опомнился один из сановников, и все придворные хором пожелали императору долголетия.

Ночью Ли Цинчэн вернулся во внутренние покои. С тех пор как он принял на себя обязанности регента, он по-прежнему, следуя установленным правилам, жил в Восточном дворце, в зале Лунъян. Пока он не совершил обряд жертвоприношения Небу и официально не взойдёт на престол, он всё ещё считался наследным принцем.

Однако сановники уже добровольно изменили к нему обращение.

Хуан Цзинь почтительно склонился рядом, собственноручно обмахивая императора веером.

Ли Цинчэн задумчиво лежал на кушетке, но вскоре спросил:

— Чему ты ухмыляешься?

Хуан Цзинь с угодливой улыбкой ответил:

— Министр работ Чжао уже в преклонном возрасте, а сегодня упал прямо перед залом. Ваш слуга это вспомнил и не смог удержаться от смеха.

Ли Цинчэн равнодушно промолвил:

— Этот старикан сгрёб кто знает сколько денег, вот и трясётся так, что на ногах не стоит.

Хуан Цзинь тут же воскликнул:

— Ваше Величество мудры!

Ли Цинчэн сказал:

— Ладно. Ты помнишь имена из той книги? Полагаю, ты уже заучил их наизусть.

Хуан Цзинь остолбенел. Ли Цинчэн спокойно продолжил:

— Напиши мне новый список. Ни словом больше, ни словом меньше. Если ошибешься в именах, я казню не тех, и, если впоследствии кого-то казнят по ошибке, я отрублю тебе голову. Ступай.

— Что было написано в том указе? — неожиданно спросил Ли Сяо.

Сюй Линъюнь ответил:

— В последнем указе Тайцзу генералу Тану было велено казнить Чжан Му и возвести наследного принца на престол. Согласно обычаям нашей династии, при оглашении посмертного указа присутствуют только наследный принц, канцлер, главнокомандующий и воспитатель наследного принца — всего четверо.

Ли Сяо произнёс:

— Здесь есть несоответствие.

Сюй Линъюнь в ночной тишине повернулся и, глядя на профиль Ли Сяо, улыбнулся:

— Какое?

Ли Сяо слегка отвернулся, устремив взгляд в глаза Сюй Линъюня:

— При оглашении указа присутствовали лишь Фан Цинъюй, Чжан Му и Чэнцзу. Как же ты узнал о его содержании?

Сюй Линъюнь ответил:

— Именно этот момент историки толкуют по-разному. Но Ваше Величество забыли об одном человеке — Хуан Цзине.

Ли Сяо нахмурился.

Сюй Линъюнь продолжил:

— Императорский дворец был построен более восьмисот лет назад, а последующие правители лишь расширяли его. Раз Хуан Цзинь знал о потайном месте во дворце Великой Юй и смог спрятать там книгу, он наверняка не удержался от любопытства и тайком заглянул в указ.

Ли Сяо вдруг всё понял и спросил:

— А что было дальше?

Сюй Линъюнь ответил:

— Чэнцзу сжёг указ, но содержание этого тайного приказа навсегда осталось в его памяти. Позже произошло ещё много событий...

Ли Цинчэн взошёл на престол в девятом месяце того же года, приняв девиз правления «Чанлэ».

Орлиный отряд отличился в битве за защиту трона. Когда сановники дополняли законы предыдущей династии, Ли Цинчэн специально ввёл систему вооруженных сил, учредив во дворце новое подразделение — орлиную стражу.

Первым Инну по совместительству был назначен Чжан Му. Все члены орлиного отряда получили титул хоу третьего класса и младший четвертый ранг, что давало им право свободного входа во дворец. Однако, чтобы содержание орлов во дворце не тревожило его обитателей, Ли Цинчэн выделил для орлиных стражей отдельный двор в глухой части дворца.

Обычным служанкам запрещалось входить в него, а жителям столицы — даже обсуждать дела орлиных стражей.

Восемьдесят орлиных стражей были разделены на двадцать отрядов, по четыре человека в каждом, которые посменно сопровождали Ли Цинчэна.

Чтобы не дать сановникам повода для упрёков в адрес орлиного отряда, Ли Цинчэн установил для них новый закон. Если кто-то натравит боевого орла на человека, независимо от статуса пострадавшего, после расследования в наказание боевому орлу подрежут крылья, а самого стражника казнят.

Однако, если кто-либо сам намеренно будет подшучивать над орлиным стражем или жестоко обращаться с боевым орлом, в результате чего тот пострадает, ему также немедленно отрубят голову.

После обнародования этого закона Ли Цинчэн особо трижды предупредил командиров отрядов, что орлов ни в коем случае нельзя выпускать без надобности. За исключением двух раз в день, на рассвете и закате, когда отряды выезжают за город в безлюдные горные районы для выгула птиц, в остальное время орлы должны содержаться в вольере.

Орлиный вольер представлял собой огромную клетку высотой в пять чжанов и длиной и шириной в пятьдесят шагов. Место было очень просторным, словно природный огромный дворец. Стражи в свободное время могли заходить внутрь и проводить время с птицами.

Императорские телохранители сияли роскошью и были одарены высшей милостью. Однако Ли Цинчэн не раз повторял сановникам: «Чжэнь — человек, чтящий правила. Что должно быть, то и будет. Прошу почтенных сановников не принимать это близко к сердцу».

От орлиного отряда требовалось лишь хранить верность Ли Цинчэну. Сам же он не был склонен к излишествам. Большую часть времени он проводил, сновая между дворцом Тайхэ и императорским кабинетом, с головой погрузившись в государственные дела, которые накопились за последние два года.

Обычно орлиной страже было необходимо лишь выставлять два отряда для дежурства утром и днём, а также назначать дозор ночью. Те стражи, на которых в этот день не выпадала очередь, подолгу находясь во дворце, оказывались без дела. А что делать толпе парней, полных сил и горячей крови, когда им нечем заняться?

Закончив тренироваться с орлами и упражняться в боевых искусствах, они, естественно, начинали слоняться по дворцу без дела. То приставали к служанкам, то пугали евнухов, словно матёрые солдафоны.

Хуан Цзинь знал, что Ли Цинчэн души не чает в этом отряде телохранителей, и не смел наговаривать на них. Однако залы Яньхэ и Янсинь, пострадавшие от двух пожаров подряд, требовали срочного восстановления, а орлиные стражи лишь усугубляли хаос.

Более того, несколько стражников, пользуясь милостью Ли Цинчэна, бродили возле бокового крыла зала Яньхэ.

В боковом крыле проживала Сунь Янь. Ли Цинчэн не заводил речь о свадьбе, но и не отпускал её из дворца, просто оставив в зале Яньхэ. Однако он разрешил Сунь Яню время от времени навещать её.

В результате орлиная стража начала перешёптываться и показывать на неё пальцами, иногда с любопытством подглядывая за этой стойкой девушкой у зала. Они называли её «женой орлёнка», имея в виду, что она невеста Ли Цинчэна.

Прозвище «орлёнок» изначально было шуткой между Ли Цинчэном и его стражей. Хотя Ли Цинчэн уже был взрослым и самым младшим среди всех стражников по возрасту, он взрастил кречета, царя всех орлов. Поэтому прилюдно стражи обращались к нему по титулу, а наедине называли «орлёнком», имея в виду, что, хоть он и младший, но главный среди орлиных стражей.

Услышав это, Ли Цинчэн ответил одним лишь смехом. Ему очень полюбилось это прозвище, поскольку в нём ощущалось его единство с орлиным отрядом.

Многие из орлиных стражей были родом из Сычуани и с юных лет слышали о добром имени девиц из рода Сунь. На всех перекрёстках и улицах о красоте Сунь Янь слагали такие хвалебные речи, будто ей не было равных ни на небе, ни на земле. Как же было не заинтересоваться?

Однако после первого, второго раза, когда любование красавицей стало привычным делом, им неизбежно пришлось столкнуться с Сунь Янем, пришедшим навестить младшую сестру.

Тут уже случилось нечто невообразимое. Сунь Янь едва не лопнул от гнева. Хотя род Сунь поколениями занимался торговлей, они всё же были знатной и влиятельной семьёй. Как можно было допустить, чтобы какие-то стражники позволяли себе такие бесцеремонные выходки?

— Подожди, брат сейчас же отправится к Его Величеству, — не в силах больше терпеть, поднялся Сунь Янь.

Стражи, хихикая и перешучиваясь, мгновенно разбежались.

Сунь Янь сказала:

— Хватит, не нарывайся на неприятности. Как мне кажется, он и рад бы жениться на этой страже.

Сунь Янь был поистине как немой, съевший горечавку — горько, но приходиться держать страдания в себе. Несколько раз он жаловался Хуан Цзиню, но тот умышленно втирался в милость. С одной стороны, он намеренно заминал дело, не желая тревожить Ли Цинчэна, с другой — тайно передавал весточку орлиной страже, одновременно проявляя дружелюбие и мягко уговаривая их так не делать.

Однако орлиные стражи, пользуясь благосклонностью Ли Цинчэна, продолжали бесчинствовать. Однажды, когда Сунь Янь в очередной раз пришёл во дворец навестить младшую сестру, несколько стражников с виду почтительно назвали его «помощник министра Сунь», а тайком спустили орлов, которые гнались за ним через полдворца.

Униженный Сунь Янь добежал до дверей императорского кабинета и, наконец, взорвался.

— Это же полное безобразие! — в гневе ударил по столу Ли Цинчэн. — Кто вам разрешил шастать у зала Яньхэ?!

Несколько стражей опустились на колено. Ли Цинчэн приказал:

— Выволоките их и пусть стоят на коленях у кабинета!

Только тогда Сунь Янь немного успокоился. Ли Цинчэн между тем набросал несколько строк на бумаге и передал Хуан Цзиню, который с пониманием принял записку.

— Каждому по двадцать ударов батогами, — добавил он.

Командир дворцовой стражи отдал своим людям распоряжение. Хуан Цзинь велел принести скамью для наказаний и вручил одному из стражей заметку, наспех написанную Ли Цинчэном:

«Порка притворная. Кричать нужно громко. Если поленитесь орать или будете недостаточно стараться, прикажу выпороть вас по-настоящему.»

Едва батог взметнулся в воздухе, ещё не коснувшись ног, как один из орлиных стражей тут же преувеличенно громко завопил.

Ли Цинчэн слегка нахмурился, и Хуан Цзинь поспешил закрыть дверь кабинета.

Сунь Янь, слыша вопли стражей, взывающих к своим родителям, глубоко вздохнул и наконец успокоился.

— Моя младшая сестра днями напролёт сидит в зале без дела. Каковы намерения Вашего Величества? — спросил Сунь Янь.

Ли Цинчэн ответил:

— Поговорим позже. Зал Яньхэ ещё не отстроен.

Сунь Яню пришлось сдержаться. Ли Цинчэн добавил:

— Ты как раз вовремя, хотел тебя кое о чём спросить. Я просмотрел доклады об осеннем урожае из разных мест. По расчётам, излишки зерна…

Сунь Янь подробно отчитывался перед Ли Цинчэном, говоря как бы между прочим, но помня все детали до мелочей. После непродолжительной беседы крики за дверьми кабинета стихли.

— Генерал Чжан просит аудиенции!

Чжан Му вошёл во дворец и остановился у императорского кабинета. Нахмурившись, он уставился на непрестанно стенающих стражей, распростёртых на скамьях, и спросил:

— Что здесь происходит?

Один из стражей поспешно дал знак Чжан Му не шуметь и протянул ему написанное от руки распоряжение Ли Цинчэна.

Чжан Му постоял ещё мгновение, а затем вошёл внутрь.

Ли Цинчэн поднял взгляд:

— В чём дело?

Чжан Му подал докладную записку:

— Ваше Величество, вам следует вступить в брак.

Ли Цинчэн нахмурился. Сунь Янь, почувствовав неладное, уже собрался откланяться, но Ли Цинчэн резко остановил его:

— Сядь!

— Действительно пора вступать в брак... — ледяным тоном произнёс Ли Цинчэн, раскрывая доклад. На листе были указаны благоприятные даты для свадьбы. Чжан Му собственноручно обвёл киноварью три дня, а рядом размашистой, вольной скорописью написал:

«Сотни сыновей, тысячи внуков и процветания рода».

Ли Цинчэн с каменным лицом захлопнул доклад:

— Обсудим в другой раз.

Чжан Му не стал настаивать и сменил тему:

— За что наказаны парни снаружи?

Ли Цинчэн равнодушно ответил:

— Бегали под носом у императрицы, тем самым нарушая порядок.

Чжан Му спросил:

— А что мешает тебе жениться?

Ли Цинчэн в гневе крикнул:

— Как ты смеешь!

Подняв глаза и встретившись взглядом с Чжан Му, Ли Цинчэн увидел, как в его взоре промелькнуло сложное, многозначительное выражение. Он сказал:

— Не будем это обсуждать. Зал Яньхэ всё ещё не восстановлен, даже места для свадебной церемонии нет.

Сунь Янь, услышав это, почувствовал тревогу. Чжан Му заговорил снова:

— Я возьму людей и дострою его. А когда закончим, ты женишься.

— Ты... — терпение Ли Цинчэна лопнуло.

Сунь Янь не осмелился вмешаться в разговор и тут же сделал Чжан Му знак глазами, но тот упрямо стоял на своём. Уставившись на чернильный камень на столе Ли Цинчэна, он неизвестно о чём размышлял.

Ли Цинчэн приказал:

— Вон отсюда.

Чжан Му поклонился и вышел.

Ли Цинчэн снова заговорил:

— Продолжим наш разговор. Сунь Янь, с этого года налоги в Сычуани полностью отменяются, но ты должен наладить торговлю. Я буду частично взимать торговые налоги с различных провинций...

Сунь Янь был охвачен страхом. Он опасался, что Ли Цинчэн посчитает его подстрекателем, стоящим за визитом Чжан Му. К счастью, тот не проронил ни слова на этот счёт.

Перебрав в уме несколько вариантов, Сунь Янь осторожно начал:

— Ваше Величество, это дело не терпит спешки...

Тем временем Чжан Му вышел из кабинета. Двое орлиных стражей по-прежнему лежали на скамье для наказаний.

Чжан Му взял батог, раздались два удара, и стражи одновременно вскрикнули от боли. Бёдра обоих были сломаны этими двумя ударами, скамья раскололась пополам, а сами они, рухнув на землю, потеряли сознание.

Ли Цинчэн снова замолчал. Хуан Цзинь поспешно вышел проверить, что случилось.

Ли Цинчэн глубоко вдохнул и холодно произнёс:

— Отнесите их, вправьте им кости и приведите в порядок.

Орлиный страж. Глава 60. Свет лампы в дождливой ночи

2025-07-23T14:12:05.573Z

Уже совсем стемнело, глухонемой старый слуга вошёл внутрь и дрожащими руками зажёг в зале масляную лампу.

Вскоре вокруг стало немного светлее. Снаружи во дворе зашуршал ветер и заморосил дождь. Фу Фэн закрыл книгу. За стенами дома шум ветра и стук дождя по бамбуку то отдалялись, то вновь прокатывались у ушей.

Со двора донеслись голоса Сюй Линъюня и Тан Сы. Фу Фэн закрыл глаза и молча улыбнулся.

Ли Сяо тяжело вздохнул.

Чай перед ними уже остыл.

— Чэнцзу взошёл на престол, — медленно произнёс Ли Сяо.

Фу Фэн кивнул:

— Теперь речь пойдёт о событиях после его восшествия.

Ли Сяо поднялся, подошел к краю зала и задумчиво уставился в пепельно-серое небо. Капли дождя мерно стекали с карниза.

— Не понимаю, как они могли сохранять верность Чэнцзу, даже несмотря на столь глубокую кровавую вражду.

Фу Фэн улыбнулся:

— Если вечно нести на себе груз ненависти прошлых поколений, когда же этому придёт конец?

Ли Сяо обернулся:

— Но разве такое можно просто забыть?

Фу Фэн погладил бороду и задумчиво произнёс:

— Всё зависело от способностей Чэнцзу. Должен сказать, императрица Фан сыграла поистине коварно. Она озвучила всё то, что другие не осмеливались произнести вслух, и тем самым вонзила занозу в отношения между государем и его слугами.

— Но Чэнцзу всё же верил, что преданность Тан Хуна, Фан Цинъюя и Чжан Му к нему не имела ничего общего с предыдущим поколением, что они не были беззаветно преданы из-за подкупа основателя династии, и не затаили мысли об измене из-за его жестоких расправ. С этой точки зрения Чэнцзу поступил весьма мудро. Как он и говорил, в ночь Праздника середины осени, покидая столицу, он дал клятву, и в конце концов уступил половину императорского трона, позволив Чжан Му сесть рядом. Это и было исполнением клятвы «разделю с тобой престол». Конечно, по-настоящему рядом они сидеть не могли. Это был просто символический жест из благодарности, не более.

Ли Сяо равнодушно промолвил:

— Но он упустил одну вещь. Возможно, Тан Хун и другие думали иначе.

Фу Фэн улыбнулся:

— А будь на месте Чэнцзу Ваше Величество?

Ли Сяо не нашёлся что ответить, и Фу Фэн продолжил:

— Разве Сюй Линъюнь тоже никогда не питал к вам ни капли ненависти?

Ли Сяо молчал.

Пришло время ужина. Сюй Линъюнь внес блюда. Из одной рыбы приготовили пять блюд. Цзянчжоуские карпы жирные и вкусные. Голову рыбы приготовили на пару с измельчённым маринованным перцем и специями, от аромата у Ли Сяо даже потекли слюнки.

Чешую, кости и плавники обваляли в муке, обжарили, и получилось солоноватое и хрустящее вкусное блюдо.

Мякоть со спины, очищенную от костей, измельчили в нежную, тающую во рту лапшу.

Брюшко рыбы, приправленное рисовым вином, зелёным луком и имбирём, тушили в соусе до золотистого блеска.

Наконец, из хвоста, плавников, плавательного пузыря и белоснежного тофу сварили ароматный суп.

Глиняный кувшин с подогретым вином, две маленькие чашки. Сюй Линъюнь и Тан Сы стояли поодаль, готовые услужить. Ли Сяо налил вина Фу Фэну и сказал:

— Учитель, уже поздно. После ужина идите отдыхать.

Фу Фэн спросил:

— Позже Ваше Величество вернётся в резиденцию Цзянчжоу?

Ли Сяо ответил:

— Нет. Если я вас не побеспокою, то хотел бы переночевать здесь.

Сюй Линъюнь тут же смутился. Ли Сяо, не опуская палочки, спросил:

— В чём дело?

Сюй Линъюнь сказал:

— Дом этого простолюдина слишком тесен...

Ли Сяо улыбнулся:

— Считайте меня обычным человеком и принимайте сегодня так, как обычно принимаете гостей. Ходить туда-сюда, да ещё под дождём, — утомительно.

Фу Фэн улыбнулся в ответ:

— В таком случае пусть Линъюнь подготовит восточный флигель. Ваше Величество, прошу, оставайтесь здесь на несколько дней.

Ли Сяо радостно произнёс:

— Завтра утром будет удобнее слушать ваши истории.

После ужина Сюй Линъюнь убрал со стола, и старый слуга подал чай. Под звуки дождя во дворе Ли Сяо и Фу Фэн непринуждённо беседовали.

Речь шла о положении на границах в последние годы и кадровых перестановках при дворе. Сюй Линъюнь, убрав остатки еды, вместе с Тан Сы накрыл новый стол под крытой галереей во дворе.

— Вы сами сюда добрались? — Сюй Линъюнь пододвинул блюдо Тан Сы. — Как нашли это место? Оно же в глуши.

Тан Сы, уткнувшись в рис, ответил:

— Нас провёл гунгун Си. А что? Оказывается, он раньше был знаком с твоим домом.

Сердце Сюй Линъюня дрогнуло, и он задумался.

— Гунгун Си... Говорят, именно он сопровождал покойного императора в поездке в Цзянчжоу за вдовствующей императрицей, — пробормотал он. — Почему он сам не пришёл?

Тан Сы ответил:

— Он ушел передавать донесение Гун Фаньжэню. Этот старый хрыч как никто предан вдовствующей императрице, его специально назначили сопровождать нас. Раз уж Его Величество вдруг решил ночевать у тебя, по возвращении в столицу ему не избежать выговора.

Сюй Линъюнь рассмеялся и поднял чашу за Тан Сы. После того как они вдоволь поели и выпили, Тан Сы пошёл распределять охрану и назначать патрули императорской гвардии, а затем вернулся спать в резиденцию Цзянчжоу.

Сюй Линъюнь тем временем долго хлопотал в восточном флигеле. Он приготовил опрятную постель, а в углу разжег угольную жаровню, чтобы прогнать сырость.

Фу Фэн удалился на покой, и изредка доносилось его покашливание. Евнух Си заходил, но Ли Сяо без лишних слов отослал его прочь.

Пока Сюй Линъюнь наводил порядок в комнате, Ли Сяо сидел под карнизом, наблюдая за дождём. Вода струилась по галерее, сливаясь в пруд. Бамбуковая трубка, ударяя о покрытый мхом камень среди душистых трав и бамбуковой рощи, издавала тихий звонкий стук.

— Ваше Величество, прошу, отдыхайте, — Сюй Линъюнь, закончив уборку, вышел.

— А где будешь спать ты? — спокойно спросил Ли Сяо.

Сюй Линъюнь ответил:

— Этот простолюдин переночует в дровяном сарае напротив.

Ли Сяо сказал:

— Ложись со мной. Сегодня мне есть о чём тебя спросить.

Сюй Линъюнь поспешно возразил:

— Нет-нет, прошу, Ваше Величество, ложитесь.

Ли Сяо, сев на кушетку, снял платье и расстегнул пояс, в то время как Сюй Линъюнь, стоя на одном колене, прислуживал ему. Они словно вернулись во времена, когда были государем и слугой.

— Хочу найти человека, с которым можно поговорить по душам, — Ли Сяо смотрел на дождь за окном, капли которого падали, словно оборванные серебряные нити. — Все эти годы я ни разу не был собой.

Сюй Линъюнь, стоя на коленях, снимал сапоги с Ли Сяо. Он мельком взглянул на него и небрежно заметил:

— Тем, кто сидит на таком месте, лучше не говорить лишнего.

Ли Сяо вдруг улыбнулся с лёгкой грустью. Кроме вдовствующей императрицы, лишь Сюй Линъюнь на всём свете осмеливался говорить с ним таким беззаботным тоном.

— Вот бы, как Чэнцзу, делать что вздумается, — произнес Ли Сяо.

Сюй Линъюнь спокойно ответил:

— Ваше Величество ведь не он, откуда же вам знать, что у него было на душе? Полагаю, Чэнцзу, взойдя на престол, тоже жил не слишком счастливо. Во все времена правители были скованы слишком многими ограничениями.

— Пора спать, — Ли Сяо, в тонкой рубахе и коротких штанах, обнажавшей мускулистые руки красивого пшеничного оттенка, сказал: — Ложись внутрь, поболтаем.

Сюй Линъюнь вздохнул и, больше не настаивая, смерил Ли Сяо взглядом, снял халат стражника и лёг на кушетку.

Государь и слуга делили одно ложе, слушая ночной шелест дождя за окном. Казалось, словно через этот звук можно представить бесчисленную рябь на реке Хань, мокрые голубые мостовые улиц и промытые ливнем черепичные крыши.

— Линъюнь, ты помнишь своего отца? — заговорил Ли Сяо. — Раньше я не знал и издевался над тобой. Сейчас, когда вспоминаю об этом, понимаю, что был к тебе несправедлив.

Ресницы Сюй Линъюня дрогнули в свете лампы. Он тихо ответил:

— Инну и существует для того, чтобы Ваше Величество им помыкали. Как вы можете так говорить?

Ли Сяо улыбнулся, и Сюй Линъюнь продолжил:

— Всё забылось. Что может запомнить ребёнок в пять лет?

Ли Сяо задумался, и вправду. Даже его собственный характер в детстве вспоминается лишь смутно.

Сюй Линъюнь добавил:

— Я даже их лиц уже не могу вспомнить.

Ли Сяо вздохнул:

— Я в детстве тоже жил не слишком весело. Вдовствующая императрица была до крайности строга со мной. За малейшую оплошность тут же била бамбуковой линейкой. Сколько себя помню, я почти никогда не видел от неё ласки… Лишь один раз она похвалила меня.

Сюй Линъюнь спросил:

— Ваше Величество учились вместе с принцами?

— Нет, — растерянно покачал головой Ли Сяо. — Я занимался один, с канцлером.

Сюй Линъюнь тихо промычал в ответ. Ли Сяо медленно продолжил:

— Теперь думаю, если бы ты раньше попал во дворец и стал моим товарищем по учёбе, мы бы росли вместе. Может, тогда у меня был бы друг, и жизнь стала куда веселее.

Сюй Линъюнь знал, что Ли Сяо с детства рос во внутренних покоях дворца. Вдовствующая императрица, жёсткими методами свергнув императрицу Хань, отравила наследного принца и возвела Ли Сяо на трон. Остальные принцы, несомненно, боялись этих мать и сына, как змей, поэтому предпочитали благоразумно держаться от них подальше и обходить стороной.

Так Ли Сяо вырос в одиночестве. С малых лет у него не было ни одного друга, и единственным, с кем он мог поговорить, был старший, наставник Фу Фэн.

Это породило в нём сердечную привязанность к Фу Фэну, однако это чувство осталось односторонним. Фу Фэн отчётливо понимал, что следует отвечать, а что нет. Сохраняя разумную, почти бесчеловечную сдержанность, он был подобен терпеливому кувшину с непроницаемой крышкой.

Причудливый нрав Ли Сяо коренился именно в этом.

До встречи с Сюй Линъюнем он был обладающим безграничной властью одиноким ребёнком, который впервые в жизни обрёл друга.

Но этому другу вскоре пришлось уйти, и Ли Сяо вернулся на свой трон, став малоподвижным и почти не улыбающимся правителем.

Сюй Линъюнь произнес:

— Она делала это ради вашего же блага. Как поживает Чэнцин?

Ли Сяо отозвался и со смехом сказал:

— Любит рвать книги.

Сюй Линъюнь рассмеялся:

— Хорошо, когда есть ребёнок.

Ли Сяо произнес:

— Линъюнь, когда ты собираешься обзавестись семьёй? Если родится девочка, заключим брачный союз. Пусть войдёт во дворец невестой наследного принца.

Сюй Линъюнь улыбнулся:

— Лучше не надо...

Ли Сяо спросил:

— Не веришь мне?

Сюй Линъюнь поспешно ответил:

— Конечно, верю, просто вспомнил...

Ли Сяо протянул ладонь:

— Скрепим обещание.

Сюй Линъюнь и Ли Сяо лежали на спине. Сюй Линъюнь лениво поднял правую руку, и Ли Сяо мягко хлопнул по ней своей большой ладонью. Затем Сюй Линъюнь небрежно развернул руку и ответил хлопком. Тремя ударами по руке они скрепили клятву.

Ли Сяо спросил:

— Что ты вспомнил?

Сюй Линъюнь задумчиво произнёс:

— Оглядываясь назад, разве мы с Вашим Величеством тоже не были помолвлены ещё до рождения?*

* Досл. «заключать брак, указывая на живот» (指腹为婚).

В тот момент на лице Ли Сяо в кои то веки проступил румянец от смущения.

— Ты же мужчина, — сказал Ли Сяо. — Хоть я и не против, но как бы мы поженились?

Сюй Линъюнь игриво подмигнул ему.

Ли Сяо не обратил внимания на Сюй Линъюня и серьезно сказал:

— Если бы ты был женщиной, потомком семьи Сюй, и исполнил бы обещание, которое когда-то лично дала матушка-императрица, находясь под покровительством господина Фу Фэна, то я мог бы жениться на тебе, чтобы завершить это дело… Да.

Сюй Линъюнь сказал:

— То есть, если бы Линъюнь был женщиной, Ваше Величество женились бы на мне?

Ли Сяо невозмутимо ответил:

— Само собой.

Сюй Линъюнь хмыкнул и сказал:

— Если в следующей жизни повезёт, перерожусь девочкой.

Сюй Линъюнь всегда испытывал к Ли Сяо неясные, двусмысленные чувства. Ли Сяо сначала относился к ним с отторжением и неприятием, но постепенно привык к пылким знакам внимания Сюй Линъюня. Он не принимал их, но и не отвергал. Пока однажды Сюй Линъюнь не охладел к нему, и тогда Ли Сяо, в свою очередь, стало немного не по себе.

— Но если бы я был девочкой, — Сюй Линъюнь слегка склонил голову, с обожанием глядя на черты лица Ли Сяо, его профиль, — то не смог бы стать Инну и тем более не встретил бы Ваше Величество. А вот если бы нас в детстве перепутали, и сейчас я был бы императором, а вы Сюй Линъюнем, то даже будь вы мужчиной, я бы на вас женился.

Тут же Ли Сяо резко изменился в лице. Сюй Линъюнь понял, что зашёл слишком далеко, и поспешно замолчал. Эти слова были сказаны лишь в шутку, но неожиданно в глубине души Ли Сяо зародился смутный страх.

Он возник неведомо откуда. В потоке смешанных мыслей Ли Сяо вдруг вспомнил старуху, которую днём увидел во дворе у ворот.

— Ваше Величество? — позвал Сюй Линъюнь.

Ли Сяо собрался с мыслями и небрежно бросил:

— Ничего.

Только тогда Сюй Линъюнь облегчённо выдохнул, в его голосе отчетливо проступил смертельный страх* от предыдущей оплошности. Когда Ли Сяо это услышал, в душе у него возникли смешанные чувства.

* Досл. «сердце поднялось, а желчный пузырь повис» (提心吊胆).

Каждое слово, каждое движение Сюй Линъюня было осторожным, будто он боялся вызвать недовольство Ли Сяо.

Фитиль масляной лампы погрузился в чашу и тихо погас.

В темноте Ли Сяо пошевелил рукой, дотронулся до ладони Сюй Линъюня и сжал её, их пальцы переплелись. В душе Ли Сяо поднялось странное ощущение, будто он утешал его… или самого себя.

В этот момент ему больше не казалось, что чувства Сюй Линъюня вызывают у него неприязнь. Напротив, в душе зародилось лёгкое чувство стыда, ведь тот всем сердцем любил его, и это была самая искренняя, пылкая и добрая привязанность, с какой Ли Сяо сталкивался с самого детства.

С того дня, как он, весь в ранах и с книгой в руках, стоял на коленях перед дверью императорского кабинета, его взгляд уже говорил: «Мне ничего не нужно, лишь бы ты был счастлив». Будь то отношения государя и слуги, друзей или влюблённых — не имело значения. Это была забота, которую Ли Сяо никогда прежде не испытывал.

И такому человеку Ли Сяо не мог дать ровным счётом ничего.

— Поехали со мной в столицу, — наконец произнёс Ли Сяо.

— Когда ты уезжаешь? — спросил Сюй Линъюнь.

Они оба сменили обращение. Ли Сяо больше не называл себя «гу»*, а Сюй Линъюнь не называл себя «ваш слуга».

* Ли Сяо почти всегда использует по отношению к себе архаическое обращение «Гу» (孤), в тексте я это опускаю. Так обращались к себе в скромной форме князья и императоры, подчёркивая, что они «беспомощные люди с малым достоинством».

Ли Сяо на мгновение задумался:

— Уеду, когда дослушаю рассказ наставника Фу Фэна.

Сюй Линъюнь ответил:

— Скоро конец. Исторические записи Юй уже дошли до третьего года правления Чэнцзу. А вот период между возвращением в столицу и моментом, когда император возглавил войска в поход, наставник никак не прокомментировал.

Закрыв глаза, Ли Сяо спросил:

— Почему?

Сюй Линъюнь тихо ответил:

— Не знаю.

Ли Сяо сказал:

— Должно быть, в тот период что-то произошло.

Сюй Линъюнь улыбнулся:

— Восхождение на престол, укрепление власти, проведение новых реформ, свадьба. Что ещё могло произойти?

Ли Сяо промолвил:

— Разве такой человек, как он, мог просто покорно жениться? Скорее всего, ему наскучило это слушать, и он принялся наводить порядок при дворе. И тогда, как знать, сколько людей лишилось жизни.

Сюй Линъюнь с оживлением сказал:

— Мелочи из далекого прошлого уже давно канули в лету и стерлись в пыли веков. Однако наставник Фу Фэн рассказывал несколько забавных историй о нём. Ваше Величество, желаете послушать?

Дождь прекратился, тучи рассеялись, и яркая луна пролила свой свет через оконную решётку в комнату. Ли Сяо, не открывая глаз, бросил:

— Рассказывай.

— В те времена был один человек по имени Хуан Цзинь, о котором нельзя не упомянуть, — начал Сюй Линъюнь. — Историки двести лет обливали его грязью, однако после восшествия Чэнцзу на престол именно он совершил подвиг.

— Какой подвиг? — спросил Ли Сяо.

Сюй Линъюнь ответил:

— Он передал хранившуюся тайно у императрицы Фан императорскую печать, чем стабилизировал обстановку при дворе Великой Юй. В его руках оказались верительные бирки двух войск — императорской гвардии и конной стражи, а также один документ. В нем был подробно изложен список высокопоставленных чиновников, служащих во время правления основателя династии, которые из отдалённых земель поддерживали связь с семьёй Фан.

— В списке было подетально расписано, когда они принимали подношения от семьи Фан и сколько получили... — продолжил Сюй Линъюнь. — Была тщательно упомянута каждая мелочь. Императрица Фан, долгие годы прожившая в столице, естественно, задабривала придворных сановников, подкупая себе сторонников. Хотя формально он не был главным евнухом, но долгое время служил заместителем управляющего евнуха. Он обладал чистым происхождением, и позже наложница Тан тайно подкупила его, сделав своим доверенным лицом.

— После смерти тёти Тан Хуна, наложницы Тан, Хуан Цзинь, зная, что осторожность — лучшая защита, стал предельно осмотрительным. Хотя он занимался мелкими дворцовыми делами для клана Фан, в душе он вынашивал совсем другие планы.

— Надо признать, этот человек был невероятно прозорлив. Узнав, что наследный принц жив, он понял, что единственно верный путь — поддержка императорской семьи. И потому, с той самой ночи Праздника середины осени, когда скончался основатель династии и императрица Фан встала во главе двора, он уже всё продумал. Похитив тот самый список, он начал тайно готовить дворец к возвращению Чэнцзу, продумывая каждую деталь.

Ли Сяо произнёс:

— Значит, когда Чёрные Доспехи взяли внешний город, Тан Хуну и другим так легко удалось захватить внутренний по этой причине.

Сюй Линъюнь ответил:

— Да. Услышав о падении внешнего города, он сразу собрал евнухов в одном месте, и сам вышел сдаться войскам, верным престолу. А после, взяв верительную бирку Тан Хуна, он вместе с частью солдат вернулся во дворец и вывел гражданских чиновников и членов императорской семьи к дверям императорского кабинета, чтобы избежать случайных жертв. Так что половина императорского города пала под натиском войск государя, а вторую половину просто выдали предатели.

— И что? — спросил Ли Сяо.

Сюй Линъюнь ответил:

— Именно Хуан Цзинь ранее собрал нескольких сановников, и за сто двадцать ли до столицы те представили написанное кровью послание о верности.

— Очень умно, — заметил Ли Сяо.

Сюй Линъюнь продолжил:

— Когда Чэнцзу взошел на престол, этот человек тотчас взлетел по карьерной лестнице и начал использовать власть императора для устранения инакомыслящих.

Ли Сяо усмехнулся:

— Чэнцзу вряд ли во всем ему потакал.

Сюй Линъюнь сказал:

— Верно, но после восшествия на престол Чэнцзу во многом изменился. Искренние советы и клевета смешались воедино. Потомки могут судить о том, что было правильно, и отличать верных от предателей, но кто из тех, кто находился у власти в то время, действительно мог это разобрать? Хотя Чэнцзу всегда славился решительностью и умением взвешивать все «за» и «против», немало решений он принял, следуя именно его советам.

— Так этот человек стал корнем столетней смуты, вызванной евнухами в нашей Великой Юй... Поскольку он сам был евнухом.

— Том 3 · Пиршество отменяется · Конец —

Алые свечи залили светом галереи,

Но господин министр, достигнув золотого списка, забыл былое.

Ныне, вкушая богатство и почести в одиночестве,

Позабыл он прежние времена.

Ныне алые свечи освещают зал всю ночь на пролет,

Но не страдавшую мать твою.

— «Пиршество отменяется»*

* Опера «Пиршество отменяется» (罢宴) основана на одноименной пьесе эпохи Цин, написанной Ян Чаогуанем, и впервые была представлена в 1957 году в Пекине.

Пьеса рассказывает историю Коу Чжуня, который в детстве потерял отца и жил в бедности. Его мать каждую ночь при свете лампы занималась шитьём, чтобы помочь сыну получить образование. Когда он стал губернатором Янчжоу, то устроил пышный пир по случаю своего дня рождения, демонстрируя гостям редкие драгоценности. Однако слуга случайно разбил одну из ценностей, и Коу Чжунь в гневе хотел жестоко наказать его. В этот момент пожилая служанка, которая когда-то служила его матери, намеренно заплакала в коридоре. На вопрос Коу Чжуня о причине слёз она ответила: «Я поскользнулась на упавшем воске от свечи» — и рассказала, как тяжело жила его мать в прошлом. Осознав свою ошибку, Коу Чжунь раскаялся, отпустил слугу без наказания и в тот же день отменил пир.