Лаборатория Русского Радикализма

Маркс о "готской Руси" и "монгольской России"

2023-02-14T21:07:03.370Z

Извлечение из работы "Разоблачения дипломатической истории XVIII века"

Неодолимое влияние России заставало Европу врасплох в различные эпохи, оно пугало народы Запада, ему покорялись как року или оказывали лишь судорожное сопротивление. Но чарам, исходящим от России, сопутствует скептическое отношение к ней, которое постоянно вновь оживает, преследует ее, как тень, усиливается вместе с ее ростом, примешивает резкие иронические голоса к стонам погибающих народов и издевается над самим ее величием, как над театральной позой, принятой, чтобы поразить и обмануть зрителей. Другие империи на заре своего существования встречались с такими же сомнениями, но Россия превратилась в исполина, так и не преодолев их. Она является единственным в истории примером огромной империи, само могущество которой, даже после достижения мировых успехов, всегда скорее принималось на веру, чем признавалось фактом. С начала XVIII столетия и до наших дней ни один из авторов, собирался ли он превозносить или хулить Россию, не считал возможным обойтись без того, чтобы сначала доказать само ее существование.

Но, будем ли мы рассматривать Россию как спиритуалисты или как материалисты, будем ли мы считать ее могущество очевидным фактом или просто призраком, порожденным нечистой совестью европейских народов, - остается все тот же вопрос: «Как могла эта держава, или этот призрак державы, умудриться достичь таких размеров, чтобы вызывать, с одной стороны, страстное утверждение, а с другой - яростное отрицание того, что она угрожает миру восстановлением всемирной монархии?» В начале XVIII столетия Россию считали внезапно появившимся импровизированным творением гения Петра Великого. Шлёцер, обнаружив, что у России есть прошлое, счел это открытием[122], а в новейшие времена такие писатели, как Фаллмерайер, не зная, что они следуют по стопам русских историков, решительно утверждают, что северный призрак, устрашающий Европу XIX века, уже нависал над ней в IX столетии[123]. По их мнению, политика России начинается с первых Рюриковичей и систематически, правда, с некоторыми перерывами, продолжается до настоящего времени.

Развернутые перед нами старинные карты России показывают, что раньше она занимала в Европе даже большие пространства, чем те, которыми может похвалиться теперь: они со всей точностью свидетельствуют о непрерывном процессе расширения ее территории в IX - XI столетиях. Нам указывают на Олега, двинувшего 88 000 человек против Византии, прибившего в знак победы свой щит на вратах ее столицы и продиктовавшего Восточной Римской империи позорный мир; на Игоря, сделавшего эту империю своей данницей; на Святослава[124], с торжеством заявлявшего: «греки снабжают меня золотом, дорогими тканями, рисом, фруктами и вином, Венгрия доставляет скот и лошадей, из России я получаю мед, воск, меха и невольников»[125]; на Владимира, завоевавшего Крым и Ливонию, заставившего греческого императора, подобно тому как Наполеон заставил германского императора, выдать за него свою дочь[126], соединившего военную власть северного завоевателя с теократическим деспотизмом порфирородных и ставшего одновременно господином своих подданных на Земле и заступником их на небесах.

Несмотря, однако, на известные параллели, вызванные этими реминисценциями, политика первых Рюриковичей коренным образом отличается от политики современной России. То была не более и не менее как политика германских варваров, наводнивших Европу, - история современных народов начинается лишь после того, как схлынул этот потоп. Готический период истории России составляет, в частности, лишь одну из глав истории норманнских завоеваний. Подобно тому как империя Карла Великого[127] предшествует образованию современных Франции, Германии и Италии, так и империя Рюриковичей предшествует образованию Польши, Литвы, прибалтийских поселений, Турции и самой Московии. Быстрый процесс расширения территории был не результатом выполнения тщательно разработанных планов, а естественным следствием примитивной организации норманнских завоеваний - вассалитета без ленов или с ленами, существовавшими только в форме сбора дани, причем необходимость дальнейших завоеваний поддерживалась непрерывным притоком новых варяжских авантюристов, жаждавших славы и добычи. Вождей, у которых появлялось желание отдохнуть, дружина заставляла двигаться дальше, и в русских, как и во французских землях, завоеванных норманнами, пришло время, когда вожди стали посылать в новые грабительские экспедиции своих неукротимых и ненасытных собратьев по оружию с единственной целью избавиться от них. В отношении методов ведения войн и организации завоеваний первые Рюриковичи ничем не отличаются от норманнов в остальных странах Европы. Если славянские племена удалось подчинить не только с помощью меча, но и путем взаимного соглашения, то эта особенность была обусловлена исключительным положением этих племен, территории которых подвергались вторжениям как с севера, так и с востока, и которые воспользовались первыми в целях защиты от вторых. К Риму Востока[LXXXV] варягов влекла та же магическая сила, которая влекла других северных варваров к Риму Запада. Самый факт перемещения русской столицы - Рюрик избрал для нее Новгород, Олег перенес ее в Киев, а Святослав пытался утвердить ее в Болгарии, - несомненно, доказывает, что завоеватель только нащупывал себе путь и смотрел на Россию лишь как на стоянку, от которой надо двигаться дальше в поисках империи на юге. Если современная Россия жаждет овладеть Константинополем[128], чтобы установить свое господство над миром, то Рюриковичи, напротив, из-за сопротивления Византии при Цимисхии[129] были вынуждены окончательно установить свое господство в России.

LXXXV. Константинополю. Ред.

Могут возразить, что здесь победители слились с побежденными скорее, чем во всех других областях, завоеванных северными варварами, что вожди быстро смешались со славянами, о чем свидетельствуют их браки и их имена. Но при этом следует помнить, что дружина, которая представляла собой одновременно их гвардию и их тайный совет, оставалась исключительно варяжской, что Владимир, олицетворяющий собой вершину готической России, и Ярослав, представляющий начало ее упадка, были возведены на престол силой оружия варягов. Если в этот период и нужно признать наличие какого-либо славянского влияния, то это было влияние Новгорода, славянского государства, традиции, политика и стремления которого были настолько противоположны традициям, политике и стремлениям современной России, что последняя смогла утвердить свое существование лишь на его развалинах. При Ярославе[130] верховенство варягов было сломлено, но одновременно исчезают и завоевательные стремления первого периода и начинается упадок готической России. История этого упадка еще больше, чем история завоевания и образования, подтверждает исключительно готический характер империи Рюриковичей.

Нескладная, громоздкая и скороспелая империя, сколоченная Рюриковичами, подобно другим империям аналогичного происхождения, распадалась на уделы, делилась и дробилась между потоками завоевателей, терзалась феодальными войнами, раздиралась на части чужеземными народами, вторгавшимися в ее пределы. Верховная власть великого князя исчезает, поскольку на нее претендовали семьдесят соперничающих князей той же династии. Попытка Андрея Суздальского[131] снова объединить некоторые крупные части империи путем перенесения столицы из Киева во Владимир привела лишь к распространению процесса распада с юга на центр страны. Третий преемник Андрея отказался даже от последней тени былого верховенства - титула великого князя и чисто номинальной феодальной присяги, которую ему еще приносили[132]. Южные и западные уделы по очереди переходили к литовцам, полякам, венграм, ливонцам, шведам. Сам Киев, древняя столица, перестав быть резиденцией великого князя, превратился в заурядный город и был предоставлен своей собственной судьбе. Таким образом норманнская Россия совершенно сошла со сцены, и те немногие слабые воспоминания, в которых она все же пережила самое себя, рассеялись при страшном появлении Чингисхана[133]. Колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов. А современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия.

Татарское иго продолжалось с 1237 по 1462 г., более двух столетий[134]. Оно не только подавляло, но оскорбляло и иссушало самую душу народа, ставшего его жертвой. Татаро-монголы установили режим систематического террора; опустошения и массовая резня стали непременной его принадлежностью. Ввиду того, что численность татар по сравнению с огромными размерами их завоеваний была невелика, они стремились, окружая себя ореолом ужаса, увеличить свои силы и сократить путем массовых убийств численность населения, которое могло поднять восстание у них в тылу. Кроме того, оставляя после себя пустыню, они руководствовались тем же экономическим принципом, в силу которого обезлюдели горные области Шотландии и римская Кампанья, - принципом замещения людей овцами и превращения плодородных земель и населенных местностей в пастбища.

Татарское иго продолжалось целых сто лет, прежде чем Московия вышла из безвестности[135]. Чтобы поддерживать междоусобицы русских князей и обеспечить их рабскую покорность, монголы восстановили значение титула великого князя. Борьба между русскими князьями за этот титул была, как пишет современный автор[136], «подлой борьбой, борьбой рабов, главным оружием которых была клевета и которые всегда были готовы доносить друг на друга своим жестоким повелителям; они ссорились из-за пришедшего в упадок престола и могли его достичь только как грабители и отцеубийцы, с руками, полными золота и запятнанными кровью; они осмеливались вступить на престол, лишь пресмыкаясь, и могли удержать его, только стоя на коленях, распростершись и трепеща под угрозой кривой сабли хана, всегда готового повергнуть к своим ногам эти рабские короны и увенчанные ими головы».

Именно в этой постыдной борьбе московская линия князей в конце концов одержала верх. В 1328 г. Юрий, старший брат Ивана Калиты, подобрал у ног хана Узбека[137] великокняжескую корону, отнятую у тверской линии с помощью наветов и убийств[138]. Иван I Калита и Иван III, прозванный Великим[139], олицетворяют Московию, поднимавшуюся благодаря татарскому игу, и Московию, становившуюся независимой державой благодаря исчезновению татарского владычества. Итог всей политики Московии с самого ее появления на исторической арене воплощен в истории этих двух личностей.

Политика Ивана Калиты состояла попросту в следующем: играя роль гнусного орудия хана и заимствуя, таким образом, его власть, он обращал ее против своих соперников - князей и против своих собственных подданных. Для достижения этой цели ему надо было втереться в доверие к татарам, цинично угодничая, совершая частые поездки в Золотую Орду, униженно сватаясь к монгольским княжнам, прикидываясь всецело преданным интересам хана, любыми средствами выполняя его приказания, подло клевеща на своих собственных родичей, совмещая в себе роль татарского палача, льстеца и старшего раба. Он не давал покоя хану, постоянно разоблачая тайные заговоры. Как только тверская линия начинала проявлять некоторое стремление к национальной независимости, он спешил в Орду, чтобы донести об этом. Как только он встречал сопротивление, он прибегал к помощи татар для его подавления. Но недостаточно было только разыгрывать такую роль, чтобы иметь в ней успех, требовалось золото. Лишь постоянный подкуп хана и его вельмож создавал надежную основу для его системы лжи и узурпации. Но каким образом раб мог добыть деньги для подкупа своего господина? Он убедил хана назначить его сборщиком дани во всех русских уделах. Облеченный этими полномочиями, он вымогал деньги под вымышленными предлогами. Те богатства, которые он накопил, угрожая именем татар, он использовал для подкупа их самих. Склонив при помощи подкупа главу русской церкви перенести свою резиденцию из Владимира в Москву[140], он превратил последнюю в религиозный центр и соединил силу церкви с силой своего престола, сделав таким образом Москву столицей империи. При помощи подкупа он склонял бояр его соперников-князей к измене своим властителям и объединял их вокруг себя. Использовав совместное влияние татар-мусульман, православной церкви и бояр, он объединил удельных князей для крестового похода против самого опасного из них - тверского князя[141]. Затем, наглыми попытками узурпации побудив своих недавних союзников к сопротивлению и войне за их общие интересы, он, вместо того чтобы обнажить меч, поспешил к хану. Снова с помощью подкупа и обмана он добился того, что хан лишил жизни его соперников-родичей, подвергнув их самым жестоким пыткам. Традиционная политика татар заключалась в том, чтобы обуздывать одних русских князей при помощи других, разжигать их усобицы, приводить их силы в равновесие и не давать усилиться ни одному из них. Иван Калита превратил хана в орудие, посредством которого избавился от наиболее опасных соперников и устранил всякие препятствия со своего пути к узурпации власти. Он не завоевывал уделы, а незаметно обращал права татар-завоевателей исключительно в свою пользу. Он обеспечил наследование за своим сыном[142] теми же средствами, какими добился возвышения Великого княжества Московского, в котором так странно сочетались княжеское достоинство с рабской приниженностью. За все время своего правления он ни разу не уклонился от намеченной им для себя политической линии, придерживаясь ее с непоколебимой твердостью и проводя ее методически и дерзко. Таким образом он стал основателем московитской державы, и характерно, что народ прозвал его Калитой, то есть денежным мешком, так как именно деньгами, а не мечом проложил он себе путь. Именно в период его правления наблюдался внезапный рост Литовской державы, которая захватывала русские уделы с запада, между тем как давление татар с востока сплачивало их воедино. Не осмеливаясь избавиться от одного бесчестья, Иван, по-видимому, стремился преувеличивать другое. Ни обольщения славой, ни угрызения совести, ни тяжесть унижения не могли отклонить его от пути к своей цели. Всю его систему можно выразить в нескольких словах: макиавеллизм раба, стремящегося к узурпации власти. Свою собственную слабость - свое рабство - он превратил в главный источник своей силы.

Политику, начертанную Иваном I Калитой, проводили и его преемники: они должны были только расширить область ее применения. Они следовали ей усердно, непреклонно, шаг за шагом. Поэтому от Ивана I Калиты мы можем сразу перейти к Ивану III, прозванному Великим.

В начале своего правления (1462 - 1505) Иван III был еще данником татар, удельные князья еще оспаривали его власть, Новгород, глава русских республик, властвовал над северной Россией, Польско-Литовское государство стремилось завоевать Московию, наконец, ливонские рыцари еще не были обезоружены. К концу его правления мы видим Ивана III сидящим на независимом троне, рядом с ним - дочь последнего византийского императора[143], у ног его - Казань, обломки Золотой Орды стекаются к его двору, Новгород и другие русские республики порабощены, Литва лишена ряда своих владений, а ее государь - орудие в руках Ивана, ливонские рыцари побеждены. Изумленная Европа, в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита[144]. Каким же образом Ивану удалось совершить эти великие дела? Был ли он героем? Сами русские историки изображают его заведомым трусом[145].

Рассмотрим вкратце главные направления его борьбы в той последовательности, в которой он их начинал и доводил до конца, - его борьбу с татарами, с Новгородом, с удельными князьями и, наконец, с Польско-Литовским государством.

Иван освободил Московию от татарского ига не одним смелым ударом, а в результате почти двадцатилетнего упорного труда. Он не сокрушил иго, а избавился от него исподтишка. Поэтому свержение этого ига казалось больше делом природы, чем рук человеческих. Когда татарское чудовище наконец испустило дух, Иван явился к его смертному одру скорее как врач, предсказавший смерть и использовавший ее в своих интересах, чем как воин, нанесший смертельный удар. С освобождением от иноземного ига дух каждого народа поднимается - у Московии под властью Ивана наблюдается как будто его упадок. Достаточно сравнить Испанию в ее борьбе против арабов с Московией в ее борьбе против татар.

Когда Иван вступил на престол, Золотая Орда уже давно была ослаблена: изнутри - жестокими междоусобицами, извне - отделением от нее ногайских татар, вторжениями Тимура-Тамерлана, появлением казачества и враждебными действиями крымских татар[146]. Московия, напротив, неуклонно следуя политике, начертанной Иваном Калитой, стала необъятной громадой, стиснутой татарскими цепями, но вместе с тем крепко сплоченной ими. Ханы, словно под воздействием каких-то чар, продолжали служить орудием расширения и сплочения Московии. Они намеренно усиливали могущество православной церкви, которая в руках московитских великих князей оказалась опаснейшим оружием против них самих.

Чтобы восстать против Орды, московиту не надо было изобретать ничего нового, а только подражать самим татарам. Но Иван не восставал. Он смиренно признавал себя рабом Золотой Орды. Через подкупленную татарскую женщину он склонил хана[147] к тому, чтобы тот приказал отозвать из Московии монгольских наместников. Подобными незаметными и скрытыми действиями он хитростью выманил у хана одну за другой такие уступки, которые все были гибельными для ханской власти. Таким образом, могущество было им не завоевано, а украдено. Он не выбил врага из его крепости, а хитростью заставил его уйти оттуда. Все еще продолжая падать ниц перед послами хана и называть себя его данником, он уклонялся от уплаты дани под вымышленными предлогами[148], пускаясь на все уловки беглого раба, который не осмеливается предстать перед лицом своего хозяина, а старается только улизнуть за пределы досягаемости. Наконец, монголы пробудились от своего оцепенения и пробил час битвы. Иван, содрогаясь при одной мысли о вооруженном столкновении, пытался искать спасения в своей собственной трусости и обезоружить гнев врага, отводя от него объект, на который тот мог бы обрушить свою месть. Его спасло только вмешательство крымских татар, его союзников. Против второго нашествия Орды он для видимости собрал столь превосходящие силы, что одного слуха об их численности было достаточно, чтобы отразить нападение. Во время третьего нашествия он позорно дезертировал, покинув армию в 200 000 человек. Принужденный против воли вернуться, он сделал попытку сторговаться на унизительных условиях и в конце концов, заразив собственным рабским страхом свое войско, побудил его к всеобщему беспорядочному бегству. Московия тогда с тревогой ожидала своей неминуемой гибели, как вдруг до нее дошел слух, что Золотая Орда была вынуждена отступить вследствие нападения на ее столицу крымского хана. При отступлении она была разбита казаками и ногайскими татарами[149]. Таким образом, поражение превратилось в успех. Иван победил Золотую Орду, не вступая сам в битву с нею. Бросив ей вызов и сделав вид, что желает битвы, он побудил Орду к наступлению, которое истощило последние остатки ее жизненных сил и поставило ее под смертельные удары со стороны племен ее же собственной расы, которые ему удалось превратить в своих союзников. Одного татарина он перехитрил с помощью другого. Хотя огромная опасность, которую он на себя навлек, не смогла заставить его проявить даже каплю мужества, его удивительная победа ни на одну минуту не вскружила ему голову. Действуя крайне осторожно, он не решился присоединить Казань к Московии, а передал ее правителям из рода Менгли-Гирея, своего крымского союзника, чтобы они, так сказать, сохраняли ее для Московии. При помощи добычи, отнятой у побежденных татар, он опутал татар победивших. Но если этот обманщик был слишком благоразумен, чтобы перед свидетелями своего унижения принять вид завоевателя, то он вполне понимал, какое потрясающее впечатление должно произвести крушение татарской империи на расстоянии, каким ореолом славы он будет окружен и как это облегчит ему торжественное вступление в среду европейских держав. Поэтому перед иностранными государствами он принял театральную позу завоевателя, и ему действительно удавалось под маской гордой обидчивости и раздражительной надменности скрывать назойливость монгольского раба, который еще не забыл, как он целовал стремя у ничтожнейшего из ханских посланцев. Он подражал, только в более сдержанном тоне, голосу своих прежних господ, приводившему в трепет его душу. Некоторые постоянно употребляемые современной русской дипломатией выражения, такие, как великодушие, уязвленное достоинство властелина, заимствованы из дипломатических инструкций Ивана III.

Справившись с Казанью, он предпринял давно задуманный поход против Новгорода, главы русских республик. Если свержение татарского ига являлось в его глазах первым условием величия Московии, то вторым было уничтожение русской вольности. Так как Вятская республика объявила себя нейтральной по отношению к Московии и Орде[150], а Псковская республика с ее двенадцатью пригородами обнаружила признаки недовольства[151], Иван начал льстить последней и сделал вид, что забыл о первой, тем временем сосредоточив все свои силы против Великого Новгорода, с падением которого, он понимал, участь остальных русских республик будет решена. Удельных князей он соблазнил перспективой участия в разделе этой богатой добычи, а бояр привлек на свою сторону, использовав их слепую ненависть к новгородской демократии. Таким образом ему удалось двинуть на Новгород три армии и подавить его превосходящими силами[152]. Но затем, чтобы не сдержать данного князьям обещания и не изменить своему неизменному «vos поп vobis»[LXXXVI], и, вместе с тем, опасаясь, что из-за недостаточной предварительной подготовки еще не сможет поглотить Новгород, он счел нужным проявить неожиданную умеренность и удовольствоваться одним лишь выкупом и признанием своего сюзеренитета. Однако в грамоту, в которой эта республика изъявляла покорность, ему ловко удалось включить несколько двусмысленных выражений, делавших его ее высшим судьей и законодателем. Затем он стал разжигать распри между патрициями и плебеями, потрясавшие Новгород так же, как Флоренцию. Воспользовавшись некоторыми жалобами плебеев, он снова явился в Новгород, сослал в Москву закованными в цепи тех знатных людей, которые, как ему бы-ло известно, относились к нему враждебно, и нарушил древний закон республики, в силу которого «никто из граждан никогда не может быть подвергнут суду или наказа-нию за пределами ее территории»[153].

LXXXVI. «Использовать вас, но не для вашей пользы» (латин.). Ред.

С той поры он стал верховным арбитром.

«Никогда, - говорят летописцы, - никогда еще со времен Рюрика не бывало подобного случая. Никогда еще великие князья киевские и владимирские не видели, чтобы новгородцы приходили к ним и подчинялись им, как своим судьям. Лишь Иван сумел довести Новгород до сего унижения».

Семь лет потратил Иван на то, чтобы разложить республику с помощью своей судебной власти[154]. Когда же он счел, что силы Новгорода истощились, то решил, что настало время заявить о себе. Чтобы сбросить личину умеренности, ему нужно было, чтобы Новгород сам нарушил мир. Поэтому, если раньше он прикидывался спокойным и терпеливым, то теперь разыграл внезапный взрыв ярости. Подкупив посла республики[155], чтобы тот на публичной аудиенции величал его государем, Иван немедленно потребовал всех прав самодержца, то есть самоупразднения республики. Как он и предвидел, Новгород ответил на это посягательство восстанием, избиением знати и тем, что передался Литве. Тогда этот московитский современник Макиавелли[156], приняв вид оскорбленной добродетели, стал жаловаться:

«Новгородцы сами добивались того, чтобы он стал их государем; а когда, уступая их желаниям, он, наконец, принял на себя этот титул, они отреклись от него и имели дерзость объявить его лжецом перед лицом всей России; они осмелились пролить кровь своих соотечественников, остававшихся ему верными, и предать бога и священную русскую землю, призвав в ее пределы чужую религию и иноземного владыку.»[157]

Подобно тому как после первого своего нападения на Новгород он открыто вступил в союз с плебеями против патрициев, так теперь Иван вступил в тайный заговор с патрициями против плебеев. Он двинул объединенные силы Московии и ее вассалов против республики. После ее отказа безоговорочно подчиниться он повторил прием татар - побеждать путем устрашения. В течение целого месяца он теснее и теснее стягивал вокруг Новгорода кольцо огня и разорения, держа постоянно над ним меч и спокойно ожидая, пока раздираемая распрями республика не пройдет через все стадии дикого исступления, мрачного отчаяния и покорного бессилия. Новгород был порабощен[158]. То же произошло и с другими русскими республиками. Любопытно посмотреть, как Иван использовал самый момент победы, чтобы ковать оружие против тех, кто добыл эту победу. Присоединив земли новгородского духовенства к своим владениям, он обеспечил себе средства для подкупа бояр, чтобы впредь использовать их против князей, и для наделения поместьями детей боярских[159], чтобы в будущем использовать их против бояр. Стоит еще отметить те изощренные усилия, которые Московия, так же как и современная Россия, постоянно прилагала для расправы с республиками. Началось с Новгорода и его колоний, затем наступила очередь казачьей республики[160], завершилось все Польшей. Чтобы понять, как Россия раздробила Польшу, нужно изучить расправу с Новгородом, продолжавшуюся с 1478 по 1528 год.

Казалось, Иван сорвал цепи, в которые монголы заковали Московию, только для того, чтобы опутать ими русские республики. Казалось, он поработил эти республики только для того, чтобы поступить так же с русскими князьями. В течение двадцати трех лет он признавал их независимость, терпел дерзости и сносил даже их оскорбления. Теперь благодаря низвержению Золотой Орды и падению республик он стал настолько сильным, а князья, с другой стороны, такими слабыми в результате влияния московского князя на их бояр, что Ивану достаточно было лишь продемонстрировать свою силу, чтобы исход борьбы был решен. Тем не менее он не сразу отказался от своих осторожных приемов. Он избрал тверского князя, самого могущественного из русских феодалов, в качестве первого объекта своих действий. Он начал с того, что вынудил его к наступлению и союзу с Литвой, а потом объявил его предателем, далее, запугав этого князя, добился от него ряда уступок, которые лишили его возможности сопротивляться. Затем он использовал то ложное положение, в которое эти уступки поставили князя по отношению к его собственным подданным, и тогда уже стал ждать, каковы будут последствия этих действий. Все это закончилось тем, что тверской князь отказался от борьбы и бежал в Литву. Присоединив Тверь к Московии[161], Иван с огромной энергией продолжал осуществление своего давно задуманного плана. Прочие князья приняли свое низведение до степени простых наместников почти без сопротивления. Оставались еще два брата Ивана. Одного из них Иван убедил отказаться от своего удела, другого завлек ко двору, лицемерными проявлениями братской любви усыпил его бдительность и приказал убить[162].

Мы дошли, теперь до последней великой борьбы Ивана - борьбы с Литвой. Она началась с его вступления на престол и закончилась только за несколько лет до его смерти. В течение 30 лет он ограничивался в этой борьбе тем, что вел дипломатическую войну, разжигая и усугубляя внутренние распри между Литвой и Польшей, склоняя на свою сторону недовольных русских феодалов из Литвы и парализуя своего противника натравливанием на него других его врагов: Максимилиана Австрийского, Матвея Корвина Венгерского и, главным образом, Стефана, молдавского господаря[163], которого он привлек к себе посредством брака, а также, наконец, Менгли-Гирея, оказавшегося таким же сильным орудием против Литвы, как и против Золотой Орды. Тем не менее, после смерти короля Казимира и вступления на престол слабого Александра, когда литовский и польский престолы временно разделились[164], когда обе эти страны взаимно истощили свои силы в междоусобной борьбе, когда польское дворянство, поглощенное своими усилиями ослабить королевскую власть, с одной стороны, крестьянство и горожан - с другой, покинуло Литву и допустило уменьшение ее территории в результате одновременных вторжений Стефана Молдавского и Менгли-Гирея, когда, таким образом, слабость Литвы стала очевидной, Иван понял, что пришла возможность использовать свою силу и что все условия для успешного выступления с его стороны налицо. И все же он не пошел дальше театральной военной демонстрации - сбора ошеломляющего своей численностью войска. Как он в точности предвидел, теперь было достаточно лишь сделать вид, что он желает битвы, чтобы заставить Литву капитулировать. Он добился признания в договоре тех захватов, которые исподтишка были совершены во время правления короля Казимира, и, к неудовольствию Александра, навязал ему одновременно и свой союз, и свою дочь[165]. Союз он использовал, чтобы запретить Александру защищаться от нападений, подстрекателем которых являлся сам тесть, а дочь - для того, чтобы разжечь религиозную войну между нетерпимым королем-католиком и преследуемыми им его подданными православного вероисповедания. Воспользовавшись этой смутой, Иван рискнул, наконец, обнажить меч и захватил находившиеся под властью Литвы русские уделы вплоть до Киева и Смоленска[166].

Православное вероисповедание служило вообще одним из самых сильных орудий в его действиях. Но кого избрал Иван, чтобы заявить претензии на наследие Византии, чтобы скрыть под мантией порфирородного клеймо монгольского рабства, чтобы установить преемственность между престолом московитского выскочки и славной империей святого Владимира[LXXXVII], чтобы в своем собственном лице дать православной церкви нового светского главу? Римского папу. При папском дворе жила последняя византийская принцесса. Иван выманил ее у папы, дав клятву отречься от своей веры - клятву, от которой приказал своему собственному примасу освободить себя[167].

LXXXVII. Киевского князя Владимира Святославича Ред.

Между политикой Ивана III и политикой современной России существует не сходство, а тождество - это докажет простая замена имен и дат. Иван III, в свою очередь, лишь усовершенствовал традиционную политику Московии, завещанную ему Иваном I Калитой. Иван Калита, раб монголов, достиг величия, имея в руках силу самого крупного своего врага - татар, которую он использовал против более мелких своих врагов - русских князей. Он мог использовать силу татар лишь под вымышленными предлогами. Вынужденный скрывать от своих господ силу, которую в действительности накопил, он вместе с тем должен был ослеплять своих собратьев-рабов властью, которой не обладал. Чтобы решить эту проблему, он должен был превратить в систему все уловки самого низкого рабства и применять эту систему с терпеливым упорством раба. Открытая сила сама могла входить в систему интриг, подкупа и скрытых узурпации лишь в качестве интриги. Он не мог ударить, не дав предварительно яда. Цель у него была одна, а пути ее достижения многочисленны. Вторгаться, используя обманным путем враждебную силу, ослаблять эту силу именно этим использованием и, в конце концов, ниспровергнуть ее с помощью средств, созданных ею же самой, - эта политика была продиктована Ивану Калите специфическим характером как господствующей, так и порабощенной расы. Его политика стала также политикой Ивана III. Такова же политика и Петра Великого, и современной России, как бы ни менялись название, местопребывание и характер используемой враждебной силы. Петр Великий действительно является творцом современной русской политики. Но он стал ее творцом только потому, что лишил старый московитский метод захватов его чисто местного характера, отбросил все случайно примешавшееся к нему, вывел из него общее правило, стал преследовать более широкие цели и стремиться к неограниченной власти, вместо того чтобы устранять только известные ограничения этой власти. Он превратил Московию в современную Россию тем, что придал ее системе всеобщий характер, а не тем лишь, что присоединил к ней несколько провинций. Подведем итог. Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала virtuoso[LXXXVIII] в искусстве рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином. Впоследствии Петр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира.

LXXXVIII. Виртуозной (итал.). Ред.

Одна характерная черта славянской расы должна броситься в глаза каждому наблюдателю. Почти повсюду славяне ограничивались территориями, удаленными от моря, оставляя морское побережье неславянским народностям. Финско-татарские племена занимали берега Черного, литовцы и финны - Балтийского и Белого морей. Там, где славяне соприкасались с морским побережьем, как на Адриатическом и отчасти на Балтийском море, они в скором времени вынуждены были подчиниться чужеземной власти. Русский народ разделил эту общую участь славянской расы. В момент своего первого появления на арене истории он населял земли у истоков и в верхнем течении Волги и ее притоков, Днепра, Дона и Северной Двины. За исключением небольшого участка в глубине Финского залива, его территория нигде не соприкасалась с морем. До Петра Великого он не смог отвоевать себе доступ ни к одному морю, кроме Белого, которое в течение трех четвертей года сковано [льдами] и непригодно для мореплавания. Место, где теперь находится Петербург, в течение прошедшего тысячелетия оспаривали друг у друга финны, шведы и русские. Все остальное побережье на протяжении от Полангена близ Мемеля до Торнио и весь берег Черного моря от Аккермана до Редут-Кале были завоеваны позднее. И как будто в подтверждение антиморских свойств славянской расы из всей этой береговой линии русская национальность понастоящему не освоила ни какую-либо часть балтийского побережья, ни черкесское и мингрельское восточное побережье Черного моря. Только побережье Белого моря, насколько оно вообще пригодно для земледелия, некоторая часть северного побережья Черного и часть побережья Азовского морей действительно были заняты русскими поселенцами. Однако даже и поставленные в новые условия, они все еще воздерживаются от морского промысла и упорно хранят верность сухопутным традициям своих предков.

Петр Великий с самого начала порвал со всеми традициями славянской расы. «России нужна вода»[169]. Эти слова, с которыми он с упреком обратился к князю Кантемиру, стали девизом всей его жизни! Завоевание Азовского моря было целью его первой войны с Турцией, завоевание Балтики - целью его войны со Швецией, завоевание Черного моря - целью его второй войны против Порты и завоевание Каспийского - целью его вероломного вторжения в Персию[170]. Для системы местных захватов достаточно было суши, для системы мировой агрессии стала необходима вода. Только в результате превращения Московии из полностью континентальной страны в империю с морскими границами московитская политика могла выйти из своих традиционных пределов и найти свое воплощение в том смелом синтезе, который, сочетая захватнические методы монгольского раба и всемирно-завоевательные тенденции монгола-властелина, составляет жизненный источник современной русской дипломатии.

Говорят, что ни одна великая нация никогда не жила и не могла прожить в таком отдалении от моря, в каком вначале находилась империя Петра Великого; что ни одна нация никогда не мирилась с тем, чтобы ее морские берега и устья рек были оторваны от нее; что Россия не могла оставить устье Невы, этот естественный выход для продуктов ее Севера, в руках шведов, так же как устья Дона, Днепра, Буга и Керченский пролив - в руках занимавшихся грабежом кочевников-татар; что по самому своему географическому положению прибалтийские провинции являются естественным дополнением для той нации, которая владеет страной, расположенной за ними; что, одним словом, Петр - по крайней мере в данном случае - захватил лишь то, что было абсолютно необходимо для естественного развития его страны. С этой точки зрения Петр Великий намеревался в результате своей войны со Швецией лишь создать русский Ливерпуль и обеспечить его необходимой полосой побережья.

Но здесь упускают из виду одно важное обстоятельство, тот tour de force[LXXXIX], которым он перенес столицу империи из континентального центра к морской окраине, ту характерную смелость, с которой он воздвиг новую столицу на первой завоеванной им полосе балтийского побережья почти на расстоянии пушечного выстрела от границы, намеренно дав, таким образом, своим владениям эксцентрический центр. Перенести царский трон из Москвы в Петербург значило поставить его в такие условия, в которых он не мог быть в безопасности даже от внезапных нападений, пока не будет покорено все побережье от Либавы до Торнио, а это было завершено лишь к 1809 г. с завоеванием Финляндии.

LXXXIX. Ловкий прием (франц.) Ред.

«С.-Петербург - это окно, из которого Россия может смотреть на Европу», - сказал Альгаротти[171]. Это было с самого начала вызовом для европейцев и стимулом к дальнейшим завоеваниям для русских. Укрепления, имеющиеся в наше время в русской Польше, являются лишь дальнейшим шагом в осуществлении той же самой идеи. Модлин, Варшава, Ивангород представляют собою не только цитадели, предназначенные для укрощения непокорной страны. Они являются такой же угрозой Западу, какую Петербург в сфере его непосредственного влияния представлял сто лет тому назад для Севера. Они должны превратить Россию в Панславонию подобно тому, как прибалтийские провинции превратили Московию в Россию.

Петербург, эксцентрический центр империи, сразу же указывал, что для него еще нужно создать периферию.

Таким образом, не само завоевание прибалтийских провинций отличает политику Петра Великого от политики его предшественников; истинный смысл этих завоеваний раскрывается в перенесении столицы. В отличие от Москвы Петербург был не центром расы, а местопребыванием правительства, не результатом длительного труда народа, а мгновенным созданием одного человека, не центром, определяющим свойства континентального народа, а морской окраиной, в которой они теряются, не традиционным ядром национального развития, а сознательно избранным местом для космополитической интриги. Перенесением столицы Петр порвал те естественные узы, которые связывали систему захватов прежних московитских царей с естественными способностями и стремлениями великой русской расы. Поместив свою столицу на берегу моря, он бросил открытый вызов антиморским инстинктам этой расы и низвел ее до положения просто массы своего политического механизма. Начиная с XVI в. Московия сделала важные территориальные приобретения только в Сибири, а до XVI в. непрочные завоевания на Западе и Юге были осуществлены лишь при непосредственном использовании Востока. Перенесением столицы Петр возвестил, что он, напротив, намерен воздействовать на Восток и на своих ближайших соседей, используя Запад. Если использование Востока было ограничено узкими рамками из-за замкнутого характера и неразвитых связей азиатских народов, то использование Запада с самого начала стало безграничным и всеобщим благодаря подвижному характеру и всесторонним связям Западной Европы. Перенесение столицы означало это намеренное изменение средств воздействия, а завоевание прибалтийских провинций дало возможность добиться такого изменения, сразу обеспечив России преобладание над соседними северными государствами, установив ее прямой и постоянный контакт со всеми пунктами Европы, заложив основу для материальных связей с морскими державами, которые благодаря этому завоеванию стали зависимыми от России в получении материалов для кораблестроения. Этой зависимости не существовало пока Московия, страна, производившая большую часть материалов для кораблестроения, не имела своих собственных путей для их вывоза, тогда как Швеция - государство, державшее эти пути в своих руках, - не владела страной, расположенной за ними.

Если московитские цари, осуществлявшие свои захваты, главным образом используя татарских ханов, должны были татаризовать Московию, то Петр Великий, который решил действовать, используя Запад, должен был цивилизовать Россию. Захватив прибалтийские провинции, он сразу, получил орудия, необходимые для этого процесса. Эти провинции не только дали ему дипломатов и генералов, то есть умы, при помощи которых он мог бы осуществить свою систему политического и военного воздействия на Запад, по одновременно в изобилии снабдили его чиновниками, учителями и фельдфебелями, которые должны были вымуштровать русских, придав им тот внешний налет цивилизации, который подготовил бы их к восприятию техники западных народов, не заражая их идеями последних.

Ни Азовское, ни Черное, ни Каспийское моря не могли открыть Петру этот прямой выход в Европу. К тому же еще при его жизни Таганрог, Азов и Черное море с его вновь созданным русским флотом, портами и верфями были опять заброшены или отданы туркам. Завоевание Персии тоже оказалось преждевременным начинанием. Из четырех войн, которые Петр Великий вел на протяжении своей жизни, его первая война с Турцией, плоды которой были потеряны во второй турецкой войне, продолжала, в известном смысле, традиционную борьбу с татарами. С другой стороны, она была лишь прелюдией к войне со Швецией, в которой вторая турецкая война являлась эпизодом, а персидская война - эпилогом. Таким образом, война со Швецией, длившаяся двадцать один год, поглощает почти всю военную деятельность Петра Великого. С точки зрения и целей, и результатов, и продолжительности мы с полным основанием можем назвать ее его главной войной. Все, что он создал, зависело от завоевания балтийского побережья.

Теперь предположим, что мы совершенно не знаем подробностей его военных и дипломатических операций. Но разве сам факт, что превращение Московии в Россию осуществилось путем ее преобразования из полуазиатской континентальной страны в главенствующую морскую державу на Балтийском море, не приводит нас к выводу, что Англия - величайшая морская держава того времени, расположенная к тому же у самого входа в Балтийское море, начиная с середины XVII в. сохранявшая здесь роль верховного арбитра, должна быть причастна к этой великой перемене? Разве Англия не должна была служить главной опорой или главной помехой планам Петра Великого и не должна была оказать решающее влияние на события во время затяжной борьбы не на жизнь, а на смерть между Швецией и Россией? Если мы не находим, что она прилагала все силы для спасения Швеции, то разве мы не можем быть уверены, что она использовала все доступные ей средства для содействия московиту? И тем не менее в том, что обычно именуется историей, Англия почти не появляется как участник этой великой драмы и выступает скорее в роли зрителя, чем действующего лица. Но подлинная история покажет, что правители Англии не менее способствовали осуществлению планов Петра I и его преемников, чем ханы Золотой Орды - осуществлению замыслов Ивана III и его предшественников.

Воспроизведенные нами памфлеты, хотя и написаны английскими современниками Петра Великого, далеки от того, чтобы разделять обычные заблуждения позднейших историков. Они энергично осуждают Англию как наиболее мощное орудие России. Та же самая точка зрения выражена и в памфлете, краткий анализ которого мы теперь дадим и которым мы закончим введение к разоблачениям дипломатии. Он озаглавлен «Истина есть истина, когда она раскрывается вовремя, или Защита нынешних мероприятий нашего министерства против Московита и т. д. и т. д. Скромно посвящается палате о[бщин], Лондон, 1719 год»[172].

Памфлеты, которые мы воспроизвели выше, были написаны в то время или вскоре после того, как, по выражению одного современного поклонника России, «Петр пересек Балтийское море как его властелин во главе объединенных эскадр всех северных держав», в том числе и Англии, «гордившихся тем, что плавают под его командованием»[173].

Но в 1719 г., когда был опубликован памфлет «Истина есть истина», положение дел, как видно, совершенно изменилось. Карла XII не было в живых, и английское правительство теперь делало вид, что находится на стороне Швеции и ведет войну против России. С этим анонимным памфлетом связаны и другие обстоятельства, заслуживающие особого внимания. Его содержание показывает, что он является извлечением из донесений, которое автор[XC], возвратившись в августе 1715 г. из Московии, по распоряжению Георга I составил и вручил виконту Тауншенду, тогдашнему государственному секретарю.

XC. Дж. Маккензи Ред.

«Случилось так, - пишет он, - что в настоящее время именно я оказался в выгодном положении и был первым, кто имел счастье предвидеть и быть столь честным, чтобы предупредить наш двор о безусловной необходимости порвать тогда с царем и снова вытеснить его из Балтийского моря». «Мое донесение раскрыло его цели по отношению к другим государствам и даже по отношению к Германской империи, к которой, хотя эта держава и является континентальной, он предложил присоединить Ливонию в качестве курфюршества, но, однако, с тем, чтобы самому стать курфюрстом. Это привлекло внимание к замышлявшемуся тогда царем принятию титула самодержца[174]. Будучи главой православной церкви, он хотел, чтобы другие монархи признали его главой православной империи. Я не берусь сказать, насколько неохотно признали мы это наименование, поскольку одному из наших послов[175] уже поручили величать его титулом императорского величества, который шведы не желают признавать до сих пор».

Находясь одно время на службе в английском посольстве в Московии, наш автор, как он говорит, позднее был «уволен со службы по желанию царя», который удостоверился, что «я даю нашему двору такое освещение его делам, какое содержится в этом документе. Я осмеливаюсь сослаться при этом на короля и подтверждение виконта Тауншенда, который слышал, как его величество приводил это объяснение». И несмотря на все это, «я в течение последних пяти лет вынужден был добиваться получения все еще не выплаченной мне суммы, большую часть которой я потратил, выполняя поручение покойной королевы[XCI]».

XCI. Анны. Ред.

На антимосковитскую позицию, внезапно занятую кабинетом Стэнхоупа, наш автор смотрит довольно скептически.

«Настоящим документом я не намерен лишить министерство того одобрения публики, которого оно заслуживает, если даст нам удовлетворительное объяснение, какие причины до самого последнего времени заставляли его во всем притеснять шведов, хотя последние были тогда такими же нашими союзниками, как и теперь! Или почему оно всеми возможными средствами содействовало усилению царя, хотя он не был связан с Великобританией ничем, разве только хорошими отношениями... В тот момент, когда я пишу это, я узнал, что джентльмен, который менее трех лет тому назад, находясь во главе королевского флота, дал возможность московитам, не пользуясь нашей поддержкой, впервые появиться на Балтийском море, снова уполномочен людьми, стоящими ныне у власти, вторично встретиться с царем на этом море. По каким соображениям и для какой цели?».

Упоминаемый здесь джентльмен - это адмирал Норрис, балтийская кампания которого против Петра I, по-видимому, действительно явилась образцом при организации последних морских экспедиций адмиралов Нейпира и Дандаса[176].

Как торговые, так и политические интересы Великобритании требуют, чтобы прибалтийские провинции были возвращены Швеции. Сущность доводов нашего автора такова:

«Торговля стала жизненной необходимостью для нашего государства. То, что пища означает для жизни, то снабжение кораблестроительными материалами означает для флота. Вся торговля, которую мы ведем со всеми другими народами земли, в лучшем случае только прибыльна; торговля же на Севере совершенно необходима. Она по справедливости может быть названа sacra embole[XCII] Великобритании как ее важнейший выход за границу, нужный для поддержания всей нашей торговли и безопасности страны. Подобно тому как изделия из шерсти и полезные ископаемые являются основными товарами Великобритании, так материалы для кораблестроения являются основными товарами Московии, равно как и всех тех прибалтийских провинций, которые царь лишь недавно отнял у шведской короны. С тех пор как эти провинции перешли во владение царя, Пернау совершенно опустел. В Ревеле не осталось ни одного британского купца, и вся торговля, которая прежде велась в Нарве, теперь перенесена в Петербург... Шведы никогда не могли бы завладеть торговлей наших подданных, так как эти морские порты, когда они находились в их руках, были лишь транзитными пунктами для вывоза этих товаров. Места же их произрастания или выработки лежали позади этих портов, во владениях царя. Но, оставленные царю, эти балтийские порты станут уже не транзитными пунктами, а своеобразными складами для его собственных владений вдали от моря. Поскольку он уже обладает Архангельском на Белом море, то оставить ему любой морской порт на Балтике значило бы не что иное, как отдать в его руки оба ключа от главных европейских складов всех материалов для кораблестроения. Ведь известно, что датчане, шведы, поляки и пруссаки имеют в своих владениях лишь немногие отдельные виды этих товаров». Если, таким образом, царь захватит в свои руки «снабжение тем, без чего мы не можем обойтись, что тогда станет с нашим флотом? Как же, кроме того, будет обеспечена вся наша торговля с любой частью света?».XCII. Священным ключом. Ред.«Если, таким образом, интересы британской коммерции требуют не допускать царя в Прибалтику, то наши государственные интересы должны не менее настоятельно побуждать скорее попытаться сделать это. Под интересами нашего государства я подразумеваю не действия кабинета в пользу его партии и не действия двора, вызванные его интересами за границей, но именно то, что составляет и всегда должно составлять непосредственную заботу о безопасности, удобствах, достоинстве или доходах короны, равно как и об общем благе Великобритании». Что касается Балтийского моря, то «с самого начала нашего морского могущества» важнейшей потребностью нашего государства всегда считалось, во-первых, - не допускать возвышения здесь какой-либо новой морской державы, а во-вторых, - поддерживать равновесие сил между Данией и Швецией.«Одним из примеров мудрости и предусмотрительности наших тогдашних истинно британских государственных мужей является мир, заключенный в Столбове в 1617 году. Яков I был посредником при заключении этого договора[177], в силу которого Московия должна была отдать все свои владения на Балтийском море и остаться исключительно континентальной державой в этой части Европы».

Такую же политику предупреждения возникновения новой морской державы на Балтийском море проводили Швеция и Дания.

«Кто не знает, что попытка императора получить морской порт в Померании послужила для великого Густава[178] не менее важным, чем все другие, поводом для перенесения военных действий в самый центр владений австрийского дома? Что произошло при Карле-Густаве[XCIII] с самой Польшей, которая, помимо того, что являлась в тот период самой могущественной из всех северных держав, еще владела на большом протяжении побережьем и несколькими портами Балтики? Датчане, хотя и были тогда в союзе с Польшей, никоим образом не желали допустить существования ее флота на Балтийском море даже в обмен на помощь против шведов и уничтожали польские суда всюду, где бы они им ни попадались».XCIII. Карле X Густаве. Ред.

Что касается поддержания равновесия между силами морских держав, укрепившихся на Балтийском море, то и здесь традиции английской политики не менее ясны.

«Когда шведская держава своей угрозой раздавить Данию вызвала у нас некоторое беспокойство, мы поддержали честь нашей страны, восстановив нарушенное равновесие сил».«Английская республика послала тогда в Балтийское море эскадру, что привело к заключению договора в Роскилле (1658 г.), подтвержденного затем в Копенгагене (1660 г.). Пожар, зажженный было датчанами во времена короля Вильгельма III, так же быстро потушил Джордж Рук при помощи Травендальского договора»[179].

Такова была исконная британская политика.

«Политикам того времени никогда не приходило в голову с целью вновь уравновесить чашу весов и установить более справедливый баланс сил на Балтийском море изобрести столь удачное средство, как создание здесь третьей морской державы... Кто определил это Тиру, который раздавал венцы, купцы которого были князья, а торговцы - знаменитости земли?[180] »Ego autem neminem nomino: quare irasci mihi nemo poterit, nisi qui ante de se voluerit confiteri«[XCIV]. Потомству будет довольно трудно поверить, что это могло быть делом кого-либо из лиц, находящихся теперь у власти,.. что мы открыли царю путь в С.-Петербург исключительно на наши собственные средства и без всякого риска с его стороны».XCIV. «Сам я никого не называю, и потому никто не сможет на меня сердиться, если только не захочет сам себя выдать». Цицерон. «Речь о предоставлении империума Гнею Помпею (о ман-лиевом законе XIII)» (латин.). Ред.

Самой верной политикой было бы вернуться к Столбовскому договору и не позволять более московиту «удобно устроиться на Балтийском море». Могут, однако, сказать, что «при настоящем положении дел» было бы «трудно вернуть те преимущества, которые мы утратили, не обуздав роста могущества московитов тогда, когда это было гораздо легче сделать».

Средний курс можно считать более удобным.

«Если бы мы сочли, что предоставление московиту бухты на Балтийском море согласуется с благосостоянием нашего государства, так как из всех европейских монархов только он владеет страной, которая может принести огромные выгоды своему государю путем сбыта ее продуктов на иностранных рынках, то вместе с тем тогда было бы вполне разумно рассчитывать, что, в ответ на сделанные нами до сих пор уступки царю в интересах и на благо его страны, его царское величество со своей стороны не потребует ничего, вызывающего нарушение чужих интересов, и потому удовольствуется торговыми судами, не требуя военных кораблей». «Таким образом, мы должны воспрепятствовать его стремлениям когда-либо превратиться в нечто большее, чем континентальная держава», но вместе с тем «избегать всяких поводов для возражений, что наши отношения к царю хуже тех, на которые может рассчитывать любой суверенный монарх. Я не буду для этого приводить в качестве примера Генуэзскую или какую-либо иную республику на самом Балтийском море, или же герцога Курляндского. Я сошлюсь лишь на Польшу и Пруссию, которые, хотя и управляются теперь коронованными особами, всегда довольствовались свободою открытой торговли, не добиваясь собственного флота. Или укажу на Фальчинский договор между турком и московитом, в силу которого Петр вынужден был не только возвратить Азов и расстаться со всеми своими военными кораблями в этих краях, но и удовольствоваться одной лишь свободою торговли на Черном море[181]. Даже бухта на Балтийском море для торговли - это гораздо больше того, что он сам еще не так давно, по всей видимости, рассчитывал получить в результате своей войны со Швецией».

Если царь откажется от такого «спасительного соглашения», нам «не о чем будет жалеть, кроме времени, потерянного на то, чтобы испробовать все средства, находящиеся, по милости неба, в наших руках, дабы склонить его к миру, выгодному для Великобритании».

Война тогда станет неизбежной. В этом случае

«то, что царь Московии, обязанный своими морскими познаниями нашим наставлениям, а своим величием - нашей снисходительности, так скоро отказывается от соглашения с Великобританией на условиях, которые он всего несколько лет тому назад был вынужден принять от Высокой Порты, должно так же побудить наше министерство по-прежнему принимать те же меры, что и сейчас, как и зажечь негодованием сердца всех честных британцев».«Мы во всех отношениях заинтересованы в возвращении Швеции провинций на Балтийском море, отнятых московитом у шведской короны. Великобритания больше не может поддерживать равновесие на этом море», с тех пор как она «помогла Московии возвыситься там до положения морской державы... Если бы мы выполнили статьи нашего союзного договора, заключенного королем Вильгельмом со шведской короной, то эта доблестная нация всегда оставалась бы достаточно сильной преградой проникновению царя в Балтийское море... Время должно подтвердить нам то, что вытеснение московита из Прибалтики является в настоящее время главной задачей нашего министерства».

122. Шлёцер (Schlozer), Август Людвиг (1735 - 1809) - немецкий историк и статистик, в 1760 - 1766 гг. жил в России, один из основоположников норманнской теории происхождения Русского государства. Главный его труд «Нестор. Russische Annalen in ihrer slavonischen Grundsprache verglichen, ubersetzt und erklart» (Tt. 1 - 2. Gottingen. 1802). В эксцерптных тетрадях Маркса содержатся выписки из т. 1 работы Шлёцера «Briefwechsel meist historischen und politischen Inhalts» (Gottingen. 1776; 4. Auflage. Gottingen. 1780) о некоторых моментах истории Швеции конца XVII - начала XVIII века. В период работы над «Разоблачениями» Маркс в связи с чтением книги Й. Добровского «Slavin» (Prag. 1834) упоминает ряд других сочинений Шлёцера, в том числе «Нестора» (см. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 29, с. 13 - 14). Прямых свидетельств чтения им этих книг при работе над «Разоблачениями» не найдено.

123. Речь идет о рецензии немецкого историка и путешественника Я. Фаллмерайера (1790 - 1861) на книгу Ed. de Muralt «Essai de chronographie Byzantine pour servir a l'examen des Annales du Bas-Empire et partienlierment des Chronographes slavons de 395 a 1057» (опубликована в «Allgemeine Zeitung» 11, 12.1.1856). Говоря о русских историках, Маркс, по-видимому, имеет в виду прежде всего Н. М. Карамзина. В одной из эксцерптных тетрадей к работе «Разоблачения дипломатической истории XVIII века» Маркс выписывает из книги F. Eichhoff «Histoire de la langue et de la litterature des Slaves» (P. 1839) имена следующих русских историков: «Щербатов (1733 - 1790), Хилков, Татищев, Голиков (1735 - 1801) (о Петре I), Болтин (1735 - 1792), наконец, Карамзин (1765 - 1826), Шишков (род. в 1754)» (ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 955, л. 36).

124. Олег (ум. в 912) - древнерусский князь, совершил успешный поход на Византию в 911 г.; Игорь (ум. в 945) - великий князь Киевский (912 - 945), осуществил два военных похода на Византию в 941 и 944 гг.; Святослав Игоревич (ум. в 972 или 973) - великий князь Киевский (около 945 - 972). Все они - князья династии Рюриковичей, последним представителем которой на московском престоле был царь Федор Иванович (ум. в 1598).

125. Маркс цитирует по книге: Segur Ph. History of Russia and of Peter the Great. Lnd. 1829, p. 37.

126. Анна (ум. в 1011) - дочь византийского императора Романа II (959 - 963), была отдана замуж за киевского великого князя Владимира Святославича (980 - 1015, в крещении - Василий) в 987 г. братом, византийским императором Василием II (976 - 1025), уже после смерти своего отца. С именем Владимира Святославича (Владимир Красное Солнышко) связаны принятие на Руси христианства (988 - 989) и расцвет Киевской Руси; германский император - это последний император Священной Римской империи (см. прим. 82) под именем Франца II и первый император Австрии под именем Франца I, дочь которого Мария Луиза в 1810 г. стала женой Наполеона I.

127. Карл Великий (742 - 814) - франкский король (768-800), с 800 г. император Священной Римской империи.

128. По-видимому, Маркс намекает здесь на один из пунктов так называемого Завещания Петра Великого - подложного документа, который в XIX в. в различных вариантах неоднократно публиковался в Западной Европе. Подложность «Завещания» впервые была доказана в работах Беркхольца (см. Berkholz G. Das Testament Peters des Grossen. - Baltische Monatsschrift, Oktober 1859, S. 61 - 73; ejusd. Napoleon I - auteur du testament de Pierre le Grand. Bruxelles. 1863).

129. Иоанн I Цимисхий (около 925 - 976) - византийский император (969 - 976).

130. Ярослав Мудрый (около 978 - 1054) - великий князь Киевский (1019 - 1054).

131. Речь идет об Андрее Боголюбском (около 1111 - 1174); с 1157 г. первый великий князь Владимиро-Суздальский.

132. Здесь у Маркса, который в изложении фактов следует за книгой Сегюра (с. 70 - 71), неточность: третьим князем (1176 - 1212) на престоле Владимиро-Суздальского княжества был Всеволод Большое Гнездо, брат Андрея Боголюбского, при котором территория княжества расширилась, возросло его политическое и культурное значение; его преемником был сын Юрий (Георгий) (1189 - 1238), который после ряда междоусобиц восстановил авторитет княжества. Конец существованию Владимиро-Суздальского княжества был положен нашествием Батыя в 1238 году.

133. Чингисхан (1162 - 1227) - основатель Монгольской империи.

134. Датировка взята Марксом из книги Сегюра (с. 73 - 80); конец монголо-татарскому игу на Руси был положен в 1480 г. в результате длительной борьбы русского народа (см. прим. 149).

135. Маркс имеет в виду возвышение в XIV в. Московского княжества, а также военные победы русских войск под командованием Дмитрия Донского над полчищами Золотой Орды (битва на р. Воже в 1378 г., на Куликовом поле в 1380 г.). Маркс позднее в «Хронологических выписках», сделанных в 1882 г., отмечал, в частности: «8 сентября 1380 г. битва на широком Куликовом поле. Полная победа Дмитрия; на той и на другой стороне вместе пало, как говорят, 200 000 человек» (см. Архив Маркса и Энгельса. Т. VIII, с. 151).

136. Segur Ph. Op. cit., pp. 213 - 214.

137. Юрий Данилович (1281 - 1325) - князь Московский (1303 - 1325), великий князь Владимирский (1317 - 1325); Иван I Данилович Калита (ум. в 1340 г.) - с 1325 г. князь Мос-ковский, великий князь Владимирский (1328 - 1340); Узбек (около 1282 - 1342) - хан Золотой Орды (1312 - 1342).

138. Речь идет об одной из ветвей династии Рюриковичей, князьях Тверского княжества, существовавшего в XIII - XV веках. В борьбе за власть с московским князем Юрием Даниловичем тверской князь Михаил Ярославич (1271 - 1318) потерпел поражение и был убит (как впоследствии в 1339 г. его сын и внук - см. прим. 141) в ставке хана Узбека. В тексте у Мар-кса хронологическая неточность, перешедшая из книги Сегюра (с. 90 - 91, 94).

139. Иван III (1440 - 1505) - великий князь Московский (1462 - 1505).

140. Резиденция митрополита была окончательно перенесена в Москву в 1328 г.

141. Александр Михайлович (1301 - 1339) - великий князь Тверской с 1326 г., в 1339 г. убит в Золотой Орде вместе с сыном Федором.

142. Семен Иванович Гордый (1316 - 1353) - великий князь Московский (с 1340) и Владимирский (с 1341).

143. Софья (Зоя) Палеолог (около 1448 - 1503) - вторая жена Ивана III, великая княгиня Московская с 1472 г., племянница последнего византийского императора Константина XI Па-леолога (см. прим. 167).

144. В 1492 г. Иваном III была отправлена грамота турецкому султану Баязиду II (1481 - 1512), содержавшая протест против притеснений русских купцов в турецких владениях.

145. Здесь Маркс, по-видимому, имеет в виду Карамзина, на которого ссылается Сегюр (с. 125) при описании поведения Ивана III при «стоянии на Угре» (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. VI. Спб. 1817, с. 140 - 151).

146. Ногайская Орда (от Волги до Иртыша) выделилась из Золотой Орды фактически еще в конце XIV в., а окончательно - в 1426 - 1440 гг.; Тимур (Тамерлан) (1336 - 1405) нанес сокрушительный удар Золотой Орде в трех больших походах 1389, 1391, 1394 - 1395 годов. Во второй половине XV в. на южных и юго-восточных окраинах Русского государства из беглых крестьян и посадских людей образовались вольные общины казаков, которые использовались властями для несения сторожевой службы в этих районах. Крымские татары в результате длительной борьбы выделились из состава Золотой Орды в 1443 г., образовав Крымское ханство, в 1475 г. оно признало вассальную зависимость от Османской империи. Золотая Орда во второй четверти XV в. практически прекратила свое существование, ее наследницей стало татарское государство в низовьях Волги под именем «Большой Орды».

147. Речь идет об Ахмате (ум. в 1481), хане Большой Орды (1459 - 1481).

148. Выплата дани Большой Орде (см. прим. 146) была прекращена Иваном III в 1476 году.

149. Основным фактором, который привел к освобождению Великого княжества Московского от монголо-татарского ига, была героическая борьба русского народа. События, завершившие эту борьбу, изложены Марксом неточно. Хан Ахмат предпринял два похода против Москвы: в 1472 г., после взятия Алексина, он отступил перед русским войском; в 1480 г. на р. Угре против войска Ахмата стояли сильные отряды русских, и он также был вынужден отступить, а 6 января 1481 г. его убил ногайский князь Ивак. «Стояние на Угре» положило конец 240-летнему монголо-татарскому игу на Руси. Крымский хан Менгли-Гирей (ум. в 1515, хан с 1468) действительно разгромил Большую Орду, но это случилось позднее, в 1502 году.

150. Вятская земля в 1459 г. была подчинена Москве, но пользовалась известной самостоятельностью. В 1489 г. Вятская земля окончательно вошла в состав Великого княжества Московского.

151. Псковская феодальная республика существовала как самостоятельное государственное образование с 1348 по 1510 год.

152. Речь идет о победе московского войска над новгородцами в 1471 г. на р. Шелони.

153. Эту и приведенную ниже цитату Маркс берет из книги Сегюра (с. 132).

154. Речь идет о том, что после 1475 г. вопреки прежним установлениям судопроизводство по жалобам новгородцев стало вестись не в их родном городе, а в Москве.

155. Послами Новгородской республики при Великом княжестве Московском в 1477 г. были подвойский (должностное лицо для передачи вестей) Назар и вечевой дьяк Захар.

156. Макиавелли (Machiavelli), Николо (1489 - 1527) - итальянский политик, философ, историк и писатель.

157. Маркс цитирует книгу Сегюра (с. 134).

158. Окончательное включение Новгорода в состав Русского централизованного государства произошло в 1478 году.

159. Дети боярские - обедневшие потомки бояр, не унаследовавшие крупных земельных владений предков, а следовательно, и принадлежности к боярству. С установлением обязательной службы в Русском государстве дети боярские постепенно сливались с дворянами и составили средний класс служилых людей.

160. Речь идет о своеобразной республике украинского казачества (Запорожская Сечь), возникшей в середине XVI в.; была лишена независимости Петром I в 1709 г. и окончательно уничтожена Екатериной II в 1775 году.

161. Последний самостоятельный тверской князь Михаил Борисович (1461 - 1485), женатый на внучке литовского князя Казимира IV Ягеллончика (1440 - 1492, с 1447 и польский король), стремился освободиться от растущей зависимости от Москвы и с этой целью вступил в договорные отношения с Литвой. Однако Ивану III удалось сломить сопротивление тверского князя, и в 1485 г. Тверь окончательно вошла в состав Великого княжества Московского. Так закончилась борьба тверских и московских князей за первенство на Руси (см. прим. 138).

162. У Ивана III было четыре брата, уделы которых были в разное время присоединены к великокняжеским владениям. Один из братьев, Андрей Большой, умер в заточении.

163. Максимилиан I (1459 - 1519) - император Священной Римской империи (1493 - 1519); Матвей Корвин (Маттиас I Хуняди, 1443 - 1490) - венгерский король (1458 - 1490); Стефан III Великий (ум. в 1504) - молдавский господарь (1457 - 1504).

164. После смерти Казимира IV Ягеллончика (1427 - 1492) польский престол достался его сыну Яну Ольбрахту (1459 - 1501, король с 1492), а литовский - другому сыну, Александру Ягеллону (1460 или 1461 - 1506), ставшему в 1501 г. также польским королем.

165. Брак Елены, дочери Ивана III и Софьи Палеолог, с литовским великим князем Александром был заключен по инициативе и настоянию литовской знати, рассчитывавшей тем самым добиться уступок от Ивана III.

166. В результате войн Ивана III с Великим княжеством Литовским (1487 - 1494 и 1500 - 1503) к Москве отошел ряд западных русских городов и прилегающих к ним земель (Чернигов, Новгород-Северский, Гомель, Брянск и др.). Смоленск был присоединен к России в 1514 г., уже после смерти Ивана III.

167. События излагаются здесь неточно. Стремясь спасти Византийскую империю от турецкого завоевания, представители восточной христианской церкви пошли в 1439 г. на Флорентийском соборе на заключение так называемой Флорентийской унии. Они согласились признать главенство папы в церкви, принять догмы католического вероучения при сохранении обрядовой стороны православия. После взятия Константинополя турками в 1453 г. брат по-следнего византийского императора Константина XI Палеолога (1449 - 1453) Фома с семьей нашел убежище в Риме. Папа Павел II, разработав план женитьбы Ивана III на дочери Фомы Палеолога Софье (Зое), рассчитывал, опираясь на решения Флорентийской унии, посредством этого брака утвердить свою власть над православной церковью на Руси. Брак Ивана III и Софьи был заключен уже при папе Сиксте IV, 12 ноября 1472 года. Иван III использовал этот брак для укрепления престижа Руси в международных отношениях и авторитета великокняжеской вла-сти внутри страны; примас - Филипп (ум. в 1473), митрополит с 1464 года.

168. Как явствует из письма Маркса Энгельсу от 9 апреля 1857 г., он использовал в этой главе одну из неопубликованных статей Энгельса о панславизме (см. об этом введение к публикации). «В последней моей статье, - писал Маркс, - я дословно использовал одну из твоих, где говорится о Петре I» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 29, с. 99).

169. Эту цитату Маркс приводит по книге Сегюра (с. 312). Кантемир Дмитрий Константинович (1673 - 1723) - молдавский ученый-энциклопедист, господарь (1710 - 1711).

170. Имеются в виду русско-турецкие войны конца XVII в. и 1710 - 1713 гг. и поход Петра I в 1722 - 1723 гг. в прикаспийские владения Ирана.

171. Lettres du comte Algarotti sur la Russie. Lnd. 1769, p. 64. Альгаротти (Algarotti), Франческо, граф (1712 - 1764) - итальянский ученый и писатель. Эту цитату приводит А. С. Пушкин в первом примечании к поэме «Медный всадник».

172. См. прим. 89.

173. Segur Ph. Op. cit., p. 304.

174. Петр I принял титул императора в 1721 году.

175. Речь идет о Чарлзе Уитворте (Withworth) - английском дипломате, с февраля 1705 г. посланнике в Петербурге. Его книгу (An Account of Russia as It Was in the Year 1710. Strawberry-Hill. 1 - 758) Маркс конспектировал при работе над «Разоблачениями».

176. Иронический намек на действия английского флота во время Крымской войны (1853 - 1856) под командованием Чарлза Нейпира (1854) и Ричарда Дандаса (1855).

177. Столбовский мирный договор 1617 г. был заключен при посредничестве Англии между Россией и Швецией после провала польской и шведской интервенции начала XVII в. в Россию. Швеция возвращала России ряд русских городов, но удерживала территории в Карелии и Прибалтике, отрезав тем самым Россию от Балтийского моря. Границы, установленные Столбовским миром, сохранялись до Северной войны (1700 - 1721). Яков I (1566 - 1625) - король Великобритании и Ирландии (1603 - 1625).

178. Имеется в виду Фердинанд II (1578 - 1637) - император Священной Римской империи (1619 - 1637); Густав II Адольф (1594 - 1634) - шведский король (1611 - 1632) и полководец.

179. Договоры в Роскилле и Копенгагене - см. прим. 117; Рук (Rooke), сэр Джордж (1650 - 1709) - английский адмирал; в 1700 г. главнокомандующий англо-голландской эскадрой, посланной на помощь Карлу XII во время датско-шведской войны. Травендальский договор - см. прим. 68.

180. Библия, книга Исайи, гл. 23, стих 8.

181. Речь идет о договоре 1711 г., подписанном в ходе русско-турецкой войны 1710 - 1713 гг. при турецком султане Ахмеде III (1703 - 1730).

Московия и Украина по Юрию Липе

2022-04-21T12:37:42.025Z

МОСКОВИЯ И УКРАИНА

по Юрию Липе

(из книги «Розподіл Росії», 1941)

ПОЗНАНИЕ РОССИИ

В предыдущих шести разделах мы рассмотрели общие понятия о российских землях, далее рассмотрим вопросы, тесно связанные с очерченной территорией и группой людей.

Изучая специфические особенности одного участка за другим, мы произведем адекватное межевание России. Потому что важнее всего, вне всякого теоретизирования, увидеть и определить жизнеспособные территории и народы с собственной сущностью. Такой осмотр был бы самым естественным познанием России.

Такое познание потребовало бы методов.

Сами русские очень неохотно познают свой край. Они как творение бюрократии интересуются прежде всего жизнью Петербурга или Москвы, не обращая внимания на местные отношения и местных людей. С этой точки зрения Петербург или Москва для них играли и играют гораздо большую роль, чем в централизованный, но все же французской по крови Франции играет Париж.

Как сориентироваться в такой стране, где как шутили русские, когда в Петербурге полдень, в Баку обедают, а во Владивостоке ужинают.

О незнании России говорил писатель Гоголь: «Велико незнанье России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей. Город не знает города, человек человека; люди, живущие за одной стеной, кажется, как бы живут за морями». Эти слова географ Семенов поставил в начале своего труда – первого полного описания России в 22-х томах. С 1899 года их вышло несколько томов, но издание не закончено до сих пор.

Единственным авторитетом в географии России по сей день остается ее руководство - в Петербурга, а теперь в Москве.

Самое основное разделение России на азиатскую и европейскую уже во времена царизма не было реальным. Прокладывание Великого Сибирского Пути сильнее связало государственные центры с Азией, чем с некоторыми европейскими территориями, например, вроде Северного Кавказа. Вместо вертикальной границы между Востоком и Западом империи, железная дорога установила горизонтальную границу между московско-сибирским Севером и украинско-туркестанским югом.

Современное разделение Советов представляется как очень простой принцип. Главную часть территории, прежде всего север, занимает Российская советская республика. Осью является железная дорога Москва – Казань – Челябинск – Великий Сибирский Путь. Она тянется по Средней Азии, Украине и вообще Югу. Чтобы отделить Украину от Кавказа и не дать ей утвердиться над морем, она подчиняет себе непосредственно Северный Кавказ с Кубанью и Крым. Для лучшего манипулирования югом, руководство России создало определенные автономные округа и республики. Они служат для разделения Туркестана и Кавказа и для сдерживания Украины в ее экспансии на юго-запад, а также юго-восток. Таджики, грузины, молдаване, крымские татары не раз могут помимо своей воли облегчить Москве достижение ее тяжелой централистской задачи.

Экономическое разделение, так называемая районизация является гораздо более естественной, чем политическое разделение. В этой районизации большевики опирались на так называемые семеновские районы, сократив их с 14 до 10 (8 европейских и 2 азиатских). Сам Семенов разделял европейские земли на нечерноземную грядь (Московия с Беларусью, Уралом и Прибалтикой), черноземную грядь (Украина со Средним и нижних Поволжьем) и Кавказ. Азию Семенов делил на Сибирь с дальневосточным краем и Среднюю Азию с Киргизией. Это экономическое деление вполне соответствует и нашему делению России. Экономические границы обуславливают здесь и политическое содержание, и возможности жизнеспособного развития.

Главной мыслью для нас является ограничение постоянных и больших скоплений людей. И здесь на первом месте окажется плотность населения.

Опишем два главных центра плотности населения. На их территорию приходится примерно 3/4 железнодорожного полотна и 4/6 авиационных покрытий всего советского пространства. Основное население там составляют крестьяне. Берем территорию с плотностью более 30-50 человек на кв. км. Внутри этих территорий лежат наиболее густо заселенные области более 70, и даже более 100 человек на кв. км. Такая плотность населения дает определенную гарантию высшего уровня политической активности.

Четырехугольник Рязань – Владимир – Тверь – Калуга с городом Москвой внутри, заселенный 30-ю миллионами человек, формирует национальный жизненный центр Московии. Возле этого демографического центра на расстоянии 500 километров находится меньший центр с имперским прошлым, – Ленинград с населением около 6-ти миллионов. Этот центр в итоге больше связан с Прибалтикой, чем с Московией. Между ним и Московией врезается Белорусский клин, который берет начало на юге. Московский центр является естественным демографическим центром для Верхнего Поволжья и Заволжья, а также северных областей из Архангельска и Котласа. Население этих земель составляют около 25 миллионов человек, оно густо перемежевано остатками татар, черемисов, зырян (коми) и т.п.

На юге четырехугольник Чернигов – Курск – Кременчуг – Львов создает национальный центр Украины с центром где-то около Винницы или Черкасс. Население в том четырехугольнике соответствует численности в московском четырехугольнике. К востоку от него на расстоянии 100 километров лежит промышленная область Донбасса, естественным дополнением которой являются Северный Кавказ и вообще страны Кавказа. Этот центр имеет все предпосылки для быстрого роста, и действительно, в последние 50 лет растет в 3-4 раза быстрее Севера.

Помимо крестьянского населения в обоих центрах скопились и самое большее количество (более 12 человек на кв. км.) неземледельческого, преимущественно промышленного элемента.

Размышляя над энергетической ценностью отдельных территорий, мы должны обратить внимание и на развитие городов, и преимущественно сеть городов, которые имеют более 100 тысяч жителей. По статистике 1939 года на весь СССР их приходится – 82 города, а на его европейскую часть – 65 городов. Из тех 65 городов почти половина (31) относится к южному Украино-Кавказскому центру, остальные к Северу и Уральской промышленным территориям. Следовательно и Север и Юг каждый по отдельности имеют больше крупных городов, чем современная Италия и Франция.

Помимо выяснения демографических условий, а также условий почвы и вообще климата, нельзя не обратить внимания и на определенные исторические данные. Мы не придаем им слишком большого значения, но они всегда нам кое-что расскажут о характере и преимуществах народа. В любом случае, только приняв их во внимание, можно будет получить выразительный геополитический образ рассматриваемых территорий.

С другой стороны, принимаясь за рассмотрение определенных пространств, необходимо принять во внимание и потенциал их естественной экспансии, а также оценивать его как объект чужой экспансии. Например, рассматривая значение Сибири, рассмотрим как политику самих сибиряков, так и политику по отношению к их краю.

Опираясь на этот метод, мы выделяем такие территории, как: Московия с соседними Северным Поморьем и Прибалтикой; Украина с соседним Кавказом и Закавказьем; далее вновь на севере Сибирь с Дальним Востоком; Монголия с Синь-Цзяном; а на юге Киргизия и среднеазиатские, туранские республики.

МОСКОВИЯ

Общую этнографическую характеристику московитов дать тяжело. Тяжело ухватить сущность их характера. Анучин выделяет их самые главные особенности такие, как подвижность и активную колонизацию ими новых мест.

Семенов считает, что это не чистый народ, а смесь нескольких разнородных типов. В целом это невысокие подвижные люди: блондины и брюнеты попадаются одинаково часто. У них есть сильные финские примеси. Собственно в завоевании и денационализации финнов Кавелин видит «интимную внутреннюю историю московского народа, которая каким-то образом осталась в тени».

Колонизация финских племен была колонизацией очень удобной водной сети волжского верхнего бассейна. Графически поречье на Волге представляется как силуэт пинии (итальянская сосна), как кудрявая крона на немного согнутом стволе без ветвей. Волга в своем среднем и нижнем течении почти не имеет притоков. Зато в верхней части она дает хорошие пути к расселению. Следы этого расселения остались до сих пор, потому что население расселено очень неравномерно. Над берегами рек гуще, чем на расположенных поодаль территориях. Само наступление на финские племена верхнего Поволжья шло с трех сторон: с Северо-запада – ильменские славяне, с Запада – кривичи, предки белорусов и с Юго-запада – вятичи и северяне, родственные современным украинцам.

Формирование финского этноса продолжалось 6 – 7 веков и было завершено очень поздно. Еще в конце XVIII века Карамзин в своей «Истории» пишет, что села вокруг Москвы употребляют для определения таких понятий как Бог и человек финские слова. Уже в начале ХХ века на этой территории осталось не более 2 – 4% финских племен на несколько миллионов московского населения

Однако развитие и формирование московитского народа шло очень неравномерно. Внешняя неестественная сила вырвала этот народ из стадии созревания в глухих лесах Поволжья. Побуждением к объединению еще не созревшей Московии была монгольская звериная энергия. Монгольское потрясение пережили все государства от Китая до Индии и Киевской Руси. Но у этих государств было уже нескольких веков, если не несколько десятков веков естественного развития. Можно было бы сказать, что эти государства уже имели определенную сопротивляемость характера. Московиты же попросту не имели возможности успеть развиться и ни в чем не могли противостоять строю и авторитету монголов.

Это позволяет нам понять протесты уже современных московитов против самого города Москвы. «Не хотим признавать своим домом Москву, этого бастарда, который родился от изнасилования суеверной московской бабы кровожадным татарином», – говорит публицист «Нового Времени». Московитское непостоянство и меланхолия это приметы национального организма, который в свое время болезненно и насильственно получил государственную зрелость. Московитская крестьянская душа еще была сродни детской и животной, когда уже должна была в чрезвычайных условиях приступить к строительству большого государства.

Бодянский, исследуя дух Московии, ее фольклор и песни, отмечает, что в них содержится лишь малый процент исторических реминисценций в отличие от того, что есть у их соседей. Наоборот, в своих песнях наряду с унынием и покорностью судьбе они стараются как бы растворится в переживаниях семейного круга.

Определенными общими чертами московитов, особенно в бассейне Волги, является их отношение к земле и власти.

Хлеборобство ко всему московитскому народу пришло очень поздно. До половины XVIII века преобладало звероловство. Первые земледельцы были восточными финнами, которые научились обрабатывать землю у тюрков и болгар. Сами московиты были принуждены своим руководством обрабатывать землю и платить сборы с земли на содержание государства. Земля для них – это прежде всего место для блуждания, а если и оседлости, то ненадолго и по принуждению. Никто так легко не покидает своих почв, как крестьянин центральной Московии.

Это отобразилось на их психологии, которая не является психологией земледельца. «Мы – народ бродяг!», - говорил Максим Горький. Московит энергичен в реакциях, но пассивен в общественных делах. Совершенно безразлично смотря на инициативу единиц, он всегда охотно признавал большие планы и шел за ними по приказу, спущенному сверху, равнодушно воспринимая смену начальства.

Этими особенностямт характера и закончим определение московитов. Они нужны главным образом для передвижения больших масс, «ломи стеной» – вот их лозунг. Маневр в войне, так характерный для народов к западу и югу от них, московитам чужд.

Однородность московитов это скорее внешняя оболочка. Такая однородность является следствием насильственной правительственной централизации и тяжелых условий жизни. Это следствие своеобразного насилия над их психологией. Если же рассматривать психологию как естественное, реальное явление, которое постепенно развивается и еще проявит себя в будущем, нужно будет рассматривать московитов как три отдельных группы (некоторые исследователи считают, что даже четыре) с присущими им духовностью и даже антропологической особенностями.

Два основных типа московитов еще в ХIХ веке выделил исследователь Анучин. Он исследовал рост рекрутов России, и особенно очаги высокого и низкого роста. Рост, по исследованиям Анучина, не зависит ни от климата, ни от других условий жизни, но только от расы и от крови. Исследователь утверждает что в Европейской России есть два центра высокого роста: небольшой над Балтией и гораздо больший украино-кавказский центр на юге.

Собственно этот северный центр высокого роста, охватывающий народы Прибалтики и часть московитов, располагается примерно на месте проживания древних ильменских славян. От этого центра резко отличается масса южных и восточных московитов с низкимростом. Опыты Зографа вполне выразительно определили два типа московита: северный – высокого роста, длинноголовый и светловолосый; южный – низкого роста, короткоголовый и темноволосый. Эти два типа однозначно отличались характером, а также диалектами.

Наконец, различение московитов на основе диалектов дает картину разных групп в лоне этого народа.

Северные московиты употребляют новгородское наречие. Их территория занимает главным образом Новгород, Ленинград, Олонец, Вологду, Архангельск, Вятку (Киров) и Пермь. В Пскове и Твери это наречие переходит в белорусский язык. Эти московиты - наследники торгово-мореплавательного Новгорода и его экспансии на Север. Они являются главным народом на берегах Белого моря и Ледового Океана до Сибири. Этот народ имеет в себе сильные примеси готов и кровь прибалтийских, благородных (по выражению Щербаковского) финнов. Эта ветвь московитов наиболее укоренилась и меньше всех принимает участие в переселении масс на территории России.

Вторая ветвь, которая говорит на суздальском или восточном диалекте, занимает в несколько раз меньшую по сравнению с северной территорию. Она занимает 2/3 верхнего Поволжья с Ярославлем, Костромой, Нижним Новгородом (Горьким), Казанью и Самарой, это – наиболее приближенные к типам урало-алтайцев и тюрков московиты. До сих пор на их территории находятся остатки черемисов (мари), чувашей, а также достаточно значительная группа казанских татар, которые мечтают о возвращении своего господства в бассейне Камы и на Урале.

Линия Арзамас-Ржев отделяет северных и восточных московитов от опасной для спокойствия Европы группы южных московитов. Юго-восточная или так называемая рязанская часть с Рязанью, Пензой и Саратовом имеет некоторую этническуюсамобытность. В ее основе лежит трудолюбивый характер касимовских татар и крепкой мордвы, которая попала под власть Московии лишь в XVI веке и до сих пор хранит традиции древнего булгарского царства.

Юго-Западная часть южной Московии это менее всего устойчивая в нравах и оседлости группа. На ее территории находятся города Москва и Калуга и черноземные города Тула и Орел. Эти местности, которые лежат уже на окраинах верхневолжского бассейна и даже занимают верховье Дона и Сейма, были территориями крупнейших геноцидов и войн, а также наибольшей деморализации. Там нет устоявшегося типа. От Орла и Курска до Тулы, там, где когда-то проходил Муравский шлях, шла украинская колонизация. От Смоленска до Калуги продвигались белорусы. Здесь были заложены и уничтожены оборонительные крепости, сюда шли, нападая на Московию, татары, поляки, украинские казаки и французы с Наполеоном. Во время социальных переворотов в России в последние годы больше всего пострадала, собственно, эта часть Московии.

П.Милюков утверждал, что три этих разных типами московитов (северный, восточный и южный) рождены из трех колонизационных потоков: из Новгорода вниз на Волгу; с земель кривичей, из Калуги вниз по Оке; и с юга из Сиверских княжеств.

Эти три разные ветви московитов не слились до сих пор и нет надобности, чтобы они сливались в будущем. Каждая из них имеет свою геополитическую задачу. Северная организует жизнь над Балтией и на северных берегах Поморья. Восточная, суздальская ветвь занимает как раз те территории, которые, при их хорошем использовании, станут закромами Московии. Третья ветвь, южная, это та, которая частично отмирала уже во времена царизма, порождая «обнищание черноземного центра» и вообще «обнищание центра». Самая важная линия разделения России, линия Саратов – Смоленск, собственно проходит через южные окраины этой части Московии. Сама природа как бы указала на необходимость такой предельной гряды между Югом и Севером, заранее избавляясь от людей на этих территориях.

Только после окончательной стабилизации линии разделения не только физического, но и духового, и возможна реальная естественная политика Московии, а с ней и ее длительный расцвет.

МОСКОВИТСКАЯ ПОЛИТИКА

Политикой Московии можно считать ее собственную натуральную политику, производную от московитских людей, природы и положения.

Московитская политика это не политика России, потому что в последней и Московия была инструментом, так же не раз жестко эксплуатируемым, как и другие российские земли.

В критический для Московии момент, когда Москве грозило наступление с запада, центр власти переместился на восток, к Нижнему Новгороду, превратившийся в центр близкого нам освободительного движения. После трехсот лет можно заново указать на Нижний Новгород как на один из более естественных центров Московии, чем современная столица – Москва.

Москва не может оставаться столицей Московии, даже со стратегической точки зрения: естественная граница белорусского клина проходит едва ли в 300 км от нее. В конце концов, этот город остался позади естественного движения московитского населения, который направлен на восток, в сторону Уральских гор.

Самое же главное, почему Москва должна уступить свое первенство другой столице, это ее исторические традиции.

1480 – 1552 г.г., это годы естественного возвышения Москвы. Тогда она находилась на границе между бассейнами рек Белого моря и Балтии и верхневолжских бассейнов. Здесь тогда было главное место торгового посредничества. Вклиниваясь меж двух ветвей московитского народа, северной и восточной, Москва начала завоевывать северный торгово-рыбацкий Новгород и восточные, земледельческо-охотничьи Тверь и Суздаль. В 1552 году Москва одним ударом захватывает Казанское ханство. Перед ней открывается целое поречье Камы, пути на Урал и Сибирь. Это окончание строительства чисто московского государства.

Границы 1553 года это самые естественные границы Московии. Они занимают весь север с его рыбацким и охотничьим промыслом. На западе выход к морю варягов и значительные торговые связи, на востоке во новоприобретенной Казани – земли пригодные для земледелия и торговые связи с Сибирью и всей Средней и Малой Азией. Как подступы к этому государству на юге вдоль верховий Дона тянулась оборонительная линия крепостей.

Такие границы Московии наиболее соответствовали и соответствуют самой сути московитского народа и природе его экспансии. Если бы тогда энергия московского руководства была обращена только в сторону севера и востока, – она бы не распылилась напрасно. Был бы организован Север Восточной Европы. Московитский народ в своей экспансии к морским берегам получил бы незамерзающие порты Скандинавии, где проходит течение Гольфстрима. Влияние на его культуру и психологию имела бы благородная северная ветвь, самая стойкая расово, а не та южная ветвь, которая представляет собой большую мешанину метисов соседних народов, которая до сих пор не выработала твоего типа.

Но не зря историк называет город Москву «бивуаком» (привалом) для переселенцев с юго-запада». Вся история Москвы и ее государственной политики показывает, что она органично не связана с Московией. Деформирование естественной воли и даже инстинктов своего народа было содержанием политики Москвы до тех пор, пока она не передала эту миссию уже полностью чуждому для Московии Петербургу. Современные историки России, такие как Платонов, справедливо указывают, что петербургские времена (1682-1917) были непосредственным продолжением вестернизации, т.е. антинародности самой Москвы. Собственно благодаря этой вестернизации Москва добилась самого большого уничтожения духовных ценностей. Речь идет о замене «веры чудотворцев и мучеников» Московии новой верой, – официальным «никонианством», которое навсегда осталось под контролем правительства и администрации.

Предлогом для замены старой веры на новую стало исправление богослужебных книг по образцу юго-западных книг Украины. Но дадим слово самому московиту: «Раскол возник в Московии лишь в конце XVII века. Его вызвали специальные условия; этому способствовало то, что, во-первых, исправляли книги главным образом украинские исправники, которых подозревали в уклонении от действующего православия, а во-вторых, жестокие и насильственные меры применены правительством против защитников старых книг и обычаев. Эти меры сделали из них, в глазах народа, мучеников и страдающих за истину. Возможно, что-то подобное появилось бы и в Украине, если бы там, начали, например, менять книги и обряды московские исправники». (Анучин).

До последних дней существования царизма пропагандировалось утверждение, что староверы – это худшая часть московитского народа. Хотя сплетническая русская интеллигенция одновременно оценивала сильные стороны характеры поморов, колонистов в тайге и превосходную артельную организацию уральского казачества. Мельников-Печерский приводит много этих примеров в своих повестях.

Можно было бы лишь мечтать, чтобы московиты вернулись хотя бы к некоторым достоинствам своих раскольников. Семенов приводит такой тип жизни раскольников: «главные бытовые приметы раскольничьего населения, это сильно развитый дух солидарности и взаимопомощи, значительный интерес к наукам и тяготение к образованию, большая суровость жизни, сдержанность и любовь к порядку, в результате чего и большая зажиточность и матеральное благополучие».

Как видим, раскольники это тип прежде всего оседлый и постоянный. Совершенно иной тип создала Москва как столица и город. Вся ее история это использование московитского народа как материала для ее технических целей. Привязывание к земле, земельная собственность были чем-то, что противоречило ее духу. Так было в прошлом. XIX и XX века изменили только методы Москвы, как города, но последствия – отрыв от земли и создание кочевников остались теми же.

Во времена царизма, в течение последних 30 лет ХIХ века, население города Москвы удвоилось. Увеличилось ли тем самым мещанство, которое долгое время было связанное с городом, которое может дать сильную традицию развития и здоровый характер города? Нет.

Статистика показывает, что по крайней мере половина населения Москвы - это крестьяне, пришедшие на заработки (Семенов). Эти крестьяне теоретически приписаны к месту оседлости в селах. Для Москвы это только наплывная масса, которой Москва «раздувается». Для села это утерянные люди. Утерянные прежде морально и физически (крупнейший в Европе процент сифилиса по селам). Правда, российский исследователь с удовольствием пишет: «масса простонародья живет по городам, не покидая крестьянский слой, а значит, не разрывая связи с землей, хотя и занимается фабричным трудом». Однако эти люди, наполняющие фабрики Москвы и всего московского промышленного района, уже не были крестьянами и не стали оседлым городским элементом. Это были люди с психологией кочевников, оторванные от почвы и всяких нравственных основ.

То же происходит с населением нынешней «Большой Москвы» (3,5 – 4 миллионов человек). Главное ядро ее населения –это масса батраков высшего и более низкого типа и то самого разного происхождения. Падение заработков вызвало бы у населения Москвы расслоение на самые разные народы. Это было бы подобием Стамбула по после упразднения султаната и халифата и переноса столицы Турции в национальный центр, Анкару.

Действительно, национальная московитская политика возможна только после устранения политики города Москвы, полной фантомов и нереальности.

Прежде всего, должны быть устранены те предрассудки в общественной жизни, которые могут вызвать новые экспансионистские ошибки, а с ними и новые несчастья московитского народа. К ним относится идеологически надстройка, известная под названием «Великая Россия».

Это название созданное духовенством Москвы, вошло в царский титул только в XVI веке. Изначально у него не было никакого содержания вне риторического и никакого применения кроме географического. Попросту старые названия «Русь», «Русия» были заменены более пышным византийским «Великая Россия». «Более очерченное географическое значение термин «Великая Россия» получил только при царе Алексее Михайловиче с подчинением Украины в 1654 году». (Анучин).

Как видно, этот термин совершенно чужд национальной сущности московитов, «людей московских», как они себя сами называли. Это пережиток эпохи угнетения не только белорусского и украинского, но и самого московитского народа. Его употребление усложняет познание сущности самого независимого и свободного народа. И прежде всего этот термин не дает подробного географического описания Московии.

Поэтому московские исследователи сами предлагали (Надеждин) придерживаться описания «древней Московии». Анучин очерчивает границы исторической Московии «пределами великого княжества московского 1462 года, во времена Василия Темного, когда оно достигало уже от Ельца до Устюга и от Калуги до Вятки». Исследователь предлагает приобщить к этому еще земли Тверские, Новгородские и Псковские со всем Севером. Такие границы примерносовпадают с границами 1552 года.

Только на этой основе можно подойти к реальным границам Московии и возможностям ее современной политики.

Основная масса московитов, около 50 миллионов, занимает пространства с городами: Тверь, Ярославль, Владимир, Москва, Иваново-Вознесенск, Нижний Новгород (Горкий), а также Симбирск (Ульяновск), Казань, Вятка, Тула, Калуга, Псков, Ленинград и Архангельск.

Эта масса московитов будет создавать государственную жизнь на основании действительной справедливости в отношении себя самих и исходя из геополитических условий своей страны. Население Московии не может оглядываться на свои опрометчиво разбросанные группы переселенцев, которые уже везде, и в Азии, и в Европе, либо растворились, либо служат интересам аборигенов.

Московия, как государственный организмохватывало бы огромнейшую, по меркам как европейских, а так азиатских государств, территорию 2.000.000 кв. км со значительным, однородным населением.

Однако ошибкой было бы думать, что само отделение этой территории позволило бы достигнуть нового порядка в мире. Слишком много остатков паразитарной системы российского руководства влияло бы на такой государственный организм. Самой главной задачей национального руководства Московии был ее разворот ее геополитической оси. Течения рек Московии указывают на две такие оси.

Если развитие московитов вдоль горизонтальной оси Тверь – Нижний Новгород в целом не является запущенным, то их развитие вдоль вертикальной оси, примерно соответствующей течению северной Двины, является очень незначительным. Московская колонизация, благодаря роковой по своим последствиях федерации Москвы с Украиной во второй половине XVII века с тех пор находится в упадке.

Первоочередной для Московии является потребность в переориентации на ее север и северо-запад. Только упадком московитской творческой мысли можно объяснить то, что московиты запустили и не выполнили больших проектов Петра I по строительству каналов на севере. Так называемый Беломорский канал построен энергией советского ГПУ, это только начало сети каналов, которые бы соединяли бассейны Балтийского и Белого морей и национальной территории московитов верхнего Поволжья.

Не менее важной является и соответствующая сеть железных дорог и промышленных предприятий. В нынешнем состоянии они служат не столько экономическому развитию Московии, сколько централистскому угнетению российских стран. Там наблюдается явление, которое бывает только в используемых чужим капиталом странах, например в Ираке, Иране или Румынии. В краю с гигантами промышленности крайне низко развиты сельское хозяйство и дороги. Рядом с текстильными фабриками-гигантами в Иваново-Вознесенске находятся неслыханно нуждающиеся села, грязь, болота и пустыри. Рядом с машиностроительными заводами Ленинграда за городом бросаются в глаза бесконечные, оставленные крестьянами поля. Отсюда, возможно, и появляется в общественном сознании Московии уже половины XIX века отвращение к промышленности («завод, который перепортил народ»).

Наконец, необходимо оздоровление промышленности в Московии. То, что она теперь, например, создает брутто в два раза больше, чем промышленность Украины, не означает, что эта продукция служит для подъема уровня жизни производителей. Промышленность эта должна служить самым московитам, а не эксплуатации народов.

Промышленность, нацеленная на развитие страны, сможет сделать то, чего до сих пор не сделали, ни царизм, ни советы – повысить уровень земледелия и сельскохозяйственной продуктивности. Во времена царской России так называемые северные промышленные районы (Московский и Петербургский) завозили хлеб и сельскохозяйственные продукты не потому, что не могли создавать их у себя, а только потому, что не хотели этого делать, разбрасывая своих людей в самые разные стороны эмиграцией и форсированием промышленности в политических целях. Но даже тогда 9 губерний верхнего Поволжья были обеспечены на 90% продукцией местного сельского хозяйства (Семенов).

Пропаганда распространяет лживое утверждение о том, что Московии не хватает своего хлеба и она его должна получать из Сибири, с юге, или откуда-то еще. При определенной интенсификации хозяйства, если хотя бы половина земель, предоставляемых под зерно, будет вспахана и управляться надлежащим образом, зерна хватит не только для верхнего Поволжья, но и для всего севера и запада Московии.

Выражением этой мысли является и доклад Сталина на XVII съезде его партии. «Надо иметь в виду прежде всего то, что старый раздел наших областей на промышленные и земледельческие, уже не представляется актуальным... Развитие идет к тому, что все области становятся у нас более, или менее промышленными... А из этого следует вывод, что каждая область должна иметь у себя свою сельскохозяйственную базу, если она не хочет зайти в тупик».

Естественно при такой сельской политике, которая сейчас существует в Советах, невозможны ни возрождение села, и вообще желание трудиться на пашне. Только новое содержание, новое здоровое мировоззрение, сможет возродить Московию и разбудить этот, уже неслыханно уничтоженный край, к физическому и моральному развитию.

СЕВЕРНЫЙ МОРСКОЙ ПУТЬ

Если говорить о самых главных экспортных товарах из российских территорий, то хватит только два слова: лес и нефть. Когда говорится «нефть», то это символизирует Закавказье, когда «лес» то Север.

Север русских земель это территории, лежащие между 60 и 62 параллелями. Это более 10 миллионов кв.км, то есть, больше половины всей поверхности российских земель. Живет там не более 4-х миллионов человек, и то большинство из них на территории Северной Московии. Если рассматривать лишь активную часть Севера, то к ней относится только обеспеченная железнодорожными путями, западная часть московитского севера с Мурманском и Архангельском.

Богатства Севера большие. Достаточно вспомнить о трех четвертях количества оленей в мире. Но, к сожалению, для оленеводства нет людей. Можно было бы вспомнить об энергетических ресурсах, начав с нефти и угля в бассейне Печоры до золота в Якутии и на Дальнем Востоке. А зачем, если к ним нет проезда? Даже к близкой Печоре не построено еще железной дороги, хотя бы от Котласа. Легче всего идет использование лесов, безжалостное, но постоянное.

Меж тем, настоящее богатство Севера образует богатство природных водных ресурсов. Все реки Сибири и Московии текут в одном направлении, на север, к Ледовитому океану. Один из крупных российских адмиралов не зря сказал: «Если сравнить Россию со зданием, то фасад этого здания смотрит на Северный Ледовитый океан». Никто кроме Петра I во времена царизма не думал соединять устья этих рек постоянными коммуникациями.

Великая война заставила российское руководство обратить внимание на свободные выходы к морям, не только через Балтийское и Черное море, но и через Архангельск. Хорошо поработали в этом направлении скромные норвежские пароходные общества, во время Великой войны не только сумевшие завязать сообщения между устьями рек северной Московии, но достигшие устьев Енисея.

Советское руководство тоже обратило внимание на эту проблему. Послевоенные достижения авиации и радиотехники значительно упростили решение этой задачу. И где-то после 1935 года даже начинается планомерное развитие сети морского и воздушного сообщения между городами, пристанями и устьями крупных рек от Мурманска до Владивостока. Известный исследователь Арктики Отто Шмидт имеет в своем распоряжении достаточное число специалистов, чтобы осуществить полярное завоевание. Советская пропаганда раздувает опыты Шмидта, тем самым приравнивая их к мощным завоеваниям, вроде завоевания Индии «Великобританской кампанией Восточной Индии».

Не стоит рассматривать возможности азиатской части Северного Морского Пути. Намного важнее Север Московии, а именно его западная часть, как его определяет советская терминология «Северо-Западный Район» с Ленинградом, Петрозаводском и Мурманском. Как показала последняя война с Финляндией, Советы имели там четыре опорных пункта: Мурманск, Улеа, Петрозаводск, Ленинград.

Неудивительно, что оборона Советов была здесь такой упорной. Прорвав оборонительные линии российских войск, финны бы разрезали одну из важнейших артерий государства, сообщение Ленинграда с Белым морем.

Это «окно» Московии восстало уже при Советах. Балтийско – Беломорский канал разрешает прохождение от Балтийского моря до Белого торговым и военным кораблям большого тоннажа. Мурманск – военно-стратегическая база, которая имеет вблизи недавно построенную морскую крепость и военный порт – Полярное. Кроме водного пути Мурманск связан со своей глубокой базой в тылу Ленинградом еще и Мурманской (Кировской) железной дорогой, длинной почти на полторы тысячи километров. В Иокангском рейде создана еще и морская база, позволяющая держать в этих водах флот миноносцев и крейсеров.

В своем ближайшем тылу Мурманск имеет железную руду и каменный уголь. В начале 1941-го года в целом должно быть закончено строительство семи электростанций, одна из которых на 120 тысяч киловатт.

Мурманск имеет не только хорошие энергетические запасы тыла, его человеческие резервы Кольского полуострова и Архангельщины – лучшие, из тех, что имеет Московия. Поморы – твердый, изобретательный и неприхотливый народ. На их землях кончаются территории созревания ржи, и начинается область потребления любимой северной рыбы – трески. Здесь дольше сохранялись от глаз царской и советской администраций трудолюбивые и трезвые раскольники. Здесь было наибольшее количество самосожжений староверов: окруженные царскими войсками на Климецком острове, в огонь бросились 2000 раскольников.

Последняя война с Финляндией укрепила позиции Мурманска на Северном океане. Неизвестно только, будет ли теперь советская пресса так же, как в 1935-м году писать о необходимости экспансии через линию берегов Финляндии и Норвегии до норвежского порта – Нарвик, лежащего уже не над Ледовитым океаном, как Мурманск, но непосредственно над Атлантикой.

Такое борьба за более открытые порты на норвежском побережье не исключает организацию берегов Северной Московии вместе с их тылом. Забытые системы каналов Северной Двины в последние годы восстановлены. Эта река является важнейшим связующим фактором в Северной Московии. Печора значительно менее ценна, а Мезень не имеет никакой коммуникационной ценности.

Ни к одному участку не отправлено за последние 10 лет больше поселенческих групп в таком количестве, как в Северную Московию, а именно в западную часть. Карелия, которая еще 15 лет назад имела финское большинство среди двухсоттысячного населения, теперь имеет население порядка 400 тысяч с московитским большинством.

Одна обстоятельство середины прошлого века должно обратить на себя наше внимание. В 60-х годах царская Россия владела несколькими незамерзающими зимой пристанями в Мурманске. Тогда же царизм уступил эти пристани Норвегии, и тогда же зарубежное министерство Великобритании заключило договор с Норвегией, в результате которого Норвегия никогда не имела права отдавать эти пристани России (Случевский). Теперь, когда на российском Мурманске лед еще не позволяет выход в плавание, с уступленных Норвегии пристаней норвежцы давно уже начинают сезон рыболовства.

То, что в прошлом веке не было еще ни Мурманской железной дороги, ни Беломорского канала, это ясно. Ведь даже движения людей не было на этом уголке севера. Тем временем продуманные британцы уже тогда старались отодвинуть экспансию России от этих берегов. Уже тогда главным для них было не допустить Россию к Гольфстриму.

Надо полагать, что такой подход Англии в борьбе с Россией был удачным. Россия могла соваться на юг, но на Черном море ей преграждал дорогу Балкано-Турецкий вал. Россия могла бросаться в изнурительные походы по пустыням Средней Азии, но упиралась в мощный вал Гиндукуша. Так же и экспансия на большую дистанцию на Дальний Восток, к тому же не поддержанная соответствующим развитием флота, не могла дать никаких серьезных успехов. А вот выхода российского Севера в открытые моря не закрывается берегами европейских и сибирских тундр. Чего стоит для великого государства морской путь, который на протяжении 3/4 года не используется?

Московия не имеет другого выбора, так как Мурманск и прилегающие территории, попадают под влияние Гольфстрима. Только там ее будущее. Выход куда либо еще через Балтийское море является с политической точки зрения сомнительным, а с климатической – неблагоприятным, потому что замерзает на более длительный сток. Балтийское море с геополитической точки зрения для России является теперь почти полным аналогом Черного моря, и там, и там нет беспрепятственной связи с мировой торговлей. Так же, в каждом из этих морей всякая военно-морская экспансия будет сдерживаться.

Если говорить о «Северном фасаде» России, то его главные двери не в Балтии, а ближе к Гольфстриму, которая объединяет континенты.

Этой истины не поняла царская Россия и, кажется, поздно поняла Россия советская. Только национальная Московия поймет ее как следует.

Артерия связи Ленинград-Мурманск, это самая важная артерия Московии. Ленинград через морские сообщения достигает через Гамбург морских путей целого мира, Мурманск напрямую открыт для дорог ко всем океанам. При том и Мурманск, и Ленинград имеют похожий тоннаж оборота. Придет время, когда север Московии станет настолько развитым, что Мурманск будет превышать в развитии Ленинград и как порт станет одним из самых выдающихся портов мира.

Тыл Мурманска огромный. В него входит прежде всего целая Московия, а также края, геополитическим назначением которых является быть тылом Ленинграда.

Ленинград еще как Петербург был символом административного центра России. Позже, истребление руководящих слоев лишило его этого значения. Большевики предоставили ему место второго после Москвы промышленного города Советов. Эта вторая роль менее искусственна, нежели первая, но все же, искусственна. Это второй после Москвы промышленный город, расположенный исключительно вдали от промышленных районов не только России, но даже Московии. По-настоящему Ленинград живет наиболее выгодным промыслом – обработкой металлов и машиностроением. Ленинградский промысел требует колоссального количества энергии.

Перед Великой войной машины Петербурга работали на заграничном угле. Сегодня Ленинград получает свое топливо из не менее далеких стран, таких как Южная Англия. Половину Ленинградского топлива дает Донецкий бассейн Украины, а четверть нефть из Баку, итого 3/4 топлива он получает из далекого Юга. Перевоз этого топлива с юга на такое расстояние влечет за собой большие расходы и обессиливает транспорт. Третий Петербург, что грядет, будет менее искусственным, чем два предыдущих. Это будет город, который объединит в себе пути вывоза из северной части Балтики, в первую очередь Московитской, с которой он связан Мариинской и Тверецкой водными системами, во вторую очередь Белорусской и в третью очередь Прибалтики: Эстонией, Латвией и Литвой.

Эстония и Латвия – это земледельческие страны со специализацией молочного скотоводства. Масло это главный предмет их вывоза. Литва вывозит главным образом свиней, домашнюю птицу, товар забитый и живой. Эти страны тесно связаны железнодорожной сеткой и морскими путями с Ленинградом.

Расселение белорусов имеет свое ядро между Полоцком на Западной Двине, Смоленском на Днепре и Вильнюсом в верхней части Немана.

Белорусским историческим центром был Полоцк: в свое время Полоцкая земля шла от Припяти, притока Днепра, до Нарвы на берегу Финского залива. Нынешняя железная дорога Нарва – Псков – Полоцк – Минск примерно соответствует линии расселения белорусов. Трудно сказать, осталось ли это расселение теперь в своих исторических границах. Геополитической бедой белорусов является то, что они нигде не обжили реки с выходом к морю, – везде они теперь находятся у верховий рек, которые в своем использовании принадлежат другим народам.

Если белорусы не заполучат выход в Балтику возле Нарвы так, как хотят этого белорусские национальные лидеры, а останутся примерно в границах современной Советской Белорусской республики, то важнейшим геополитическим местом для них будет место впадения Припяти в Днепр и место перехода Западной Двины на латвийские территории. Полоцк, Витебск это железнодорожные узлы, без которых трудно представить себе полноценную государственную жизнь белорусов.

И Беларусь, и Прибалтика, и Московия имеют самую природную морскую базу на берегах, которые не замерзают и открыты для непосредственной торговли со всем миром.

Правда, борьба за развитие тыла Мурманска, это огромная борьба с природными катаклизмами, но другого выхода нет. Борьба за пути это борьба за величие.

УКРАИНА

В то время как наземной геополитической осью Московии является верхнее Поволжье, наземной осью Украины является северо-восточный берег Черного моря. В то время как в Московии огромное большинство рек течет на Север, в Украине все реки текут на юг, за исключением одной Кубани. Самой естественной осью экспансии Украины является южная ось, в то время как самой естественной для Московии является ось северная. Московия это – Север, Украина это – Юг.

Обе страны равны между собой по населению и геополитическому значению.

Украину принято определят как закрома Европы или, по крайней мере, России. А ее народ описывают как типичных консервативных земледельцев. Меж тем, нет в ней России. Хлеба едва хватает самой Украине, и за Галичиной и Западной Волынью, население ее принадлежит скорее к пролетаризованым массам, которые покидают село и едут в город. Крестьяне бегут от дедовских земель и увеличивают население промышленных центров Украины. Сталинская коллективизация смогла привязать к земле только самых пассивных. Активные заполняют города, и этим объясняется рост крупных городов Украины. Если в 1926-м году там было не более чем 10-12 городов на более 100 тысяч жителей, то в начале 1939 года число таких городов увеличилось в 2 и 1/2 раза.

Растет Харьков, машиностроительный центр, растет Киев, опирающийся на очень разнородную промышленность; правобережные центры сахароварения вроде Винницы, левобережные центры Донбасса вроде Луганска, и в конце концов с неизмеримой скоростью растут порты над Черным и Азовским морями.

Этот упрямый и энергичный народ меняет свой характер. Было время, когда он был под сильным эллинским и норманнским влиянием (не исключая и тюркского) и создавал свое Киевское государство. Блеск тех времен оставил такой след в памяти соседних с украинским народов, что русский царизм в поисках выгодной традиции своей власти, ухватился за традицию Киевского княжества и в начале XVIII века официально приказал считать московских Романовых наследниками киевских Рюриковичей.

В неслыханно анархические времена, связанные с распространением воздействий польской шляхты на Восточную Европу, возникла украинская традиция казачества, полувоенного, полуторгового рыцарства со своеобразным устройством.

В развитии наднационального имперского чувства, связанного с Петербургом, украинская аристократия принимала не менее активное участие, чем прибалтийская немецкая шляхта или потомки татарских мурз. Участие украинцев в строительстве России значительно уменьшилась с половины ХIХ века. Исчезли такие фамилии, как Стефан Яворский, граф Разумовский, Потемкин, граф Паскевич и т. п.

Романтический сепаратизм украинских интеллигентов ХIХ и ХХ веков не имел глубокой политической программы. В нем было сильное стремление к культурной самостоятельности. Провозглашенная в 1917 году независимость Украины была не только следствием формального разрыва с Россией после падения Романовых, но и результатом волеизъявления эмансипированных крестьянских масс. В борьбе за самостоятельность Украины принесено много осознанных и неосознанных жертв, но она еще далека от достижения окончательного успеха.

Направляющим экспансию вектором Украины последнего тысячелетия был захват Черноморских берегов. С конца XVIII века украинские крестьянские массы, воспользовавшиеся относительным замирением степи, двинулись на Восток, все больше овладевая правым берегом Дона, и на Юг, размещаясь на просторах от устья Дуная и Добруджи до устья Дона. Третье направление колонизации, имеющей специфический военный характер, развернулось на территории Северного Кавказа.

Российское имперское правительство пыталось преградить украинским массам дорогу к морю и к Дону, форсируя переселение туда московитских крестьян. Но московиты меньше стремились к колонизации Юга, и в итоге к концу ХIХ века первый поход украинского крестьянства на Юг завершился успехом. В ХХ веке колонизационный поход имеет менее выраженный характер, чем в XIX веке. После проигрыша 1905 года центральное руководство форсировало переселение украинцев главным образом в Сибирь, на Дальний Восток и в Тургайскую области. Образующиеся там украинские «Зеленые» и «Серые» клинья скорее являются чужеродными анкалавами среди населения Амурщины, Казахстана и Сибири. Поскольку московиты, начав колонизацию на несколько веков ранее, успели создать свой длительный, связанный с местным, тип жизни, украинцы остались там чуждыми для окружающих. Они принесли с собой и свои обычаи, и собственное своеобразное обличие жилья. Трудно представить себе возвращение сибиряков в Московию, тогда как после образования украинского государства в 1917 году украинские колонисты Сибири и Дальнего Востока начали массовое возвращение домой.

В то время как сибирская колонизация не дает никаких важных результатов для Украины, вторая направляющая этой колонизации, на северо-восток идет полностью на пользу всего народа. Расселение идет не по приказу и прихоти власти, а как медленное проникновение с перенаселенных территорий в соседние менее заселенные территории. Так уже в конце ХIХ века скромные и трудолюбивые украинские села все больше движутся на восток к Дону, вытесняя московитов. Чтобы не обнаружилось, что московиты здесь находятся в меньшинстве, во время переписи 1897 года власть приказала всех без исключения всех Донской области записать в московиты.

Чтобы облегчить себе борьбу с украинской стихией, руководство Советов, определяя границы автономной Украинской республики, ограничило доступ Украины в Крым и к Дону. Желание отрезать также и Донецкий бассейн, встретило среди украинских коммунистов такое сопротивление, что Ленин не посмел исключить Донбасс из территории Украины.

Тем не менее, спонтанное движение украинского населения на юго-восток не прекратилось. Еще во времена царизма отдельные группы поселенцев доходили до Закавказья, Туркменистана, а также к северному Ирану. Во времена уже большевистского искусственного переселения масс, не обошлось без больших людских потерь, но все же, по последним известиям, сороковые годы нашего столетия привели к значительному распространению украинского элемента на Закавказье и самом Кавказе.

То же самое происходит и в Тавриде, в т.н. Крымской республике. В борьбе крови здесь побеждают украинцы. Татарское население Крыма не превышает четверти от всего населения. Наконец анализы крови и антропологические измерения крымских татарах доказали, что татары давно потеряли в Крыму свое антропологическое лицо и стали по крови украинцами, сохранив лишь татарский язык. Особенно важным является освоение украинцами Керчи, где металлургическая база растет с большой скоростью.

Развитие промышленности (примерно половина украинцев оставила земледелие) определяет новые центры для украинской этнической массы. Эти центры, в отличие от давних, лежат преимущественно на левом берегу Днепра. Главной основой этой промышленности является сочетание железа Кривого Рога и Донецкого угля. К этому можно прибавить Керченское железо и нефть в Кубанской области Украины.

Крым, Кубань, Донщина, Южная Украина, – это места, в которых группируется украинская тяжелая промышленность. Туда же плывет волна украинской активности. Вероятней всего, что и политический центр новой Украины будет находиться в пространстве этих территорий. Это новая Украина, не княжеская, не гетманская, даже не мелкомещанскаяУкраина прошлого века, а край больших активных масс.

В конце концов, каждый народ создается ежедневным проявлением активности и молчаливости. Если первое легко можно понять, то молчаливые резервы сильного народа – это вещь, которую трудно обнаружить.

Самой большой болезнью Украины является плохая сеть ее дорог. Строительство шоссе и поддержание их в порядке обходится очень дорого, потому, что для их строительства приходится снимать целый слой чернозема, насыпать шоссе и потом беречь ее его замыливания тем же черноземом. Железные дороги были построены Петербургским правительством таким образом, чтобы не увеличивать натуральный экспорт Украины через Черноморские порты. Кроме того, сеть этих дорог очень редкая.

На западе упорная борьба украинцев твердо определила границы украинского населения. В этой борьбы в Европе стали известны Галичина, Буковина, Карпатская Украина. Достаточно легко определить границу с белорусами. Только на севере, в верхушке Дона и Десны лежит значительная спорная территория, так называемая Центральная черноземная область. Несколько последних веков она была ареной борьбы самых разных оседлых и неоседлых групп, но главным образом южных московитов и сиверских (а позднее слободских) украинцев. Это осложняется еще и тем, что племена, которые осели в части этой области, более родственны с надвислянской расой, чем с финно-уральской, или украино-динарской.

Географически, как определяет исследователь, границы создают здесь плоскогорье, идущее от Нижнего Новгорода к берегам Оки до ее источников, «а там сужаются и создают в конце цепь возвышенностей, что отделяют истоки Оки, Десны и Сойма и являются причиной такой острой разницы между украинским климатом и климатом пограничных губерний внутренней России» (Мейен).

Со стратегической точки зрения Украине не безразлично, в чьих руках будут Смоленск и Калуга, находящиеся на смешанной московитско-белорусской территории и являющиеся ключом к украинским южным пространствам. В этом убедился еще Наполеон в 1812 году.

Часть тех задач, которые украинцам ставит сама природа, вроде внедрения сплошного судоходства по Днепру, уже выполнена. Из других, на первое место надо поставить соответственную ирригацию земледельческих почв. Особенно это касается Донских почв с их плотной землей, зависимой от сухого воздуха и недавнего там земледелия.

Каждая нация, как и отдельный человек, сможет выразить себя и свое лицо только в непрерывной борьбе с материальным и духовным окружением. Только в такой борьбе выработается природная сила Украины и ее ценность для народов мира.

БОГАТСТВА ЗАКАВКАЗЬЯ

Если бы мы искали естественный выход с Юга России, т.е. с украинских земель, то должны были бы пойти за движением украинских переселенцев. Так же, как с древних времен движение московского населения шло из Московии главным образом на сибирские земли, то украинцы со своих исторических времен пытались колонизировать восточные берега Черного моря. В последние сотни лет им это почти удалось. Телеги переселенцев шли давними торговыми (чумацкими) путями на Дон и на Крым. После оттеснения кавказских племен (в основном черкесов-адыгейцев) начинается заселение Кубани и Ставрополья. Казачье население Кубани создало основу для населения Северного Кавказа от Задонских степей до Владикавказа (Орджоникидзе) и Дагестана. Посланные туда колонизационные московитские группы («линейцы») поддались украинскому влиянию даже в своем языке. Население Кавказа настолько разнообразно, что следует принять во внимание две его группы: северо-кавказскую федерацию горняков, объединенную в свое время государственными союзам с кубанцами, и южную, закавказскую группу народов и племен, о которых можно сказать словами Аристотеля, что «они полны отваги, но слишком мало выработаны, и поэтому, хотя они и свободные, но все равно не умеют собой и другими руководить».

На Закавказье ведет Военно-Грузинская дорога. Эта дорога среди унылых провалов и гор – важнейшие стратегическая ворота с северного Подгорья в райские долины Закавказья. Миновав крепость Ананури, ключ и ворота в Грузию, массы вступают с севера в Грузию, Армению, Азербайджан. Это страны крупнейших богатств. Богатство там прежде духовное. Западное Закавказье связанно со средиземноморской культурой, восточное Закавказье со своей Муганской степью соединяется с непримиримой и аскетической культурой Средней Азии. И Западное, и Восточное Закавказье были равно завоеваны, уничтожены и захвачены силами Малой Азии, прежде всего Ирана. Может поэтому она находится в таком убогом состоянии.

Зато сам край имеет большие богатства в ископаемых. Марганец в Чиатура известный во всем мире, не менее чем украинский марганец в Никополе. Важнейший продукт современности – сталь, не может производиться без марганца. Весь мир нуждается в марганце. Тем временем 3/5 мировых резервов марганцевой руды лежат в Чиатура и Никополе. 3/5 нефти, добываемой в России поставляет Баку. Это собственно единственное, что имеют на продажу Советы. Не говоря уже о другие богатствах Закавказья, меди в Армении, или угле в Грузии.

Субтропический климат равнин Закавказья позволяет выращивать культуры ценных растений, например, чай. Есть культуры хлопка, и вместе с тем, первые робкие шаги текстильного промысла. Робкие, потому что главный размах текстильных предприятий дает московитская промышленная область. Это одна из ее промышленных монополий, которые вредны для других народов под Советами.

Закавказье с точки зрения соседей и великих государств, наиболее спорная территория, управляемая Москвой. Когда в 1919 году британские войска под командованием генерала Форестиса Уоккера получили владычество над Кавказом, то первое, что они сделали, это установили свою опеку над Закавказьем, отделив его от остального Кавказа линией: Кизил Бурун (на берегу Каспия между Дербентом и Баку), затем Закаталы, дальше вдоль главного Кавказского хребта до Туапсе на Черном море.

Английский генерал отразил в отчете, что есть три проекта решения проблемы Закавказья:

1) образование независимых, несвязанных между собой Закавказских республик;

2) присоединение их на федеративных правах к федерации горняков Северного Кавказа;

3) присоединение к царской России на автономных основаниях.

Кроме этих теорий английский экспедиционный корпус обследовал нефтепровод Баку – Батуми.

За месяц до оккупации Закавказья Эллен на собрании совета нефтяного монопольного объединения в Лондоне говорил: «Британские военные силы появились на Кавказе. Никогда еще история Британских островов не давала нам такой благоприятной оказии для мирного распространения британского влияния и британской торговли для создания второй Индии, или может и второго Египта»...

Удерживая для себя Баку и Закавказье, англичане одновременно двинулись из Персии (Ирана), которая была тогда полностью под британским влиянием и заняли Чарджуйскую равнину и Бухару. Однако им не повезло. Вместе с ними отступили энергичные элементы закавказских народов: армянские дашнаки, революционеры, возможно поддерживаемые трестом Детердинга, азербайджанские мусаватисты, которых поддерживает Турция, и грузинские эсдеки, сильно связанные с либеральными кругами Парижа и Варшавы. Закавказское ГПУ по установлению границ Советов взялось с задором ловить и дискредитировать этих революционеров на территории Ирана и Турции. Чекисты из Баку обследовали не много, только Надкаспийский Иран. Зато ЧК в Тифлисе вело почти автономную от Москвы работу и имело своих представителей, полностью независимых в Царьграде, в Ираке и во всем Иране за его южной частью.

Тифлис не только ликвидировал закавказских эмигрантов, у него было много важных дел: прежде борьба с Англией, а также прокладывание путей для экспансии на юг.

Кроме удушениявосстаний среди разнообразных малоазиатских племен возможно самым интересным делом Закавказского ЧК был подъем курдского вопроса. Курды разорваны теперь между четырьмя государствами: Турцией, Ираком, Ираном и Советами. Места курдского поселения лежат как раз на путях экспансии со стороны Закавказья в Ирак.

Работа закавказского ОГПУ заключалась в том, чтобы приготовить курдов к выступлению против Англии. В 1927 году Советское правительство было даже намеренно объявить «самостоятельной республикой» небольшой кусок Курдистана, что расположен на Советской территории. Этим должны были расположить большевики, раз и навсегда, симпатию курдов к Москве. Только страх перед осложнением отношений с Ираном и Турцией заставил их пренебречь этим проектом. В этой волне существует только нелегальный союз курдских племен под советским патронатом. Это не помешало англичанам продвинуться из Ирака в сторону Закавказья и заложить свою флотилию на Урмийском озере.

Закавказье – это ворота в очень важные территории. Не говорим уже о нефтяном Ираке. Речь идет об Иране, этом важнейшем мосте из Каспия и Кавказа к свободным морским путям. Иран в настоящее время без английской опеки давно бы пал. Его старая культура создает атмосферу старины в каждой, даже самой новой, реорганизации края.

Для молодых энергичных народов Черноморского бассейна, а в первую очередь для Украины с кавказцами, дороги через Иран это единственные возможные пути к большому будущему. Именно Черное море это внутреннее озеро для черноморских народов. Именно совместное использование этого моря будет очень важным фактором для 130-140 миллионов людей, проживающих в его бассейне. Но Черное море не дает непосредственного выхода к открытым морским путям. Черное море, еще больше чем Балтийское, является замкнутым морем. Морские пути из него могут быть прерваны в нескольких местах и под влиянием многих политических факторов, их трудно считать выгодными.

Дорога через Закавказье и Северный Иран до волн Персидского залива очень тяжелая. Усилий на нее Юг потратит не меньше, чем Север на организацию пути к северным открытым водам. Определенная историческая традиция, так распространенная на Кавказе, в Средней Азии, а также в фольклоре народов Черноморского бассейна, традиция походов Александра Великого, может дать определенную аналогию продвижения к Персидскому заливу. Главным же смыслом этой экспансии через Иранский помост может быть только одно: поиск природных путей выхода для продуктивных сил Украины, Кавказа и других Черноморских стран.

ВЕКТОРЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ РОССИИ

В предыдущих главах в первой части, мы дали очерк центростремительных сил, объединявших земли России. Позже, во второй части на протяжении нескольких разделов мы давали описание, хоть и в общих чертах, центробежных сил.

Для более подробного и яркого описания дела мы миновали много вещей, которые только усложняли бы понимания сути.

Так, например, мы не рассматривали так называемый еврейский вопрос с его пропагандистским Биробиджаном и полностью не пропагандистскими Фрайдорфами, Лярендорфами и Сталиндорфами. Так же не занимались мы, рассматривая борьбу идей, идеологией российской эмиграции, которая своим игнорированием большевистских реалий значительно помогла самим большевикам.

При рассмотрении территорий мы возможно не уделии должного внимания Уральскому промышленному району и эмансипации башкир. Так же не рассмотрели мы Среднее Поволжье с его все еще видными контурами Казанского ханства (Идель – Урал), с его исторически – московским правобережьем аж до Саратова, с его левобережным спазматическим земледелием. Не вспомнили мы еще об одной области нижнего Поволжья с устьем Волги, которая имеет все возможности, которые нужны, чтобы быть одной из самых важных торговых центров между Средней Азией, южной Украиной и Уралом. Так же лишним было бы здесь обсуждение мощной задачи регулирования Волги.

Это все только детали в одном важнейшем деле – ослабления центростремительных сил. И важнейшей здесь является именно моральная составляющая. Для того чтобы господствовать, необходим иметь моральное оправдание.

Это моральное оправдание нужно везде, и в центростремительных национальных силах, и в концентрации промышленности и дорог, и в упрощении крестьянской политики. Не говоря уже о святой святых каждого человека – его религиозном исповедании.

Натура человека такова, что она в своей массе пойдет на жертвы, если эти жертвы в его глазах дадут какую-то поддержку или материальной, или духовной жизни его близких и одноплеменников. Если этого нет, то напрасны все пышные и декоративные лозунги.

Стараясь отойти как можно дальше от магии самых разных призывов, попробуем трезво ухватить биологическую суть процессов на территориях, занятых царской, а теперь советской Россией.

В национальном деле важнейшим будет положение Юга и Севера.

На Севере еще перед половиной XVII века большие князья московские носили титул «самодержца всея Руси». Однако, как справедливо замечает исследователь А. Салтыков, «не носит ли итальянский король титула «короля Иерусалимского»? Но означает ли это, что он господствует над Иерусалимом, а его подвластные принадлежат к Иерусалимской нации? Так же и название «Русь» не означает, что московские цари в XVI – XVII веках царствовали над Русью. То, как сказали бы мы теперь, было тактическим средством. Слово «русский» не означало живой сущности края и народа, не было живым именем нации, что образовалась в Москве. Московские люди так и называли себя московскими людьми, а жителей Надднепрянщины называли они «черкасами» и мало отличали их от поляков и даже «татарвы» («Две России»). Культурным содержанием московских людей была Азия в ее северных проявлениях.

Культурным содержанием людей Юга были средиземноморские и западные воздействия. Впервые употребленные Богданом Хмельницким слова «украинская нация» означали народ, который еще в 1611 году разорял целую Московию с Гетманом Сагайдачным, уничтожал самую большую религиозную святыню московитов Троицко-Сергиевскую Лавру.

Россия была объединением двух национальных начал. Объединение это нанесло тяжелый удар московитам, уничтожив их национальное исповедание, и тяжело сказалось на украинцах, упразднив их своеобразный строй и торговлю. В половине XIX века руководство этого искусственного объединения как бы забыло, что означало слово Россия во времена Петра I. Начался разворот.

В этом развороте медленно погибают живые носители России, исчезает толерантность и начинаются жестокие войны между Югом и Севером. Московский национализм поворачивает свои глаза все больше в Азию. Украинский Юг идет своим путем, который ведет его к берегам Черного моря.

Нет великой идеи, которая вновь привела бы к их объединению. Нет на то объективных политических причин. Украину не терзают с Юга тюрки и татары, а с Запада поляки. На Московию не напирают с Севера шведы и их союзники. Напротив, больше всего уничтожило Украину новейшее объединение с Московией. С этой точки зрения можно рассматривать романтический сепаратизм украинцев прошлого века, как предчувствие страшных уничтожений. Не привело к добру это объединение и Московию, неслыханно истощенную ролью угнетателя огромной территории.

Национальная сфера поднялась бы, если бы Юг и Север пришли к тому месту, с которого начинали, к взаимному отталкиванию.

К этому отталкиванию зовут оба народа свои собственные экономические силы. Это видно уже по противоречию промышленности Юга и Севера. Северные промышленные центры с Уралом и Москвой имели много общего с Донбассом и Кривым Рогом от самого своего начала существования. В 1910 году «промышленники Юга» очень часто не украинцы, начали настоящий крестовый поход против угнетения их специальными тарифами и льготами в пользу северного промысла.

Так же и железнодорожная сеть, которая все-таки должна иметь связь с природными условиями своих территорий, породила две системы. Последнее официальное советское распределение железных дорог 1940 года разделило всю сеть Европейских Советов на две основные половины: центральную дирекцию вместе с северо-западной, что соответствует Северу и южную, вместе с западной и Кавказской, что соответствует Югу. Три другие дирекции Азиатских Советов соответствуют трем их колониям: Дальнему Востоку, Сибири и Центральной Азии.

Если посмотреть на «фасады» этих территорий, то есть на главные порты экспорта, то тоже будут видны двое противоположных ворот: южные и северные. Главный контингент вывоза Советов, более половины целого оборота, идет через четыре больших порта. Каждый из них имеет оборот более 4 миллионов тон. Два из них на Севере, это Ленинград и Мурманск. Два остальных лежат на Юге, это Одесса и Севастополь.

Определенную обособленность между Югом и Севером в их колонизационных движениях мы видели. Последствия этого просматриваются уже сейчас. Проекцией Московии становится Урал и Сибирь, проекцией Украины – Дон, нижнее Поволжье и Северный Кавказ.

Очень интересны также наблюдения исследователей за так называемыми «отхожими промыслами», то есть сезонными выездами на работы. Украинцы, вне собственной промышленности выезжали работать на Юг и на Юго-восток. Московиты чаще предпочитали Поволжье.

Чем искусственнее звучат лозунги единства России (а Сталин с недавних пор забыл даже про столь добрые лозунги коммунизма), чем жестче исполнительная власть внедряет эти лозунги на деле, тем отчетливее встают природные силы земель между Белым и Черным морями. Есть закономерность мощная и величественная, что заставляет Север и Юг пойти собственными дорогами.

Чем дольше мы присматриваемся к этому историческому процессу, тем отчетливее становится голая правда.

Вектором для территории Европейской России может быть только одно, – полное отделение двух крупных государственных организмов, враждебных друг другу духовно и экономически исключающих друг друга. И один, и второй организм развили свои промышленности, и один и второй имеют достаточное число промышленных рабочих и запасы ископаемых. Крестьянство, как одного, так и второго имеет свои вполне отдельные культурные задачи. Территории их экспансии, вполне отличающиеся, и вполне разными являются выходы к морю. Для блага человечества и для порядка мира они должны быть друг от друга отделены.

Нордическая Русь и сетевая империя Новгорода

2021-07-25T16:58:45.619Z

Из книги А.В.Головнева "Феномен колонизации"

Слова «нордизм» и «норманизм», означающие северность, не
лишены негативного шлейфа из-за популярности нордического
мифа в Третьем Рейхе. Между тем понятия, образованные от слова
Nord, общеупотребимы в европейских языках и для Сканди навии
служат ядром идентичности (Norden/Nordisk/Nordic). В России,
напротив, нордизм артикулируется невнятно, хотя североевропей-
ские основания в отечественной истории очевидны: собственно
Русь с ее варяжскими князьями, градами и вечем обнаруживает
северные корни. Северность России обусловлена исторически (на-
чиная с ключевой роли ладожско-новгородского Севера в древно-
сти), геоэкономически (с учетом ресурсной мощи современного
Российского Севера) и геополитически (ввиду пространственного
господства России в высоких широтах Евразии и «арктическом
средиземноморье»). На мой взгляд, северность как основание
идентичности наиболее перспективна для России, которая после
распада СССР обозначилась на карте как крупнейшее северное го-
сударство с географическим центром на Полярном круге в низо-
вьях Енисея.

Истоки норд-русской культуры обстоятельно рассмотрены в
трех главах книги «Антропология движения» — «Викинги»,
«Гарды» и «Кочевники Арктики» (Головнёв 2009). Поэтому здесь
я ограничусь расставлением акцентов в ракурсе преемственности
стилей колонизации викингов и новгородцев.

Междуморье

Нордизм не в одночасье появился на востоке Европы. При-
глашение Рюрика было данью уже сложившейся нордической тра-
диции и следствием колонизации скандинавами южных и восточ-
ных путей задолго до летописно-легендарного «призвания
варягов» (862 г.). Скандинавский очаг колонизации обозначился
уже в эпоху неолита, когда в циркумбалтийском пространстве сло-
жилась нордическая мореходная культура. С бронзового века ми-
грации с европейского Севера достигали Средиземного и Черного
морей, а пересекавший Восточную Европу по Висле «Янтарный
путь» был устойчивой трассой миграций и контактов. В римском

железном веке давление superiores barbari (северных варваров)
настолько усилилось, что Скандинавия заслужила звание «фабри-
ки племен» (officina gentium) или «утробы народов» (vagina nationum),
а рождаемые ею воинственные германцы (кимвры, тевтоны,
готы, герулы, скиры, вандалы, англы, саксы, юты, свеи) своими
рейдами подавили Римскую империю и колонизовали Европу.

Впервые Балто-Понтийское междуморье было объединено го-
тами, проложившими в II–III вв. путь между Балтийским и
Черным морями. При этом миграции готов представляли собой не
одноразовое переселение с севера на юг, а устойчивый мост ком-
муникаций. Меотийская (азово-черноморская) Готия была перво-
начально колонией балтийской Готии, плацдармом для военного
промысла на юге Европы, а затем (в IV в.) превратилась в импе-
рию, охватившую пространство Балто-Понтийского междуморья
(держава Германариха). По словам В. О. Ключевского, созданное в
IV в. «обширное царство» готского вождя Германариха — «первое
исторически известное государство, основанное европейским на-
родом в пределах нынешней России» (Ключевский 1 1987:121).

Таким образом, нордизм стал магистральной традицией в Балто-
Понтийском междуморье, по меньшей мере, с готской эпохи.
В пространстве междуморья готы объединили своим движе-
нием множество локальных культур, и по проложенным ими пу-
тям расселялись локальные сообщества, в том числе славяне.
Балто-Понтийское междуморье превратилось в арену взаимодей-
ствия локальной славянской и магистральной готской культур.
Различаясь деятельностными схемами, славяне и готы дополня-
ли друг друга в системе адаптации: промысловики-земледельцы
владели локальными природными ресурсами, мореходы-вои-
ны — главными путями и военной властью. Славяне использова-
ли готов в качестве посредников и военной силы при межпле-
менных столкновениях, а готы занимались в славянских землях
военно-торговым промыслом, включая добычу рабов.

После гуннских погромов в период Великого переселения на-
родов (IV–VII вв.) магистральные связи в Балто-Понтийском меж-
думорье эпизодически поддерживали свеи — следующее за гота-
ми поколение «детей Скандзы». Об их движении в междуморье
свидетельствуют фрагменты саги об Инглингах, в частности сю-
жет о пятилетнем вояже шведского конунга Свейгдира в Страну

Турок и причерноморскую Великую Швецию (Sviþjóð hin mikla), а
также известия Бертинских анналов 839 г. о посланцах народа ро-
сов-свеев, которым управляет хакан (Chakanus). А. В. Назаренко
допускает, что в 830-е гг. существовала «прото-Русь» во главе с «ха-
каном росов», а в 866–867 г. эта «прото-Русь, одновременно с Бол-
гарией, обрела церковное возглавление из Константинополя»
(Назаренко 2012:21). Прямой наследницей нордической магист-
ральной традиции готов и свеев стала Варяжская Русь IX–XI вв.

Викинги были не первопроходцами, а наследниками своих
нордических предков — готов, англов, саксов, ютов, свеев. На за-
паде (в Британии) и востоке (в Балто-Понтийском междуморье)
они не прокладывали новых путей, а обновляли прежние. В этом
смысле старый вопрос — существовала ли государственность у
восточных славян до викингов — звучит риторически хотя бы по-
тому, что нордическая традиция распространилась в междумо-
рье задолго до Рюрика, и местные правители, включая готских
королей, не могли не оставить внушительного генетического и
политического наследия.

В середине VIII в. в Балто-Понтийском междуморье появился
новый форпост норд-колонизации — Aldeigjuborg (Aldeigja,
Старая Ладога). Раскопки показали, что первая судоремонтная
мастерская в Ладоге была построена в 753 г., здесь же найден
склад кузнечных и слесарных инструментов из Скандинавии, а
также бронзовое навершие с изображением Одина в окружении
воронов (Рябинин 1985:161–180). Таким образом, движение ви-
кингов по Восточному пути (Austrvegr) началось за полвека до
норманнских налетов на Британию (790-е гг.) и носило более
устойчивый характер, чем их разбои на Западном пути (Westvegr).
Не случайно именно Austrvegr превратился в обширную Austrríki
(Восточную страну), тогда как на Западе норманны создали лишь
отдельные колонии вроде Нормандии, Неаполитанского и
Сицилийского королевств.

В Старой Ладоге ремесленники занимались обработкой янтаря
и изготовлением янтарных бус, и в 753–770 гг. кузнечно-ювелир-
ная мастерская первых ладожан была прочно связана со Сканди-
навией. Около 780 г. в Ладоге появились первые клады арабского
серебра, одновременно начали действовать судоремонтная и
стеклодельная мастерские (Лебедев 2005:223, 224). По размаху

связей Альдей гьюборг стоял в одном ряду с такими торгово-ре-
месленными центрами Скандобалтии, как Хедебю и Рибе в
Ютландии, Каупанг в Норвегии, Павикен на Готланде, Бирка в
Швеции, Ральсвик, Волин и другие на юге Балтики (Носов
1990:207).

Ладога была межэтническим перекрестком. Кроме скандина-
вов и славян, с ней связаны колбяги (kylfingr) — «гибридное» фин-
но-скандинавское сообщество, известное по «Русской Правде», ви-
зантийским, арабским и скандинавским источникам, а
ар хео логически представленное «приладожской курганной куль-
турой» IX–XII вв. (Мачинский 1988:90–103). Aldeigjuborg вырос на
земле финнов, о чем говорит имя города: скандинавское Aldeigja,
вероятно, произошло от финского *Alode-jogi ‘Нижняя река’, а за-
тем перешло в русское Ладога. Предполагается, что в той же по-
следовательности — финны–норманны–славяне — происходило
заселения края: (Schramm 1986:396). В Альдейгьюборге зимовали
и меняли корабли бродячие викинги, сюда же и стягивались их по-
путчики и союзники, а также доставляли «трофейный полон».

Ладога стала центром военных сборов, формирования дружин,
брачных контактов, обмена дарами, отправления дружинных и
торговых культов и ритуалов. Вероятно, она была и местом сбора
дани с кривичей, словен, мери, веси, чуди, муромы, черемис,
мордвы, перми и других племен, названных в этнографической
преамбуле и первых статьях Начальной летописи данниками ва-
рягов/руси. Во всяком случае именно отсюда дань вывозилась на
морских судах в Скандинавию или перенаправлялась по речным
путям в других направлениях. Примечательно, что Начальная ле-
топись рисует состояние варяжского данничества как status quo, и
остается только гадать, сколь давно и широко раскинули норман-
ны свои властно-данническо-торговые сети по северу и востоку
Austrríki. Этот летописный status quo сам по себе показывает ис-
конность норманнского присутствия и естественность появления
Старой Ладоги в «Восточной стране». Поэтому в 862 г. состоялось
сначала изгнание старых варягов, а затем призвание новых:

«Изъгнаша варяги за море, и не даша имъ дани… идоша за море
къ Варягом к Руси… и изъбрашася 3 брата с роды своими, пояша
по собе всю Русь, и придоша» (ПСРЛ Т. 1 1926:20, 21). Впоследствии
эти старые варяжские владения были унаследованы ладожанами

и новгородцами, а опыт изгнания-призвания варягов сохранился
в новгородской практике выдворения-приглашения князей.
Сетование послов на отсутствие порядка в земле словен, кри-
вичей, чуди и веси связано не с безвластием, а с избытком пре-
тендентов на власть («и бысть межи ими рать велика и усобица,
и въсташа град на град»). С этим согласуются известия скандинав-
ских саг о конкуренции между норманнами за Ладогу. Например,
в конце IX — начале Х в. конунг Эйстейн отбил город у престаре-
лого конунга Хергейра, а затем сын Эйстейна конунг Хальвдан
овладел им и отдал в управление ярлу Скули. При этом прави-
тельницей Ладоги все это время оставалась княгиня Исгерд, дочь
конунга Хлёдвера из шведского Гаутланда. Сначала она была же-
ной Хергейра, а после его гибели — Эйстейна, сделавшего ей
предложение: «Ты выйдешь за меня замуж и отдашь все государ-
ство в мою власть». Впоследствии Исгерд была отдана Хальвданом
в жены ярлу Скули вместе с «государством, которым она владеет
здесь в Гардарики» (Глазырина 1996:51–85).

Частая смена мужей не меняет статуса ладожской княгини,
сохраняющей власть над городом и страной. Это обстоятельство
проливает свет на характер норманнской колонизации. Как пока-
зали раскопки, среди жителей Ладоги были как скандинавы, так
и скандинавки, причем соотношение мужских и женских варяж-
ских погребений на Руси и в Скандинавии примерно одинаково.
Этот ординарный, на первый взгляд, факт свидетельствует о пре-
обладании мирных контактов между скандинавами и славянами
Ладоги (Давидан 1971:143; Стальсберг 1999:158–163). Присутствие
женщин-скандинавок характеризует Альдейгью как основатель-
но обустроенную колонию. При этом в Ладоге варяжки рожали
уже не скандинавов, а викингов-ладожан.

Эпоха викингов была временем «кочующей руси». В городах
могли сидеть и править женщины (как Исгерд в Ладоге, а Ольга в
Киеве), тогда как мужчинам-воинам надлежало быть в походах.
Русь-рать была мобильным войском, подчиняющим и контроли-
рующим социальное пространство. Смысл исходного понятия
русь (сканд. ruß, roßs) — ‘корабельная команда, рать’ — адекватен
путям и силам, создавшим пространство древней Руси. И Рюрик
шел к словенам, «пояше по собе всю русь», и Святослав вел свою
русь в хазарские и дунайские походы. В летописном выражении

«русь идет» важен акцент на глаголе, поскольку именно техноло-
гия движения, включая дальние походы и «кружение» полюдья,
была алгоритмом колонизации. В этом алгоритме создавалась
Варяжская Русь IX–X вв. в период от Рюрика до последнего рус-
ского князя-викинга Святослава.

Город той поры (сканд. garđr, рус. град) был местом оседлости
только для женщин и челяди. Для руси он служил перевалочной
базой, пунктом походных сборов, убежищем для отдыха, домаш-
них удовольствий и увеселений. Ключевой русский град Старая
Ладога был для руси не местом уютной оседлости, а генератором
и регулятором путей. Норманнская колония стала ростком новой
метрополии, трамплином на путях колонизации варягами север-
ных и восточных земель и племен. В ладожском узле сходились,
по меньшей мере, три великих пути «из варяг»: Балто-Каспийский
(по Волге) «в арабы», Балто-Беломорский (по Двине и Онеге) «в
бьярмы» и Балто-Понтийский (по Днепру) «в греки».
Альянс

Ладога была основана в середине VIII в. в устье Волхова, к за-
паду от которого «тянулись незаселенные болотистые места, а на
восток лишь далеко на р. Сяси начинались районы, занятые фин-
ноязычными племенами»; это был «пункт, оторванный от основ-
ного славянского мира» (Носов 2012:102, 107). Приильменская
низменность, где в IX в. возникло Городище (городок Рюрика), а
в XI в. вырос Новгород, прежде была «настолько слабо освоен-
ной, что археологических памятников предшествующего време-
ни почти нет» (Лебедев 2005:540). Археология показывает, что
ядро северорусской культуры сложилось в редконаселенной фин-
ской земле в ходе внешней скандинаво-славянской колонизации.
Порожистый Волхов с неплодородными землями прежде не
привлекал ни промысловиков-финнов, ни земледельцев-славян.

Он представлял интерес лишь как магистраль междуморья для
скандинавов. Однако вряд ли норманны VIII в., отправляясь на
восточный военно-торговый промысел, рисовали себе перспекти-
ву грандиозной паутины евразийских путей или строительства
Русского государства. Даже имея в виду опыт предков (готов и
свеев) по освоению Восточного пути, основатели Ладоги реализо-
вали свои частные проекты, которые в конкуренции и взаимодо-

полнении со временем разрослись в большой «проект Гардарики».
Иначе говоря, норд-колонизация исходила из частных мотивов
викингов, собиравших военно-торговые дружины и создававших
на востоке сеть коммуникаций и опорных пунктов.

Сколько-нибудь основательное освоение скандинавами даль-
них военно-промысловых угодий предполагало диалог с тузем-
цами и создание в их среде сетей партнерства, а также заселение
опорных баз «своими колонистами». Роль попутчиков в колони-
зации Волхова сыграли балтийские славяне-поморяне, с которы-
ми у новгородцев обнаруживается множество параллелей, вклю-
чая язык, физический тип, археологический вещевой комплекс.
Например, хлебные печи, которые «можно рассматривать как эт-
нографическую черту славянского населения», идентичны в сло-
ях X в. Ладоги, Городища, Новгорода и польского Поморья
(Гданьск, Щецин) (Носов 2012:114). Вероятно, морской ход между
Поморьем и Ладогой был двусторонним и действовал в ритме во-
енно-торговых миграций викингов.

Подобными спутниками викингов были, судя по всему, и при-
балтийские финны. Археология показывает, что в эпоху викингов
(IX–XI вв.) южная часть Восточной Ботнии, прежде густозаселен-
ная, запустела. А. Эря-Эско предполагает, «что население оттуда
могло продвинуться к Ладожскому озеру, после того, как начали
действовать восточные торговые пути; торгово-политический центр
в связи с этим окончательно сместился с Ботнического залива»
(Эря-Эско 1986:170; см. также: Киркинен и др. 1998:15, 16). В свое
время А. Хакман (Hackman 1905) и А. Европеус (Europaeus 1923) по-
лагали, что карелы северо-западного Приладожья сформировались
в XII–XIII вв. в результате расселения финнов с запада.

Значение альянса с попутчиками и туземцами обнаруживается
при сравнении ладожского пути с западно-двинским (даугавским),
остававшимся закрытым большую часть эпохи викинов (IX–X вв.).
Причина этого кроется не в трудностях плавания по Даугаве, а в
напряженных отношениях норманнов с лесными балтами (латга-
лами), которые «длительное время препятствовали торговым кон-
тактам вдоль течения Даугавы» (Еремеев 2012:296, 297).

Приглашенные и принужденные переселенцы становились по-
стоянными жителями норманнских баз — сторожами, аграриями,
фуражирами, строителями. В тревожном окружении туземцев они

хранили верность своим патронам-воинам, которые в свою оче-
редь опирались на своих людей в чужих землях. Таким оседлым
поселенцам было удобнее налаживать отношения с местным насе-
лением путем бытовой «народной дипломатии». Тем самым из
конкурирующих частных проектов норманнов успешными оказы-
вались те, которые включали славянских и финских переселенцев.

Остается предположить, что норманны осознанно приглаша-
ли или принуждали северных славян к поселению на путях сво-
их военно-торговых экспедиций. По этому сценарию варягам
принадлежит первенство в «призвании славян» на Ладогу во
второй половине VIII в. Век спустя уже славяне, обосновавшись
на Волхове, призывали очередных варягов в Гарды. Истекший
век многое изменил: за несколько поколений северославянская
общность вокруг норманнского пути обрела свое «словенское
лицо», пополнив собственное прибалтийское наследие элемента-
ми культур попутчиков-скандинавов и местных финнов.

Смешанные браки и совместная колонизация укрепили альянс
скандинавов и северных славян, зародившийся еще на берегах
Балтики и в совместном движении к Волхову в VIII в. И впослед-
ствии, судя по летописям, русь и словене были неразлучной па-
рой во многих походах IX–XI вв.

Норманнская магистральная колонизация была одновременно
славянской локальной колонизацией. Норманны заселяли терри-
тории Приладожья и Приильменья в компании балтийских сла-
вян как спутников и хозяйственных колонистов. Походы норман-
нов на северо-востоке Европы без участия славян не породили бы
колоний. В удвоенном потенциале кроется ключ к феномену «рус-
ской экспансии». Культуры скандинавов и славян усиливали друг
друга в ходе совместной колонизации: норманны пробивали путь
войной и торговлей, славяне осваивали местные земли; норман-
ны умели побеждать, славяне — выживать; норманны контроли-
ровали магистрали, славяне — локальные ниши. Две культуры
шли бок о бок, и не случайно длинные скандинавские дома и сла-
вянские печи стояли по соседству в Старой Ладоге.

Бродячая скандинавская русь и северные славяне, проклады-
вавшие пути и создававшие цепь колоний по Волхову, верхней
Волге и другим рекам Русской равнины, обладали разными, но со-
четавшимися качествами. Социальная адаптивность и «поклади-

стость» славян стала залогом того, что вояжи норманнов привели к
колонизации именно тех пространств, по которым они продвига-
лись вместе со словенами. Русская культура рождалась не в статике
поселений, а в ходе совместной скандинаво-славянской колониза-
ции — симбиоза-в-движении. Изначально она была синтетической
культурой больших пространств, включавшей опыт норманнов,
славян, финнов, балтов, а также заимствования у отдаленных наро-
дов вроде иранцев, тюрок, угров. «Кочующая русь» жила в ритмах
местного полюдья (сбора дани и рабов) и дальних военно-торговых
экспедиций (походов на Царьград, Дунай, Волгу, в Закавказье).

Старая Ладога за столетие переросла уровень скандинавской коло-
нии и превратилась в узел трех норманнских путей и многообраз-
ного полиэтничного взаимодействия. Одно то, что захоронения
норманнов, славян и финнов обнаружены здесь на общих кладби-
щах, свидетельствует о сложившемся межэтническом союзе.

В этом симбиозе и трансграничье развивалась новая культу-
ра — норд-русская (верхнерусская, новгородская). Она прошла три
этапа: ладожский (VIII в.), ильменский (IX–X вв.) и новгородский
(XI в.). Викингская колония Ладога (Aldeigja, Aldeigjuborg) была
военно-политическим центром на перекрестке путей «из варяг»,
но оставалась восточной гаванью «морских кочевников». Переход
варяжских князей и их спутников через волховские пороги на бе-
рег Ильмень-озера и основание княжеского варяжского городка
(Рюриково городище) в IX в. открыли новую сеть коммуникации,
ядром которой стали «речные кочевники». В XI в. под прикрыти-
ем Рюрикова городка сложился посад-город, в котором обоснова-
лись союзные норманнам славяне и финны, а также торгов-
цы-скандинавы. Резиденция князя в Рюриковом городке и
выросший в двух километрах ниже по реке «посад» образовали со-
общество, называвшееся Новгородом. Схема образования поса-
да-города рядом с княжеским городком (garđr + град) повторилась
в истории целого ряда русских городов того времени — Смоленска
у Гнёздова, Ростова у Сарского городища, Мурома у Чаадаевского
городища.

Новгород, как следует из его названия, был новопоселением —
колонией, созданной в последовательности garđr (Рюриков горо-
док) — riki (Гардарики) — град (Новгород). Иначе говоря, возник-
шая варяжская колония-гард обеспечила вторичную колонизацию

обширной округи, из которой собралась новая колония-град. По
аналогии с биологической сукцессией, инициаторами и первич-
ными колонизаторами выступали норманны, вторичными
успешными устроителями — славяне при участии финнов. В этом
альянсе (или симбиозе) не было приоритетов: мобильность вои-
нов-торговцев обеспечивала им элитный статус и первенство на
этапе прокладки путей, а на этапе освоения преимущество устой-
чивости имела культура оседлости. Поэтому довольно скоро мо-
бильная элита обросла оседлым окружением и растворилась в
нем, утратив многое из культурного фонда предков, включая язык
(викинги повсеместно усваивали местные языки). Колонизация
выглядела многогранно: варяги использовали славян как «своих
поселенцев», а славяне использовали варягов как «свой транс-
порт» для дальних перемещений и освоения новых земель.

Нордизм в колонизации выражался в создании опорных пунк-
тов движения — гардов, обраставших местным населением и пре-
вращавшихся в города с присущими северной традиции вечевыми
устоями и размахом торговли. «Эстафета» городов и путей осно-
вывалась на персональных проектах и сетях корпоративной ком-
муникации, а не на административной централизации. В стиле,
близком к греко-полисному, северные колонии легко множились и
порождали свои подобия, превращаясь тем самым в метрополии.

Три пути

Из варяг в греки, арабы и бьярмы — пути, образовавшие вос-
точную паутину коммуникаций норманнов (см. рис. 6). По лето-
писям известен лишь первый, «из варяг в греки», тогда как два
других реконструируются на основе археологических, историче-
ских и фольклорных свидетельств. Стилизуя их названия в «лето-
писном ключе», я показываю их взаимосвязь во времени и про-
странстве, а также их общий исток — «из варяг». Примечательно,
что путь «в греки» был лишь первым среди равных, причем вовсе
не древнейшим; в ракурсе колонизации два других направления
играли ничуть не меньшую роль, а главное — образовывали
«древнерусский мир» в его реальной сложности и протяженности.
Связующим узлом этих трех путей выступала Aldeigja —
Старая Ладога, основанная в середине VIII в. Ранние (IX в.) на-
ходки скандинавского происхождения представлены лишь в се-

верных областях будущей Руси — от Верхнего Поднепровья до
Ладоги, а значительные серии таких предметов происходят лишь
из Старой Ладоги и Рюрикова городища (Макаров и др. 2014:22).
Следовательно, отсюда, из Ладоги и Поволховья, изначально ис-
ходила варяго-русская колонизация.

Путь «из варяг в арабы» был первой восточной магистралью,
по которой с начала IX в. вверх по Волге текло арабское серебро,
вниз — рабы и пушнина. Движение руси с севера на юго-восток
сопровождалось созданием цепи колоний — подобий Ладоги —
перевалочных баз, превращавшихся в гарды (garđr). Первая цепь
гардов возникла по Волхову и верхней Волге: Рюриково городи-
ще (Приильменье), Сарское городище (у озеро Неро), Михай-
ловское и Тимерёво (под Ярославлем). Иногда верхневолжские
гарды вставали на месте туземных селений; например, Сарское
городище выросло из поселка мери. Археология показывает, что
варяги осваивали земли мери и до их «официального призва-
ния», причем усиление скандинавских и финских традиций про-
исходило одновременно. В погребальном обряде заметно на-
растание финских черт — деревянных «домиков мертвых» на
кострищах, глиняных лап и колец, астрагалов бобра, круглодон-
ной керамики, копо ушек, бубенчиков (Кирпичников и др.
1986:208–210, 212, 215, 216). Не исключено, что речь может идти
о совместных миграциях в Поволжье руси и балтийских финнов.

Вместе с русью в Ростовскую землю, Ярославское и Костромское
Поволжье в IX в. двигались ладожско-ильменские славяне и фин-
ны (Седов 1982:карта 35; Дубов 1982:33–45). В. О. Ключевский от-
мечал, что заселение Ростово-Суздальского края славянами «нача-
лось задолго до XII в., и русская колонизация его первоначально
шла преимущественно с северо-запада, из Новгородской земли, к
которой принадлежал этот край при первых русских князьях»
(Ключевский 1987:289). «Земля мери (Ростов) была, по-видимому,
покорена или колонизована словенами», — полагал А. А. Шахматов
(1904:66), указывая на наименование Ростово-Суздальского края в
IV Новгородской летописи «Словенской землей». По мнению
Е. Н. Носова, «балтийско-волжский путь ни в коей мере нельзя
считать лишь путем скандинавов… Теми же путями, по которым
восточное серебро доставлялось к истоку Волхова, в обратном на-
правлении шли группы словенских колонистов в Волго-Окское

междуречье» (Носов 1990:189). Как видно, колонизация Верхнего
Поволжья проходила по той же схеме русо-славяно-финского дви-
жения, что и освоение Ладоги и Ильменя из Балтии: русь выступа-
ла военно-торговым ядром, славяне и финны — сподвижниками,
заселявшими и осваивавшими локальные ниши.

Закрепившись на Волжском пути, русы прошли в Каспийское
море, а по волго-донскому волоку — в Азовское море. Вторжения
руси в Грецию и Амстриду в 840–865 гг., их морские походы в
Средиземноморье могли осуществляться с «готского плацдар-
ма» — Подонья и Меотиды (Приазовья), куда викинги добирались
по Волге. Таким образом, первоначально русь прошла к южным
морям по Балто-Каспийскому пути, и первые гарды южнее
Волхова появились на Волге — не случайно арабские географы со-
общали, что русы живут к востоку от славян (Заходер 1962:33), а
некоторые исследователи допускали возможность существования
на средней Волге «докиевского» норманнского государства
(Смирнов 1928:223–229).

Волжский путь имел свои восточные ответвления, в частно-
сти камско-уральское. Одним из следов коммуникации от
Фенноскандии до Урала являются кресала с бронзовыми рукоя-
тями, которые в эпоху викингов, с конца IX по начало XI вв., стре-
мительно распространились в этом пространстве. Л. А. Голу бева
(1973: 178) полагает, что подобные огнива, найденные на севере
Восточной Европы, в Финляндии, Швеции и Норвегии, изготов-
лялись в Прикамье финно-угорскими мастерами и попадали на
далекий запад торговым путем через Сухону, Вычегду, Белоозеро
и Ладогу. Не исключено, что огнива могли распространяться и по
Волжскому пути. Некоторые из них украшены композициями на
бронзовой ажурной рукояти стального кресала, напоминающи-
ми, по мнению Г. Ф. Корзухиной, сцену скандинавской мифоло-
гии «Óдин и вороны» (Корзухина 1977:156–159). Такое кресало
найдено в Прикамье, а в Суздале среди коллекции варяжских ве-
щей XI в. обнаружены две круглые подвески: на одной изображен
Один с воронами, на другой в орнаментальную кайму включена
руническая надпись, указывающая на принадлежность вещи не-
коему Олаву (Кирпичников и др. 1986:266). «Один и вороны» —
распространенный сюжет на наконечниках ножен, кресалах эпох
Вендель и викингов (Хлевов 2002:210, 220).

Включенность Волго-Камского перекрестка — Волжской
Булга рии — в Балто-Каспийский путь норманнов иллюстрирует-
ся известным описанием Ибн-Фадлана работорговли русов и по-
хорон руса в Булгаре на Волге (Атиле) в 921–922 гг. (Заходер
1962:53–59). И век спустя, несмотря на оттеснение Балто-
Каспийского пути Балто-Понтийским, старая Волжская маги-
страль оставалась в поле зрения норманнов. В 1029 г. князь
Ярослав Мудрый и его жена Ингигерд предложили изгнанному
из Скандинавии норвежскому конунгу Олаву Толстому (впослед-
ствии Святому) стать правителем страны Вульгарии, которая, по
словам Ярослава, «составляет часть Гардарики, и народ в ней не-
крещеный» (Стурлусон 1980:335, 340). Олав предпочел вернуться
в Норвегию, где погиб в битве под знаменами христианства (ина-
че геополитическая карта Восточной Европы могла бы выглядеть
иначе). Страна Вульгариа (Vúlgáríá, Valgaria, Vvlgaria, Wlgar/i/a)
обычно отождествляется с Волжской Булгарией (Metzenthin
1941:121; Hollander 1964:483). Правда, в российской историогра-
фии со времен Н. М. Карамзина на это принято возражать, что в
то время Булгария не была частью Руси, и Ярослав не мог пред-
лагать Олаву чужие владения. Возможно, Ярослав действительно
предлагал Олаву не Волжскую Булгарию (которая к тому време-
ни была уже страной ислама), а пограничное с ней волжское про-
странство.

В любом случае этот эпизод примечателен как «проект колони-
зации», пусть и неудавшийся. Мотивация Ярослава могла сложить-
ся из ряда обстоятельств: (1) помощь норвежскому королю-изгою
как возвращение долга норманнам, трижды ут верж давшим его на
княжении в склоке с братьями; (2) желание обрести на «диком вос-
токе» соседа-правителя в лице скандинавского короля-христиани-
на; (3) стремление избавиться от беспокойного гостя, бывшего не-
когда женихом Ингигерд. Основанием же мотивации была
убежденность Ярослава в том, что Волжский путь — испокон веку
норманнское пространство и всякое утверждение на нем норманн-
ского господства — дело благое и правое. Подобная «норманнская»
точка зрения усиливалась апологией христианизации, свойствен-
ной обоим конунгам. Подчеркнутая в высказывании Ярослава, она
в те времена освящала любой захват с целью приведения некреще-
ного народа в лоно истинной церкви.

Путь «из варяг в бьярмы» (Северный морской путь), открытие
которого приписывается норвежцу Оттару, установился в конце
IX в. Вслед за Оттаром, обогнувшим Нордкап и посетившим
страну бьярмов, двинулись другие викинги. Большая сага об
Олаве Трюггвасоне (в рукописи Flateyjarbók) упоминает Хаука
Длинные Чулки, посланного конунгом Харальдом Прекрасно-
волосым «на север в Бьярмаланд, чтобы добыть меха» (Джаксон
1991:136). Этот арктический путь в Бьярмию назывался «фин-
ским». Был и балтийский — «шведский» — путь, которым швед-
ский конунг Эйрик, прослышав о рейде Хаука в Бьярмию, отпра-
вил туда своего викинга Бьёрна Чернобокого (Тиандер
1906:426–430). Сага о шведском конунге Стурлауге Трудолюбивом
повествует о его походе в Бьярмию, битве с конунгом бьярмов
Раундольвом, победе и подчинении Бьярмии. Сага о Хальвдане
рассказывает о том, как норвежский конунг провел на Восточном
пути шестнадцать лет, подчинив Ладогу и Бьярмию (Глазырина
1996:157–159). Судя по сагам, за Бьярмию конкурировали нор-
вежские и шведские викинги, а в Ладоге арктический и балтий-
ский пути замкнулись в «северное кольцо».

Ключевую роль в «северном кольце» играло Белоозеро.
Белозерская весь значится в числе племен, призывавших варя-
гов. Не случайно здесь встал один из трех форпостов братьев-ва-
рягов — археология подтверждает появление на Белоозере нор-
маннов во второй половине IX в. (городище Крутик). Одновременно
в истоках Шексны, в низменной местности, возникло славянское
селение Белоозеро (Седов 1999:206, 208, 209).2 В очередной раз
русо-словенский альянс оказался механизмом колонизации.
В русской колонизации Беломорья «северное кольцо» викин-
гов сыграло путеводную роль. В очередной раз скандинаво-сла-
вянский симбиоз-в-движении привел к переселению ильменских
словен по путям, проторенным мореходами-норманнами. Своими
походами в Бьярмию викинги-ладожане открыли путь русскому
заселению Севера, по которому вслед за ними прошли новгород-
цы, которые сами были «от рода варяжьска». Памятниками со-

вместных северных путей скандинавов и северных славян можно
считать древнейшие волоки в «Заволочье» (Онежско-Двинские
земли), названия которых — Немецкий (Вытегра–Ковжа) и
Словинский (Словянка–Порозовица) — говорят о варяго-словен-
ском движении (Любавский 1996:204). Области контроля норман-
нов стали данническими владениями новгородцев, а скандина-
вская «Бьярмия» была переозвучена в новгородскую «Пермь»
(первоначально Пермью звались области «Колопермь» на Коль-
ском полуострове и «Старая Пермь» в Подвинье).3 Символом тра-
диционной, уходящей во времена викингов связи между
Поволховьем и Подвиньем осталось созвучие названий столиц
Северной Руси и Русского Севера — Hólmgarđr (Новгород) и
Холмогоры.

Третьей магистралью, исходившей из Ладоги, был путь «из
варяг в греки», шедший в противоположную от Бьярмии сторону.
Судя по тому, как изначально Рюрик простроил силовую линию
своих владений — от Изборска (Трувор) через Ладогу к Белоозеру
(Синеус), южное направление было для него «чужим»; туда дви-
нулись на вольный промысел Аскольд и Дир и нашли на Днепре
селение Киев, платящее дань хазарам. Археология Ладоги и
Рюрикова городища показывает, что формирование центров вла-
сти, торговли и ремесла началось на Севере раньше, чем в
Среднем Поднепровье (Макаров 2012:455).

На южном от волховских гардов направлении ключевая роль в
IX в. принадлежала Гнёздову на перекрестке путей по Волхову,
Двине и Днепру. Сочетание локальных (металлообработка, судо-
строение) и магистральных (международная торговля, военное
дело) функций, равно как устойчивый контакт пришлых скандина-
вов и местных кривичей, позволяет видеть в Гнёздове крупнейшее
«гнездо» руси на пути «из варяг в греки». Местные кривичи были
участниками призвания Рюрика и союзниками Олега в его походе.
Гнёздовский гард, наряду с Рюриковым городищем (ранним
Новгородом), стал колыбелью новой славяноязычной верхнерус-
ской культуры. Расцвет Гнёздова, как и волжских гардов, пришелся
на Х в., а закат — на середину XI в., когда неподалеку от него под-
нялся славяно-русский Смоленск (Лебедев 2005:227, 481, 482).

Киев по возрасту приходится младшим братом Ладоге,
Рюрикову городку и Гнёздову, а «матерью городов русских» он
был назван позже, когда стал христианской столицей Руси. В вер-
ховьях Днепра варяги расположились в начале IX в., в среднем те-
чении — во второй его половине. Прежде, в V–VIII вв., на Горах
Киевских существовали разрозненные поселения, центральным из
которых было городище на Старокиевской горе. Во второй полови-
не IX в., в соответствии с летописными событиями, начался рост
киевского посада на Подоле, а к концу века в Киевском некрополе
появились скандинавские курганы и погребения воинов с конем и
оружием (Лебедев 2005:549, 561). Два поколения (считая поколе-
ние за четверть века) понадобилось варягам для продвижения от
волховских порогов к днепровским. Киев обязан своим укрупнени-
ем Игорю, которого Олег оставлял на время походов и который
был более удачлив в сидении, чем в движении, а особенно Ольге,
превратившей город в семейное гнездо и очаг христианства. Не
случайно Киев (Kænugarđr) не упоминается ни в рунических над-
писях, ни в скальдических стихах норманнов IX–XII вв., а в коро-
левских сагах назван лишь в «Пряди об Эймунде».

За три века движения руси по Восточному пути, с 750-х по
1050-е гг., варяжские князья постоянно утверждали свою власть
походами с севера на юг: (1) Рюрик, прибыв из-за моря, двинулся
с севера (Ладоги) на юг (Ильмень); (2) Аскольд и Дир, отпросив-
шись у Рюрика в Царьград, прошли с севера на юг и овладели се-
лением под названием Киев; (3) Олег походом с севера на юг за-
хватил пространство от Ладоги до Киева; (4) Святослав в отрочестве
княжил в Новгороде, затем отправился воевать на юг; (5) Владимир
походом с севера на юг захватил власть, одолев братьев с помощью
варягов; (6) Ярослав с помощью варягов походами с севера на юг
трижды захватывал и утверждал свою власть.

Святослава и Ярослава разделяет поколение, но за это время
изменился ритм жизни князей: подвижная воинственная русь
остановилась и осела, превратившись в государство Русь.
Ярославу не передалась легкая походка его деда. На Царьград он
не ходил, завоеваниям предпочитал матримониальную между-
народную политику, «любил церковный устав» и книги, строил
города и храмы, в том числе заложил в 1037 г. «город великий
Киев» со златыми вратами и храмом Софии.

В XII в. варяжские пути постепенно замирают. На севере место
Ладоги занимает Новгород, и уже новгородцы совершают даль-
ние поездки по Бьярмии-Перми. На юге и востоке движение нор-
маннов слабеет и замещается встречным воздействием Киева и
Булгара. Существенную роль в смене мотиваций и остановке дви-
жения норманнов сыграло христианство, «осадившее» северных
воинов-торговцев и изменившее их отношение к иным землям и
народам. На Руси сменился вектор движения: оно пошло в проти-
воположном направлении — с юга на север. Его генератором стал
Киев, а мотивационно-деятельностной основой — христианство.
Последовавшая «феодальная раздробленность» стала следствием
остановки пути: варяги осели, магистраль иссякла, динамичная
прежде Русь распалась на статичные локальные княжества.

«От рода варяжьска»

В Лаврентьевской летописи под 862 г. «первыми насельника-
ми» северных городов, которыми «обладал Рюрик», называются:
в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря,
в Белоозере — весь, в Муроме — мурома (ПСРЛ Т. 1 1926:20). По
отношению к этим городам варяги характеризуются как «наход-
ники». В словах «насельники» и «находники» просматриваются
характеристики локальной и магистральной культур, свойствен-
ные, соответственно, местным сообществам и связующей их
мобильной элите. Корни «сел» и «ход», различающие эти роли,
внятно обозначают оседлость и подвижность участников этого
взаимодействия.

В том же фрагменте летописи есть разъяснение: «ти суть людье
Новогородьци от рода Варяжьска, преже бо беша Словени». Эта
фраза породила историографические муки: кто же все-таки нов-
городцы — варяги или словене? Многих комментаторов почему-то
смущает прямо следующий из летописного сообщения сценарий
смешения насельников-словен и находников-варягов под общим
именем «новгородцы». Между тем именно метисация норманнов,
славян и финнов была механизмом образования новой общности
и новой культуры с участием насельников и находников.

Помимо названий церквей (Варяжская на Торгу, Святого Олава)
и улиц (Варяжская, Иворова) варяжский профиль Новгорода от-
крывается в именах знати — Якун (сканд. Hákon), Ивор (сканд.

Ivar) и др. А. А. Молчанов (1997) допускает, что упоминаемый в ле-
тописи под 1096 г. новгородец Гюрята Рогович происходил из нор-
маннской знати — его отцом был Рог(волод), сын Эйлива, внук га-
утландского и ладожского ярла Рёгнвальда. А. А. Гиппиус возводит
к тому же скандинавскому корню, наряду с Гюрятиничами, бояр
Михалковичей и Мирославичей, которые не случайно роднились
с Рюриковичами (Петр Михалкович выдал дочь за князя
Мстислава Юрьевича в 1155 г., а Якун Мирославич — за Ростислава
Мстиславича в 1176 г.). «Женитьба князя на боярской дочери —
явление экстраординарное для русского княжеского дома и (ка-
кова бы ни была политическая подоплека таких браков) несо-
мненно требовавшее какого-то генеалогического оправдания.

Происхождение невест от Рёгнвальда Ульвссона, состоявшего в
родстве с несколькими скандинавскими монархами, вполне мог-
ло составить такое оправдание» (Гиппиус 2006:102).
Потомки одного только Рёгнвальда Ульвссона составили боль-
ше половины новгородских посадников XI–XIII вв. К их числу мог-
ли относиться и посадники Ладоги, в том числе Нежата Твердятич,
Михаил Федорович, Семен Михайлович (Мусин 2002:83, 84).
Первым избранным на вече новгородским епископом в 1156 г. стал
Аркадий из рода Михалковичей (Гиппиус 2006:100–106). Между
тем не только ярл Рёгнвальд оставил след в генофонде Новгорода.
Если вспомнить о скандинавских корнях самих Рюриковичей,
то присутствие «рода варяжьска» в Новгороде приобретет вид
впечатляющего факта. Традиция киевского княжеского дома от-
правлять старших сыновей на княжение в Новгород может рас-
сматриваться как своего рода возвращение к очагу. И помощь,
которую обретали в варягах Рюриковичи, тоже была «родной»,
как и встречная поддержка скандинавских конунгов, находив-
ших приют в Новгороде-Хольмгарде (Олав Трюггвасон, Олав
Толстый, Харальд Суровый и др).

В королевских сагах часто упоминаются Новгород (Hólmgarđr)
и Ладога (Aldeigjuborg), тогда как прочие русские города (Киев,
Полоцк, Суздаль) — лишь по два раза (Джаксон 1991:119, 145).
Судя по сагам, из всех русских городов Хольмгард пользовался
особым вниманием и расположением норманнов. Именно в
Новгород отсылал захваченные в Средиземноморье трофеи
вождь византийской дружины верингов Харальд Суровый.

Все имущество, какое он добыл и в каком не нуждался для
того, чтобы содержать себя, он посылал с верными людьми на
север в Хольмгард на хранение к Ярицлейву [Ярославу] ко-
нунгу, и там скопились безмерные сокровища…

Когда Харальд прибыл в Хольмгард, Ярицлейв принял его от-
менно хорошо. Он провел там зиму и получил в свое распоря-
жение все то золото, которое прежде посылал туда из
Миклагарда [Константинополя], и самые разные драгоценно-
сти. Там было столько добра, сколько никто в Северных
Странах не видал в собственности одного человека…
В ту зиму Ярицлейв конунг выдал свою дочь [Елизавету] за
Харальда… (Стурлусон 1980:405, 411).

Как видно, конунг Харальд считал Хольмгард более надеж-
ным местом хранения сбережений, чем родная Скандинавия.
Позднее Харальд выторговал у конунга Магнуса половину
Норвегии в обмен на половину привезенных из Хольмгарда со-
кровищ. Более того, в Хольмгарде его ждали не только богатства,
но и невеста — дочь князя Ярослава Елизавета (так героя обычно
ждет невеста «в родной стороне»).
Поскольку не один Харальд хранил сокровища в Хольмгарде, не
удивительно, что Новгородская земля обильна норманнскими кла-
дами, из которых самый большой весом 100 кг был обнаружен на
реке Ловать в 170 милях от Новгорода, в то время как самый боль-
шой клад из найденных в Швеции (Сконе) весил менее 9 кг (Сойер
2002:131). Однако наследием Новгорода «от рода варяжьска» были
не только трофейные сокровища, но и умение их добывать.

В скандинавских сагах Хольмгард запечатлен как междуна-
родное торжище. В «Легендарной саге об Олаве Святом» он на-
зван kaupbær ‘торговый город’ (в «Гнилой коже» — kauptún); из
дюжины древнерусских городов, упоминаемых в сагах, это опре-
деление применяется только к Новгороду (Джаксон 1991:164, 165).
Показательна сцена на новгородском рынке, в которой участвует
малолетний норвежский королевич Олав Трюггвасон.
Однажды Олав сын Трюггви был на рынке [Хольмгарда]. Там
было много народу. Тут он узнал [эста-викинга] Клеркона, ко-
торый убил его воспитателя Торольва Вшивая Борода. У
Олава был в руке топорик, и он ударил им Клеркона по голове
так, что топорик врезался в мозг, и сразу же побежал домой и
сказал Сигурду, своему дяде, а Сигурд сразу же отвел Олава в

дом жены конунга [Вальдамара — князя Владимира] и рас-
сказал ей, что случилось. Ее звали Аллогия. Сигурд попросил
ее заступиться за мальчика. Она отвечала, посмотрев на маль-
чика, что нельзя убивать такого красивого мальчика, и велела
позвать к себе людей во всеоружии (Стурлусон 1980:101).

Атмосфера международной ярмарки, где могли по случаю за-
теряться или встретиться гости из Скандинавии, в том числе
члены королевской семьи, соответствует норманнскому восприя-
тию Новгорода-Хольмгарда как «города-торжища» (kaupbær,
kauptún). Примечателен и почтительный тон скандинавского
сказителя, в котором описываются последовавшие за убийством
события и их правовая подоплека.

В Хольмгарде господствовал такой нерушимый мир, что, со-
гласно закону, всякий, кто убил человека, не объявленного
вне закона, должен быть убит. Поэтому, следуя обычаю и за-
конам, весь народ бросился на поиски мальчика. Тут стало из-
вестно, что он в доме жены конунга, где много людей во всео-
ружии. Сообщили конунгу, и он явился со своей дружиной,
чтобы воспрепятствовать кровопролитию. Было заключено
перемирие, а потом и мировая. Конунг назначил виру, и
Аллогия выплатила ее. С этих пор Олав жил у жены конунга,
и она очень любила его. В Гардарики было законом, что люди,
которые были конунгами по рождению, не могли оставаться в
стране без разрешения конунга… Она добилась своими угово-
рами того, что конунг обещал помощь. Он взял Олава под
свою защиту, и Олав был у него в таком почете, в каком подо-
бает быть конунгову сыну (Стурлусон 1980:101).

Скандинавов трудно удивить законностью, но по тону саги вид-
но, что сказитель склоняет голову перед законом Новгорода (ниче-
го подобного о скандинавских городах саги не говорят). Закон
Хольмгарда выше власти князя и конунга, он также вне этнических
предпочтений: наказание полагается за убийство чужака, эста
Клеркона. Суровый закон вмешивается даже в узы князя и княги-
ни: жена платит мужу виру как условие умиротворения горожан.
Тут же следует пассаж об условиях пребывания конунга в Гардарики.
В пересказе Снорри Стурлусона закон Хольмгарда выглядит чуть
ли не «скандинавской мечтой», осуществленной норманнами за
пределами родины.

Правовой этюд из саги об Олаве Трюггвасоне относится ко вре-
мени княжения в Новгороде Владимира Святославича — за поко-
ление до «Русской правды». По существу Ярослав принял Правду
как данность, а не как нововведение, и в ее принятии повинны все
те же варяги все в том же Новгороде. Нашумевший конфликт
1015 г. между варягами и новгородцами случился, как известно,
из-за того, что призванные Ярославом заморские воины слишком
по-хозяйски вели себя в Новгороде, «насилие деяти на мужатых
женах». В ответ новгородцы побили варягов на Поромоне дворе,
за что князь, собрав дружину, посек мстителей (НПЛ 1950:74).
Историки советско-материалистической школы сочли наси-
лие над женами частным поводом, за которым кроются более ве-
сомые основания конфликта — классовая борьба и «увеличение
повинностей с населения» на содержание варяжского войска
(Черепнин 1965:132; Буганов 1986:14, 15). Однако свободный от
марксистской учености летописец указал на главную во все вре-
мена причину межэтнических столкновений — контроль над со-
циальным пространством, в котором «право на женщин» имеет
первостепенное значение.

Гнев Ярослава на новгородцев и его заступничество за варя-
гов обычно объясняют сложностью ситуации: варяжская дружи-
на была его опорой в чудом не состоявшемся (вернее, отложен-
ном) столкновении с Киевом: князь-отец Владимир уже собирался
в поход на Новгород за своеволие сына и неуплату «урока», но
скоропостижно умер. Следом старший княжич Святополк пере-
бил братьев, о чем Ярослава известила сестра Предслава букваль-
но в ночь избиения новгородцев. На следующий день Ярослав
«сътвори вече на поле» и начал речь словами: «Любимая моя и
честная дружина». Покаявшись в охватившем его накануне «без-
умии», он призвал свою рать («братие») к походу на Святополка,
и, словно забыв о случившемся побоище, на Киев в одном строю
двинулись три тысячи новгородцев и тысяча варягов.

Как видно, конфликт между варягами и новгородцами (по-
томками варягов) был делом дружины, и военный поход быстро
замял распрю. Однако сразу после взятия Киева Ярослав вручил
новгородцам, помимо платы за успешную рать (по 10 гривен),
«правду Рускую» — по существу «ратную правду», начинающую-
ся со слов «убиет муж мужа» и продолжающуюся перечислением

условий обиды и мзды для варягов, колбягов, русин, словен, гри-
дин, мечников, купцов, ябетников и других новгородцев.

В следующем драматическом эпизоде, когда Ярослав в июле
1018 г. был разбит Болеславом и бежал в Новгород, «хотяше бежа-
ти за море», новгородцы во главе с посадником Коснятином по-
секли его ладьи, собрали всем миром деньги и сами пригласили
варяжскую рать (ПСРЛ Т. 1 1926:144). Частота конфликтов и при-
мирений, свойственная как викингам, так и новгородцам, не ис-
ключала, а регламентировала их много сто ронние связи.

Дети скандинаво-славянского альянса из числа новгородцев
обладали сдвоенной идентичностью. Как всякие полукровки и,
тем более, жители полиэтничного города-торжища, они с дет-
ства владели искусством этнодиалога, что предопределяло их
успех в расширении сети коммуникаций и партнерства в обшир-
ных варяго-новгородских владениях. Носитель сложной иден-
тичности, к тому же мотивированный тремлением к самоутверж-
дению в ситуации пограничья или трансграничья, способен на
смелые действия и преобразования (о чем свидетельствует персо-
нальный опыт Владимира Святославича на Руси, Вильгельма
Завоевателя в Англии, Пржемысла Отакара в Чехии). Такой же,
только коллективный, потенциал был свойствен метисному сооб-
ществу новгородцев, создавших свое деятельностное простран-
ство на основе собственных мотиваций. Всему этому способство-
вало элитное самосознание «от рода варяжьска».

Рост и расцвет Новгорода означал не просто переход от нор-
маннской культуры к славянской. На Волхове произошел синтез
локальной (славянской) и магистральной (норманнской) культур.
Сдвиг варяжской резиденции из Ладоги в Новгород (первона-
чально Рюриково городище), т. е. из низовий Волхова в его верхо-
вья, означал становление новой системы отношений и новой
культуры, ориентированной уже не на морские, а на речные пути.
Если Ладога замыкала кольцо морских путей, то варяжский горо-
док на Ильмене связывал сеть речных путей. Ладога была восточ-
ной гаванью «морских кочевников», Новгород стал столицей
«речных кочевников». Переход Рюрика через Волховские пороги
из Ладоги на Ильмень имел эпохальные последствия, поскольку
привел к сложению магистральной северорусской (новгородской)
культуры.

Новгородская культура обладала преимуществами обеих ма-
теринских культур — варяжской мобильностью и славянской
цепкостью. Символом ее движения стал ушкуй (речное судно), а
оседлости — хоромы (большой дом). Пиратским стилем новго-
родские ушкуйники напоминали викингов, и само прозвание
ушкуйник в значении «ладейный человек» по смыслу идентично
обозначению варяжской корабельной дружины словом русь.
В новгородской деятельностной схеме переплелись норманнская
магистральность (дальняя торговля, сбор дани и военный про-
мысел) и славянская локальность (комплекс местных произ-
водств, экологических, социальных и сакральных обычаев). Ее
нордический стержень сохранил викингский алгоритм контро-
ля над обширным социальным пространством: приоритет част-
ных проектов с созданием сетей партнерства; мобильность эли-
ты на водных путях в сопровождении «попутчиков»; война,
дань, торг и брак как система коммуникации с местными племе-
нами; вечевая демократия с призваниями-изгнаниями военных
вождей.

Новгородская культура окрепла и к XIII в. заместила культуру
викингов на северо-востоке Европы. Во всяком случае, новгород-
цы не только установили контроль над принадлежавшими пре-
жде викингам землями Приладожья и Бьярмии, но и совершали
набеги на Скандинавию. Например, в августе 1187 г. столица
Швеции Сигтуна подверглась разгрому со стороны карел и, судя
по всему, новгородцев; при этом архиепископ Уппсалы был убит,
а храм и город опустошены (среди трофеев оказались бронзовые
врата шведского храма, украсившие одну из церквей Новгорода).

Вечевой человек

Новгород выглядит изгоем русско-российской истории на
фоне всепоглощающей идеи централизации. Север и Юг варяж-
ской Руси предстают разнозаряженными полюсами в отношении
власти: Новгород отталкивает князей, Киев их притягивает; в
Новгороде укрепляется народовластие, в Киеве, Владимире и
Москве — княжеское единовластие; Новгород видит социальный
идеал в служении князя, Москва — в служении князю. В Нов-
городе и Москве одни и те же слова «боярин», «отчина», «госу-
дарь» имеют разный смысл.

Эти полюса демократии и автократии на Руси — не вариации
общего алгоритма власти, а цивилизационно различные основа-
ния. Характерная черта новгородцев — вечевой нрав — таинство
для тоталитарного и бюрократического мышления. В москов-
ской трактовке новгородское вече всегда выглядит буйством тол-
пы. На самом деле вече — не драма, а быт, не бунт, а самость.
Князь и холоп хорошо понимают друг друга, но отторгают ценно-
сти вечевого человека; и, наоборот, вечевые люди не в ладах со
статусно-иерархической зависимостью тоталитарных людей.

Изначальная самобытность Новгорода связана с западным (бал-
тийским) происхождением основавших его колонистов — северных
славян и норманнов, а также с их долговременным взаимодействи-
ем с местным прибалтийско-финским населением. Будучи попут-
чиками в освоении нового пространства, норманны и славяне обра-
зовали слаженный альянс: в варяжско-славянской колонизации
Ладоги и Волхова не было барьера между завоевателями и завое-
ванными, как на юге Руси. Деятельностная схема новгородца состо-
яла не в подчинении других, а в создании сети партнерства.
В документах Ганзы вече переводится как ding — по созвучию
и аналогии со скандинавским thing (тинг). Сходство скандинав-
ского тинга, русского веча и финского кэрая4 как народного со-
брания и волеизъявления естественно во взаимной адаптации
этнотрио Северной Руси. Вероятно, варяжский тинг не учредил, а
лишь укрепил славянские и финские устои народовластия. В са-
мой Скандинавии эта норма (например, право свейского тинга
taga ok vraka konongr — «принять и согнать конунга») со време-
нем была урезана королями-объединителями — Харальдом
Прекрасноволосым, Эйриком Победоносным и их последователя-
ми. А на окраинах викингской ойкумены (например, в Исландии
и Новгороде) верховная власть по-прежнему реализовалась через
народное собрание (тинг, вече).

Шведский исследователь Ю. Гранберг отметил, что в древне-
русских источниках слово вече встречается с 997 г. (при осаде пе-
ченегами Белгорода) по 1518 г. (в упоминании о псковском вече-
вом колоколе). По его наблюдениям, источники не характеризуют

вече как форму или орган высшей власти. В «ранний период»
(997–1185) вече собиралось при осаде города и приближении вра-
га, для важных оповещений или служило формой мятежа; в это
время «вече» обозначало «собрание горожан в критической ситу-
ации, когда они не могли положиться на своего князя». В «сред-
ний период» (1193–1446) большинство упоминаний о вече связано
с Новгородом — со случаями городских собраний, мятежей и кон-
фликтов, а также избрания по жребию архиепископа. В «поздний
период» (1454–1518) вече упоминается в связи с собранием горо-
жан для сообщения важных известий, в том числе при разрыве от-
ношений Пскова с Новгородом по настоянию Москвы в 1477 г., для
утверждения мирных договоров, вручения даров, назначения вое-
вод, выслушивания послов. В целом автор приходит к заключе-
нию: «Слово вече обозначает просто собрание жителей города —
городской общины… много горожан… влияние и сила веча
заключалась просто в возможностях большой толпы, в ее непред-
сказуемости и стихийности». Разнообразие функций и действий
веча не впечатляет Ю. Гранберга, и на протяжении всей книги он
повторяет как заклинание: вече — не политический институт
(Гранберг 2006).

Действительно, вече в южных городах (Белгороде Киевском,
Владимире Волынском, Звенигороде Галицком, Киеве) имело
мало общего с устойчивым институтом и напоминало стихию тол-
пы. Однако в случае с Новгородом заметно отличие: под 1148 г.
Ипатьевская летопись повествует о прибытии князя Изяслава
Мстиславича в Новгород для призвания в поход новгородского
войска. Князь и новгородцы обмениваются любезностями: новго-
родцы встречают князя на подступах к городу «за три днища»;
княжич Ярослав посещает обедню в Святой Софии; Изяслав созы-
вает новгородцев «от мала до велика» на обед, где «веселишася
радостью великою». Лишь наутро «пославъ Изя славъ на Ярославль
двор; и повеле звонити вече», на котором новгородцы и псковитя-
не дали князю согласие на совместную рать (ПСРЛ Т. 2 1843:40).
По обходительности диалог князя с новгородцами имеет мало
общего с полюдьем и даже вейцлой (пиром, устраивавшимся
скандинавской знатью в честь конунга или ярла). В стиле парт-
нерства выдержан и диалог веча с князем Мстиславом Удатным
в 1214 г.

Мьстислав же созвони вече на Ярославле дворе и поча звати
новгородци к Кыеву на Всеволода на Чермьнаго. Ркоша ему
новгородци: «камо, княже, очима зриши, тамо и мы главами
своими вержем». И поиде князь Мьстислав с новгородци к
Кыеву месяца июня в 8… и доидоша Смолнеска, и бысть расп-
ря новгородцом [с] смолняны, а по князи не поидоша. Князь
же, целовав всех, поиде, поклонивъся; новгородци же, ство-
ривше вече о собе, и почаша гадати. И рече Твердислав посад-
ник: «братье новгородци, якоже преже сего страдале деде и
отци за Рускую землю, тако, братье, и мы поидем по своем
князи» (ПСРЛ Т. 3 1950:251, 252).

Примечательно, что вече проводится не на городской площа-
ди, а в военном походе. Мстислав не корит новгородцев за расп-
рю, а «целует всех», кланяется и отправляется дальше восвояси,
предоставляя новгородцам самим решать вопрос об участии в
походе. Плоды дружественной дипломатии не заставляют себя
ждать и выражаются в патриотической тираде посадника
Твердислава. Однако речь идет не о служении князю, а о «стра-
дании» за Русскую землю. Впрочем, иногда «походное вече» вы-
глядит неуклюже, как об этом с досадой повествует С. М. Соловьев,
описывая рейд новгородцев на помощь ладожанам в 1227 г., когда
те бились с ямью (финнами) на Ладоге.
…что же делали в это время новгородцы? Они стояли на Неве
да вече творили, хотели убить одного из своих, какого-то
Судимира, да князь [Ярослав Всеволодович] скрыл его в своей
лодье, потом возвратились домой, ничего не сделавши
(Соловьев 1 1988:622).

Походное вече — не административный институт вроде рату-
ши, которого упорно доискивается в Новгороде шведский исто-
рик Ю. Гранберг: это стиль диалога, свойственный новгородцам
и используемый ими в ответственных ситуациях, включая воен-
ные походы. Это способ принятия решений, когда индивидуаль-
ный мотив через сход преобразуется в общее действие. Летописи
пестрят выражениями «новгородцы сказали», «новгородцы ре-
шили», и нелегко представить, как достигается это согласование,
если не велением князя или посадника. Вече генерирует иное по
природе согласование персональных мотивов в общем решении/
действии. Как и следует из популярной этимологии веча от «ве-

щать», оно основывается на высказывании, убеждении и согласо-
вании, и вечевой человек владеет этими приемами в активе и
пассиве (убедителен и убеждаем и т. д.). Несмотря на социаль-
ность, вече опирается на персональную волю, и каждый новгоро-
дец носит вече в себе и олицетворяет его.

В сценах тинга и веча нередко просматриваются персональ-
ные мотивы, обретающие социальный резонанс. Сага о Харальде
Серая Шкура повествует о приезде конунгов Харальда и Сигурда
в Вёрс, где они созвали тинг бондов. «На этом тинге бонды на-
бросились на них и хотели их убить, но они спаслись и пустились
прочь». Причиной «бунта» стало сластолюбие Сигурда Слюны,
который, попировав в доме херсира Клюппа в отсутствие хозяи-
на, вошел ночью к его жене Алов и «лег с ней против ее воли».
Позднее херсир Клюпп настиг конунга-насильника и пронзил
его мечом, поплатившись за это собственной жизнью (Стурлусон
1980:95, 96).

Нечто подобное взбудоражило новгородское вече в 1418 г. Не
вполне ясно, как боярин Данил Божин обидел жену некоего
Степанка, но «наученный дьяволом» (по словам летописцев)
муж набросился на боярина, вопя: «О друзи! Пособьствуйте ми
на злодея сего!» На вопль, как на колокол, собралось разъярен-
ное вече, избившее боярина до полусмерти и сбросившее его в
Волхов (в побоях неистовствовала и обиженная женщина).
Проплывавший мимо рыбак людин Личко спас Данила, подо-
брав его в свой челн, что еще больше распалило толпу. Народ
ринулся громить дом рыбака, а тем временем Данил, обретя под-
могу и пылая местью, захватил Степанка. В ответ на Ярославом
дворе зазвонил вечевой колокол, и собравшиеся люди, уже в до-
спехах, двинулись разорять дома Данила и его соседей на
Космодемьянской улице. Те воззвали о помощи к архиепископу,
передав ему Степанка, и владыка направил возмутителя спокой-
ствия на вече, отрядив туда же архимандрита Варлаама с миро-
творческой миссией. Усилиями владыки, архимандрита, посад-
ника и тысяцкого ссора, едва не переросшая в общегородское
побоище, была замята (ПСРЛ Т. 3 1950:95; 408–410).

Любители классовой борьбы уловят в треугольнике Данил —
Степанко — жена Степанки признаки извечного противо стояния бо-
ярства и черни; историки Новгорода рассмотрят в нем пресловутую

враждебность Торговой и Софийской сторон. Но для понимания
вечевого нрава важнее другое — цепь реакций, исходящая от
обычного человека и охватывающая, как снежный ком, весь го-
род. На самом деле классовости в происшедшем не больше, чем в
любой обыденности: не из классовых побуждений боярин Данил
посягнул на жену Степанка, а она яростно била его на городской
площади; из волховских вод боярина спас рыбак, который по ста-
тусу ближе Степанку, а соумышленники Степанка нашли опору в
посаднике и тысяцком — боярах.

В вече по цепочке персональных мотивов и связей действует
механизм родства–соседства–дружбы, реализующийся не в сум-
ме индивидуальных интересов, а их ситуативном дизайне.
Главное отличие веча от других «масс» (паствы, армии) состоит в
том, что его поведение складывается из цепочки персональных
импульсов и согласований, а не определяется велением свыше.
Вспышки страстей открывают эмоциональную среду веча.
Выражения «сотворити вече», «почаша вече деяти», «слышати
вече» передают живой до непредсказуемости характер народо-
властия. Кроме того, вечевая практика предполагает обильную
коммуникацию за пределами собрания людей, и эта информаци-
онная сеть тоже составляет ауру и жизнь веча, хотя обычно оста-
ется за рамками летописей.

Живость веча допускает изменчивость его настроения, доходя-
щего порой до исступления, и тогда вече ведет себя как разъярен-
ная толпа, творящая самосуд, сметающая князей, посадников, бояр.
В 1316 г. при приближении к Новгороду князя Михаила тверского
с низовским войском предатель Игнат Беск, «перевет державший к
Михаилу», был избит на вече и сброшен с моста в Волхов.

Новгородцы в 1346 г. «позвониша вече» и убили на нем бывшего
посадника Остафью Дворянинца за то, что он «лаял» и называл
«псом» Ольгерда литовского. Псковитяне в 1463 г. «с степени съпх-
нули» князя Владимира Андреевича, а в 1486 г. убили на вече по-
садника Гавриила. В этих случаях «вечник» звучит как «мятеж-
ник». Однако вече далеко не всегда мятежно. В диалогах с
Мстиславом Удатным оно поддерживает князя — в 1215 г. Мстислав
и новгородцы целуют на вече крест друг другу «и в живот и в
смерть», а уходя на другое княжение (Киев, Галич), Мстислав соби-
рает вече и извещает новгородцев: «вы вольни в князех».

Эпизоды противостояния различных концов города, их сгово-
ры, брани, сечи, а затем скорые примирения показывают, что
Новгород жил в динамике расхождения–схождения позиций, их
ситуативного регулирования. В 1218 г. разыгралась показательная
для веча сцена. На посадника Твердислава поднялись жители
Торговой стороны и Неревского конца, а в его поддержку высту-
пили Людин конец и Прусы, «и так были веча по всю неделю».
К. Цернак видит в них переговоры (Zernack 1967:159), Ю. Гран-
берг — мобилизацию вооруженных группировок (Гранберг
2006:57). Князь Святослав прислал своего тысяцкого на вече с за-
явлением, что вины на Твердиславе нет, но все же отнял у него
посадничество. В ответ Твердислав заявил вечу: «Тому есмь рад,
оже вины моей нету; а вы, братье, в посадничестве и в князех».
Судя по реакции веча, князь выступил невпопад, а посадник —
кстати. Новгородцы разных концов собрали общее вече и, забыв
распри, дали дружную отповедь Святославу: «Княже, оже нету
вины его, ты к нам крест целовал без вины мужа не лишити; а
тобе ся кланяем, а се наш посадник, а в то ся не вдадим» (ПСРЛ
Т. 3 1950:58, 59, 259, 260).

В принятии решений вече не лишено эмоций и страстей, но
иногда скрупулезно в подборе свидетельств. В 1270 г. после убий-
ства Иванка и бегства на Городище приспешников князя Ярослава
новгородцы «взяша домы их на разграбление и хоромы разнесо-
ша», а на вече выразили претензии, изложенные в посланной
князю грамоте: «Чему еси отъял Волхов гоголными ловци, а поле
отъял еси заячими ловци; чему взял еси Олексин двор
Морткинича; чему поимал еси серебро на Микифоре Манускиничи
и на Романе Болдыжевичи и на Варфоломеи; а иное, чему выво-
дишь от нас иноземца, которыи у нас живут». Перечислив «вины»
князя, вече выносит вердикт: «ныне, княже, не можем терпети
твоего насилья; поеди от нас, а мы собе князя промыслим».
В ответ князь Ярослав направил на вече своих посланцев с по-
клоном: «Того всего лишюся, а крест целую на всеи воли вашеи»
(ПСРЛ Т. 3 1950:88, 319, 320).

В иной ситуации вече ведет себя как следственный комитет,
основываясь на допросе и очной ставке. В 1446 г. вече с участием
посадника Сокира допрашивает литейщика Федора Жеребца о
хождении в Новгороде монет с низким содержанием серебра.

«Ливца и весца серебряного Федора Жеребца на вече, напоив его,
начаша сочити: “на кого еси лил рубли?” Он же оговори 18 чло-
век, и по его речем иных с мосту сметаша, а иных домы разграби-
ша, и ис церквеи вывозиша животы их; а преже того по церквам
не искали» (ПСРЛ Т. 4 1848:443). Как видно, проведение и пове-
дение веча ситуативно и всякий раз во многом спонтанно. Это
отличает его от канонизированных и упорядоченных чиновни-
чьих и церковных служб. Это же осложняет его восприятие лето-
писцами.

Новгород никогда не был княжьим владением вплоть до его
покорения Иваном III и разгрома Иваном IV. Он был образован
как конфедерация различных сообществ на основе согласования
их интересов и прав. Это своего рода согорожанство, или, пользу-
ясь современным языком, гражданское общество. В документах
новгородцы не уставали указывать на согласование интересов
всего мира. Персональность как основа этого мира читается в на-
рочитом обилии личных имен в новгородских актах. Например,
в грамоте середины XV в., данной князю Василию Темному нов-
городцами на «черный бор» в Новоторжских волостях, примеча-
тельна эта персонификация и многоликость: в ей перечислены
действующие (поименно) и бывшие посадники и тысяцкие, а так-
же все сословия (даже «черные люди»):

От посадника Великого Новагорода степенного Офонаса
Остафьевичя, и от всех старых посадников, и от тысяцкого
Великого Новагорода степенного Михаила Ондреевичя, и от
всех старых тысяцких, и от бояр, и от житьих людеи, и от куп-
цов, и от черных людеи, и от всего Великого Новагорода. На
вече на Ярославле дворе (Грамоты 1949:38, № 21).
Новгородская судная грамота также подчеркивает обществен-
ное согласование:

Се покончаша посадникы Ноугородцкие, и тысятцкие ноуго-
родцкие, и бояря, и житьи люди, и купци, и черные люди, вся
пять концов, весь государь Великий Новгород на вече на
Ярославле дворе» (Памятники 1953:212).

Многоликость образует органическое единство посредством
«практичных символов», которые, помимо конкретных функций,
играют синтезирующую роль. К их числу относятся князь, архи-

епископ, посадник, вече, а также сам господин (или государь)
Великий Новгород. Бывший пригород Новгорода Псков тоже со
временем стал самоопределяться «господином»: «То воля госпо-
дина Великого Пскова у святой Троицы на вече» (Грамоты
1949:38). Вече в данном случае играет роль объединительного
символа, наряду с «господином» и «святой Троицей».

С городской идентичностью связано внимание новгородцев и
псковитян к своей «черни». В 1136 г. новгородцы, изгоняя князя
Всеволода, попрекают его: «не блюдеть смерд» (НПЛ 1950:24,
209). В свою очередь северный «черный люд» истово ратует за
свой город. В 1255 г. «меншии» новгородцы на вече осуждают
проордынские действия Александра Невского, целуя икону
Богородицы с готовностью на «смерть за правду новгородьскую,
за свою отчину» (в Новгороде иначе понимали отчину, чем во
Владимире и в Орде). В 1259 г. Александр привел татар на «чис-
ло» (перепись) в Новгород, против чего «чернь» решительно вос-
стает: «умрем честно за святую Софию и за домы ангельскыя»
(ПСРЛ Т. 3 1950:80–83).

Как видно, чернь в Новгороде не только имеет голос, но и от-
дает его за правду новгородскую и за святую Софию. У черни в
Новгороде есть «отчина», тогда как в Низовой земле она есть
только у князя. Отличается в Новгороде и положение князя, при-
глашаемого и изгоняемого, лишенного права на землю. И боярин
новгородский более сходен с венецианским патрицием, чем с мо-
сковским боярином — княжеским слугой. А правящий боярин —
посадник — обращается к согорожанам «братье».
Вечевой человек утверждает контроль над социальным про-
странством в привычном ему стиле персональных мотивов и про-
ектов (в новгородском случае в основном торгово-промысловых).
Он наделен бунтарством и яркой персональностью, что запечатле-
но в богатом именнике новгородских летописных историй и
северорусских фольклорных циклах, например, о Садко и Ва-
силии Буслаеве.

С. М. Соловьев предполагает, что «первое общенародное вече»
собралось в Новгороде, «когда князю Ярославу нужно было объ-
явить гражданам о смерти Владимира и поведении Святополка»
(Соловьев 1 1988:214). Однако задолго до Ярослава вечевое пове-
дение обнаруживается, например, в эпизодах изгнания и призва-

ния варягов. Нет нужды и датировать рождение вечевого строя
1136 г., как это делал в духе своего времени Б. Д. Греков (1929),
полагая, что с изгнанием князя Всеволода Мстиславича Новгород
пережил революцию, утвердившую республику, уничтожившую
княжеское землевладение, установившую выборность князя и
переход верховной власти к вечу. Новгородцы и прежде строили
свои стратегии на персональных мотивах и инициативах, ис-
пользуя призванных, поставленных или избранных князей и ар-
хиереев в интересах своего сообщества (города, народа).5
Можно предположить, что Новгород родился из веча или сло-
жился из разных веч, включая норманнский тинг и финский кэ-
рая. И новгородская колонизация была вечевой колонизацией:
Новгород создавал колонии по своему подобию, и новгородская
колониальная сеть вырастала из персональных и корпоративных
интересов и проектов.

Новгородское пространство

Наследием «от рода варяжьска» была и Новгородская земля,
простиравшаяся от Балтики до Урала, с ее многочисленными го-
родами и народами, погостами и данниками. Г. В. Вернадский
представлял Новгород «не просто городом-государством, а огром-
ной империей, над которой владычествовал город» (Вернадский
2001:14). Однако с имперским центром Новгород имел мало об-
щего, поскольку выстраивал не властную вертикаль, а сетевую
коммуникацию. Если южная часть пути из варяг в греки напоми-
нала державу, хотя и лоскутную, то северная сеть городов и путей
была скорее общим рынком, чем политическим телом.

Сам по себе Новгород — кластер общин, сходных самооргани-
зацией, в том числе вечевым нравом. В городских спорах и кон-
фликтах самость проявляли не только пять концов города — в
XIV–XV вв. Новгород делился на Неревский, Загородский и
Людин (Гончарский) концы на Софийской стороне, Славенский и

Плотницкий — на Торговой стороне, но и отдельные улицы (на-
пример, Прусская), сотни и ряды.6 Проекцией этой «многоконеч-
ности» была вся Новгородская земля, сложившаяся как конфеде-
рация вечевых городов и волостей. Г. М. Лебедеву Новгородская
земля XI–XIII вв. представлялась «федерацией» трех славя-
но-русских городов (Новгорода, Пскова, Ладоги с принадлежа-
щими им волостями, погостами, «пригородами») и трех «фин-
ских племен-конфедератов» (карел, ижор, води с их Карельской,
Ижорской и Водской землями) (Лебедев 2005:445).

В. Л. Янин полагает, что в основании Новгорода лежат три раз-
ноэтничных конца: Славенский «Холм-город» был городком сло-
вен, Неревский — финнов (чудских племен), Людин — кривичей
(Янин 2004:22–24). Если к этому добавить соседний княжеско-ва-
ряжский городок (Городище) на Ильмене, то сложится картина
разноэтничной колонии, превратившейся со временем в метропо-
лию Северной (Верхней) Руси. В коммуникации Новгорода и
Новгородской земли не всегда видны «центр и периферия»:
первоначально город был сборной колонией окрестных земель и
народов, а затем сам стал ядром огромной страны. Связь Новгорода
со своими пятинами и волостями всегда была двусторонней и
по-своему этнизированной; в нем гнездились этносообщества
вроде Готского двора и корпорации Югорщина, а концы и улицы
поддерживали отношения со своими партнерами за пределами
Новгорода. Тем самым Новгородская земля напоминала огром-
ную паутину связей, сходящихся в Новгороде и выстроенных в ба-
лансе интересов города и его отдельных общин. Северорусскому
стилю управления и колонизации свойственно сетевое простран-
ство, а не иерархическая вертикаль или пирамида.

Помимо сетевой самоорганизации Новгорода, значимую роль
в формировании конфедеративного народовластия на севере
Руси сыграла Ладога, изначально бывшая центром Гардарики, а
затем ставшая самоуправляющимся ярлством.7 Запутанная, на

первый взгляд, схема соподчинения, когда бывшая столица
(Ладога) уступает первенство новой столице (Новгороду), но при
этом сохраняет связь со старой метрополией (Швецией) и соб-
ственную автономию внутри Новгородской земли, была не чем
иным как основой конфедеративного устройства всего северорус-
ского сообщества. Полицентризм Новгородской земли сложился
не в последнюю очередь благодаря противовесу Ладоги, долгое
время сохранявшей статус самостоятельного ярлства.

Отношения со старыми городами — Ладогой и Псковом — ос-
новывались на общности интересов, друзей и врагов, но предус-
матривали согласование позиций. Псковитяне и ладожане могли
участвовать в новгородском вече, но иметь особое мнение. На вече
1136 г., когда новгородцы изгнали князя Всеволода Мстиславича,
были и псковитяне. Однако вскоре они приютили у себя Всеволода
и наотрез отказались выгнать его по требованию новгородцев,
подступивших ко Пскову с князем Святославом Ольговичем.
Всеволод и умер во Пскове, и город продолжал упорствовать, пе-
редав княжение его брату Святополку (Фроянов 1992:205).

Многосложность интересов и действующих лиц видна в кон-
фликте 1384 г. между князем Патрикием Наримантовичем и дан-
ными ему в кормление городками Корела и Орехов. Люди город-
ков пожаловались в Новгород на князя, и часть новгородцев их
поддержала. На сторону князя Патрикия, выехавшего для разре-
шения конфликта с Городища в Новгород, встал Славенский ко-
нец с вечем на Ярославом дворе, а на сторону городков — Людин,
Неревский и Загородский концы с вечем у Софии (их поддержал
и Плотницкий конец во главе с тысяцким Есифом). Вооруженное
противостояние со стычками продолжалось две недели.

Бысть жалование на Патракия князя к Новугороду от город-
чан, и выеха князь в город, и подня почулом Славеньскии ко-
нец, и смути Новгород. И стояху славляне по князи, и съзво-
ниша вече на Ярославли дворе по 2 недели, а здесе и на сеи
стороне три конци другое вече ставиша, по две же недели, у
святеи Софеи, и тысячки Есиф ходи на сию сторону на вече,
плотничани и добрыи люди. И бысть на Черьтисове недели, в
четверг, удариша Славеньскии конець на тысячкого на
Есифовъ двор с веча, с Ярославля двора, и плотничани тысяч-
кого Есифа не выдаша, и биша грабежников и полупиша.

А тогда быша у князя Патракиа два чловека в дому, Курилка
Олисеикове да Мишка Щекоткове, попович с Подола. И бысть
на мясопустнои недели, вторник, февраля 9, доспеша 3 конци,
Неревскии, Загородскии, Людин, на Славеньскии конец, и
стояше у святеи Софьи на вечи, всякии в оружии, аки на рать,
от обеда и до вечерни; и Плотоньскои конец съслався послы с
треми конци, на славлян хотеша ити. А заутра в среду не по-
тягнуша плотничани на славлян с треми конци, и списаше
три грамоты в одина слова обетныи, и славляне, собе доспев,
стояше с князем на вечи на Ярославли дворе; в вторник на
мясопустнои недели, в четверток славляне от своеи стороне
мост великои переметаша промежи двемя городнями. И по
усобнои тои рати поидоша вся 5 конецев во одиначество: от-
няша тыи городи у князя, а даша ему Русу да Ладогу, а
Наровьскии берег, и грамоту списаша с князем и запечаташа
на вечи на Ярославли дворе (ПСРЛ Т. 4 1848:340, 341).

Можно только догадываться, сколько мнений и обстоятельств
было учтено в течение двухнедельных дебатов. Примечательно мно-
голосие Новгорода, от лица которого выступали князь Патрикий,
тысяцкий Есиф и все пять концов новгородских, причем в разных
сочетаниях (Плотницкий занимал особую позицию). Лишение кня-
зя прежних областей кормления (Корелы и Орехова) и наделение
новыми (Русой, Ладогой и берегом Нарвы) показывает не только
главенство города над князем, но и значимость волостей в партиту-
ре согласований между главным городом и огромной землей.

Столь же многообразны и многослойны позиции частных лиц
и корпораций, образующие сеть новгородских коммуникаций.
В их числе — интересы торговли, промыслов, сбора дани, вой ны,
безопасности, христианского миссионерства и религиозного
доминирования, а также, что особенно выразительно у новгород-
цев, освоения нового пространства для свободной жизни.

Последнее подразумевало не занятие пустошей, а колонизацию
дальних стран в стиле мягкого подчинения туземцев с элемента-
ми данничества и партнерства. Эта смесь интересов иногда оказы-
валась гремучей, как в случае с князем Патрикием. Князья, при-
зывавшиеся для обеспечения безопасности Новгорода и владений,
нередко сами становились главной угрозой этой безопасности,
как было с Александром Невским, Иваном Калитой, а особен-
но Иваном III.

Столь же важной и двойственной фигурой в Новгороде был
архиепископ с его миссией мира и справедливости в раздорах
новгородцев между собой и с князьями. Зависимость пастырей от
киевской (владимирской, московской) митрополии создавала
шаткость их позиции в вечевом городе. С первых дней христиа-
низации Новгород не только следовал Киеву, но и противостоял
ему, возведя «альтернативную» Софию. Вскоре после учрежде-
ния русской митрополии Новгород добился автономии в церков-
ных делах и права избрания епископа по жребию в присутствии
веча у Софии. Первым епископом Новгорода в 1156 г. был избран
Аркадий из бояр Михалковичей — человек «от рода варяжьска».
Впоследствии новгородцы поддерживали зависимость владыки
от веча: в 1228 г. они сместили архиепископа Арсения, в 1337 г. —
архимандрита Есифа. Отказ в 1385 г. от апелляционного суда
мит рополита означал дальнейшее ослабление зависимости архи-
епископа Новгородского от митрополита всея Руси. Новгородское
православие отличалось насыщенным фоном язычества, а впо-
следствии — обилием ересей, самобытными церквами8. Огромная
и многоликая Новгородская земля символически объединялась
Святой Софией и архиепископом, чья миссия в колонизации
(благословение) напоминает оракул Дельф в Элладе.

Бояре, мужи новгородские, составляли круг северной аристо-
кратии, создавшей и поддерживавшей сеть партнерства, в том
числе торгового и даннического. В какой-то мере характер новго-
родского боярства передается археологическими и исторически-
ми данными. В. Л. Янин представляет боярскую усадьбу площа-
дью 1 200–2 000 м2 с большим господским домом (каменным
теремом, как в усадьбе Мишиничей) в центре, домами челяди и
ремесленными мастерскими вокруг. Кроме того, эти огромные
боярские усадьбы образовывали кластеры, например гнездо из
10–15 усадеб бояр Мишиничей-Онцифоровичей в Неревском кон-
це, окруженное скоплением церквей. Такое боярское гнездо обла-
дало влиянием и физической силой в новгородской политике, в

частности через своих ставленников — посадников и тысяцких.
Владения отдельных бояр в Новгородской земле были «размером
в иное европейское государство» (Янин 2004:26–28, 44).
Новгород, хотя и небесконфликтно, делился властью со свои-
ми колониями. Псков, некогда «пригород» и «младший брат»
Новгорода, с 1348 г. стал зваться государем великим Псковом.
Псковская земля делилась на Псков и 12 пригородов с примыкав-
шеми к ним волостями. До XV в. псковские князья имели право
посылать своих наместников лишь в псковские пригороды
Изборск и Остров, позднее (в 1414–1428 гг.) — в семь пригородов,
и только в 1467 г. они получили право посылать наместников во
все 12 пригородов.

Город-метрополия воспроизводил в колониях дух и порядок
самоуправления, тиражировал свободу вопреки собственной вы-
годе. Как отмечал В. О. Ключевский, новгородские пригороды
«иногда отказывались принимать посадников, которых посылал
главный город; Торжок не раз ссорился с Новгородом и прини-
мал к себе князей против его воли; в 1397 г. вся Двинская земля
“задалась” за великого князя московского Василия по первому
его зову и целовала ему крест, отпав от Новгорода. Вообще в
устройстве областного управления Новгородской земли заметен
решительный перевес центробежных сил, парализовавших дей-
ствие политического центра» (Ключевский 2 1988:71).

Новгородцы унаследовали от норманнов не только пути, но и
стиль движения. С переходом от варягов к новгородцам пути в
арабы, бьярмы и греки не замерли, а обрели новое дыхание.
Больше других преобразился южный (днепровский) путь, по-
павший под контроль Киева и ставший княжеско-церковной
магистралью. Северный и восточный пути, благодаря окраинно-
сти, во многом сохранили традиционный облик.

земли. Позднее русские поморы в своих странствиях и промыс-
лах осваивают те же северные земли. И всякий раз один и тот же
Север будто заново открывается очередными «первопроходца-
ми». Для южных летописцев и историков северная история имеет
смысл лишь в проекции на южные события.

Примером стороннего взгляда на северную историю служит
переданный киевским летописцем под 1096 г. рассказ новгородца
Гюряты Роговича о походе в Югру.

Се же хощю сказати яже слышах преже сих 4 лет, яже сказа ми
Гюрятя Роговичь Новгородец, глаголя сице яко послах отрок
свои в Печеру люди иже суть дань дающее Новугороду; и при-
шедшю отроку моему к ним и оттуду иде в Югру. Югра же лю-
дье есть язык нем и седят с Самоядью на полунощных странах.
Югра же рекоша отроку моему: «Дивьно мы находихом чюдо,
егоже несмы слышали преже сих лет, се же третье лето поча
бытии; суть горы заидуче [в] луку моря, имже высота ако до
небесе; и в горах тех клич велик и говор, и секут гору хотяще
высечися; и в горе тои просечено оконце мало, и туде молвят,
и есть не разумети языку их, но кажють на железо и помавають
рукою просяще железа; и аще кто дасть им нож ли, ли секиру
[и они] дають скорою противу. Есть же путь до гор тех непро-
ходим пропастьми, снегом и лесом, темже не доходим их всег-
да; есть же и подаль на полунощии» (ПСРЛ Т. 1 1926:235, 236).

Обычно эта история преподносится как географическое откры-
тие или первое упоминание северных народов югры и самояди.
В Повести временных лет (по версии Д. С. Лихачева) этот рассказ,
помещенный вслед за Поучением Владимира Мономаха, выгля-
дит самостоятельным повествованием (ПВЛ 1950:167; 2003:77).
Однако реальный его контекст, как следует из Лаврентьевской и
Ипатьевской летописей, иной, что объясняет и его отсутствие в
новгородских летописях, и его изложение под 1096 г., хотя Гюрята
поведал эту историю четырьмя годами раньше, в 1092 г.
В 1096 г. в Киеве случилось событие, из-за которого печер-
ский монах-летописец вспомнил рассказ Гюряты четырехлетней
давности и внес его в летопись. В полдень 20 июля, когда монахи
Киево-Печерского монастыря (включая летописца) почивали по
кельям после заутрени, в обитель ворвалось воинство «безбож-
ного и шелудивого» половецкого хана Боняка. С боевым кличем,

«Полунощные» страны

История Севера, написанная в южных столицах, вместо кар-
тины самобытного и устойчивого мира рисует образ вечно недо-
освоенной и недопонятой ресурсной окраины. Письменная исто-
рия Севера начинается с неопределенности, вернее с загадочной
данности — летописного перечня варяжских данников. Затем
примерно те же племена обнаруживаются в составе Новгородской

высекая двери, «сыны Измаиловы» грабили кельи разбежавших-
ся по хорам и задам монастыря послушников. Несколько человек
из братии были убиты, строения пожжены, «святой дом» осквер-
нен. Не остановились половцы даже перед гробом игумена
Феодосия, хватая иконы и глумясь над святынями со словами:
«Где есть Бог их? Пусть поможет им и спасет их!»

Остается только гадать, как пережил погром сам летописец,
но на половцев он излил праведный религиозный гнев, вложив в
свои проклятия доступные монаху познания об изгнанных в пус-
тыню Етривскую четырех коленах Измаиловых, к которым он
причислил половцев, и о «заклепанных» Александром Маке-
донским в горах нечестивых коленах, которые вырвутся из зато-
чения «при конце мира». Картину нависшей над христианами де-
монической угрозы он и дополнил известием от Гюряты о
заклепанных в непроходимых полунощных горах людях.

Мне же рекшю к Гюряте: «Си суть людье заклепении
Александром Македоньскым царем», якоже сказаеть о них
Мефодий Патарийскый, [глаголя: Александр, царь Маки-
доньский], взиде на восточные страны до моря наричемое
Солнче место, и виде ту человекы нечистыя от племене
Афетова, их же нечистоту видев: ядаху скверну всяку, комары
и мухы, коткы, змие и мертвець не погребаху, но ядяху, и жень-
скыя изворогы и скоты вся нечистыя; то видев Александр убо-
яся, еда како [умножаться и] осквернять землю, и [загна их на]
полунощныя страны и горы высокия; [и] Богу повелевшю,
сступишася о них [горы великия], токмо не ступишася о них
горы на 12 локотъ, и ту створишася врата медяна и помазашася
сунклитом; и аще хотять взятии, не възмогутъ, [ни огнем мо-
гуть] ижещи; вещь бо сунклитова сица есть: ни огнь можеть
вжещи его, ни железо его приметь. В последняя же дни по сих
изидуть 8 колен от пустъıня Етривьскыя, изидуть и си скверни
языци, иже суть в горах полунощных по повеленью Божию
(ПСРЛ Т. 1 1926:236).

Летописный сюжет о печере, югре, самояди и замурованных в
горах людях лишь внешне напоминает этнографический рассказ о
северных землях и народах. На самом деле монах-летописец истол-
ковал сообщение Гюряты в стиле апокрифического «Откровения»
Мефодия Патарского (предположительно VII в.) с его изгнаниями
и возвращениями измаильтян, грядущим восстанием нечистых

народов Гог и Магог.9 Популярные в христианском мире пророче-
ства Мефодия, на которые ссылается летописец, содержат те же сю-
жеты о бегстве сыновей Измаила в пустыню Етрив и о днях, когда
отворятся медные (или железные) врата северных гор и оттуда
изыдут нечистые народы, запертые Александром (Истрин 1897:20,
22, 142–144). Вероятно, летописца уже в 1092 г. поразила переклич-
ка пророчества Мефодия и рассказа Гюряты о северных горах и их
обитателях, когда он ответил новгородцу: «Это люди, заклепанные
Александром, царем Македонским». Четыре года спустя благодаря
набегу хана Боняка актуализировался другой сюжет из
«Откровения» Мефодия — о зловредных измаильтянах. Тем самым
реальность «совпала» с пророчеством, чего и жаждет религиозное
сознание.

Северные этнографические детали из сообщения Гюряты
приведены в летописи для подтверждения того, как сбывается
южное пророчество; при этом летописец поместил аравийскую
пустыню Етрив «между севером и югом», в число колен Измаила

вписал половцев, обитателей северных (Уральских) гор причис-
лил к нечистым замурованным народам. Впрочем, несмотря на
«южную аранжировку», фрагмент северного повествования все
же уцелел: выдержка из рассказа Гюряты содержит собственно
новгородские географические и этнографические детали, вклю-
чая посещение отроком платящей дань Новгороду печеры10 и со-
седствующей с самоядью югры. Новгородский стиль читается
здесь и в доверительном диалоге отрока с югрой.

Скорее всего, отрок боярина Гюряты Роговича не был первопро-
ходцем Севера. Норманны освоили бьярмийские пути, по меньшей
мере, с IX в., и их ладожские и новгородские потомки унаследовали
их как традицию. Именно этот контекст позволяет видеть в сооб-
щении новгородских летописей под 1032 г. северный поход: «Улеб
иде из Новаграда на Железные врата, и опять [вспять] мало их при-
де» (ПСРЛ Т. 5 1851:136; Т. 42 2002:63). В стиле только что упомя-
нутой «модной» мифологии Железными вратами могли быть на-
званы те самые горы высокие в полунощных странах, о которых
полвека спустя говорил Гюрята (хотя для варягов были досягаемы
и дербентские «Железные врата»). Вероятно, не только интуиция,
но и доступные письменные известия позволили В. Н. Татищеву
выделить среди событий 1032 г. «войну на югров» с сопроводитель-
ной выдержкой из летописей: «Новгородцы с Улебом ходили на
Железные врата, но было несчастие, побеждены были новгородцы
от югдор» (Татищев 2 2003:75). В северном контексте рассмотрел
этот поход и С. М. Соловьев, связав его с рейдами князя Ярослава
на чудь в 1030 г. и его сына Владимира на ямь в 1042 г.; при этом в
Улебе он распознал Ульфа, сына ладожского ярла Рагнвальда, а в
серии новгородских походов по Северу — «верное известие о нача-
ле утверждения русских владений в этих странах» (Соловьев 1
1988:206). К этому можно добавить лишь один комментарий: нов-
городцы не заново открывали Север, а осваивали его как наследие
«от рода варяжьска».

Своего рода репризой неудачи Улеба был поход новгородцев в
Югру 1193 г. На этот раз летописец щедрее на слова, но итог рей-
да столь же удручающий.

В то же лето идоша из Новагорода в Югру ратью с воеводою
Ядреиком; и приидоша в Югру и взяша город, и приидоша к
другому городу, и затворишася в граде, и стояша под городом
5 недель; и посылаху из города к ним с льстивою речью, ркуще
тако: яко «сбираем сребро, и соболе, и иная узорочиа, а вы не
губите нас, своих смердов и своеи дани», а в то время копяще
воиско. И яко уже скопишася вои и выслашася из города к во-
еводе, рекши тако: «поиди в город, поемши со собою 12 мужа»;
и иде в город, понявши с собою попа и Иванка Легена и иных
вячьших; и иссекоша я на канун святыя Варваре; и выслаша
пакы, и пояша 30 муж вятьших, и тех иссекоша; и потом 50.
Потом рече Савка князю югорьскому: «аще, княже, не убиешь
еще Яковца Прокшиница, а живого пустиши в Новъгород, то
тому ти, княже, опять привести вои семо, и землю твою пусту
сътворит». И призвавши князь Яковца Прокшиница, и повеле
его убити. И рече Яковець Савици: «брате, судит ти бог и свя-
тая Софея, аще еси подумал на кровь братьи своеи; и станеши
с нами пред богом и отвещаеши за кровь нашю». И то ему
рекъшю, убиен бысть. Тъ бо Савица перевет держаше отаи с
князем югорьскым. И потом, яко изнемогоша людие гладом,
стояле бо бяху 6 недель, слушающе лестьбе их, и на праздник
святого Николы вылезъше из града, исъсекоша вся; и бе туга и
беда останку живых, бе бо осталося их 80 муж. И не бяше вести
чрес всю зиму в Новъгород на них, ни на живых, ни на мерт-
вых; и печаловахутся в Новегороде князь и владыка и всь
Новъгород… и тогда приидоша из Югре избыток живых. И уби-
ша Събышку Волосовица и Негочевица Завиду и Моислава
Поповица саме путникы, а друзии кунами ся окупиша; творя-
хутъ бо съвет державъше съ Югрою на свою братью, а то богови
судити (НПЛ 1950:232–234; ПСРЛ Т. 42 2002:79).

История эта полна загадок — недаром летописец завершает
рассказ словами «бог рассудит». Неясно, например, почему нов-
городские воины, партия за партией (12, 30 и 50 человек), покор-
но, аки овцы на заклание, шли в югорский городок. При этом
первым поддался соблазну сам воевода Ядрей, да еще с благосло-
вения и с участием войскового попа; а четвертым на очереди ока-
зался Яков Прокшинич, помянувший перед смертью святую
Софию, однако столь же доверчиво отдавшийся в руки югорского
князя. Во всех случаях расправа происходила как будто не с
пленниками, а с гостями. Очевидно, коварство в стиле княгини

Ольги было делом рук не югорского князя, а новгородских «пере-
ветников» — Савки и его сообщников, часть которых была убита
на обратном пути, а часть откупилась «кунами». Не исключено,
что еще одна часть осталась в Югре; по крайней мере, летопись
молчит о судьбе Савки, которого не постигла ни месть соратников,
ни божья кара. Новгородский поход провалился из-за раздора
среди самих новгородцев (нечто подобное, как повествует сага об
Олаве Святом, случилось с Ториром, Карли и другими викингами,
участвовавшими в рейде на Бьярмию). И эта распря, вероятнее
всего, была борьбой за влияние в Югре. Судя по тому, что у воз-
вращавшихся ратников были «куны» для мзды за свой сговор с
югорским князем, дань с Югры они все-таки взяли. Таким обра-
зом, югорская драма 1193 г. состояла не в расправе югричей над
новгородским войском, а в склоке между самими новгородцами,
суть которой — «не поделили Югру». В летописи звучит голос од-
ной из сторон, тогда как мотивы Савки не комментируются.
Можно допустить, что новгородцы их все же учли, не поднявшись
в рейд-реванш на Югру, а лишь «попечалившись» и сославшись
на Божий суд.

Новгородская рать 1193 г. обнаруживает риск, если не вред, в
долгом северном походе большого войска, которое истощает и по-
беждает само себя (численность отряда Улеба в 1032 г. неизвестна,
но и тогда «вспять мало их приде»). Гюрятин отрок явно успеш-
нее общался с югрой, чем воевода Ядрей. Влияние Новгорода,
точнее новгородцев, на северные территории определялось не
военными экспедициями (хотя без них не обходилось), а частными
предприятиями и связями. Воеводы (Улеб, Ядрей), а не князья,
возглавляли северные походы не только ввиду дальности пути, но
и потому, что дело было частным. Целью военных экспедиций
могло быть сокрушение соперников из числа соотечественников
или иноземцев (например, булгар), однако устойчивые отношения
патроната и партнерства строились на персональных связях.
Стиль личного партнерства предопределил интерес новгород-
цев к нравам и верованиям туземцев-северян. Новгородцам прихо-
дилось бывать в северных землях в качестве гостей (в двух смыс-
лах — купцов и посетителей) и волей-неволей познавать обычаи
хозяев. Для Гюряты северные пути и туземные легенды были важ-
ны сами по себе, тогда как для киевского летописца они послужили

лишь поводом вспомнить христианское пророчество. Подтверждая
силу Бога и слабость бесов, летописец под 1071 г. невольно сопо-
ставляет действия киевского тысяцкого Яна Вышатича, собиравше-
го дань в Белозерье и жестоко каравшего местных волхвов, и неко-
его новгородца, гостившего у чудского кудесника. Новгородец сам
попросил кудесника поволхвовать, а затем снял с себя крест и вы-
нес его из дома, когда выяснилось, что крест мешает призыванию
языческих духов («бесов»); в довершение между новгородским го-
стем и северным колдуном состоялась беседа об обличье и место-
обитании чудских богов (ПСРЛ Т. 1 1926:125, 126).

В той же интонации звучит летописный рассказ под 1114 г. о
падении в Ладоге из туч «глазков стеклянных… проверченных».
По этому случаю летописец (вполне в духе сравнительной этно-
графии) приводит случаи падения с небес пшеницы при Прове,
серебряной крупы при Аврелиане, камней в Африке, кузнечных
клещей в Египте, а также белок и оленей в странах полунощных.
…еще мужи старии ходили за Югру и за Самоядь, яко видив-
ше сами на полунощных странах, спаде туча и в тои тучи спа-
де веверица млада акы топерво рожена и възрастьши и расхо-
дится по земли и пакы бывает другая туча и спадают оленци
мали в неи и възрастают и расходятся по земли. Сему же ми
есть послух посадник Павел Ладожкый и вси Ладожане
(ПСРЛ Т. 2 1843:4, 5).

Интерес ладожан и новгородцев к северным мифам таков, что
находки стеклянных бус в Волхове детьми и летописцем (это уже
из области археологии) вызвали мифологический экскурс, да
еще и засвидетельствованный посадником Павлом и «всеми ла-
дожанами». Северянам вообще свойственно «живое народоведе-
ние», исходящее из непосредственного персонального общения с
разными племенами. Эта народная этнография отражена и в зна-
менитом новгородском сказании «О человецех незнаемых на вос-
точной стране и о языцех розных» XV в.11

Сказание повествует о девяти племенах самоеди. Каменные
самоеды, живущие у Югорской земли «по горам по высоким», ез-

дят на оленях и на собаках, платье носят соболье и оленье, едят
оленину, собачину и бобровину, да еще «кровь пьют человечью»;
есть у них люди-лекари, которые больному брюхо режут и нутро
вынимают; есть там море мертвых, к которому плачущих старых
людей гонит железной палицей «велик человек». Самоеды-
Малгонзеи «ездят на оленях и на собаках; а платье носят соболие
и оление, а товар их соболи»; сии люди невелики ростом, но «рез-
вы велми и стрельцы скоры и горазды»; едят мясо оленье и рыбу,
«да меж собою друг друга едят». «Линные» самоеды проводят
месяц лета в море — тело у них трескается, и оттого они лежат в
воде, не выходя на берег. Самоеды, что «по пуп мохнаты до долу»,
торгуют соболями, песцами и оленьими шкурами. Самоеды, у ко-
торых «рот на темени», кладут еду себе под шапки и жуют, дви-
гая вверх и вниз плечами. Самоеды, которые «по зиме умирают
на два месяца», примерзают изошедшей из носа водой к земле, а
«как солнце на лето поворотится», снова оживают. Люди безлес-
ной страны Баид живут в земле, носят платье, рукавицы и обувь
из соболей, а еды и товара у них иного нет, кроме больших чер-
ных соболей. Самоеды, у которых нет голов, а «рты меж плеч» и
«очи в грудях», едят сырые оленьи головы; они немы и товаров у
них нет, а стреляют железными стрелами из железных трубок,
ударяя по ним молотками. Самоеды, живущие вверх по Оби, «хо-
дят по подземелью» с огнями; там над озером «свет причуден» и
стоит «град велик»; людей не видно, а во дворах еды и товаров
множество; но стоит взять их без оплаты, как они исчезнут и ока-
жутся на прежнем месте (Титов 1890:3–6).

Девять племен самоедов — каменные, малгонзеи, линные, по
пуп мохнатые, со ртами на темени, по зиме умирающие, по подзе-
мелью ходящие, безголовые, люди безлесной земли Баид — пер-
сонажи пестрой этнографической картины новгородцев, разноо-
бразие которой сродни их собственной многоликости в
распределении на концы, улицы, сотни, ряды, пятины, волости.
Северорусские (новгородско-поморские) купцы-путешественники
XV в., в среде которых сложилось сказание, явно превосходили в
этнографической тщательности позднейших московских чинов-
ников. При всей экзотичности восточная страна с ее «незнаемыми
человецами» предстает вполне «знаемым» пространством торгов-
ли. Этот своеобразный путеводитель для купцов демонстрирует

осведомленность и заинтересованность (судя по тиражу списков
сказания) жителей Русского Севера в состоянии дел «на восточ-
ной стране»; сказание дает точные и полезные для торговцев све-
дения: «а соболи ж у них черны велми и великы»; «а торг их со-
боли, да песцы, да пыжы, да оленьи кожы».

Итак, варяжский путь «в бьярмы» ладожане и новгородцы
продолжили до «полунощных стран». Их походы к печере, югре и
самояди не лишены экзотики, что подогревало популярность «по-
лунощной мифологии». Однако эти походы, начатые норманна-
ми, стали для новгородцев регулярной практикой, сопровождав-
шейся часто постановкой погостов и торговых факторий. Первые
походы по северным землям новгородцы совершили вместе с нор-
маннами еще в Х в.; позднее, в XI в., продолжили освоение этих
пространств с ладожанами, а затем установили свой контроль над
этими бьярмийскими путями и проложили их дальше за Камень.
Новгородцы в полунощных странах были не случайными гостя-
ми, а регулярными посетителями; можно думать, что эти новго-
родцы, осваивавшие дальние края были не только из самого
Новгорода, но и из погостов и городцов — новгородских колоний,
которые сложились как сеть на восточном (Волжском) и северном
(Двинском) путях. Новгородская колонизация напоминала плете-
ние тонкой паутины, которая легко разрывалась и так же легко
восстанавливалась; поэтому, несмотря на случавшиеся неудачи и
поражения, новгородские походы в полунощные страны продол-
жались. Это было не административное подчинение, а сплетение
охваченных земель нитями торговли и личных контактов.

Северные колонисты

Сеть северной колонизации строилась на цикличном движе-
нии: новгородцы создавали свои погосты в дальних землях, а пе-
реселенцы из отдаленных земель прибывали в Новгород. В этом
колониальном круговороте Новгород был сборной колонией
Новгородской земли, а Новгородская земля — сетью колоний
Новгорода. Метрополия создавала на окраинах «новгородской
ойкумены» свои копии, которые в свою очередь генерировали
свои сети коммуникации. Таким образом, сеть порождала сеть,
причем в разных, в том числе встречных, направлениях, и стано-
вилась многослойной.

Как отметил И. П. Шаскольский, «новгородцы сохраняли на
подчиненной территории весь местный уклад жизни», включая
языческую религию, местную племенную администрацию; на
землях покоренных Новгородом племен в XI–XIII вв. не было
(или почти не было) русской администрации, русских войск и кре-
постей, русских поселков (в Финляндии, землях води, ижоры, са-
амов и большей части Карелии и Эстонии)». Благодаря диалого-
вой манере взаимодействия местная племенная знать эстов,
ижоры, карел, еми и других племен обычно поддерживала новго-
родскую власть (эст Лембиту, лив Ако, ижорянин Пелгусий, карел
Валит и др.); кроме того, туземная элита входила в состав новго-
родской аристократии (выходец из еми тысяцкий Семен Емин, бо-
ярин карел Иван Федорович Валит и др.). «Благодаря тому что
новгородцы ограничивались (во всяком случае в первое время, в
XI–XIII вв.) лишь данью с подвластных племен, они могли подчи-
нить при весьма ограниченных людских ресурсах… колоссальную
территорию от Волги до Ледовитого океана и от норвежских фьор-
дов до Оби» (Шаскольский 1978:16, 17).

Симбиотический стиль новгородской колонизации отразился
в археологии; например, судя по находкам украшений, в обра-
щенной к Водской пятине части Новгорода жило довольно много
женщин финно-угорского происхождения (Рыбаков 1986:303);
карельские вещи встречаются во всех трех древнейших концах
города — Неревском, Славенском и Людине, а также на Рюриковом
городище (Варенов 1997:102). Не случайно участие карел в новго-
родских ратях, например, в 1149 г. против суздальского князя
Юрия Владимировича на Волге (Шаскольский 1961:127).
Город Корела (Кексгольм, Кякисалми), из-за которого в 1384 г.
разгорелся конфликт новгородцев с князем Патрикием, был не
заурядным селением в дельте Вуоксы, а торжищем, связывавшим
балтийскую и новгородскую торговлю. Новгородская летопись
под 1143 г. выделяет карел среди чудских племен. В то время они
занимались дальней торговлей на путях Балтии и Беломорья, до-
бираясь по Днепру до Византии, по Волге — до Каспия и стран
Ближнего Востока. На западе присутствие карел отмечено вплоть
до шведской области Вестерботтен (Киркинен и др. 1998:15–23).

Исторически и этнографически финно-угры как будто не вы-
деляются торговыми пристрастиями. Исключение составляют

группы, расселенные на варяго-новгородских торговых путях,
особенно в Бьярмии. В восточно-финских диалектах слово permi,
связанное с названием страны Бьярмии, означало «бродячий
торговец» (Vilkuna 1966:64–93). Очевидно, торговый оттенок в
бьярм-permi появился ввиду активности жителей «Крайней зем-
ли» — предков карел и коми-зырян — в международной торговле
IX–XIII вв. на путях между Скандинавией и Уралом.

Заметная роль прибалтийских финнов в освоении речных пу-
тей «Крайней земли» отмечена заимствованием новгородцами и
псковитянами финского слова ушкуй для обозначения ладьи —
главного средства северорусской колонизации. Слово ушкуй име-
ет финские корни: др.-вепс. uškoi, стар. фин. wisko, эст. huisk оз-
начает «лодка» (Фасмер 1987:180–181); одно из общефинских зна-
чений uiskoi — «большое судно»; в прибалтийско-финском usko
(vsko) — «судно», «ладья»; в олонецких говорах ýшкой — «челн»,
«лодка». В озерной Финляндии (Тавастланде) каждый квартал
общины имел свой wisko, в древнем Пскове каждый конец имел
свой ушкуй (Богданов 1912:138, 139).

Карелы и пермяне примкнули к магистральной балто-кас-
пийской торговле в качестве пушноторговцев и местных куп-
цов-посредников. Дальняя торговля норманнов и новгородцев
предполагала подключение попутчиков и локальных торговых
узлов. Норманно-новгородское движение стимулировало фин-
но-пермскую торговлю (позднее предприимчивость и торговая
хватка коми-зырян обернулась им прозвищем «северные евреи»).
А. М. Белавин обоснованно видит в «древнерусской колониза-
ции» Севера и Урала «движение единого потока славянских,
балт ских, финских, скандинавских колонистов», особенно под-
черкивая «совместный (единый) славяно-финский поток колони-
зации» в XII–XIV вв. (Белавин 2000:140, 142).

Движение новгородцев по финно-пермскому миру Восточной
Европы и Урала отмечено «траекторией Перми». Первоначально
Пермью (Бьярмией) называлось побережье Беломорья, позднее к
Колоперми и Старой Перми добавилась Великая (дальная) Пермь
в Приуралье.12 В значении «крайняя земля» Пермь обозначала

освоенные новгородцами, вслед за норманнами и ладожанами,
северные и восточные земли. Ядром Старой Перми была Двинская
земля, прежде других колонизованная новгородцами. Т. А. Берн-
штам отметила, что «мощь этой области, ее роль в усвоении, раз-
витии и преображении общерусских традиций, в том числе и
культурных, в севернорусской зоне, до сих пор не оценена по до-
стоинству» (Бернштам 1983:8).

На Северной Двине и ее притоке Пинеге новгородцы появи-
лись не позднее XI в.: найденная в Новгороде (слой XI в.) деревян-
ная пломба для запечатывания северной дани с княжеским зна-
ком двузубца и надписью «В Пинезе 3 тысяче» показывает, что
новгородцы в то время собирали на Пинеге дань пушниной
(Рыбина 2000:32, 33). Из Устава Святослава Ольговича 1137 г. так-
же следует, что новгородцы владели землями на Двине и Пинеге.

В договоре Новгорода с князем Ярославом Ярославичем 1264 г.
среди волостей, которые держат мужи новгородские, значатся
«Вологда, Заволоцье, Колоперемь, Тре, Перемь, Югра, Печера».
Впрочем, с первых же лет обособлению Заволочья от Новгорода
способствовали интриги соседей-суздальцев. Напри мер, хождение
князя Мстислава, сына Андрея Боголюбского, в 1166 г. «за Волок»
вызвало отказ двинян платить Новгороду дань. В ответ новгород-
ская рать Даньслава Лазутинича взяла дань в Заволочье, после
чего князь Андрей послал войско на Новгород (Булатов 1997:111).
Если в контроле над Полунощными странами новгородцы и
двиняне конкурировали преимущественно друг с другом, то их
волжско-камские маршруты пересекались с владениями могуще-
ственных соседей — суздальцев (позднее московитов) и булгар
(позднее татар). Узлы новгородской паутины появлялись на
Волге, Каме и Вятке, а навстречу с юга на север тянулись щупаль-
ца централизованных держав. В XI–XIII вв. Восточный (Волжский)

путь был магистралью двустороннего булгаро-новгородского дви-
жения; между Великим Новгородом и Великим Булгаром шел
оживленный и конкурентный диалог с вовлечением в него наро-
дов Поволжья и Урала. Булгары в своем движении на север дости-
гали народов вису (пермь)13 и йура (югра). Булгаро-новгородский
«мост» прослеживается не только в распространении сходных
«колониальных товаров», но и в общих знаниях и нормах. Из од-
ного источника происходят не только булгарский и новгородский
этниконы для североуральских туземцев (югра–йура), но и обы-
чаи общения с ними — булгары практиковали на Севере ту же не-
мую торговлю (Заходер 1967:63), что описана в новгородском ска-
зании «О человецех незнаемых». В торговле Булгар и Новгород не
только конкурировали, но и союзничали: летопись под 1229 г. со-
общает: «В сие время глад был во всей Руси два года и множество
людей помирало, а более в Новеграде и Белеозере, но болгары,
учиня мир, возили жита по Волге и Оке во все грады русские и
продавали и тем великую помочь сделали» (Татищев 3 1964:225).

Новгородская сеть колонизации на востоке пересекалась с
булгарско-татарскими владениями и рассекалась суздальско-мо-
сковскими клиньями. В треугольнике Новгород (Двина) — Булгар
(Орда) — Суздаль (Владимир, Москва) разворачивалась конку-
ренция за Север и Урал. Булгарские селения в XI–XIII вв. на се-
вере достигали средней Камы, а орбита булгарского влияния —
Камы, Перми Вычегодской и Зауралья. В XII в. булгарские отряды
доходили до Суздаля и Северной Двины, вызывая ответные похо-
ды русских войск (Кучкин 1975:32, 33; Фахрутдинов 1975:47, 67,
68; Оборин 1990:58; 129; Савельева 1991:104). Князья северо-вос-
точной Руси заявляли претензии на Старую Пермь с 1170-х гг.,
когда князь Всеволод Большое Гнездо поставил в устье р. Юг го-
родок Гляден (1173 г.), рядом с которым к 1212 г. вырос Великий
Устюг, а Юрий Всеволодович, потеснив новгородцев, «пермские
дани к себе взял» (ВВЛ 1989:23; Оборин 1990:63). В начале XIII в.
соперничество за Вычегодскую и Камскую Пермь между булгара-
ми и владимирцами продолжалось: в 1218–1219 гг. булгары дваж-

ды совершали набеги на Устюг, а владимирская рать в 1220 г. вы-
шла из «Юстьюга на верх Камы», спустилась до ее устья и «взяста
по ней много градков» (Оборин 1990:64).

На Волжском пути новгородцы обосновывались на Каме и
Вятке. Давность новгородской колонизации Вятки, как и подлин-
ность Вятского летописца, не раз дискутировалась и называлась
«басней XVII века» (Спицын 1893:178; Луппов 1929; Эммаусский
1949:5, 9; Трефилов 1951:78), однако археология подтвердила рус-
ское присутствие на Вятке в XII в. (Седов 1982:196; Макаров
1985:12, 13; Оборин 1990:64, 65). Если викинги осваивали
Волжский путь с IX в., то нет ничего «басенного» в хождении по
нему новгородцев в XII в., хотя сооружаемые ими станы или го-
родки могли быть недолговременными. Не исключено, что уш-
куйники действительно совершали набеги на булгарский город
Бряхимов «на реце на Каме» в 1157 г. (ПСРЛ Т. 9–10 1965:210–247).
По «Повести земли Вятской», в 1174 г. или 1181 г. новгородские
ушкуйники совершили набег на Вятку, взяв вотякский Никульчин
и черемисский Кокшаров (Котельнич) городки. Позднее был ос-
нован Хлынов, ставший убежищем не только ушкуйников, но и
беглецов от татар во второй половине XIII в.

Основанный ушкуйниками Хлынов имел немало общего с
Новгородом, включая городскую планировку, бревенчатые мо-
стовые, жилища.14 В его политическом устройстве выразились
черты новгородской боярской республики (ведущая роль бояр-
ства и купечества, отсутствие князей, заметная роль веча).
Однако, по мнению В. А. Оборина, Хлынов «не стал новгородской
колонией», а Новгород не использовал его как свой опорный
центр, хотя ушкуйники пополняли его население в XIII–XIV вв.
(Оборин 1990:65, 66).

Вятчанам, как и двинянам, действительно не была свойственна
трогательная почтительность в отношении к метрополии, харак-
терная для эллинских колоний, и именно эта «вольность в ква-
драте» обусловила рассеянность и турбулентность Новгородской
земли. Конфликтность выразилась и в легендах о переселении
новгородцев на Двину и Вятку: «Повесть» представляет двинян
«отметнувшимися» от Новгорода из-за нежелания платить дань,

а вятчан — «беглецами», «разбойниками» и «самоволниками»;
«Сказание о вятчанех» содержит предание о переселении на Каму
и Вятку новгородских жен-изменниц, согрешивших со своими хо-
лопами, пока мужья-воины в течение семи лет были в корсунь-
ском походе.15 Как бы то ни было, эти легенды о переселении со-
держат мотивы протеста и изгойства, и специфика новгородской
колонизации состоит в том, что в новых землях создавались коло-
нии не Новгорода, а новгородцев. Двина и Вятка были областями
новгородской колонизации, но с первых дней занимали независи-
мую позицию по отношению к метрополии. Они изначально боль-
ше напоминали мини-метрополии, чем колонии, привязанные к
материнскому городу.

Для огромной Новгородской земли Новгород оставался связу-
ющим звеном, матрицей самоорганизации, а не центром власти.
Новгородские ушкуйники и торговцы продолжали восточные
рейды, попутно вовлекая в свои затеи двинян, волжан, вятчан.
Новгородский стиль колонизации читается в эпизоде конфликта
из-за двинских владений середины XIV в.

Героем событий 1342 г. стал боярин Лука из рода Мишиничей,
сын посадника Варфоломея. Лука не только покупал двинские
владения, например Тайбольскую землю (Корецкий 1969:285), но
и захватывал их. По-видимому, у него возник конфликт из-за
Двинских угодий, ставший достоянием новгородской обществен-
ности и архиепископа Василия Калики, друга семьи Мишиничей.
Лука явно расходился во мнениях с влиятельными новгородцами
и владыкой. Летопись подхватывает историю с момента, когда
Лука «не послушав Новаграда, митрополица благословенна и
владычня, скопив с собою холопов збоев, и поеха за Волок на
Двину, и постави городок Орлиц; и скопивши Емцан, и взя землю
Заволочкую по Двине, все погосты на щит. В то же время сын его
Онцифор отходил на Волгу, Лука же в двусту выиха воевать, и
убиша его заволочане» (НПЛ 1950:355, 356).

Боярин Лука покорил Двинскую землю в варяжском стиле —
по собственной прихоти, вразрез с мнением новгородской знати,
силами небольшой дружины, летом на ладьях, срубив городок
(оказавшийся, кстати, «твердым и толстым» — в 1398 г. новгород-
цы с трудом взяли его после четырехнедельной осады). Лука и
погиб по-варяжски, в военном походе. Его авантюры были попу-
лярны среди новгородцев, иначе весть о его гибели не вызвала
бы в Новгороде смуты и гонений на Федора и Ондрешку, заподо-
зренных в заговоре против Луки:

Въсташа чорныи люди на Ондрешка, на Федора на посадника
Данилова, а ркуци, яко те заслаша на Луку убити; и пограбиша
их домы и села. А Федор и Ондрешко побегоша в Копорью в
городок и тамо седеша зиму всю и до великого говениа. И в то
время прииха Онцифор, би чолом Новуграду на Федора и на
Ондрешка: «те заслаша моего отца убити»; и владыка и
Новгород послаша анхимандрита Есифа с бояры в Копорью по
Федора и по Ондрешка, и оне приихаша и ркоша: «не думале
есме на брата своего на Луку, что его убити, ни засылати на
его» (НПЛ 1950:356).

Зима не охладила страстей новгородцев:

Онцифор с Матфеем созвони веце у святей Софеи, а Федор и
Ондрешко другое созвониша на Ярославли дворе. И посла
Онцифор с Матфеем владыку на веце и, не дождавше владыце
с того веца, и удариша на Ярославль двор, и яша ту Матфея
Козку и сына его Игната, и всадиша в церковь, а Онцифор убе-
жа с своими пособникы; то же бысть в утре, а по обеде доспеша
весь город, сия страна собе, а сиа собе; и владыка Василии с
наместником Борисом доконцаша мир межи ими; и възвели-
чан бысть крест, а диавол посрамлен бысть (НПЛ 1950:356).

Торг за владения, военный рейд, конкуренция и конфликт,
вечевое противостояние, раздел заволочских владений («сия
страна собе, а сиа собе»), примирение враждующих сторон с уча-
стием владыки и архимандрита, бояр и черни — ритм и драма-
тургия новгородской колонизации. Впечатляет размах походов
Луки (с захватом всех погостов Заволочья) и его сына Онцифора
(по Волге), охвативших огромное пространство северных и вос-
точных путей. Лука олицетворяет новгородский стиль колониза-
ции: нечто подобное происходило до и после него, например

поход Ядрея полутора веками раньше и экспансия Строгановых
два века спустя.

Волго-камско-вятское направление новгородской колониза-
ции развернулось в походах ушкуйников, собиравшихся с
Волхова, Двины, Вятки и совершавших набеги по Волге вплоть
до Сарая (что неоднократно вызывало раздражение Орды и
Москвы). Например, в 1360 г. они взяли город Жукотин, подчи-
ненный Орде, в 1366 г. совершили очередной рейд на Волгу.
Ездиша из Новаграда люди молодыи на Волгу без новгородь-
чкого слова, а воеводою Есиф Валъфромеевич, Василии
Федорович, Олександр Обакунович; того же лета приихаша
вси здрави в Новъгород. И за то князь великыи Дмитрии
Иванович розгневася и розверже мир с новгородци, а ркя
тако: «за что есте ходиле на Волгу и гости моего пограбисте
много» (НПЛ 1950:369).

В начале XV в. (между 1401 и 1409 гг.) двинский боярин Анфал
Никитин ушел в разбой на Волгу и Каму, основал Анфаловский
городок на Каме, побывал в плену в Орде, а в 1417 г. был убит та-
ким же вольным новгородским ушкуйником Михаилом
Розсохиным. Летом 1471 г. отряд вятчан во главе с Костей
Юрьевым, «шед суды Волгою на низ», захватил и разграбил
Сарай (татары Большой Орды, кочевавшие в дне пути от Сарая, а
затем казанцы безуспешно пытались перехватить вятчан). По
мнению Ю. Г. Алексеева, «этот неслыханный по дерзости и удаче
рейд должен быть по справедливости оценен как выдающееся
военное предприятие. Впервые за всю историю русско-ордын-
ских отношений нападению подвергается не Русская земля, а
сама Орда: не Москва или Рязань, а надменная столица ордын-
ских ханов взята на щит; не ордынцы, а русские “много товара
взяша и плен мног поимаша”. По своей форме поход Кости
Юрьева был, по-видимому, типичным набегом ушкуйников, ли-
хих корсаров русских рек» (Алексеев 1989:67).

Новгородская колониальная сеть была благоприятной сре-
дой для ушкуйников — вольницы в квадрате (речные пираты
были вольницей даже по отношению к вольному Новгороду).
Ушкуйные братства (дружины, банды, флотилии, городки) об-
ладали не только устрашающей, но и притягательной силой для
ищущих славы и богатств обитателей северных и восточных пу-

тей. Альянсы в северной колонизации строились не на подчине-
нии, а на совместных выгодах и авантюрах, впечатляющих сво-
ей географией. Вольная жизнь и власть над собственной
судьбой — ценности, которые, наряду с наживой, были драйве-
рами новгородской экспансии и которые до сих пор свойствен-
ны северянам.

Вольные колонии на Двине и Вятке были не перевалочными
базами для новгородских торговцев и ушкуйников, а самостоя-
тельными сообществами, сложившимися из новгородцев, их по-
путчиков и туземных промысловиков и воинов. По стилю колони-
зации и походов эти «ватаги» продолжали варяжские традиции, и
Н. М. Карамзин не зря называл ушкуйников «русскими норман-
нами» (Карамзин 1 2003:735). Волжский путь в XIV в. оживился
рейдами речных пиратов, добиравшихся до Сарая. При этом мо-
тивы дальних походов ушкуйников были стары как мир — лов и
продажа рабов. Например, в 1375 г. новгородцы (числом 2 тыс.) на
70 ушкуях взяли Кострому, неделю пограбили город, взяли полон
и повезли в Казань на продажу, грабя по ходу волжские и камские
селения. Затем пошли вниз по Волге к Сараю, грабя купцов-хри-
стиан, и в Астрахани продали полон. Здесь, правда, новгородских
удальцов во главе с воеводами Прокофием и Смольянином напо-
или и умертвили татары (Татищев 3 2003:143, 144).

По всей восточной «украйне», от севера до юга, вновь заходи-
ли вольные русские ладьи и караваны. Вероятно, не только в ла-
дейном, но и в разбойно-военном деле волжские казаки были на-
следниками новгородских речных пиратов. Во всяком случае на
Вятке в XV в. сложилось самоуправление с выборными воевода-
ми, ватаманами (предводителями речных флотилий-ватаг) и
подвойскими (судебными). Это «казачество» восточной украйны
было связующим звеном между северными «людьми веча» и юж-
ными «людьми круга». Не только сходство нравов и практик нов-
городцев и казаков, но и их взаимодействие на «волжской дуге»
стало основой восточной окраинной вольницы.

Исследователей смущает неопределенность «суверенитета»
северо-восточных колоний Новгорода — Двинской земли и Вятки.
Например, Ю. С. Васильев полагает, что если формально «земли
по Северной Двине и ее притокам Емце и Ваге принадлежали в
конце XIV — XV веках исключительно новгородским боярам», то

в двинских боярах «следует видеть новгородских бояр, имевших
вотчины на Двине» (Васильев 1976:14). Подобные умозаключе-
ния не лишены оснований: тот же Онцифор Лукинич, совершив-
ший в 1342 г. поход с Двины на Волгу, после смерти отца вернул-
ся в Новгород; в 1348 г. он во главе новгородской рати ходил на
Ижору, где «избиша немцов 500, а иныхъ живых изимаша, а пе-
реветников казниша»; а в 1350–1354 гг. Онцифор был новгород-
ским посадником (НПЛ 1950:360–364).

Однако тем и отличается новгородская сетевая колонизация
от имперских образцов, что представляет собой не систему ад-
министрирования, а мобильный дизайн персональных, клано-
вых и корпоративных проектов. Разбросанность владений новго-
родцев в обширном пространстве предполагала частые и долгие
поездки, в ходе которых новгородец оказывался и обитателем
волостей-колоний. В глазах горожан такой новгородец-странник
нередко был одновременно двинянином или вятчанином. Баланс
интересов зависел от политической и торговой конъюнктуры, в
которой он мог оказаться союзником правящей в Новгороде
«партии» или ее противником. Из-за этой конъюнктуры одни
новгородцы в летописях могли называться поборниками святой
Софии, а другие «переветниками» (например, в описании югор-
ского похода 1193 г.). При этом новгородцы-изгои могли обосно-
ваться в Двинской или Вятской земле, радеть за ее процветание,
а при смене власти вернуться в Новгород и поменять свой статус
с «переветника» на «поборника». В ритме партийных рокировок
в Новгороде происходила ротация хозяев и изгоев. Аритмию
вносили отдаленные узлы колониальной паутины, подвержен-
ные воздействиям соседних стран.

Новгородская вольница сполна обладала как достоинствами
веча, так и его пороками. Новгородская земля, лишенная поли-
тического каркаса, время от времени превращалась в территорию
смуты. Например, в 1417 г. на Севере разыгралась «война всех
против всех»: заволочане восстали против Новгорода; устюжане
и вятчане двинулись на заволочан и сожгли Борок, Емцу и
Холмогоры; заволочане в отместку разграбили и сожгли Великий
Устюг (Титов 1889:5; Оборин 1990:73). В дальнейшем эти разлады
сыграли роковую роль в противоборстве Новгорода и его свобод-
ных колоний с централизованной Москвой.

Закат нордизма

Со времен Ивана Калиты обозначились, а в княжение Дмитрия
Донского усилились притязания Москвы на владения Новгорода.
В 1386 г. московский князь двинулся ратью к Новгороду, «держа
гнев про волжанъ на Новгород» (кроме того, Дмитрий принуждал
новгородцев к уплате «черного бора» ордынскому хану Тохтамышу);
«за волжан взя князь великыи у Новаграда 8000 рублев» (НПЛ
1950:380, 381). Москва помогла псковитянам, двинянам и вятча-
нам обособиться от Новгорода. Например, в 1397 г. князь Василий
Дмитриевич послал «ко всеи Двиньскои слободе» боярина Андрея
Албердова с предложением «чтобы есте задалеся за князь великыи,
а от Новагорода бы есте отнелеся» (НПЛ 1950:389). Москва сулила
двинянам защиту, новгородские имения по Двине и Ваге, а также
право беспошлинной торговли в своих владениях. Тогда в дипло-
матической дуэли Москвы и Новгорода впервые зазвучало обраще-
ние «двинские бояре». В Уставной двинской грамоте 1397 г. вели-
кий князь Василий Дмитриевич «пожаловал есмь бояр своих
двинских»(Титов 1889:5; Данилова 1955:236–246; Булатов 1997:117,
118).16 Решающая фаза дуэли Москвы и Новгорода пришлась на
княжение Ивана III.

Все началось в 1469 г. со словопрений: в летописном эпизоде
переговоров Ивана III с новгородским посадником Василием
Ананьиным слово «отчина» применено московским князем к
Новгороду 13 раз, будто заклинание (например, «исправитися ко
мне, моя отчина») (Новгородские летописи 1879:279–281).
Призывы московского князя подчиниться «по старине» подразу-
мевали Рюриково наследие (в этом смысле риторическая атака
Ивана на Новгород началась с притязаний на истоки нордизма).
Ответом была антимосковская риторика Борецких, в которой
Новгород назывался властелином, а не отчиной московского кня-
зя (злодея, а не государя). Полемика о власти стала реальной
причиной судьбоносного похода Ивана на Новгород в 1471 г. Семь
лет спустя, в 1478 г., риторическая дуэль повторилась. На этот
раз Иван III осерчал на Новгород за то, что его именовали не

государем, а лишь господином. Для участвовавшего в очередных
переговорах посадника Василия Ананьина на сей раз диплома-
тия закончилась трагично — собравшиеся на вече новгородцы
порубили его на части топорами (ПСРЛ Т. 5 1851).

В данном случае риторика — не словесная шелуха, а формула
власти. В притязаниях Москвы на новгородские и прочие земли
принято усматривать интересы к пушнине, «поткам» (охотни-
чьим соколам и кречетам) и другим ресурсам Севера. Отчасти эта
«буржуазная» трактовка интересов Москвы верна, но вуалирует
более важный мотив всепоглощающей власти. Этот лейтмотив
был очевиден для Орды и Москвы, но вторичным для Новгорода.

Вся новгородская дипломатия, включая денежные откупы, «вы-
годные» военные союзы с Москвой, предложения о рациональ-
ном разделении властных полномочий, показывает, что новго-
родцы были не в ладу с московским менталитетом. В диалоге с
Москвой они полагались на новгородский здравый смысл, пока
им наконец не открылся совершенно иной, московский, здравый
смысл. Миг прозрения наступил запоздало, вперемешку с отчая-
нием. Лишь немногие, вроде Марфы Борецкой, «кожей чувство-
вали» московскую угрозу, и не полагались на незыблемость нов-
городской вольности. Когда в Новгороде разразился «кризис
отчизны» 1470–1471 гг., «литовской партии» Борецких удалось
настоять на признании Новгородом патроната Казимира, короля
Польши и князя Литвы (Манусаджянас 2000:222–226). Литовские
князья (Патрикий Наримантович, Семен Ольгердович, Роман
Федорович, Александр Чарторыйский и другие) и прежде не раз
сидели в Новгороде, чередуясь с «низовскими» князьями, однако
на сей раз Москва отреагировала на этот шаг как на измену.

Примечательно, что оба похода на Новгород, в 1471 и 1478 гг.,
Иван III предпринял неожиданно и быстро, после протяжных
словопрений, в пору весенней и осенней распутицы, когда Север
считался непроходимым и неприступным. Оба раза Новгород
был застигнут врасплох и новгородцы запоздало убеждались,
что Иван III явно превосходит их силой и маневром. Этот гений
власти, подобно удаву, размеренно обвивал жертву, а последний
удар наносил резко, будто превращаясь на миг в стремительного
ордынского полководца. Это был великий князь, убежденный в
своем праве и призвании сломить Великий Новгород.

Реальная колонизация Новгорода Москвой началась не с за-
хвата территорий, а с рукоположения в Москве новгородского ар-
хиепископа Феофила в 1471 г., после чего святая София оказалась
в прямом подчинении московской митрополии. Так, по нормам
эпохи, Москва установила власть над Новгородской землей, и
Новгород превратился в епархию Москвы. В январе 1480 г. обви-
ненный в заговоре Феофил был заточен в монастырь, а в 1482/3 гг.
отрекся от кафедры. Избранный в Москве в 1483 г. на его место
старец Сергий пытался одолеть дух святой Софии: у гроба почи-
таемого новгородцами архиепископа Моисея он «возвысився
умом высоты ради сана своего и величества» и назвал святителя
«смердовичем» (ПСРЛ Т. 3 1841:310). После этого Сергий тронулся
умом (летописец винит в этом новгородцев: «они же ум отняша у
него волшеством»), ему во сне и наяву стали являться новгород-
ские святые. В июле 1484 г. умалишенный Сергий вернулся в
Троицев монастырь, а на новгородскую кафедру заступил твер-
дый разумом и московскими убеждениями архимандрит
Чудовского монастыря Геннадий (Алексеев 1989:159–163).

Под занавес новгородской драмы архиепископ и бояре, усту-
пая одну вольность за другой и уже расставшись с вечевым коло-
колом, просили Ивана III только об одном — не выводить бояр и
не лишать их новгородских вотчин. Жалованной грамотой 1478 г.
Иван III дал Новгороду соответствующие обязательства, но тут же
их нарушил (Тихомиров 1962:279, 280). Прием зачистки захва-
ченной и колонизуемой земли путем выселения элиты известен
со времен древней Ассирии (Smith 1986:46), а на Руси его успешно
применил Всеволод Большое Гнездо, когда в борьбе с Рязанью он
мятежных бояр с семьями «расточил по разным городам, а город
Рязань сжег» (Ключевский 1 1987:332). Этот же прием использо-
вал при колонизации Новгорода Иван III, осуществив «вывод
бояр», лишенных своих вотчин и переселенных в «низовские зем-
ли». Зимой 1487 г. было выведено 7 тыс. «житьих людей», зимой
1488 г. — еще 1 тыс. купцов и «житьих людей». На отобранных у
них вотчинах были испомещены московские служилые люди, в том
числе холопы (Абрамович 1975:18–20; Зимин 1982:78; Бенцианов
2000:241, 251). Зимой 1483 г., по словам московского летописца,
«поймал князь великий больших бояр новгородских и боярынь и
казны их и села все велел отписати на себя. А им подавал поместья

на Москве под городом. А иных бояр, которые коромолу держали
на него, тех велеле заточити в тюрмы по городам» (Алексеев
1989:161). «Сим переселением был навеки усмирен Новгород.
Остался труп, душа исчезла…» (Карамзин 1 2003:714).

Эффективность этого способа колонизации — пересадки эли-
ты — подтверждена в разных странах при разных режимах. Так
вели себя имперские колонизаторы с древности до современности;
так, на своем уровне, до сих пор ведут себя администраторы,
утверждаясь во власти путем замещения прежних специалистов,
независимо от их деловых качеств, «своей командой». В новгород-
ской драме «вывод бояр» был действием, к которому новгородцы в
своей практике не прибегали. Напротив, их сетевая колонизация
предусматривала, опору на местную элиту, тогда как московская
властная колонизация предполагала ее удаление и замещение.
Вслед за Новгородом административная московская колони-
зация захватила все вольные новгородские колонии, которые в
момент подавления метрополии дружно встали на сторону
Москвы. В 1471 г. московский князь поднял в поход на Новгород
псковитян, вологжан, вятчан. Двиняне тоже фактически сража-
лись на стороне Москвы, разбив 12-тысячную новгородскую рать
князя Василия Шуйского-Гребенки (Булатов 1997:119). После раз-
грома Новгорода пришла очередь новгородских автономий.

В 1489 г. войском Ивана III был взят Хлынов, уничтожен
Никульчин городок, приведена к присяге Вятская земля; при
этои влиятельные вятчане были выведены из Вятской земли в
другие уезды, «и писалися вятченя в слуги великому князю»
(Гуссаковский 1962:118–121; Оборин 1990:81). В 1510 г. Василий III,
воспользовавшись конфликтом между псковитянами и их кня-
зем, уничтожил остатки независимости «города святого Спаса»:
по Новгородской 4-й летописи, московский князь «с Крещаниа
ходил подо Пьсков да Пськов взял и вече спустил, и посадников
и бояр и купцов и всех лутчих людеи вывел с собою, и колоколы
вечные» (ПСРЛ Т. 4 1848:461). В отличие от новгородцев, вятчан
и псковитян, двиняне не подверглись выводу, и двинские земли
не пошли в раздачу московским помещикам (вероятно, ввиду от-
даленности Заволочья), а перешли в разряд государственных, об-
рочных, после чего слились с «черносошными»; двинские свое-
земцы постепенно стали крестьянами (Копанев 1971:286, 287).

Москва успешно использовала распри северян, предлагая им
поочередно свою поддержку, а затем поочередно подчиняя.
Новгородская колониальная сеть, включая ряд автономий —
Новгород (с пятью концами), Псков, Двину, Вятку, — была на-
столько же эффективна в партнерстве с местным населением, на-
сколько уязвима для внешнеполитических воздействий. Вечевые
автономии по своему усмотрению обращались к Москве, Твери,
Литве, Швеции, Ордену или Орде для реализации собственных
проектов, часто в ущерб «общеновгородской идентичности».

Более того, в своих действиях северные автономии часто выража-
ли ситуативные интересы отдельных партий или персон.
Новгородское «многоголосие» исключало политическую центра-
лизацию, тем самым облегчая игру внешних сил. Если Орда не
захватывала своими рейдами северных земель, то Москва в силу
географического соседства и религиозно-культурной близости на-
ступала на земли Новгорода (в XV в. единственным политическим
противовесом ей выступала Литва). Со своей стороны новгород-
ские сообщества во взаимных распрях и частных инициативах
заигрывали с Москвой, заключая с ней временные союзы.
Политический дар Ивана III сыграл решающую роль в разъеди-
нении новгородцев, псковитян, двинян и вятчан, которые охотно
участвовали в походах друг на друга, уповая на волю бога и вели-
кого князя. Когда им поочередно становилось ясно, что союзное
великое княжество и есть главная угроза их независимости, было
поздно — Москва уже не просто стояла на пороге, а по-хозяйски
распоряжалась их владениями и ими самими.

В. Л. Янин полагает, что «присоединение Новгорода к Москве
оказывается не актом подавления демократии, а актом, в котором
реализовалось социальное недовольство низов новгородского на-
селения. Не было столкновения деспотизма и демократии. Было
столкновение двух однородных сил феодализма, в котором новго-
родская боярская власть не получила поддержки со стороны наро-
да… Присоединение Новгорода к Москве не было завоеванием, а
стало антибоярской акцией и самих новгородцев — плотников и
сапожников, кузнецов и горшечников» (Янин 2004:18, 29).

На мой взгляд, дуэль Москвы и Новгорода — столкновение раз-
личных по природе цивилизационных и ментальных традиций ор-
дизма и нордизма. Вечевая демократия, окончательно добитая

Иваном IV, в военно-политическом отношении оказалась слабее
московской автократии ввиду внутренней конкуренции новгород-
ских фракций и северных автономий, а также самонадеянности
новгородцев, полагавших, что они обладают достаточным дипло-
матическим и экономическим ресурсом для отладки отношений с
державными соседями. Главный их просчет состоял в недооценке
нарастающего потенциала Москвы и ее великого князя.

***

Норд-русская традиция не пресеклась с разгромом Новгорода.
Основанная на индивидуально-корпоративной деятельностной
схеме и по природе не нуждающаяся в крепкой столице, она рас-
пространилась по всему Северу Евразии, особенно ярко отразив-
шись в культуре русских поморов и урало-сибирских «промыш-
ленных и гулящих людей». Отодвинувшись в тень других
магистралей, нордизм эпизодически активировался, причем в
самых критических эпизодах отечественной истории. Когда в на-
чале XVII в. Московия погрузилась в Смуту, именно из Новгорода
Великого, будто по сценарию варяжской эпохи, на помощь повер-
женной Москве в 1613 г. двинулась северная рать князя
М. В. Скопина-Шуйского при поддержке «наемных варягов»
шведского корпуса Я. Делагарди. Позднее нордизм, уже изрядно
смешавшись с имперскостью, проявлялся в активации «северно-
го измерения» российской политики: в начале XVIII в. в конку-
рентном диалоге со Швецией развернулась империя Петра
Великого с ее северной столицей; в советское время северная гео-
политика, включая освоение Севморпути, стала не только новой
военно-политической и ресурсной стратегией, но и героикой-мо-
дой эпохи советского могущества. Вместе с тем в России сохрани-
лись и сущностные свойства нордизма, составляющего противо-
вес столичному административному централизму. Впрочем, и
Москве от норд-традиции Рюриковичей достался полезный для
последующей экспансии инструмент — городки как способ захва-
та и подчинения территории, с которых началась «острожная ко-
лонизация».

2 - По другим оценкам, украшения, бытовые вещи, культовые предме-
ты и детали вооружения скандинавского облика на памятниках Белого
озера и Шексны датируются более поздним временем (Макаров
2012:457).

3 - «Слово Биармия, очевидно, значит то же самое, что Пермия»
(Витсен 2010:1169).

4 - У финнов и карел в средние века действовала старая финская тра-
диция народного собрания кэрая (Киркинен и др. 1998:39).

5 - В этом отношении уместны размышления И. Я. Фроянова о том,
что «после 1136–1137 гг. положение княжеской власти в Новгороде упро-
чилось, а роль князя возросла»; князь перестал быть наместником
Киева, но стал «олицетворением республиканского органа власти, что и
вызвало его известное возвышение, засвидетельствованное данными
сфрагистики» – распространением печатей княжеской принадлежности
(Фроянов 1992:206).

6 - По Новгородской судной грамоте (ст. 36, 42) правовая структура го-
рода включала концы, улицы, сотни и ряды (Памятники 1953:227).

7 - Ладога – «крепость посадника Павла» – долгое время состояла в
особых отношениях со Швецией, пока в 1164 г. не отразила «Первый
Крестовый поход шведов в Финляндию, Ингрию и Карелию»; выдержав
осаду, ладожане подвели черту под владельческими притязаниями пре-
секшейся династии Стейнкиля (Лебедев 2005:487).

8 - Расцвет новгородского церковного зодчества рубежа XII–XIII вв.
выразился в строительстве малых храмов частными заказчиками – боя-
рами, купцами, уличанскими старостами. Такова, например, церковь
Параскевы Пятницы на Торгу, построенная в 1207 г. купцами, которые
вели заморскую торговлю, а также церковь Бориса и Глеба, поставлен-
ная гостем Садко Сытиничем (Рыбаков 1986:з01).

9 - Предание о «запертых» Александром Македонским народах встре-
чается у Иосифа Флавия, позднее в сочинениях св. отцов, затем в сирий-
ских источниках 628–636 гг. и широко распространяется в версии ле-
генды об «опасных народах» Гог и Магог (Anderson 1932). Коран
повествует о строительстве Александром Македонским (Зу-л-карнайном)
залитой расплавленной медью железной стены, преграждавшей Гогу и
Магогу путь к людям (Коран 18. 92–98). Оживление и развитие леген-
дарного сюжета связано с монгольским нашествием, воспринятым со-
временниками как прорыв демонических сил из заточения. Матфей
Парижский вписывает в «Великую Хронику» под 1240 г. тираду: «Дабы
не была вечной радость смертных, дабы не пребывали долго в мирском
веселии без стенаний, в тот год люд сатанинский проклятый, а именно
бесчисленные полчища тартар, внезапно появился из местности своей,
окруженной горами; и пробившись сквозь монолитность недвижных
камней, выйдя наподобие демонов, освобожденных из Тартара (почему
и названы тартарами, будто «Из Тартара»), словно саранча, кишели они,
покрывая поверхность земли»; «Полагают, что эти тартары, одно упоми-
нание которых омерзительно, происходят от десяти племен, которые по-
следовали, отвергнув закон Моисеев, за золотыми тельцами [и] которых
сначала Александр Македонский пытался заточить среди крутых
Каспийских гор смоляными камнями. Когда же он увидел, что это дело
свыше человеческих сил, то призвал на помощь бога Израиля, и со-
шлись вершины гор друг с другом и образовалось место, неприступное
и непроходимое»; «Однако, как написано в “Ученой истории”, они вый-
дут на краю мира, чтобы принести людям великие бедствия» (см.:
Матузова 1979:137, 138).

10 - В переложении В. Н. Татищева летопись сообщает, что Гюрята
Рогович посылал своего отрока (служителя) «с торгом в Печору»
(Татищев 2 2003:113).

11 - Сказание было распространено в рукописных сборниках XV–XVI вв.
(древнейший датируется серединой 1490-х гг.). Версия о его записи в
Перми со слов пленных вогулов в 1483 г. (Плигузов 1993) не лишена была
бы оснований, если бы сказание звучало хоть сколько-то в угорском стиле.

12 - Ф. Б. Успенский полагает, что «модель с названием “великий” всег-
да относится к области вторичной колонизации, а не к метрополии (ср.
Великобритания и Бретань, расположенная на материке, или Великая

Греция (Magna Grecia) в Южной Италии)» (Успенский 2002:226). Это вер-
но, но дело не столько во вторичности, сколько в отдаленности. Размах
колонизации создавал особый статус дальности независимо от первично-
сти или вторичности метрополии и колонии (тем более что они могли ме-
няться ролями). Великая Швеция, в отличие от скандинавской Швеции, —
дальняя, но при этом исходная; Великая Венгрия — тоже исходная, но
дальняя от точки отсчета, европейской Венгрии; Великая Пермь — самая
дальняя Пермь (в сравнении со Старой/Двинской и Кольской) относи-
тельно метрополии — Ладоги, позднее Великого Новгорода.

13 - Нередко вису по созвучию отождествляют с белозерской весью
(Смирнов 1952:225; Голубева 1973:7–9; Фахрутдинов 1984:14), однако бо-
лее убедительна локализация вису на Каме (Талицкий 1941:47–54;
Леонтьев 1986:5; Макаров 1990:131; Белавин 2000:34, 35).

14 - Новгородские корни Хлынова (Вятки) не вызывали сомнения и у
татар, которые называли город Нократ (искаженное Новгород).

15 - Сюжет о согрешивших со слугами женах, известный со времен
Геродота (о возвращении скифов из мидийского похода), имел широкое
хождение в Европе. По мнению Д. Уо, источником вятской легенды по-
служил рассказ о холопьей войне из «Истории о великом княжестве
Московском» шведского дипломата Петря Петрея де Ерлезунда, опубли-
кованной в 1615 и 1620 гг. (Уо 2003).

16 - Василий Дмитриевич установил контроль над Вологдой, и в руках
Москвы оказалась вся верхняя часть Сухоно-Двинского водного пути от
Вологды до Великого Устюга, что открывало дорогу в Двинскую землю
(Шильниковская 1987:9).

Новые подходы к этничности в медиевистике

2021-07-22T14:35:45.560Z

Из статьи «Новые подходы к этничности в медиевистике: взгляд из «древнерусской перспективы»» доктора исторических наук, профессора Института российской истории РАН П.С.Стефановича (2018).

В данной статье представляется опыт применения нового понимания этничности в медиевистике на примере так называемой «Венской школы».

В настоящее время общепризнанным главой этой медиевистической «школы» является австрийский историк Вальтер Поль – автор многочисленных публикаций, редактор ряда сборников, инициатор и глава нескольких крупных международных исследовательских проектов, директор Института средневековых исследований Австрийской Академии наук. Свои идеи и методологические разработки Поль представил в серии статей, коррелирующих с конкретно-историческими исследованиями и его собственными, и его коллег. Подходы «Венской школы» и, в частности, Поля, уже привлекли внимание российских историков, посвятивших ей специальные обзоры (Дмитриев 2008: 19-29; Шпирт 2013). Однако в этих обзорах, выполненных специалистами по раннему Новому времени, недостаточно, на мой взгляд, учитывается медиевистический историографический контекст, в котором возникла и существует «Венская школа», и не всегда адекватно расставлены акценты. В моем обзоре большее внимание уделяется теоретической трактовке этничности и новейшим работам Поля, и, в конечном счете, меня интересует возможность применения этих подходов к древнерусской истории. Как показывает некоторый опыт, в первую очередь именно от коллег по медиевистическому «цеху» русистам надо ожидать плодотворных идей, применимых на древнерусских источниках (сошлюсь на собственное сравнительно-историческое исследование: Стефанович).

* * *

«Венская школа» медиевистики возводит свое начало к фундаментальному исследованию немецкого историка Райнхарда Венскуса «Формирование и устройство племени: становление раннесредневековых gentes» (Wenskus 1961). Этот труд стал рубежным в том смысле, что в нем последовательно и бесповоротно был пересмотрен традиционный для европейской медиевистики (и идущий еще из античности) взгляд на «варварские» германские общности эпохи Римской империи и раннего Средневековья как на племена или народы, каждый из которых представлял собой гомогенную группу, связанную общим (биологическим) происхождением, и которые все вместе обладали теми или иными специфическими «германскими» чертами (самосознанием, социальным строем и т. д.).

Венскус убедительно показал, что те критерии, которые со времен древнегреческих и древнеримских «этнографических» описаний предлагались для различения народов (родство, язык, культура и т. д.), не были универсальны (ни вместе, ни по отдельности) и сами по себе не определяли принадлежность к «племени». Утверждения о родственном происхождениичленов той или иной общности отражали не реальность, а лишь их верув это (или попытки отдельных людей убедить в этом прочих). Венскус за-ключил, что единственным решающим критерием в действительности быласамоидентификация.

Этот вывод, перекликающийся с критикой «примордиализма» в этнологии, позволил историку иначе интерпретировать мигра-ционные процессы эпохи Великого переселения народов.Общепринятая на тот момент модель миграции предполагала передвиже-ние народов как гомогенных групп (как бы неизменных сущностей) – словно «катящиеся по столу бильярдные шары», по метафоре Питера Хизера(Хизер 2016: 31).

Венскус же видел «мотор» этих передвижений в небольших группах людей – как правило, воинов, – которые объединяли вокруг себя других людей самого разного происхождения, принимавших их имя(идентичность). Эту модель можно сравнить со снежным комом, который, получив первоначальный импульс и двигаясь, растет за счет «налипающих»элементов. Первичные группы, превращавшиеся в элиты новых образова-ний, выступали носителями не только имени, но и некой «традиции», которая расценивалась как престижная и объединяла людские массы. В этой«традиции» Венскус видел, прежде всего, предания и нормы, передавав-шиеся устно и сообщавшие отличительные черты новообразованной общ-ности. Хранившую ее элиту (правителей, лидеров, интеллектуалов и т. д.)он называл «ядром традиции» (Traditionskern), вокруг которого постепеннои медленно формировалось «племя». По его мнению, распознать (а в некоторых случаях и реконструировать) эту традицию можно по позднейшим, сохранившимся в передаче средневековых авторов, рассказам о происхож-дении тех или иных «племен».

Этим рассказам, которые медиевисты обычно объединяют в особый жанр origo gentis («происхождение народа»), посвящена обширная исследовательская литература. Продемонстрировав гетерогенность, текучесть и нестабильность этно-политических общностей эпохи распада Римской империи, Венскус поста-вил под вопрос и тезис о «германском континуитете» и вообще об общемнаследии германцев. В этих общностях он не видел непосредственных«предков» немцев Нового времени и даже не называл их «народами», избегая слова Volk («народ»), которое в современном немецком языке оказалось слишком «перегружено» модерными смыслами. Полагая, что их уровень социально-политического развития соответствует скорее «племени», он пред-почитал латинский термин gens, который использовался римлянами и потомв средневековой литературе для указания на «варварские» общности (неслучайно этот термин Венскус вынес в заглавие своей книги). Неустойчивый и неопределенный в социально-правовом смысле строй «варваров», а также их сознание (в том числе этническое), он считал специфичными именно для Европы и именно для этой эпохи и предлагал называть этот строй «генти-лизмом» (Gentilismus), а варварские общности «гентильными».

Идеи Венскуса нашли довольно широкую поддержку и отклик, –прежде всего, в немецкоязычной историографии. Среди тех, кто развивал его модельна тех же раннесредневековых европейских материалах, наиболее известенавстрийский ученый Хервиг Вольфрам, посвятивший специальное иссле-дование истории готов (Wolfram 1980; в русском переводе: Вольфрам 2003).Вольфрам – учитель Вальтера Поля и других ученых, причисляющих себяк «венской школе». История готов, тщательнейшим образом разработаннаяВольфрамом, стала образцовым примером последовательного применениямодели Венскуса. Австрийский историк не только проследил передвижение«снежного кома» готского союза, показав его крайнюю пестроту и неодно- родность, но и продемонстрировал, как готы интегрировались в позднерим-ский мир и осваивали принятые в нем дискурсы и приемы символическойпрезентации. «Ядро традиции» готов он видел в готской династии Амалов,история которой сохранилась фрагментарно в «Гетике» Иордана (одномиз первых произведений жанра origo gentis; сер. VI в.).

В отличие от Венскуса Вольфрам не был склонен к теоретической раз- работке вопросов, связанных с этничностью и «гентильным» строем. Он не реагировал на развернувшиеся в 1970 – 80-е гг. дискуссии вокруг наций как«воображаемых сообществ» и воспринимал существование самих этносовкак данность. Историю готов до обретения ими физического и символиче-ского места в пост-римском пространстве он характеризовал термином «эт-ногенез», вошедшем в оборот, в частности, благодаря работам Л. Н. Гуми-лева и подразумевавшем примордиально-«онтологическое» существование этносов. Более того, опираясь на форму политической организации и наличие «ядра традиции» как главный критерий, Вольфрам пытался выявить несколько «типов этногенеза» общностей в раннесредневековой Европе, включая славян и кочевников (Wolfram 1998).В условиях победного шествия конструктивизма, а также «лингвистического поворота» и постмодернистского «вызова» в конце XX в. такой подход не мог не вызвать критики.

В конце 1980-х гг. и в 1990-е гг. с резкими возражениями Венскусу и Вольфраму выступил американский историк Уол-тер Гоффарт (продолжительное время работавший в Канаде в университетеТоронто, где подготовил нескольких учеников). Гоффарт, прежде всего, отверг тезис об отражении некоей устной традиции в сочинениях жанра origogentis. По его мнению, в этом тезисе сказывалось наследие романтической немецкой историографии, искавшей истоки «германского духа» и выродившейся в идеологии нацизма. На самом деле, утверждал Гоффарт, рассказы о происхождении и готов (Иордан), и франков (Григорий Турский), и ланго-бардов (Павел Дьякон), и других германских «племен» представляют собой не «историю народа» (Volksgeschichte), вписанную в национальную перспективу, а «произведения искусства, рожденные уникальностью письменного слова (works of art, born of the rarity of the written word)».

Авторы этих произведений работали в традициях античных жанров, создавая, собственно,не исторические сочинения, а литературные (любовную драму, сатиру и т. д.),и использовали сюжеты и образы из истории германских «варваров» в раз-влекательно-нравоучительных целях (art and moral teaching). Наивно верить origines gentium, и даже если теоретически предположить наличие в этих рассказах каких-то достоверных фактов, практически нельзя выявить их из «нарративных конструкций». Гоффарт также стремился показать, что не только средневековые сочинения перенимали античный дискурс, но и социально-политический строй варварских политий определялся заимствованиями из Римской империи и подражаниями ей. Гоффарт и его ученики («торонтская школа») заняли довольно агрессив-ную позицию по отношению к «венской школе», обвиняя ее в «протаски-вании» идей старой немецкой школы и чуть ли не «германском» реваншиз-ме. В подготовленном ими сборнике высказывались довольно радикальныеидеи, например, что самосознание германских «варваров» определялосьне их прошлым, а парадигмами, заданными античной литературой; что современные историки едва ли могут судить о чем-либо, кро-ме сохранившихся текстов (Kulikowski 2002); что археология, в том числеславянская, перегружена национальными стереотипами (Curta 2002), и т.д. Завершается сборник статьей под характерным названием «Этногенез: Тирания концепта», автор которой заключает: «Сомнительно, что идея этногенеза может что-то объяснить в позднеантичной и раннесредневековой истории… Нам трудно уловить те «воображаемые сообщества», которые, согласно предположениям Венскуса и Вольфрама, существовали в умах варваров и римлян эпохи Великого переселения. Предполагаемые ими раннесредневековые воображаемые сообщества, наверное, говорят больше о современной науке, чем о социумах, существовавших на самом деле в ту эпоху».

В исследовательском инструментарии авторов сборника понятия этноса и этничности просто не нужны. Более взвешенно пытается подходить к делу другой американский историк – Патрик Гири, который, сторонясь «крайностей» в рассуждениях Гоффарта, в то же время высказывал соображения, в чем-то сближающиеся с его позицией. С одной стороны, он так или иначе выражал неуверенность, могут ли современные историки вообще определить, что представлял собой этнос в Средние века. В одной из ранних статей Гири пытался применить «инструменталистский» подход, приводя примеры, как те или иные «варвары» эпохи раннего Средневековья меняли этнические идентичности или определяли себя одновременно несколькими, то есть использовали их как«ситуационные конструкты» (Geary 1983). В позднейших работах он писал о манипулировании прошлым средневековыми авторами и об отсутствии преемственности между современными национальными идентичностями и раннесредневековыми (Geary 1994; 2002).

С другой стороны, Гири, как и Гоффарт, подчеркивал влияние антично-го наследства (культурного, политического, правового и т. д.) на формирование раннесредневековых общностей и идентичностей. Его утверждениево введении к книге 1988 г. стало, как выражаются некоторые, своего рода«мантрой» современных медиевистов: «германский мир был, возможно, ве-личайшим и наиболее долговечным созданием римского военно-политического гения (the Germanic world was perhaps the greatest and most enduring creation of Roman political and military genius)» (Geary 1988: VI). Такой под-ход, разумеется, автоматически ставил под вопрос идею «ядра традиции», центральную для «теории этногенеза» Венскуса-Вольфрама. Поддержание авторитета «венской школы» вплоть до сегодняшнего дня стало возможным во многом благодаря тому, что Вальтер Поль воспринял критику и попытался обновить и скорректировать изначальные положенияшколы в свете новых данных и импульсов из дискуссий других научных дисциплин конца XX – начала XXI в.

Правда, перенос акцентов и обновление понятийного аппарата оказались в итоге такими значительными, что в пору было бы говорить о перерождении школы или основании новой. В статье, которую Поль опубликовал в том же сборнике учеников Го-ффарта как ответ на их критику, он, не согласившись с некоторыми из ихпринципиальных тезисов, в то же время выразил готовность отказаться от важнейших постулатов Р. Венскуса. Гоффарту он отвечает, прежде всего,по вопросу о сочинениях раннесредневековых историков, в которых отраз-ились рассказы origo gentis. По мнению Поля, нельзя отрицать, что «варвары» в том или ином виде хранили некую устную историческую традицию. С «цивилизованной» римской (или пост-римской) точки зрения ее могли называть «ridicula historia» (как называет Павел Дьякон рассказы о прошломлангобардов, ходившие в его время), но важно, что даже самые рафинированные авторы находили нужным так или иначе ссылаться на нее и дажепередавать в своих сочинениях (как делает тот же Павел, пересказывая Origo gentis Langobardorum). Причина была, очевидно, в том, что этих расска-зов ожидала публика – те читатели, к которым обращались эти авторы. Не разделяя все эти истории на выдуманные или невыдуманные, надо все их рассматривать как механизмы памяти и идентичности, которые «работали»на фоне и в контексте того, что говорили люди, с которыми общались ав-торы, и что эти люди мыслили о самих себе. Тогда в раннесредневековых текстах, какими бы странными или недостоверными они нам ни кажутся, можно увидеть отражение самосознания, в том числе этнического. Это самосознание проглядывает и в самих наименованиях тех или иных общностей, и в их действиях, которые описываются во всех источниках именнокак их действия – то есть осуществляемые общностью, выражающей себя через соответствующую этническую идентификацию (Pohl 2002: 224 – 234). Венскус, по мнению Поля, все-таки сильно зависел от характерных для старой немецкой историографии представлений о специфике германских «племен», которые выделялись в нечто особое по сравнению и с Римской империей, и со славянами, и другими политическими или этническими общностями Античности и ранних Средних веков. С этими представлениями был связан акцент Венскуса на гентилизме как идеологии или строе, который якобы сообщал особые черты германским gentes. С другой стороны,Полю представляется уязвимой модель «ядра традиции» как слишком «элитистская» и подразумевающая нечто «устойчивое и неизменное» (implies amisleading sense of solidity and immutability). По его мнению, представления«варваров» о прошлом были изменчивы, а кроме того, не надо думать, чтотолько узкая элита лидеров или интеллектуалов имела такие представления.

«Я бы скорее допустил, что всевозможные виды историй о происхождении ходили среди самых разных людей (I would rather assume that all sorts of origin stories about the Goths were known to all sorts of people)», – пишет Поль, ссылаясь на тот же пример готов. Разные «группы и сети (networks)» могли быть носителями разных «традиций», хотя в определенных ситуациях и в разные периоды актуализировались и сохранялись лишь некоторые из них(там же: 231 – 232). Фактически Поль отказался и от термина «этногенез», потому что, по его мнению, уже в 1980-е гг. медиевистам стало ясно, что этнические изменения не ограничивались, собственно, происхождением и становлением(генезисом) того или иного народа, но были «скорее продолжающимся про-цессом, отмеченным периодами более динамичных перемен и фазами болеемедленного развития» (Pohl 2014: 559). В этом смысле следовало бы говорить не об одном этногенезе, а о многих, или о «перманентном этногенезе», который заканчивается только с выходом из употребления соответствующей этнической идентификации.

Собственные исследования Поля свидетельствуют о том, что их автордистанцируется от наследия Венскуса (в большей мере) и Вольфрама (отчасти). Книга Поля об аварах ясно говорит о смене исследовательского интереса: хотя рассматривается та же эпоха Великого переселения народов, но в центре внимания оказывается уже не германская общность, которую Венскус еще мог назвать «племенем», а пестрый конгломерат разных этно-политических групп, который сплотила кочевническая элита (сама по себе неясного, но в любом случае неоднородного этнического происхождения) (Pohl 2015 [1988]).

В книге о «германцах» автор причисляет Венскуса к ста- рой немецкой историко-юридической (или историко-институциональной) школе (Verfassungsgeschichte) и скептически оценивает его попытки рассматривать в «племенной» парадигме германские gentes и выделять их в целом в некий специфический социально-исторический тип; модели Венскуса с «ядром традиции» противопоставляется «новое понимание этнических процессов» (Pohl 2004 [2000]: 7–10, 50, 67). Это «новое понимание» Поль пытается применить в работах последних 20 – 25 лет, опубликованных главным образом в рамках коллективных меж-дународных проектов в качестве теоретико-методологических введений к сборникам.

Обобщая эти статьи, важнейшими понятиями в них можновыделить такие, как «идентичность», «стратегия», «дискурс» и «культурнаяпамять». В одной из недавних статей представлена цельная концепция эт-ничности с опорой на эти понятия (Pohl 2013a). Поль противопоставляет два распространенных подхода к определениям этничности: более традиционный, восходящий к античности, с опоройна набор объективных критериев (родство, язык, культура и т. д.), и развитый в науке XX в. (начиная с определения М. Вебера, указывающий на субъективную веру в общее происхождение коллектива или простона субъективное самоопределение как единственный критерий. Несмотряна распространенность в настоящее время второго подхода (его принимали Р. Венскус – см. выше), Поль отмечает проблемы, с которыми сталкива-ются историки, применяя его: 1) индивидуальной самоидентификации не-достаточно для стабильной этнической идентичности, которая может быть только коллективной, – личное мнение нуждается в подтверждении груп-пы; 2) при изучении прошлого у нас часто нет возможности зафиксировать субъективные представления или ощущения групповой солидарности; 3)идентификация личности с коллективом на основе неких общих идеаловили традиций происходит в самых разных социальных группах, поэтомуопора на самоидентификацию не позволяет понять специфику этнической идентичности (Pohl 2013a: 9–10).

Чтобы избежать этих проблем, Поль предлагает искать некий компромиссный подход между объективным и субъективным в этничности, ссыла-ясь, в частности, на работы Э. Смита. Он признает, что этничности не существует без субъективного ощущения. Но в то же время, по его мнению, она выступала «как организующий принцип общества, который формировал социальный мир и его восприятие» (там же: 26).

«Сформированный» таким образом социальный мир уже существует «объективно». В другом месте он пишет: «“этнические группы” – не сама реальность, а лишь инструменты для познания реальности; только если они достаточно успешно работают на то, чтобы ожидания и действия соответствовали друг другу, эти группы становятся “реальными” в социальном мире» (там же: 12). Точка, где объективное и субъективное пересекаются, – это самосознание человека и его социальное поведение. Именно здесь ключевым становится понятие идентичности. Поль считает, что это понятие еще вполне сохраняет познавательно-объяснительные возможности (несмотря на высказывающиеся в последнее время мнения, что оно стало слишком расплывчатым (Брубейкер 2012: 63 – 126)), и предлагает понимать этничность как одну из коллективных (социальных) идентичностей (Pohl 2013a: 3 – 6). Коллективная идентичность, по Полю, представляет собой «серию» или «ряд идентификаций»: 1) личный акт выражения принадлежности к какой-либо социальной группе, 2) коллективная самопрезентация группы через ее представителей или всем коллективом, 3) классификация социальных групп внешними наблюдателями. Эти идентификации происходят в процессе коммуникации, и наряду с прочими идентификациями определяется и этническая. В каждом конкретном случае в зависимости от самых разных обстоятельств выделяются те или иные черты (вера в общее происхождение, язык, обычаи, история и пр.), которые участники коммуника-ционного процесса учитывают как маркеры этнической принадлежности. Соответственно, этничность может в итоге выражаться по-разному, но два элемента, «кажется», присутствуют во всех ситуациях: это имя (этноним)и необходимость общественного признания этнической самоидентификации не как произвольной, а как отсылающей к «глубинной структуре».

Этническая идентичность – лишь одна из социальных идентичностей. Изэтого следует, что этнические и социальные группы следует изучать вместе,имея в виду их «взаимоперетекаемость». При этом в разных ситуациях, в разные периоды и в разных исторических обстоятельствах этничность можетдостигать разного «уровня» и становиться более или менее «выдающейся»«для интеграции и делимитации социальных групп» (Pohl 2013a: 3, 26). Поль использует термины «degree» («уровень») и «salient» («выдающийся», буквально: «выпуклый»), которые употребляются в социологической и антропо-логической (этнологической) литературе для характеристики этничности.

По Полю, этническое сознание все-таки отличалось от других форм социальной самоидентификации. Он приводит список этих форм, возможныхв Средневековье, подробно описывая и указывая на конкретные примеры: родовые группы, этнографические категории (типа римских «германцев»или византийских «скифов»), территориально-региональные, городскиеи военно-дружинные идентичности, нации, религиозно-конфессиональ-ные и политические идентичности. Этнические группы отличаются от про-чих тем, что мыслятся их членами как «глубоко-укорененные, квази-есте-ственные, самодостаточные рода или виды (deeply constituted, quasi natural, intrinsic kinds)» (там же: 11). Если большинство перечисленных идентичностей ключевую «точку отсчета» (point of reference) или «общий деномина-тор» (common denominator) имеют вне группы как таковой (город, территория-земля, государство, религиозная доктрина и т. д.), то «в этничностипринцип различения и символическая сущность общности мыслятся как находящиеся внутри нее самой». Символизм этнической общности «строится на родстве, крови, происхождении и [общей] судьбе. Отличительные черты воспринимаются как выражение сущностной самости, врожденной общейприроды». «Мистика» этнического самосознания заключается в самом народе, а не в каком-то внешнем объекте, служащем фундаментом разделяе-мых общностью ценностей. Этничность тем самым принадлежит к «примордиальным кодам» коллективной идентичности, – даже так выражается Поль, не боясь отсылки к «примордиализму» (там же: 25).

Вместе с тем, Поль избегает принципиального противопоставления группна этнические и те, которые таковыми не являются. По его мнению, признание существования этничности подразумевает и дает не «объективные»критерии для определения этноса (этнической группы), а «индикаторы дляоценки значимости (salience – «выпуклости») этнических идентификаций в данном обществе» (там же: 26). Иными словами, если этничность рождается из тех или иных групп (социальных, политических, религиозных) – с соответствующими идентичностями – и охватывает те или иные группы, то этоне значит, что эти группы и идентичности обязательно исчезают; между ними возможны разного рода сочетания и взаимодействия (возможно, сознательная«игра»-манипуляция) в зависимости от конкретной исторической ситуациии контекста (культурного, политического и пр.), а в итоге происходят трансформации как сознания, так и социальной реальности.

Обращаясь к более конкретному вопросу о том, как можно зафиксироватьи описать этничность «в действии», Поль исходит из мысли, что идентифика-ции между индивидом, группой, к которой он принадлежит (in-group), и внешними группами (out-group) (см. выше о «сериях идентификаций»), происходят в процессе коммуникации, следующем по определенным правилам и кодам. Эти правила и коды, ведущие к возникновению этнической идентичности, складываются в «дискурс этничности» – то есть некие высказывания, использующие и выстраивающие определенные модели, нарративы, репертуары и во-обще всякого рода «сценарии идентичности» (scripts for identity). Кроме того, социальная коммуникация и прескрептивно-организационнаяфункция этничности подразумевают «политические и культурные стратегии идентификации и различения», которые ведут к успеху (утверждению) этничности в «социальном поле» – это могут быть наименования, отсылки к прошлому и традиции, материальные и ритуальные знаки и символы, и т. д. Этот успех (или неуспех) выражается во вполне конкретных действиях (война, мобилизация ресурсов и пр.) и фиксируется внешними наблюдателями, которыеприписывают его соответствующей (этнической) группе. Работая с текстами (и отчасти изображениями и материальными объектами с символическим содержанием), историк имеют возможность понять «способ, которым общество осознавало себя и окружающих как этнические группы».

«Дискурс – это не просто отражение общества прошлого; сам посебе он уже является социальной практикой». Тем более «социально насыщенными» оказываются наблюдения над тем, как этничность использовалась на практике и какие организационные формы она создавала: от бродя-чих дружин до обширных политий и даже империй. «Не следует относитьсяк нашим (раннесредневековым – П. С.) источникам как к простому отражению реальности или же как к «непреодолимому барьеру» между намии этой реальностью, – в них надо видеть прямые выражения постоянныхусилий по социальной идентификации», в том числе или даже в первую очередь – этнической (там же: 43 – 44, 49). Дискурс, «стратегии идентификации» и действия общности отражаются в письменных источниках. Это то, что доступно историческому исследова-нию, в частности, касающемуся Средних веков. Средневековые источникизато практически не сообщают о личном самосознании и выборе идентификации индивидуумами или небольшими группами – это тот «уровень» исследования идентичности, который медиевистам недоступен (там же: 26 – 27).

О «дискурсе этничности» и «стратегиях различения» Поль писал в раз-ных работах, работая как историк-практик с источниками. Исходя из идеиМ. Фуко о связи дискурса с господством, он показывал, как через опре-деленные символические и нарративные модели элита пытается навязать доминирование подчиненному населению (Pohl 2015a), или как мужскоегосподство устраняет женщин из дискурса (Pohl 2004a). В других работах показано, что отдельные авторы могли использовать разные и даже противоречивые подходы к идентификации в зависимости от индивидуальных предпочтений (Pohl 2010). Поль исследовал также внешние черты, которыеи в античности, и в Средние века расценивались как этнографические отличия (язык, оружие, одежда, прическа) и которые, как выясняется, не были обязательной принадлежностью этноса и не имели строгой дифференцирующей функции, но служили скорее символическим кодом, актуализировавшимся только при некоторых условиях и обстоятельствах (Pohl 1998b;2012). Речь шла и о том, как в различных нарративах структурировались этническая картина по этническим или квази-этническим наименованиям,а также по действиям тех или иных этнических групп (Pohl 2004b).Важнейший аспект исследований В. Поля и его сотрудников – осмыслениев средневековых культурах их прошлого, главного поставщика мифов и идеалов, интегрирующих общность.

Это направление следует во многом идеям,которые звучали в современных дискуссиях, например, касающихся «местапамяти» Пьера Нора или «мифомоторики» (mythomoteur) Энтони Смита и др.Как выясняется, и средневековые авторы активно разрабатывали «ресурсыпрошлого» для обоснования и корректировки этнической идентичности. Поль, отказавшись от «ядра традиции», прибегает к другим идеям – связанным с теорией «культурной памяти», которую развивает, в частности, Ян Ассман (см.: Ассман 2004). Эта теория позволяет Полю трактовать в одной – причем более широкой и гибкой – перспективе осмысление ранне-средневековыми авторами как «варварского», так и «римского» прошлого, которые предлагали «целый ряд направлений идентификации» (a variety of strands of identification) – от Израиля Ветхого Завета до классических мифов (например, о Трое) и языческих преданий «варваров» (Pohl, Wood 2015: 6и след.).

Функционирование «культурной памяти» как памяти исключающей и включающей, избирательной в усвоении одного и отторжении дру-гого, служащей интеграции и конструированию общности, Поль изучает в книге о письменной исторической традиции лангобардов (Pohl 2001). Особое внимание Поль и его сотрудники обращают на библейские модели и христианскую литературу, которая задавала, наверное, главныеи наиболее авторитетные «сценарии идентичности». По мнению Поля, этот репертуар образцов и архетипов внес решающий вклад в «этнический поворот», который произошел в Европе в раннее Средневековье (Pohl 2008b). Христианство не противостояло этническим идентификациям и даже прямо легитимизировало их, открыв дорогу к спасению не только одному избранному народу, но всем ἔθνη / gentes, обратившимся к Христу. В результате этнические организационные формы, противостоящие римской имперско-гражданской идентичности, не только сумели обрести политические границы (это было только полдела), но и отлились в легитимный дискурс этнического разнообразия (Pohl 2013: 8 – 17, 34 – 35).

Позднее набор этнических идентификаций, возникший в раннее Средневековье, уточнялся (особенно в пост-каролингскую эпоху) и в чем-то менялся, но в высокое Средневековье он, испытав серьезную политическую перекройку, устоялся и сохранился mutatis mutandis до сегодняшнего дня.Конечно, за этим не следует видеть стабильность собственно народов (этно-сов) и преемственности «наций» (в этом Поль вполне солидарен с П. Гирии другими учеными), но устойчивость самого этнического дискурса в Европе обращает на себя внимание и позволяет говорить о специфике «западнойцивилизации». «В Средние века возникли не нации, а модель этнического порядка, которая продолжала использоваться – с перерывами, но сноваи снова – в европейской истории (it was not nations that emerged in the MiddleAges, but a model of ethnic rule that continued to be used, intermittently butrepeatedly, in European history)», – заключает Поль (Pohl 2015b: 204).

* * *

Итак, идеи о «германской» специфике эпохи Великого переселенияи раннего Средневековья, распространенные с XIX в. в медиевистике, осо-бенно немецкой, во второй половине XX – начале XXI в. преодолеваютсяи уходят в прошлое.

Важнейший этап в этом преодолении наследия романтизма – книга Р. Венскуса, а также исследования Х. Вольфрама и некоторыхдругих историков, развивавших подходы Венксуса. В этих работах показа-но, что общности той эпохи, обозначавшиеся в латинских источниках как gentes, являлись не биологически родственными группами (хотя они могливыдавать себя за таковых), а неоднородными конгломератами масс людей, преследовавших политические и военные цели. Постепенно из gentes вырастают regna – раннесредневековые политии.

Ключевой вопрос, чтó крепило эти общности помимо завоевания и силового господства (а одни этифакторы могут иметь лишь временное и относительное значение), стал исходным для изысканий и размышлений Вальтера Поля. Поль пришел в итоге к отказу от идеи «ядра традиции» как неких устных племенных или династических преданий, а также от понимании gentes как своеобразных племен-этносов эпохи «гентилизма». Вместе с тем австрийский историк не поддержал настойчиво высказывавшуюся мысль, что этническое самосознание в Средние века отсутствовало вовсе. Он его предлагает понимать в контексте широкого спектра социально-политических идентичностей. И это самосознание находилось в сложном взаимодействии с реальностью – не только откликаясь на нее, но и формируя ее, прежде всего, через определение тех или иных «стратегий идентификации и различения» и «сценариев идентичности». С точки зрения Поля, в принципе можно говорить об этносе – его существование фиксируется как объективная реальность, – но ключевым в его понимании становятся не «внеположенные» (независимые от сознания человека) критерии, а идентичность и сознание групп и индивидов, создающих некий дискурс о себе как народе (это и есть этничность). В этом дискурсе важнейшее место принадлежит осмыслению и презентации прошлого, которое «работало» как интегрирующий фактор для той или иной группы – как собственно этнической, так и социально-политической, связанной с этническим сознанием (воспринимающей или отталкивающей его). Главное, что здесь нет неизменных (примордиальных) сущностей, – наоборот, идентичности, в том числе этническая, постоянно меняются.

Такой подход, на мой взгляд, имеет целый ряд преимуществ, а в плоско-сти исторического исследования особенно важен методологический аспект. Этот подход позволяет избежать противостояния примордиалистов и конструктивистов, акцентируя двоякую функцию дискурса (отражающегося в текстах–исторических источниках): дискурс конструирует понимание социального мира, но в то же время он рожден социальными структурами и ведет к поддержанию или созданию структур. Многие исследователи осознают, что расхождение примордиалистов и конструктивистов отражает сущностное противоречие в базовых для нау-ки дихотомиях – структура vs действие, объективное vs субъективное, кол-лективное vs индивидуальное, теория (идея) vs практика, бессознательноеvs осознанное, и т. п. (с понятным соответствием в этих парах). Но из этого,видимо, нерешаемого в принципе и уже изживающего себя противостояния предлагаются в настоящее время выходы, в том числе и на теоретико-методологическом уровне (см., например, в западной литературе и русской:Antweiler 2015; Кадыров Ш. Х. и др. 2013). Историки, особенно занимающиеся древними эпохами, по самой сути своих исследований ориентированы более прагматически и, очевидно, в большей мере склонны к примире-нию позиций.

Поворот, который наметился в исследованиях раннего Средневековья,связан с разными факторами – от влияния школы «Анналов» до дискуссийо происхождении наций. Результат заключается не только в пересмотре идей Венскуса или Вольфрама или окончательном отказе от идеи «германскогоконтинуитета»: более важной становится новая перспектива научного поиска – вне старого спора «романистов» и «германистов», вне постмодернистского «гносеологического пессимизма», вне спора примордиалистов и конструктивистов. Эта перспектива гораздо сильнее ориентирована на сознание человека, чем на «объективную реальность», но человек этот видитсякак «погруженный» в социальный мир и историю. Происходит соответству-ющее обновление понятийного аппарата: вместо политических структури классового или сословного самосознания говорят скорее об идентичностии стратегиях идентификации, вместо «племен», этносов и наций – об этничности, вместо идеологии и общественной мысли – о дискурсе и культурной памяти.

В этом смысле работы Поля не одиноки. Помимо участников его проектов (Я. Вуд, Р. МакКиттерик, М. Де Йонг, Г. Хайдеманн, Х. Реймитц и др.),а также упоминавшихся выше П. Гири и П. Хизера, можно назвать, например, английского историка Гая Хэлсолла, который тоже ставит в центр исследования Великого переселения народов понятия идентичности и этничности. Хотя Хэлсолл отталкивается от англо-саксонской историографической традиции, его акцент на этничности, а не на этносе во многом соответствует трактовке Поля. Он тоже понимает этничность как коллективнуюидентичность и выделяет ее черты – cognitive (мыслительная), multi-layered (многослойная/множественная), performative (перформативная), situational (ситуационная) и dynamic (динамичная/изменчивая) (Halsall 2007: 35 – 45).

Разумеется, совсем не обязательно соглашаться со всеми теориями и заключениями, которые были изложены. Смысл этого обзора был, преждевсего, в том, чтобы показать историографический контекст, в котором они возникли и обсуждаются.

Происхождение Руси по книге А.Головнева "Антропология движения"

2021-07-14T15:45:44.108Z

Святослав. Русь (Rhos, Ruotsi). Полюдье.
Каприз княжны Ингигерд. Из варяг в арабы и греки

В VIII–XI вв. Балто-Понтийское междуморье было пространст-
вом экспансии варягов — восточных норманнов, для которых
i víkingu (уход «в викинг») означал не морское плавание, а движе-
ние в сети рек Восточного пути (Austrvegr) от моря до моря. Это
пространство в староскандинавской географии называлось Garđar
( Гарды, Города) или Garđaríki (Страна Городов).

Скальд Халльфред одним из первых в конце Х в. (996 г.) употре-
бил слово Garđar (Джаксон 1984:133–143; 1991:141), хотя названия
типа X+garđr могли сложиться значительно раньше, в начале эпохи
викингов, когда появились сами «гарды» (Rygh 1898:17; Кирпич-
ников и др. 1980:24–38). По свидетельству арабов, современников
Руси (Ибн Русте), у русов нет деревень, но «городов у них большое
число» (Новосельцев 1965:397). Возможно, первоначально Garđar
назывались поселения, из которых вырос Новгород (Мельнико-
ва 1977:202–205), или укрепления, которые встретились сканди-
навам, пробиравшимся из Ладоги по Волхову в глубь славянских
земель (Джаксон 2001). Ф. Браун полагал, что скандинавские при-
шельцы застали на Руси в IX в. многочисленные города — центры
политических образований (Braun 1924:195). Л. Нидерле рассуждал
о появлении городов как сети гарнизонов русов на двух основных
торговых путях — Волжском и Днепровском (Нидерле 2001:161).

Древнескандинавское слово garđr (ограда, укрепление, двор,
владение, дом) родственно древнеславянскому градъ (ограда, ук-
репление, крепость, поселение), древнеиндийскому grhas (дом),
литовскому gardas (ограда), готскому gards (дом, семья) (Cleasy,
Vigfusson 1957:191–192; Baetke 1964:186; De Vries 1977:156). Слово
коренится в индоевропейских языковых глубинах и явно стар-
ше эпохи викингов. Его значения в Норвегии (преимущественно
«дом») и Исландии (преимущественно «хутор») подсказывают, что
так обозначались одиночные поселения в осваиваемых землях. Это
могло происходить и на Восточном пути, где «дворы» превраща-
лись в цепь форпостов. Сюда же на Восток вела другая традиция
понимания garđr как обители в мифологическом пространстве (ср.
Ásgarđr ‘Обитель богов’, Miđgarđr ‘Обитель людей’, Útgarđr ‘Ниж-
няя обитель’). Возможно, представление о расположении Асгарда
где-то в конце (или начале) Восточного пути повлияло на обозначение скандинавами городов: Hólmgarđr ( Новгород), Kænugarđr
( Киев), Miklagarđr (Константинополь). Укоренению этого слова в
речевой практике восточных викингов могло способствовать и на-
личие удобных сходных слов в лексике славян и балтов.

До сих пор продолжается спор о том, начались ли города на
Руси с варягов или варяги захватили уже существовавшие города.
О тех, кто строил гарды, известно немного, но Рюрик начал с того,
что «придоша к словенам» и «срубиша город Ладогу». Следующим
действием, обозначенным словом «седе», он замкнул подвластное
пространство — братья-князья сели в Ладоге, Изборске и на Бело-
озере. В дальнейшем «путь» и «сидение» постоянно пересекались
в истории древней Руси, будь то ранние походы на Царьград или
поздние перемещения по княжьим столам. В движении викингов-
варягов понятия и состояния vegr (путь) и garđr (город) сочета-
лись, с одной стороны, как динамика и статика, с другой — как зве-
нья одного механизма, поскольку путь вел в город, а город стоял
на перекрестке путей. Одним из последних «витязей пути» на Руси
был князь Святослав, деятельностный портрет которого рисуется
по Повести временных лет (ПВЛ 1950:244–249) и византийским
источникам (Лев Диакон 1988; Скилица 1988).

Святослав

В лето 6450 (942 г.) Святослав родился, а в 6454 (946 г.) лето-
пись застает его уже в седле, «сующим» копье меж ушей коня на
древлянскую рать. В юности он княжил в Новгороде или Старой
Ладоге, а вернее на всем «пути в греки», включая Ладогу, Новго-
род и Киев. Воспитанный викингами Свенельдом и Асмудом, князь
не построил ни одного города, но десятки захватил и разрушил.
Будто случайно оказавшийся на суше морской конунг, он нарочито
небрежен ко всему, что связано с домом и уютом. Святослав всегда
в походе — без обоза, шатра и котла, запекая на костре «конину,
или зверину, или говядину», ночуя на конском потнике с седлом
в головах; зато стремителен в движении, со знаменитым вызовом
«хощу на вы ити», легок, как барс, храбр и любим дружиной.

Отношение Святослава к матери, княгине Ольге, проникнуто
сыновней заботой, но полно трений. Сыну чуждо то, что по нраву
матери: Ольга ставит погосты, принимает крещение в Царьграде,
призывает князя сидеть в Киеве — Святослав обходится без княжьих
покоев, сметает «грады», отвергает крещение (которым его искушали,

помимо матери, византийские советники), совершает дальние
рейды и мечтает об обладании «серединой земли» на Дунае.

Святослав живет походами и в походах. Он не сидит в столице,
а навещает ее — о визитах князя в Киев свидетельствуют рождаю-
щиеся там сыновья. В 964 г. он кружит с дружиной по Оке и Волге,
пройдя по землям вятичей, платящих дань хазарам «по щелягу от
рала». В 965 г. князь громит хазар, их город Белую Вежу, а в 966 г.
завершает разгром вятичей и подчинение хазарских данников. Тем
же летом наносит поражение ясам и касогам на Северном Кавказе.
По стилю и размаху движения, от Верхней Волги до Кавказа, Свя-
тослав напоминает деда Рюрика (перемещавшегося от Ютландии до
Ильменя) или князя Олега (воевавшего от Ладоги до Царьграда).

Полководец и император Византии Никифор II Фока видит в
русском князе силу, способную сокрушить давних соперников кон-
с тантинопольских басилевсов — болгарских царей, уже полвека
претендующих на равные с Византией регалии владык христиан-
ского мира. В 967 г. басилевс Никифор отправляет патрикия Ка-
локира к «катархонту тавров» Святославу (Сфендославу) с предло-
жением совершить поход на дунайских болгар за вознаграждение
в размере пятнадцати кентинариев (455 кг) золота. Традиционная
византийская интрига нашла столь же обычное продолжение: пат-
рикий Калокир — не то от блеска вверенных ему сокровищ, не то от
вида русского воинства — преобразует дипломатическое поручение
в проект государственного переворота, если не передела мира. Он
предлагает Святославу не только разгромить Болгарию, но и под-
чинить ее себе, а затем ударить по Византии и возвести его, Кало-
кира, на ромейский престол. Скрепив замысел узами побратимства
(язычника и христианина), русский князь и византийский патри-
кий идут на Дунай (Лев Диакон, V, 1–2).

Проект Калокира-Святослава имел не меньше шансов осущест-
виться, чем провалиться. В те времена «переделы мира» были в
порядке вещей: болгары завоевали свою страну (Моэсию) лишь
три века назад; только что новую «родину» в Паннонии обустрои-
ли себе мадьяры; Европу делили викинги; дед и отец Святослава
создавали «русь» в Гардах; византийский престол был ареной бес-
конечных переворотов.

В 967 г. (по русской летописи) или 968 г. (с учетом византийских
хронографов) «иде Святослав на Дунай на болгары». Под Доростолом
росы «стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты,

обнажили мечи и стали направо и налево поражать» оборонявших-
ся и вскоре бежавших болгар. Боголюбивого болгарского царя Петра
от известия о доростольском разгроме хватил удар, приведший к его
смерти и окончательно парализовавший страну. Царевичи Борис и
Роман были пленены, 80 дунайских городов взяты, и мощная Бол-
гария, недавняя соперница Византии, стала добычей Святослава, как
тремя годами раньше это случилось с непокорной Хазарией. Военное
искусство и вдохновляющая мотивация обеспечили русскому князю
триумф и полное стратегическое превосходство.1

Император Никифор, оценив опасность успеха союзника-со-
перника, умелым тыловым маневром остудил пыл Святослава. Не
скупясь на очередное вознаграждение, византийские дипломаты
направляют печенегов на Киев. Стоило только Святославу распо-
ложиться в столице Болгарии Преславе (Переяславце), «емля дань
в Грецех», как его настигает известие о набеге степняков «на Рус-
кую землю». Византийской драматургией веет от описания осады
Киева, где «затворися Ольга с внукы своими, Ярополком и Олгом и
Володимером», от жалобного тона послания киевлян к Свято славу:
«Ты, княже, чужой земли ищешь и блюдешь, а своей лишился;
мало бо нас не взяша печенеги, и матерь твою и детей твоих». Уз-
нав о нависшей угрозе, Святослав с конной дружиной мчится к
Кие ву, беспрепятственно в него въезжает «и целова матерь свою,
и дети своя». Наслушавшись от киевлян о пережитом, он собирает
воинов и легко прогоняет печенегов «в поле».

Трогательный эпизод не вливается в повесть о Святославе, а раз-
рывает ее на главу о победах и главу о поражениях. Киевская пау-
за оказывается роковой для балканской кампании русского князя,
и в этом видится игра не случая, а стратегий. Христианка Ольга
вольно или невольно участвует в византийском сценарии, настаи-
вая на остановке балканского похода и стараясь задержать сына в
Киеве: «Видишь ли меня, больную совсем? <...> Похорони меня, и
иди если хочешь». Язычник Святослав отвечает матери, что желает
жить не в Киеве («не любо ми есть в Киеве жити»), а в Переяславце
на Дунае, где середина земли, куда стекаются от грек ткани, золото,

вино и овощи, от чехов и угров — серебро и кони, от руси — меха,
воск, мед и челядь. Похоронив Ольгу без тризны, по-христиански,
и рассадив сыновей по княжьим столам, Святослав спешит в Бол-
гарию, но она встречает его «сечей великой». Столица болгарских
царей Преслава ожесточенно обороняется, и хотя Святославу уда-
ется «взять город копьем» со словами «сей город мой», отныне все,
что прежде было легко, дается с трудом.

Император Никифор Фока перехватил у Святослава главное
преимущество — инициативу, победоносный наступательный по-
рыв. Кроме того, за время отсутствия князя он вдохновил павших
духом болгарских царевичей, напомнив им о единстве византийско-
болгарской веры в противовес язычеству русов, и предложил за-
ключить пару междинастийных браков. Болгары тут же отыска-
ли двух девиц царского рода и отправили их в Константинополь,
прося басилевса «отвратить секиру тавров». Правда, Никифору не
удалось завершить партию, поскольку он сам оказался мишенью
очередной византийской интриги — в ночь на 11 декабря 969 г. им-
ператор был обезглавлен.2

Более подходящего момента для удара по Константинополю
быть не могло, но все то время, пока палач и наследник Никифора
Иоанн Цимисхий примерял пурпурную обувь басилевса и уговари-
вал упрямого патриарха Полиевкта увенчать его императорской диа-
демой, Святослав сидел в Киеве, а патрикий Калокир — в Преславе.
Когда до Царьграда наконец донеслось «хощу на вы ити», ромеи
были готовы и с ответной «лестной дипломатией», и с отборным
войском, включая отряд «бессмертных» и флот с угнетающим па-
мять росов «греческим огнем». И все же Константинополь был объ-
ят паникой: на надгробии убиенного императора Никифора митро-
полит Иоанн Милитинский начертал: «Ныне восстань, о владыка, и
построй пеших, конных, лучников, свое войско, фаланги, полки: на
нас устремляется росское всеоружие... Если же ты не сделаешь это-
го, тогда прими нас всех в твою могилу». Второй балканский рейд

Святослава, в отличие от первого, был полон трудностей и жесто-
костей: в изложении русского летописца, «поиде Святослав воюя к
городу, и другие городы разбивая, иже стоять пусты и до днешнего
дни»; по рассказам ромеев, росы свирепо расправлялись с объяты-
ми ужасом болгарами: так, с бою взяв Филиппополь, они всех уце-
левших жителей города посадили на кол (Лев Диакон, VI, 10).

«Бросок барса» на Константинополь не удался: Святослав увяз
в Болгарии, хотя и слал басилевсу угрозы разбить шатры у врат
Царьграда, если ромеи не выплатят дань и выкуп за захваченные
росами города и людей. Иоанн Цимисхий отвечал, что обещанную
Никифором плату за набег росы уже получили и теперь могут спо-
койно удалиться «в свои области и к Киммерийскому Боспору».

В свою очередь Святослав предлагал ромеям убраться из Европы,
«на которую они не имеют права», в Азию. Басилевс ядовито на-
поминал князю о поражении его отца Игоря, «который, презрев
клятвенный договор3, приплыл к столице нашей с огромным вой-
ском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору [вернулся]
едва лишь с десятком лодок». В ответ Святослав обещал императо-
ру показать на деле, что росы — «не какие-нибудь ремесленники,
добывающие средства к жизни трудами рук своих, а мужи крови,
которые оружием побеждают врага» (Лев Диакон, VI, 10).

На этот раз «походку барса» демонстрирует византийский баси-
левс. Пока отяжелевший от киевских впечатлений Святослав топ-
чется у болгарских городов, Иоанн в апреле 971 г. высаживается с
кораблей в Адрианополе и, с риском преодолев горные перевалы,
обрушивается на Преславу, где сидят болгарский царь Борис и пат-
рикий Калокир. Застигнутые у стен города за «военными упражне-
ниями» росы бьются со зверским рычанием, но терпят поражение:
«некоторое время они сопротивлялись, но затем утомились и бе-
жали» (Скилица 1988:125). Двух дней хватает басилевсу для взятия
болгарской столицы, которую он тут же переименовывает в честь
себя в Иоаннополь. Царь Борис покорно ждет своей участи, а Ка-
локир бежит к Святославу в Доростол, куда, проходя сдающиеся на
милость победителя города, движется Иоанн.

Впервые Святослав вынужден не нападать, а обороняться; не
он идет «на вы», а враг — «на ны». Впервые он не сокрушает го-
род, а укрывается в нем. Земля, которую Святослав считает своей,

«руской», становится чужой и враждебной. Князь казнит «за измену» 300 родовитых болгар, но и среди росов раздаются призывы
к бегству или примирению с ромеями. Под Доростолом Святослав
произносит знаменитые слова: «Да не посрамим земли Руския, но
ляжем костьми тут, мертвые бо срама не имам». В изложении ви-
зантийского историка, князь вздыхает и с горечью восклицает: «По-
гибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко по-
беждавшим соседние народы и без кровопролития порабощавшим
целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями.

Итак, проникнемся мужеством, вспомним о том, что мощь росов
до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться
за свою жизнь. Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь
бег ством; либо победить и остаться в живых, либо умереть со сла-
вой, совершив подвиги доблестных мужей!» (Лев Диакон, IX, 7).

Под Доростолом «оба войска сражались с непревзойденной храб-
ростью; росы, которыми руководило их врожденное зверство и бе-
шенство, в яростном порыве устремлялись, ревя как одержимые, на
ромеев, а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искус-
ство» (Лев Диакон, VIII, 10). После двух с лишним месяцев «сечи
великой» бои продолжались с переменным успехом; только в один
из дней, по описанию Скилицы (1988:127), перевес в сражении ко-
лебался двенадцать раз. По рассказам ромеев, в битву вступил даже
дух великомученика Феодора, поднявший на врага ураган пыли и
дождя. Басилевс предложил выявить победителя в единоборстве во-
инов, на что князь ответил ироничным рассуждением о праве импе-
ратора выбирать лучший из тысяч путь к смерти (Скилица 1988:131).
Святослава остановила только рана, после которой он отрядил пос-
лов к Иоанну, а затем сам встретился с басилевсом для перегово-
ров о мире. По соглашению, росы освободили пленных и оставили
Доростол, ромеи открыли им путь по Дунаю, не паля «жидким ог-
нем» (который даже камни обращает в пепел), снабдили в дорогу
провизией, а русским купцам, как и прежде, разрешалось приезжать
в Константинополь для торговли (Лев Диакон, IX, 10).

Встреча, на которую Иоанн Цимисхий прибыл на коне, а Свя-
тослав в ладье, дала повод византийскому историку описать наруж-
ность князя:

Он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем
не отличаясь от них... умеренного роста... с мохнатыми бровями и
светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно

длинными волосами над верхней губой. Голова у него была
совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — при-
знак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь... В одно ухо
у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом,
обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и от-
личалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в
ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об
условиях мира и уехал. Так закончилась война ромеев со скифами
(Лев Диакон, IX, 11).

Высокие оценки отваги росов в устах ромеев и тон угрозы рус-
ской летописи (князь-де наберет новое войско и пойдет на Царьград,
если басилевс не будет дань платить) не отменяют итога войны —
поле битвы остается за византийским императором. Иоанн Цимис-
хий не только отправляет восвояси русского князя, но и снимает
с болгарского царя Бориса монаршие инсигнии (тиару, багряницу и
красные сапоги), оставляя ему лишь сан магистра. Отныне Великая
Преслава, которую болгарские цари считали своей столицей, а Свя-
тослав любовно именовал «мой город», носит имя басилевса ромеев.
Святослав, едва не сокрушив восточно-христианский мир, оставляет
Болгарию и мечту об обладании «серединой земли».

Обратный путь Святослава полон странностей и больше на-
поминает торможение, чем движение. Совсем недавно он легко
примчался в Киев спасать княгиню Ольгу от печенегов, а теперь
отказался идти с конным отрядом Свенельда и предпочел долгий
морской путь. Князь зимует и голодает в Белобережье, а по вес-
не дает себя разбить и убить у днепровских порогов печенежскому
князю Курее. Со слов Свенельда он знал, что «стоят печенеги в по-
рогах», и не тешил себя иллюзиями относительно их миролюбия.
Русский летописец обвиняет Преславу (болгар) в сговоре с печене-
гами. По словам византийского историка Скилицы, печенеги отка-
зали в просьбе ромейскому послу архиерею Евхаитскому Феофи-
лу пропустить росов и перебили войско Святослава за то, «что он
заключил с ромеями договор» (Скилица 1988:132–133): Святослав
нарушил византийско-русский договор 945 г., по которому «да не
имеют Русь власти зимовати в устьи Днепра, Белобережа». По мне-
нию ряда историков, печенежскую засаду на порогах спровоциро-
вали киевляне, не желавшие возвращения «блудного князя» (см.:
Гумилев 1989:236–238; Фроянов 1996:347–348).

Святослав погиб в 30 лет (972 г.). Чьим бы злым умыслом ни
объяснялась его смерть, повинен в ней сам князь. Печенеги не стали

храбрее и коварнее за пять лет, но прежде они предпочитали
служить в его войске, а не посягать на его череп в качестве чаши
для питья.4 Создается впечатление, что князь, если не искал гибе-
ли, то понуро плыл к ней, едва шевеля веслами. В Святославе ис-
сяк мотив движения, делавший его владыкой пространства. При
отступлении от Доростола случился разлад с дружиной (Свенельд
пошел конным путем) — миром, в котором князь вырос и которым
искренне дорожил.

Превращение князя из покорителя в жертву — результат смены
настроения, мотивации действий. Причина бедствий Святослава на
зимовке в Белобережье состоит не в кризисе феодализма, неурожае
или ухудшении климата. Его громадное деятельностное поле вдруг
сузилось до утлой ладьи; он не мог обеспечить себя продовольстви-
ем, хотя еще недавно под Доростолом, несмотря на блокаду ромеев
и вражду болгар, умудрялся собирать по окрестностям зерно и за-
хватывать вражеские обозы с провиантом.

Византийские историки не напрасно обращали внимание на
культ победы среди воинов Святослава: «Росы, стяжавшие среди
соседних народов славу постоянных победителей в боях, считали,
что их постигнет ужасное бедствие, если они потерпят постыдное
поражение от ромеев». Они «никогда не сдаются врагам даже по-
бежденные, — когда у них нет надежды на спасение, они пронзают
себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают»
(Лев Диакон, VIII, 10; IX, 8). Святослав не мог перенести даже по-
четного поражения, и печенеги лишь довершили драму. Возмож-
но, нечто подобное случилось и с его отцом Игорем, который после
поражения от ромеев 941 г. и неудачного реванша 944 г. стал без-
вольной жертвой древлян (тоже расставшись с большой дружиной
и воеводой Свенельдом). Возможно, «схема отца» ослабила Свято-
слава, тем более что прозорливый Иоанн Цимисхий назойливо вос-
производил ее в переговорной перепалке: «Поражение отца твоего
Ингоря, который... сам стал вестником своей беды. Не упоминаю
я уж о его жалкой судьбе, когда... он был взят... в плен, привязан
к стволам деревьев и разорван надвое. Я думаю, что и ты не вер-
нешься в свое отечество...» (Лев Диакон, VI, 10).

Русь (Rhos, Ruotsi)

Бесконечную полемику о «руси» я рискую затронуть лишь в ра-
курсе антропологии движения, с ориентацией на истоки явления, а
не термина. Столь напряженные темы, как происхождение народа и
государства, побуждают науку к избыточности толкований при ску-
дости источников. Иногда, как в случае с Повестью временных лет,
первичный текст звучит гораздо яснее, чем нагроможденные поверх
него научные концепции и идеологические конструкции. Словопре-
ния экспертов создают свою историографическую реальность, кото-
рая по мотивации и композиции имеет мало общего с летописной
историей. Во избежание подмены исторических персонажей историо-
графическими, я обращаюсь напрямую к летописи, отмечая оттенки
употребления слова русь за столетие — от Рюрика до Святослава.
При Рюрике русью назывались: (1) заморские варяги, наряду со
свеями, норманнами, готами, англами; (2) дружина Рюрика (862 г.),
рать Аскольда и Дира в походе на Царьград (866 г.); (3) земля, на-
званная по имени варягов (Ладога, Белоозеро, Изборск), при этом
киевская земля звалась Польскою; (4) безбожники, чьи корабли мо-
литвами патриарха Фотия разметала буря.

При Олеге: (1) варяги и словене, к 898 г. так прозвались от варя-
гов поляне; (2) войско «Великая Скуфь» в походе на Царьград 907 г.
с участием варягов, словен, чуди, кривичей, мери, полян, северян,
древлян, радимичей, хорватов, дулебов, тиверцев; (3) города с князья-
ми, подчиненными Олегу (Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов,
Любеч и др.), а также Киев, определенный Олегом как «мати горо-
дом рускым»; (4) земля и ее жители (купцы, челядь, послы) в текс-
тах договоров с греками 907 и 912 гг.; (5) закон, по которому клялись
оружием, Перуном и Велесом; (6) род (Карлы, Инегелд, Фарлоф и
другие варяги), элита (руси паруса шелковые, а словенам полотня-
ные) во главе с великим князем русским; (7) не-христиане (не-гре-
ки) в правонарушениях типа «убьет христианин русина или русин
христианина».

При Игоре: (1) земля и ее жители («все люди Руской земли»);
(2) войско, идущее на Царьград и сжигаемое пламенем (941 г.), по-
крывшее море кораблями (944 г.); (3) часть войска, наряду с варя-
гами, полянами, словенами, кривичами и печенегами; (4) страна,
на которую нападают печенеги, послы которой ведут переговоры с
греками; (5) закон, по которому некрещеная русь клянется на щи-
тах и обнаженных мечах от имени «страны Рускыя»; (6) род (Ивор,

Вуефаст и другие) во главе с великим князем русским; (7) христиане
и не-христиане, живущие «по закону Грецкому и по закону Руско-
му», «поганыя Русь» и «христьяная Русь», совершающие разные
обряды в ходе приема послов императора Романа.

При Святославе: (1) земля, на которую совершают набег печене-
ги, где набирается войско, откуда поступают товары в другие зем-
ли; 2) сторона, ведущая переговоры, требующая дани от греков;
(3) войско, ополчающееся на врага («исполчишася русь»); (4) часть
войска (из 20 тысяч «руси 10 тысящ только»); (5) элита во главе с
великим князем русским (под которым «русь, бояре и прочии»).
В этом нехитром списке видно, как расширяется значение «Русь-
земля» с севера при Рюрике через охват полян при Олеге до рас-
пространения на «все люди Руской земли» при Игоре. В контексте
переговоров Игоря оформляется понятие Руси как стороны-стра-
ны. Очевидна эволюция «руси» от безбожной (при Рюрике) через
противопоставление христианам (при Олеге), распределение на
христиан и не-христиан при Игоре до духовного конфликта между
Ольгой и Святославом (в связи с Ольгой речь о Руси идет исключи-
тельно в контексте крещения, в связи со Святославом — вне этого
контекста). Позднее, при Владимире, коллизия достигает высшего
напряжения («осквернилась требами земля Руская») и разрешения
(обратил Бог «Рускую землю в покаяние»).

Сквозным и устойчивым значением слова русь оказывается
«рать, элита войска», используемое летописцем до XI в.: идущее в
1018 г. на Болеслава со Святополком войско Ярослава, как и во вре-
мена Олега, собирается из руси, варягов и словен.5 Во всех случаях,
прямо или косвенно, подразумевается, что русь составляет ядро вой-
ска, и в выражении «русь идет» обозначается рать-русь с князем во
главе. Военно-войсковая элитарность подчеркнута в эпизоде возвра-
щения Олега из Царьграда — шелковыми парусами руси в противо-
вес полотняным у словен, постоянных спутников руси в походах.
При этом «идущая русь» связана с кораблями и морскими рейдами,
о чем прямо говорится в рассказах об Олеге и Игоре и косвенно, за
очевидностью, в сюжете прибытия Рюрика с русью из-за моря.
В повести о деяниях Святослава летописец использует слово русь
в многозначной идентификации — персональной (князь), внут-

ривойсковой (элита), кастовой (войско), международной (страна),
пространственной (земля). Вероятно, для Святослава, как и для ле-
тописца, понятие это было удобным в разных ситуациях для обоз-
начения ценностно-иерархических доминант. (То же слово могли
применять со своими оттенками воевода Свенельд, древлянский
князь Мал или крещеный варяг.) Проекция распространялась от
князя и элиты-дружины на землю, а не наоборот; иначе говоря, не
потому князь звался русским, что владел страной- Русью, а потому
страна звалась Русью, что ею владел князь русский со своей ратью-
русью. Святослав не мыслит руси вне себя в сколь угодно далеких
походах. Отбивая в Болгарии под Доростолом атаки ромеев, он за-
щищает владения руси: «Да не посрамим земли Руския, но ляжем
костьми тут». В присвоении Болгарии он будто состязается с импе-
ратором Иоанном Цимисхием, который в свою очередь по взятии
Преславы тут же переименовывает город в Иоаннополь. В крылатой
фразе Святослава говорится о той самой «среде земли», которую он
предпочитает Киеву и Новгороду, которую «тут» защищают росы.

Отношение Святослава к отечеству, в стиле известной монаршей
мудрости, могло бы звучать: «Русь — это я» или «Русь — там, где
я». При Святославе Русь — кочующая; в запечатленном летописью
мгновении «Русь идет» читается состояние ее движения — она еще
в пути и не осела в градах и на княжьих столах.

Движение руси в некоторых эпизодах напоминает выстрел, ког-
да сила удара многократно возрастает от скорости. Так выглядят
внешне легкие и, в лаконичности хронографов, быстрые победы
Святослава: «с коня» он крушит Хазарию, «с челна» — Дунайскую
Болгарию. Дружинный мир с его культом войны и победы, идео-
логией превосходства и господства — главная ценность Святослава.
«Дружина моя сему смеятися начнет», — отмахивается он от уве-
щеваний Ольги познать христианского Бога и «радоватися». Князь
упорно творит «поганьское», поскольку убежден в силе язычества.

Представляя Святослава носителем варяго-русской традиции,
нельзя не видеть сакрального контекста его походов по Приазо-
вью и Причерноморью. Викинг-язычник относился к этой земле
так же, как христианин — к Израилю. Пренебрежение Святослава
к «попутным городам» объяснимо нацеленностью на «середину
мира». Едва ли Аскольд, Дир, Олег, Игорь и Святослав не знали о
легендарной обители богов Асгарде в Причерноморье, не слышали
саги об Инглингах и откровений Эдды, не мнили себя последова-

телями конунга Свейгдира, ходившего к Асгарду «навестить старо-
го Одина». Тот же сценарий читается в Младшей Эдде: шведский
конунг Гюльви под именем Ганглери (Усталый путник) приходит
к Асгарду, где в видении — диалоге с богами — ему открываются
тайны мироздания и священные традиции предков. Возможно, и
Святослав использует оборот «среда земли моей», находясь в эдди-
ческой ауре и вольно или невольно следуя идее поиска-воссоздания
«града богов». Нет ничего невозможного в допущении, что князь
мыслил себя наследником славы и традиции Одина: он не толь-
ко воевал на срединной земле и овладел ею, но и в какой-то мере
воскрешал устои чертога асов. Его минималистский быт и культ
воинской доблести сродни духу и устоям Вальгаллы. Как последо-
вателю-воплощению Одина Святославу вполне по духу было наме-
рение повергнуть Византию, оплот враждебной асам религии.
Кочевая дружина, сопровождавшая князя в походах, — его мир,
смысл существования. Это и есть русь, с которой и ради которой
князь побеждал врагов и покорял новые земли. «Малая родина»
Святослава — рать-дружина, во внутреннем устройстве которой
многое основывалось на началах «дружбы». Подобно тому, как ко-
манда корабля (в построениях геополитиков) была прообразом ев-
ропейской демократии, дружина-русь стала прообразом устройст ва
государства, принявшего ее название.

Это видно по Русской Правде, первоначально бывшей сводом правил в отношении дружины (после склоки варягов с новгородцами в 1015 г.), а затем выросшей в общегосударственный свод.

Обозначенные характеристики близки этимологической версии,
выводящей русь из староскандинавского круга значений ródr —
«гребной ход» (Wilson 1996:104), roßs (др.-исл.), ruß (рун.) — «вой-
ско, дружина» (Брим 1923:7–10; Ковалевский 1977:82, 106, 214;
Лебедев 1985:57; Кирпичников и др. 1986:203–204), с уточнением
«команда боевого корабля, гребцы» (Петрухин 1985:63–64). Иссле-
дователям, ищущим абсолютного соответствия, представляется, что
«ни один из предложенных до сих пор скандинавских композитов
не дает лингвистически удовлетворительной праформы» (Назарен-
ко 2001:33). Мне, напротив, видится корректным мнение Е. А. Мель-
никовой об убедительности основы *rôß(s) без уточнения конкретной
словоформы, равно как оправданной исходная локализация руси на
восточном побережье Швеции, в Рослагене, где архаичное значение
гребной дружины ruß сохранялось еще в ополчении Магнуса Эрикссона

1270 г. (см.: Лебедев 2005:180). В той же мере можно обойтись
без излишеств в выявлении финской роли в эстафете *rôß(s) (др.
сканд.) > ruotsi (фин.)6 > русь (вост.-слав.): достаточно видеть при-
балтийских финнов как соучастников механизма движения, кото-
рый реализовался в Восточном пути и феномене Ладоги. О деталях
обмена словоформами между скандинавами, финнами и славянами
в прибалтийском ареале их взаимодействия, при высокой вероят-
ности существования lingua franca, можно лишь гадать.

Летопись создает ощущение, не утверждая прямо, будто слово
русь было внесено в пространство будущей Руси заморскими варя-
гами в 862 г. Однако след росов отпечатался на Восточном пути на
полвека раньше: с 813 по 844 гг. отмечены их рейды по Черному
и Средиземному морям (Мавродин 1945:199); послы росов-шведов
гостили у ромейского императора Феофила II, а затем франкского
императора Людовика Благочестивого в 839 г. Есть и более ранние,
но менее надежные, свидетельства появления людей «рос» в поле
зрения арабов и ромеев: об участии кораблей русов в походе греков
на болгар 773 г., набеге на Царьград 626 г., сражениях с арабами на
стороне хазар в VII в. (Нидерле 2001:160, 498; Новосельцев 1965;
Херрман 1986:40).7 Название русь (рос) с давних пор закрепилось
за скандинавами в восточном междуморье, и Рюрик прибыл на
Восток с русью, как это делали его предшественники. Впрочем и
на Западе Европы Скандинавию иногда звали Росью. В «Хронике»
1201 г. Роджера из Ховедена рассказывается об Эдуарде, сыне ан-
глосаксонского короля Эдмунда II Железнобокого, бежавшем от
гнева датского короля Кнута в «землю ругов, которую мы зовем
Руссией» (вероятно, в Швецию).8 В стихотворной «Хронике герцогов Нормандских» Бенуа де Сент-Мор (ок. 1175 г.) страна Роси
отождествляется с островом Канси (Скандзой, Скандинавией):

Там есть остров, называемый Канси,
И я полагаю, что это Роси,
Огромным соленым морем
Окруженная со всех сторон (Матузова 1979:58, 242).

Существует немало версий о политических образованиях на
месте будущей Руси — от Великой Швеции (державы Инглингов)
до Русского каганата (княжества Дира). При некоторых вольнос-
тях в обращении с фактами и псевдо-эпичности ряда версий, в
целом они отражают если не реальность, то тенденцию. Несмотря
на господство со времен гуннов в пространстве Понтийского стока
степной магистральной культуры, пульс северного пути прощупы-
вался: наследниками готской традиции были свеи вендельского
периода и другие скандинавы, совершавшие по разным причи-
нам глубокие рейды по междуморью. Например, легендарный ко-
нунг Свейгдир «дал обет найти Жилище Богов и старого Одина...
Он побывал в Стране Турок и в Великой Швеции и встретил там
много родичей, и эта его поездка продолжалась пять лет» (Сага
об Инглингах XII; Стурлусон 1980:17). Речь идет о Приазовье, ни-
зовьях Дона, где скандинавская мифология помещает Асгард и
Великую Швецию, где одни исследователи находят остатки гот-
ской традиции (Хлевов 2002:176), другие — ростки викингской
(Вернадский 2001:270–271). В действительности это концы одной
нити — северогерманской Балто-Понтийской магистрали время от
времени прерывавшейся, но восстанавливавшейся. В этом ключе
теория «готского происхождения» Руси (Будилович 1897:118–119)
имеет право на существование как объяснение постоянства восточ-
ногерманских магистралей, хотя исходный импульс северогерман-
ского движения неизменно шел с севера на юг, а не наоборот, —
и во времена готов, и в свейский период, и в эпоху викингов.

Незадолго до эпохи викингов в Прикаспии и Приазовье власт-
вовали хазары — остаточная сила степной магистральной тюркской
культуры. Достигавшие их владений скандинавы по-своему адап-
тировались к нравам хазар. В одних случаях между ними случались
конфликты, в других устанавливалось партнерство. Обладавшие
высокой маневренностью, опытом интриг и сделок, мастерством
навигации и войны, русы были для хазар удобными партнерами,
особенно в совместных походах на арабов или ромеев. По сооб-

щению Масуди, русь служила в войске хазарского царя; согласно
Мирхванду, какие-то острова были подарены русам хазарским ка-
ганом. Как отмечал М. И. Артамонов, эта русь не была Русским го-
сударством, а представляла собой «норманно-славянские военные
и купеческие дружины», действовавшие и двигавшиеся по своей
воле (Артамонов 2001:515–517). Патриарх Фотий характеризовал
русов как народ «варварский, кочующий» (см.: Кузенков 2003:57).
В этом контексте историков интригует уже упоминавшийся
(см.: ч. II, гл. 1) сюжет о «хакане росов» из «Бертинских анналов».
Дознание Людовика Благочестивого в 839 г. выявило в рос (Rhos)
шведов (Sueonum), но фигура их царя по имени Chakanus осталась
загадочной. За франков ситуацию пытались прояснить историки,
задаваясь вопросом о резиденции людей Rhos и предлагая ответы:
Швеция, Ладога, Новгород, Киев, Волга, «Болото русов» (Mal-i-
Ros) в дельте Кубани. Соответственно, хаканом росов предстает то
летописный Дир, то некий доваряжский русский князь, то персо-
наж со скандинавским именем Хакон.

Г.-З. Байер считал, что «задолго до Рюрика народ русский (gentem
Rossicam) имел правителя, титул которого (хакан) на основе
греческих и арабских источников можно расценивать как равно-
значный титулам “император”, “самодержец”» (Bayer 1735:281).
Худуд ал-алам отмечал титул кагана у хазар, киргизов, жите-
лей Тибета, а также у русов (Заходер 1962:208). По этому поводу
Г. Н. Вернадский предложил сценарий превращения правителя ру-
сов в кагана: сначала, в середине VIII в., русы состояли на службе
у хазар в борьбе с арабами, затем вождь русов занял привилегиро-
ванное положение рус-тархана, который поднялся до положения
помощника кагана (айша) и, наконец, присвоил титул кагана, чем
подчеркнул «свою независимость от хазар» (2001:290, 292).

Возможно, вожди русов не присваивали себе чужих титулов, а
просто представляли собственные (конунг, ярл) на южный лад. Эта
традиция задержалась в Киеве, где митрополит Иларион именовал
каганами князей Владимира и Ярослава в «Слове о законе и благо-
дати» (Иларион 1994; Мавродин 1945:195). Поиск столицы русского
«хакана» начала IX в. дает разные результаты, поскольку таких по-
лукочевых ставок могло быть несколько на Восточном пути. Любая
русь как дружина, разбойничья банда или компания купцов могла
быть или называться людьми того или иного «хакана росов». Нет ни-
чего удивительного в том, что нумизматически редкие византийские

монеты императора Феофила II (829–842 гг.), завезенные на север
росами-шведами, найдены в Бирке ( Швеция), Гнёздове (Смоленск)
и Рюриковом Городище ( Новгород) (Кирпичников и др. 1986:224;
Носов 1990:148). Эти находки, как и гипотетические центры «рус-
ского каганата», обозначают узлы «паутины викингов», которая в
то время начинала наполняться военно-торговым движением, что
видно по бойкому обращению восточного серебра, и утяжеляться
«гардами», появлявшимися один за другим на варяжских путях.

Историки, стремящиеся централизовать историю, толкуют о еди-
ной воле народов, «выгодах хазар», «интересах Руси». Рисуемая ими
картина сплоченной политики руси, хазар, печенегов или венгров
наталкивается на другую реальность, когда отряды руси или пече-
негов одновременно служат разным государям, затевают кровавые
усобицы или частные грабительские походы. Стоит лишь укрупнить
план — сменить международную панораму на историю людей — и
главное место займут распри степных вождей или скандинавских
князей. Показателен случай с рейдом русов 943 г. через Хазарию в
Каспийское море, где они захватили город Берда на Куре, перези-
мовали в нем, потеряв погибшего в битве вождя по имени Хельгу,
а по весне прорвались к своим судам и ушли восвояси. Историки
непременно пытаются втиснуть этот сюжет в политику Русского го-
сударства и приписать его княжившему тогда Игорю. Одни счита-
ют, что Хельги (швед. ‘Святой’) — не имя, а эпитет, входивший в
титулатуру русских князей; другие полагают, что Игоря перепута-
ли с женой Ольгой; третьи допускают, что полным именем Игоря
было Хельги Ингер (Олег Младший); четвертые догадываются, что
автор известия, хазарский еврей, просто спутал Игоря с его слав-
ным предшественником Олегом (см.: Артамонов 2001:505–507).

Исследователям проще дважды решить проблему смерти князя,
под именем Хельгу в Персии и под именем Игоря в Деревах, чем
представить, что события могли происходить помимо воли велико-
го князя. В действительности престарелый Игорь мог не участво-
вать в каспийском походе русов 943 г. и лишь слышать об обычной
для викинга судьбе варяжского вождя по имени Хельгу.
Князь Святослав — в большей степени «каган росов», чем его
предшественники, поскольку он одержал верх над действительным,
хазарским, каганом. Он мог стать каганом росов и хазар, если бы
не посягнул на статус басилевса — болгарского, а то и ромей ского.
Однако напрасно историки стремятся все погромы на Дону и Вол-

ге, Азове и Каспии в 960-е гг. приписать одному Святославу.9 Если
в 965 г. князь действительно бил хазар у Саркела и касогов в При-
азовье, то в 968–969 гг. он был в Киеве или в пути между Днепром
и Дунаем. Русы, которые, по описанию Ибн-Хаукаля, в эти годы
рушили и грабили «все, что принадлежало людям хазарским, бол-
гарским и буртасским на реке Итиле», от которых «жители Итиля
искали убежища на острове Баб-ал-Абваба [Дербент]» и «в страхе
поселились на острове Сия-Кух (полуостров Мангышлак)» (Захо-
дер 1962:20), могли действовать как по воле князя, так и вопреки
ей. Поверженная Хазария стала обширным полем грабежа и маро-
дерства, и на причерноморском раздолье резвились самые разные
банды русов, печенегов и гузов.

Для историка-централизатора смысл исторического развития
состоит в укреплении центральной власти. «Схема объединителя»,
тщательно разработанная отечественной историографией, замеща-
ет реальную динамику мотива–действия статичной идеологемой
державного единства и взаимного служения вождя и народа. На
этой волне появились и прижились многие искусственные исто-
риографические конструкты, например «Киевская Русь». Первые
русские князья рисуются даже восстановителями некоего исконно-
го единства. Вероятно, Олега немало удивил бы пафос историков,
видящих его заслуги в том, что «единство русских земель было вос-
становлено» (Лебедев 2005:421), что его поход 882 г. «знаменовал
окончательное объединение Верхней Руси и Русской земли Средне-
го Поднепровья в единое Древнерусское государство» (Кирпични-
ков и др. 1986:287). Олег прокладывал, вернее, завоевывал путь к
южным морям, и если болел о единстве, то только в отношении бо-
евого духа дружины и покорности подчиненных племен. Реальные
мотивы князей, настроенных на захват чужих владений и добы-
чи, подменяются мотивацией историков, конструирующих образы
дальновидных отцов-созидателей наций. Между тем для рекон-
струкции историко-антро пологической картины древности целесо-

образно сопоставление взглядов реальных участников событий, в
том числе варягов, финнов, славян, хазар. Для последних, напри-
мер, деяния Олега выглядели вопиющим разбоем, а для днепров-
ских славян они означали смену хазарского ига варяжским. Другое
дело, что в ходе событий позиции и взгляды менялись, преобразуя
«иго» в «государство», русь — в Русь, вынужденное рабство — в вы-
годную зависимость.

Полюдье

«Русь» и «люд» — примерно так выглядело соотношение во-
енно-княжеской элиты и простого народа в Гардах эпохи ви-
кингов. Соответственно, полюдьем был объезд русью зависимых
людей — «окняжение» территории, сбор князем и его тиунами дани
с подвластных племен (см.: Тимощук 1990; Кобищанов 1995; Фроя-
нов 1996). Правда, состояние власти в Х в. больше напоминало не
систему управления, а стихию разбоев разноязыких вождей — тех,
кто приходил за данью из-за моря (варяги) или степи (хазары), и
тех, кто среди славян и финнов поднимал «род на род» и затевал
усобицы. По берегам Среднего Днепра жили люди тихого и кроткого
нрава, как о них повествует летопись, называвшие себя полянами,
а землю свою — Польскою. Они платили дань хазарам и, вероятно,
считали себя «людьми кагана» (в Киеве правителей еще долго по
привычке называли каганами). В 862 г. их подчинили явившиеся
с севера вольные варяги Аскольд и Дир, отпущенные восвояси Рю-
риком. В Польской земле вокруг Аскольда и Дира стали собираться
разбойничьи шайки варягов-руси, совершавшие набеги на Царьград.
За двадцать лет их «правления» поляне стали людьми руси, хотя не
забыли, вероятно, и хазарского подданства.10 В 882 г. их подчинил
новый варяг — Олег, который обманом умертвил Аскольда и Дира и
захватил их резиденцию Киев. Бывшие еще недавно хазарской окра-
иной, поляне неожиданно для себя оказались в центре Руси.

Совсем иначе выглядели те же события с позиции жителей По-
лесья древлян, которые в силу своей строптивости или удаленно сти
от степи дани хазарам не платили и подчинялись собственному
князю. Киевский летописец с неприязнью сообщал, что древляне

живут «зверским образом», убивают друг друга, едят все нечистое,
браков не заключают, а только «умыкают у воды девиц». Скорее
всего, правление Аскольда и Дира обошло их стороной, и они про-
должали на собственный страх и риск похищать (полянских?) девиц
у воды. Угроза подчинения нависла над древлянами лишь с появле-
нием на Днепре Олега. Взяв Киев, он уже на следующий год (883)
«поча воевати на древляны» и, «примучив» их, обложил данью (по
черной кунице) и военной повинностью — в 907 г. древляне ходили
с Олегом на Царьград. Однако по смерти Олега в 913 г. древляне
«заратишася от Игоря», и новому князю пришлось заново утверж-
дать свою власть и дань (больше Олеговой) походом 914 г.

С древлян княжение Игоря началось, у них же тридцать лет
спустя (в 945 г.) закончилось. Последнее его осеннее полюдье «в
Деревах» было заранее омрачено упреками дружины: «Отроки
Свенельдовы богаты оружием и платьем, а мы наги; пойди, князь, с
нами в дань, и ты добудешь и мы». Еще не ушла горечь поражения
от ромеев, спаливших русский флот «греческим огнем» (941 г.), и
досада на неудачный реванш (944 г.), когда вместо победы князю
достался от ромеев выкуп. Казалось, Игорь вымещал на древлянах
все накопленные обиды: взяв с них насилием одну дань, он дви-
нулся в свой город, но на полпути остановился и велел дружине:
«Идите с данью домой, а я вернусь и похожу еще». На возвращение
Игоря с малой дружиной древляне изрекли мудрость: «Аще пова-
дится волк к овцам, то выносит все стадо, аще не убьют его; так и
сей, аще не убьем его, то всех нас погубит». У Искоростеня Игорь
был убит и погребен, а своего князя Мала древляне предложили в
мужья овдовевшей Ольге.

Древлянское полюдье Игоря больше похоже на войну, чем на
сбор дани. В том же ключе развернулась и месть Ольги с казнью
послов, иссечением 5 тысяч древлян на тризне, сожжением Иско-
ростеня, истреблением и отдачей в рабство его жителей. При всей
неординарности этот эпизод представляет один из сценариев рус-
ского полюдья. Другой описан современником Игоря византий-
ским императором Константином Багрянородным в трактате «Об
управлении империей» (около 950 г.).

Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда
наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами
из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением»,
а именно — в Славинии вервианов [древлян], другувитов [дрегови-
чей], кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пак-

тиотами [подчиненными союзниками] росов. Кормясь там в тече-
ние всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на
реке Днепр, возвращаются в Киав. Потом... взяв свои моноксилы
[ладьи], они оснащают [их] и отправляются в Романию (Константин
Багрянородный, IX, 64–75).

Слово «полюдье» употребляется не только в Повести временных
лет, но и в греческом тексте императора Константина (poludia), и
в исландских сагах (polutasvarf) (см.: Stender-Petersen 1953). Как
видно, этот промысел был известен широко, «от варяг до грек», и
иначе назывался «кружением» или «кормлением». Б. А. Рыбаков
(1982:318–329) представлял круговой маршрут полюдья киевского
князя по порядку перечисленных славянских племен ( древляне–
дреговичи– кривичи–северяне) с возвращением в Киев через Чер-
нигов и Вышгород. На этом же кольце располагались названные
Константином пять городов, откуда на лето выходили ладьи росов,
отправлявшиеся в водный путь до Византии или Болгарии.

Приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы яв-
ляются одни из Немогарда [ Новгород или Старая Ладога]11, в ко-
тором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из
крепости Милиниски [Смоленск- Гнёздов], из Телиуцы [Любеч],
Чернигоги [Чернигов] и из Вусеграда [Вышгород]. Итак, все они
спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой
Самватас. Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендза-
нины и прочие славинии — рубят в своих горах моноксилы во вре-
мя зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед,
вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы]
впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту са-
мую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для [оснастки] и
продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои
старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и про-
чее убранство... снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке
Днепр, они спускаются к Витичеву, которая является крепостью-
пактиотом росов, и, собравшись там в течение двух-трех дней, пока
соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются
по названной реке Днепр (Константин Багрянородный, IX, 4–27).

Зимнее «кружение» и летнее плавание — образ жизни росов,
как отметил Константин Багрянородный. Не обязательно вслед за

Б. А. Рыбаковым представлять полюдье централизованным киев-
ским мероприятием: ежегодный кольцевой маршрут от Киева до
Новгорода (или даже до Старой Ладоги) по осенней слякоти и
зимним снегам мог быть настоящей пыткой. Известная практи-
ка раздачи князьями городов и волостей в кормление надежным
дружинникам (например, в 980 г. Владимир вознаградил градами
«добрых, смышленых и храбрых» варягов) предполагала их само-
стоятельные «кружения». Зависть дружины Игоря отрокам Све-
нельда происходила оттого, что воевода «кружил» успешнее, чем
князь. Однако эпизодически великий князь мог совершать «боль-
шой круг», как это делали Олег в 882 г. и Ольга в 947 г.

Годичный цикл движения руси можно представить тремя «круга-
ми»: (1) зимние конные локальные кружения дружинников; (2) зим-
ний конный объезд князем своих владений на пути «из варяг в гре-
ки»; (3) летнее княжеское плавание с дружиной и союзниками за
море в Болгарию или Византию (вариантами летней навигации мог-
ли быть походы на Каспий, поездки в Скандинавию, локальные бои с
обитателями степных и лесных поречий). Этот механизм движения-
управления состоял из трех «маховиков» разного размера — малого
(локальный дружинный), среднего (княжеский по стране) и большо-
го (заморские походы). Судя по тому, как ритмично готовился флот
и вовремя (в два-три дня) собирались ладьи со всех концов страны
в поход, летнее плавание было согласованным и торжественным со-
бытием. Отплытие руси не могло не быть будоражащим и впечат-
ляющим действом, как и совершаемые в пути ритуалы (например,
жертвоприношение на о. Хортица после прохождения порогов).

Летнее плавание руси изобиловало опасностями: у Днепров ских
порогов и проток Дуная за кораблями неустанно следили и следо-
вали печенеги, «и если море, как это часто бывает, выбросит мо-
ноксил на сушу, то все причаливают, чтобы вместе противостоять
пачинакитам» (Константин Багрянородный, IX, 57). Печенеги для
руси были не только врагами ( русь часто прибегала к их помощи),
но и достойными конкурентами в военном промысле. «Хищные
печенеги» были органичной частью окружающей среды, и схватки
с ними для руси, особенно юных воинов, представляли собой не-
что вроде корриды — опасного, но увлекательного и престижного
испытания.

Завершая обзор летнего пути руси, император Константин не
сдержал эмоций, назвав его «мучительным и страшным, невыносимым

и тяжким плаванием». Сам он был человеком книжным и
движениям тела предпочитал полет мысли, но и умозрительный
«образ жизни» руси вызвал в нем содрогание. Между тем для руси
подобные походы были не только постоянным занятием, но и ис-
точником мотивации, основой дружинности, стилем движения.
Свято слав не потому ел запеченную на костре конину и спал с сед-
лом в головах, что ему не хватало яств и теремов, а потому, что в
этом состоял стиль дружинной жизни, побед, славы и богатства.
Кстати, болгарский поход Святослава прошел именно тем путем,
который двадцатью годами раньше описал басилевс Константин.
После «невыносимого и тяжкого плавания» воины Святослава
«стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты,
обнажили мечи и стали направо и налево поражать» болгар под
Доростолом.

Возможно, болгарская война Святослава была спровоцирована
византийскими дипломатами, но успех руси был обеспечен мно-
голетним опытом освоения пути «из варяг в болгары». При Игоре
подобные хождения имели вид регулярной торговли, дополняемой
попутными набегами и захватом добычи (в том числе у печенегов).
И для Святослава эти дальние походы были продолжением по-
людья, только не зимой, а летом, и не по Днепру, а по Дунаю. Он
легко предпочел болгарскую Преславу Киеву и Новгороду, потому
что считал русской землей все пространство своего полюдья. В этом
измерении его взгляд на Преславу как середину русской земли ни-
чем не отличался от позиции Олега, занявшего Киев и сделавшего
его своей столицей.

Полюдье нередко считается восточной версией скандинавской
вейцлы (см.: Гуревич 1967:126–143; Хлевов 2002:93). В том же се-
зонном ритме норвежский конунг Харальд Суровый ходил в лет-
ние заморские рейды, а зимой ездил по местным вейцлам (пирам)
и тингам (вече). Одного из Инглингов в Швеции прозвали Энунд
Дорога за то, что он потратил много сил на прокладку дорог через
лесные дебри, болота и горы: «Энунд конунг построил себе усадьбы
во всех областях Швеции и ездил по всей стране по пирам» (Стур-
лусон 1980:29). На зимних сходах и пирах конунг собирал дань, вер-
шил суд, формировал войско, которое летом выступало в морской
поход. Вейцлы были для конунга не только местом сбора податей,
но и своего рода ежегодным плебисцитом. От зимнего пира зависел
исход летнего сражения, и наоборот: цикл вейцла–война с древно-

сти опирался на устойчивую мифологему — «схему Вальгаллы»12 —
и предполагал постоянное движение конунга как в физическом
измерении (объезд владений), так и в социальном (одобрение за-
мысла на вейцле и тинге).

Полюдье не могло не походить на вейцлу, поскольку Рюрик и
его преемники по-другому княжить не умели. Однако этимоло-
гические оттенки полюдья как поездки «по людей», а veizla как
«пира» не случайны. В отличие от вейцлы в Скандинавии, где за
один стол садились соплеменники, в полюдье на Днепре и Волге
встречались пришлые скандинавы- росы и местные славяне и фин-
ны. В традиции викингов было пить на дружинном пиру из одного
кубка (Стурлусон 1980:31), чем ритуально достигалось единство-
братство. В главе «Праэтничность» речь уже шла о символическом
родстве, скрепляемом различными обрядами, в том числе общими
трапезами — В. Я. Пропп не напрасно отмечал, что «общность еды
создает общность рода» (1946:296). Однако на покоренные вос-
точные племена эта общность распространялась не сразу; трудно
представить, например, чем мог бы закончиться совместный пир
Игоря и древлян. Впрочем можно не представлять, а сослаться
на летопись, повествующую о тризне, устроенной Ольгой у Иско-
ростеня в 945 г.: «яко упишася деревляне» у могилы Игоря, Ольга
отъехала прочь и велела своим отрокам сечь пирующих древлян —
«и иссекоша их 5000».

Подобная «вейцла» затрудняла родство, но облегчала рабство.
В Скандинавии отношения между «карлами и ярлами» (крестья-
нами и знатью) тоже были полны иерархических условностей и
конфликтов ( Харальд Суровый воевал с норвежскими бондами, а
Олав Святой был ими даже убит), но конунг и бонд в Скандинавии
не были разделены гранью этнической отчужденности. Во всяком
случае, на родине варягов сословные барьеры не были столь креп-
ки, как между разноязыкой знатью и чернью на Руси. На покорен-
ных землях варяжские князья строили укрепления — гарды (грады)
и погосты для облегчения сбора дани и челяди — полюдья. Русь и
славяне относились друг к другу как властно-военная элита и под-

чиненный люд. Случавшиеся бунты — изгнание варягов накануне
862 г., восстания древлян 913 и 945 гг. — лишь укрепляли и моти-
вировали этноиерархию. По свидетельству Гардизи, «постоянно по
сотне и по двести (человек) ходят они [русы] на славян, насилием
берут у них припасы, чтобы там существовать; много людей из сла-
вян отправляются туда и служат русам» (Заходер 1967:82). Даже в
совместных действиях — сборе флота, военных рейдах — они раз-
личались как рать и «пактиоты» (зависимые союзники).

После расправы Ольги над древлянским Искоростенем часть
его жителей была обращена в челядь. Судя по всему, у киевских
князей не было недостатка в опыте рабовладения. Игорь, прово-
жая послов императора Романа в 945 г., одарил их «скорою и че-
лядью и воском» (примечательно, что челядь значится в списке
между пушниной и воском). Тот же перечень с добавлением меда
назван Святославом в качестве товаров, вывозимых русами на Ду-
най. Константин Багрянородный (IX, 73) упомянул единственный
товар руси — закованных в цепи рабов, которых русы, охраняя от
атак печенегов, вели в обход четвертого днепровского порога. Русы
отправлялись в Византию или Болгарию сразу с полюдья (может
быть, «полюдье» следует понимать буквально как поход по люди,
будто по грибы по ягоды). Арабские авторы с их тонким чутьем гос-
подства и рабства уловили особенности отношений руси и славян.
По сообщению Ибн Русте, русы «храбры и мужественны, и если на-
падают на другой народ, то не отстают, пока не уничтожат его пол-
ностью», а «побежденных истребляют и обращают в рабство»; они
«нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высажива-
ются, забирают их в плен, везут в Хозаран и Булкар и там продают.
Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из стра-
ны славян... С рабами они обращаются хорошо и заботятся об их
одежде, потому что торгуют (ими)». По сведениям Гардизи, русы
«постоянно нападают на кораблях на славян, захватывают славян,
обращают в рабов»; у русов «находится много людей из славян,
которые служат им, пока не избавятся от зависимости» (Новосель-
цев 1965:397, 402). Славяне не только попадали в неволю через
плен, но и сами отдавались в рабство, продавали за долги детей
и жен (Путешествие 1971:36–37) или прибегали к нему как к мере
наказания: если славянин обнаружит, что его невеста девственни-
ца, он «делает ее женой... если же нет, то продает ее» (Новосель-
цев 1965:390; 397–399). За красивую славянскую рабыню в Багдаде
можно было выручить солидную сумму — десять тысяч дирхемов

(см.: Губанов 2002:86). Переводчиками у купцов-работорговцев ар-
Рус на Каспии и в Багдаде были «славянские слуги-евнухи» (Ибн
Хордадбех 1986:124), что указывает, с одной стороны, на изощрен-
ность индустрии рабства, с другой — на удобство использования
евнухов-полиглотов в доставке рабынь-славянок.
На основе сообщений арабов можно составить обобщенные ха-
рактеристики славян и русов (см.: Заходер 1962:31–33).

Судя по этой краткой сводке, русы и славяне представляли раз-
ные мотивационно- деятельностные схемы: славяне осваивали ре-
сурсы природы, русы — ресурсы славян; славяне возделывали зем-
лю, разводили свиней и пчел, собирали мед; русы грабили славян и
продавали их в рабство; славяне скрывались от врага, русы атакова-
ли и всеми средствами одолевали противника; славяне отличались

честностью и послушанием, русы своенравием и вероломством.
Особенно резко они различались в стиле движения: русы охваты-
вали огромные пространства от Скандинавии до Багдада и Китая,
тогда как славяне жили оседло в землянках. Взаимодействие этих
схем живо напоминает природный диалог хищника и травоядно-
го, в этносоциальной иерархии — отношения властвующей элиты
и подчиненного аграрного населения, в движении — пересечение
магистральной и локальной культур.

В отечественной историографии звучали голоса об этноиерар-
хической природе рабства на Руси. Например, Б. Н. Чичерин го-
ворил о том, что «настоящее рабство» появилось «вместе с ва-
ряжскою дружиной и, вероятно, было принесено ей» (1858:145).

М. Н. Покровский полагал, что Русь стала результатом не «внут-
реннего местного развития», а «внешнего толчка, данного дви-
жением на юг норманнов». Скандинавы завоевывали страну в
«мягкой форме», когда побежденное племя не истреблялось, а пре-
вращалось в подданных. Норманны на Руси промышляли захватом
и продажей рабов, были «рабовладельцами и работорговцами»,
создавшими «рабовладельческую культуру, яркую и грандиозную»
(Покровский 1910; 1915; 1931). Впрочем жесткое насилие и торгов-
ля челядью — лишь часть сценария; другая его часть состояла в
эффективном взаимодействии экологически мощной локальной
(славянской и финской) культуры и политически успешной магист-
ральной (скандинавской). Локальные культуры обеспечивали хо-
зяйственное освоение и обустройство территорий, в том числе рост
городов, а магистральная увлекала за собой группы локальных
земледельцев-промысловиков, выступая «транспортом» их мигра-
ций. Своим «кружением» варяги поднимали славян, втягивали их
в миграции, иногда подневольные.

Этика средневековья представляла полюдье и рабство как судьбу
и предназначение целых народов. Право победителя воспринима-
лось как рок и закон, в международной этике той эпохи не было ни-
чего похожего на право народов на самоопределение. Вместо него
действовали жесткие схемы господина (победителя) и челядина
(проигравшего). Модель взаимодействия викинги–славяне — один
из вариантов в спектре отношений кочевники–земледельцы. И не
только славянам довелось испытать невольничью судьбу. По всей
Европе, от варяг до грек, рабство было обыденностью и даже мо-
дой. В Византии не подвергался сомнению обычай делать жителей

захваченного города рабами — такая участь выпала, например, на
долю Великой Антиохии в 969 г. (Лев Диакон, V, 4). Про Швецию
Адам Бременский писал: «Эти морские разбойники-викинги... зло-
употребляют предоставленной им свободой не только против вра-
гов, но и против своих. Не знают они верности никакой по отноше-
нию друг к другу и без сострадания продают один другого, захватив
как несвободного слугу своему другу либо варварам» (Adam, IV, 6).
На рынке можно было купить даже королевича, как случилось с ма-
лолетним Олавом Трюггвасоном: когда его пытались укрыть от пре-
следований Матери конунгов Гуннхильд, судно захватили викинги,
и будущий король был продан в рабство сначала за козла, потом за
плащ. Лишь по прошествии шести лет неволи Олав был выкуплен
на рынке Сигурдом Эйриксоном, то есть еще раз продан, но на этот
раз в хорошие руки (Стурлусон 1980:100–101).

Главными перевалочными пунктами европейской междуна-
родной работорговли IX–X вв. были Венеция, Арль и Кордовский
халифат Омейядов. Отсюда невольники поступали в мусульман-
ские страны Африки, Ближнего и Среднего Востока (см.: Verlinden
1979:153–173). Ведущую роль в международной работорговле
играли еврейские купцы (Назаренко 2001:94). О. И. Прицак пола-
гал, что еврейская торговая сеть охватывала всю Европу, включая
Хазарию и Волгу, где она существовала в виде корпорации ар-Рус
(ар-разанийа Ибн Хордадбеха); при этом слово русь произошло от
кельтской основы *Rut в последовательности Rut–Ruzz–Russ–Rus,
а носителями этого имени были еврейские торговцы, которые, сме-
шавшись с викингами, образовали на Волге политию, выросшую
в Русское государство (Pritsak 1970:241–259; 1981:25). Если поиски
(по Прицаку) хазаро-еврейских корней Руси сомнительны, то меж-
дународный размах работорговли и ее ключевая роль в Гардах оче-
видны. Для викингов промысел рабов на Восточном пути был едва
ли не ведущим мотивом движения, обустройства «угодий» и путей
к рынкам Халифата и Византии, а королевский престиж работор-
говли отражает очередной этап развития «схемы золотого тельца»
в Европе — с рабом как международной валютой.

Значительная часть рабов, поступавших на европейские рынки
в IX в., была славянского происхождения. Об этом недвусмысленно
говорит происхождение слова «раб» в западноевропейских языках:
нем. Sklave, фр. esclave < ср.-лат. sclavus «славянин, раб». В Кордо-
ве уже при халифе ал-Хакаме (796–822) был пятитысячный корпус

иноземных (вероятно, славянских) воинов-рабов (мамалик), а при
халифе Абд-ар-Рахмане III (912–961), по данным трех переписей,
в столице Омейядов насчитывалось соответственно 3 750, 6 087 и
13 750 славянских невольников. Промысел рабов в славянских зем-
лях был занятием различных разбойничьих групп, от викингов до
кочевников-венгров и торговцев-евреев. Например, ученики сла-
вянского первоучителя Мефодия были проданы политическими
противниками еврейским купцам, которые доставили их на прода-
жу в Венецию (Назаренко 2001:95–96).

Рабы представляли собой ценность, потому что были хорошим
товаром, и наоборот. В те времена жизнь без рабов была чем-то
вроде несчастья. В любой ситуации господина и госпожу сопро-
вождала челядь. Рабов по-своему любили, выращивали, разводи-
ли. Расхожее сравнение рабов со скотом имело не только уничи-
жительный смысл, но и оттенок привязанности. Героиня эпопеи
Нибелунгов Брюнхильд так любила своего мужа Сигурда, что не
захотела жить после его смерти и пронзила себя мечом; любила
она и своих слуг, с которыми тоже не в силах была расстаться, и
перед самоубий ством велела умертвить восьмерых рабов и пять
рабынь (Старшая Эдда 1963:118, 125). Рабы были ближайшим
окружением господина, жизненной ценностью, которая сама по
себе служила источником мотивации. Во многих случаях, особен-
но на долгом восточном пути, в охотнике на рабов боролись два
взгляда — работорговца и рабо владельца. Первый толкал его к
рынкам Халифата, второй тормозил на полпути и побуждал обу-
строить собственные владения.

Трогательный эпизод лирического рабовладения описал Ибн
Фадлан13, встретивший русов-работорговцев на Волге (Атиле), в Ве-
ликом Булгаре, правитель которого с каждого десятка рабов, при-
возимых для продажи русами, «одну голову» брал себе:
Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на
Атиле, а это большая река, и строят на ее берегу большие дома из де-
рева, и собирается их в одном таком доме десять или двадцать, мень-
ше или больше, и у каждого из них скамья, на которой он сидит, и с
ними девушки — восторг для купцов. И вот один из них сочетается со
своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединя-
ются многие из них в таком положении один против других, и входит

купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и таким образом
застает его сочетающимся с нею, и он не оставляет ее, или же удов-
летворит отчасти свою потребность (Ковалевский 1956:142).

Смешение Ибн Фадланом в одной сцене секса и коммерции
объяснимо, поскольку они были нерасторжимы в реальности. Рус-
с кая эротика настолько впечатлила видавшего виды араба, что он
даже похороны руса описал в том же ключе, пристально следя за
наложницей, добровольно вызвавшейся разделить с русом смерть:
девушка пьет и веселится, ей моют ноги две подруги-стражницы,
она ходит из юрты в юрту и отдается хозяевам юрт, ее трижды на
руках поднимают мужчины перед приготовленным к сожжению
кораблем, она отрезает голову жертвенной курице и бросает ее на
корабль, снимает с рук и ног браслеты и передает старухе-палачу,
на корабле выпивает три кубка хмельного напитка и поет песню,
старуха вталкивает ее в палатку с покойником, в этой палатке с ней
совокупляются шесть мужчин, ее укладывают рядом с мертвым хо-
зяином, старуха накидывает ей на шею петлю, мужчины растяги-
вают веревку, старуха втыкает ей меж ребер нож, мертвая девушка
сгорает на объятом пламенем корабле.

Любвеобильным у Ибн Фадлана выглядит и царь русов, ложе
которого «огромно и инкрустировано драгоценными самоцветами.
И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда
он пользуется как наложницей одной из них в присутствии своих
сподвижников» (Ковалевский 1956:146). Смакуя интимные подроб-
ности и сгущая краски, багдадский дипломат передает атмосферу
быта русов — «походно-гаремного рая», заметно отличающегося
от облика Вальгаллы, но напоминающего похвальбу Одина о том,
как он соблазнял семь дев-сестер на острове Альгрён (Старшая
Эдда 1963:46).

У князя Владимира Святославича, помимо нескольких жен,
было 800 наложниц (по 300 в Вышгороде и Белгороде и 200 в Бе-
рестове), и маршрут зимнего полюдья князя нетрудно очертить по
местам сосредоточения его гарема. Женолюбие будущего крестите-
ля Руси заслужило обстоятельного пассажа летописца, сравнивше-
го князя с царем Соломоном и употребившего выражения «побе-
жен похотью женскою», «несыт блуда», «жены и девицы растля».
Возможно, женское изобилие существенно повлияло на мотивы и
предпочтения Владимира, отвергшего викингский кочевой стиль
отца в пользу уютных теремов.

Владимир свободно владел двумя культурами, как двумя язы-
ками. Его княжение стало периодом многогранного синтеза скан-
динавской и славянской традиций — особенно на севере, в Верхней
Руси, где Владимир набирал свою первую дружину, где связь руси и
славян ( словен) издавна больше напоминала родство, чем раб ство.
На юге, в Киеве, стык двух культур выглядел жестче и сложнее, осо-
бенно на фоне участия хазар и печенегов. Владимир настойчиво ис-
кал надэтничную идеологему, которая позволила бы ему поднять-
ся над обеими культурами, стать не полукнязем-получелядином,
а правителем варягов и славян. С помощью уя Добрыни он пред-
принял попытки обновить старое язычество, а затем решился на
«имперский» переворот — крещение. Как ни парадоксально, этот
ход мог быть подсказан не с юга, откуда шло собственно христи-
анство, а с севера, где в то время установилась «королевская мода»
на крещение: за несколько лет до Владимира от немцев принял
христианство датский конунг Харальд Синезубый, в то же время
в Англии крестился норвежский конунг Олав Трюггвасон, к хрис-
тианству склонялся и шведский конунг Эйрик Победоносный. Для
Руси христианство стало надэтничной идеологией, соподчинившей
скандинавские и славянские традиции и позволившей Владимиру
посредством новой идентичности на персональном и политическом
уровне преодолеть конфликтную русо-славянскую двойственность.
Православие потому столь прочно ассоциируется с исконной рус-
ской культурой, что оно стало объединяющей идеологией общно-
сти, которая родилась при Владимире Крестителе из смеси норман-
нов и славян.

Каприз княжны Ингигерд

Внук Святослава и сын Владимира князь Ярослав (в скандинав-
ских сагах конунг Ярицлейв) взял в жены дочь шведского короля
Олава Шётконунга. Случилось это в 1019 г. (Назаренко 2001:495;
Джаксон 2005). Отклонив попытки сватовства к Ингигерд норвеж-
ского конунга Олава Толстого (Святого), Олав Шётконунг принял
послов из Гардов и подтвердил годичной давности обещание вы-
дать Ингигерд за русского князя.

Олав конунг сказал об этом Ингигерд и заявил, что он хочет, что-
бы она вышла замуж за Ярицлейва конунга. Она отвечает: «Если
я выйду замуж за Ярицлейва конунга, то я хочу получить от него
как вено все владения ярла Альдейгьюборга и сам Альдейгьюборг».

Послы из Гардарики согласились от имени своего конунга. Тогда
Ингигерд сказала: «Если я поеду на восток в Гардарики, я возьму с
собой из Швеции человека, который мне покажется наиболее под-
ходящим для того, чтобы поехать со мной»… Тогда конунг спросил
Ингигерд, кто же этот человек, которого она хочет взять с собой.
Она отвечает: «Этот человек Рёгнвальд ярл сын Ульва, мой родич».
Конунг говорит: «Не так я думал отплатить Рёгнвальду ярлу за из-
мену своему конунгу, ведь он уехал в Норвегию с моей дочерью и
отдал ее в наложницы толстяку15, хотя знал, что он наш злейший
враг. Я его за это повешу этим же летом»… Уступая ее просьбам,
конунг сказал, что он отпускает Рёгнвальда, и пусть он уезжает из
Швеции и никогда не возвращается назад и не попадается ему на
глаза, пока он, Олав, будет конунгом (Стурлусон 1980:234–235).

В брачном сговоре шведского короля и русского князя мно-
гие исследователи видят рост международного авторитета Руси.
В действительности «норманнские браки — наименее иностранные
для русской династии норманнского корня» (Сухотин 1938:179), и
более международной была связь Святослава со славянкой Малу-
шей, чем брак Ярослава с варяжкой Ингигерд. Нередко считается,
что Альдейгьюборг, который запросила в вено шведская княжна,
был окраинным северным городком, игравшим в Гардах «служеб-
ную роль», и предсвадебный торг Ингигерд представляется скорее
девичьим капризом, чем геополитикой.

Будучи пресноводным продолжением Балтийского моря, Ла-
дожское озеро задолго до эпохи викингов входило в ареал северо-
европейской культуры: находки на Победище относятся к «кругу
культур боевых топоров» II тыс. до н. э. (Лебедев 2005:460). Не
случайно движение викингов (или «предвикингов») в первую оче-
редь достигло Ладоги. Норманны срубили городок Aldeigjuborg
(Старая Ладога) на устье Волхова в середине VIII в. — за столетие
до призвания Рюрика (862 г.) и за полвека до начала западной экс-
пансии викингов (793 г.). Раскопки Ладоги показали, что первая
судоремонтная мастерская была построена в 753 г., здесь же най-
ден склад кузнечных и слесарных инструментов из Скандинавии,
а также бронзовое навершие с изображением Одина в окружении
воронов (Рябинин 1985:161–180).

Старая Ладога возникла на перекрестке водных магистралей —
там, где морской балтийский ход смыкается с речными путями.
Этот морско-речной порт служил перевалочной базой, местом сме-
ны морских судов на речные, остановки (включая зимовку), хра-
нения, ремонта и оснащения кораблей. Раскопанный археологами
большой дом из разобранного корабельного дерева в слое рубежа
VIII–IX вв. (Лебедев 2005:482) характеризует Ладогу как город су-
довых экипажей. Согласно скандинавским сагам, в Альдейгьюборге
снаряжались большие морские суда для плавания по Балтике (Гла-
зырина, Джаксон 1987:81, 87). Роль Старой Ладоги в контроле над
навигацией определялась характером движения, предполагавшего
дипломатию на всем пространстве морских и речных коммуника-
ций, сбор и экипировку ратей, снаряжение торговых партий. Порт
был местом встреч, стратегическим штабом, от которого во многом
зависели как персональные судьбы уходящих в рейд викингов, так
и состояние всей сети путей.

Альдейгьюборг — ключ к Гардам со стороны Скандинавии не
только в географическом, но и историческом смысле, поскольку с
него и началась «Страна городов». Aldeigja — единственный город
на Восточном пути, который упоминают скандинавские скальды, и в
тех же висах впервые произносится имя Garđar (Джаксон 1991:108).
Название Aldeigjuborg встречается в скандинавских сагах значи-
тельно чаще, чем имена других русских городов. Типично сканди-
навское -borg, в отличие от более поздних и специфичных для Вос-
точного пути названий на -garđr, указывает на норманнские корни
первого русского города. Не случайно самым торным был двусто-
ронний путь в Швецию, на родину многих ладожан, проходивший
по «озеру Нево» (Ладоге), реке Неве и «морю Варяжскому». По
этому пути двигались в Гарды варяги, и Ладога развивалась как
своего рода вторичная метрополия норманнов.

Со Старой Ладогой связано первое упоминание руси в рассказе
о приходе Рюрика. В пудожском сказании сохранилось выражение
«Всю Русь-Ладогу объехал молодец» (Разумова 1980:73), убеждаю-
щее в том, что изначально «именно Ладога исключительно и была
русью» (Лебедев 2005:501). Многие исследователи считали Ладо-
гу наиболее вероятной резиденцией известного по Бертинским
анналам «хакана росов» 839 г., упомянутого в письме Людовика
Немецкого «кагана норманнов» 871 г., известного арабам «хака-
на русов» конца IX — начала Х в., живущего на лесистом острове

у озера. С Ладогой связана таинственная «русь», которая, по Лав-
рентьевской летописи (если это не ошибка переписчика), вместе с
чудью, кривичами и словенами пригласила на княжение Рюрика в
862 г. Здесь, вероятно, появлялись в середине IX в. те «варяги из-за
моря», что собирали дань с чуди, словен, кривичей, мери. В Ладо-
ге первые (из известных по именам) вожди северорусских дружин,
Рюрик и Олег, начинали свои действия на Восточном пути; воз-
можно, именно Ладога была местом, где впервые «варязи и слове-
ни и прочи прозвашася Русью» (Мачинский, Мачинская 1988:48).
Судя по многообразию и размаху связей, Альдейгьюборг сто-
ял в одном ряду с такими торгово-ремесленными центрами Скан-
добалтии, как Хедебю и Рибе в Ютландии, Каупанг в Норвегии,
Павикен на Готланде, Бирка в Швеции, Ральсвик, Волин и дру-
гие на юге Балтики (Носов 1990:207). Со времени возникновения
поселения в Старой Ладоге там занимались обработкой янтаря и
изготовлением янтарных бус. В 753–770 гг. кузнечно-ювелирная
мастерская первых ладожан была прочно связана со Скандина-
вией. Около 780 г. в Ладоге появились первые клады арабского
серебра; одновременно начали действовать судоремонтная и стек-
лодельная мастерские (Лебедев 2005:223–224). К XI в. в Гардах
(вероятно, Ладоге) сложился свой стиль оснастки морских кораб-
лей и изготовления оружия, отмеченный северными сказителями:
«Скьёльдунг, ты ступил на корабль, обшитый в клинкер гибкими
досками, и с гардской оснасткой»; «дубовый корабль казался ве-
ликолепным из-за гардского оружия; люди пугались вооруженных
воинов» (Джаксон 1991:96, 97).

Ладога была плавильным котлом этнических традиций. В раннем
ее домостроительстве славяне представлены квадратными срубами
с печью в углу, скандинавы — «большими домами» (Носов 1975:73–
74). Кроме них, жителями Ладоги были колбяги (kylfingr) — «гиб-
ридное» финно-скандинавское сообщество, известное по Русской
Правде, византийским, арабским и скандинавским источникам,
а археологически представленное «приладожской курганной куль-
турой» IX–XII вв. (Мачинский 1988:90–103). Aldeigjuborg вырос
в земле финнов, о чем говорит имя: скандинавское Aldeigja, вероят-
но, произошло от финского *Alode-jogi ‘Нижняя река’, а затем пере-
шло в русское Ладога. Предполагается, что в той же последователь-
ности (финны– норманны– славяне) происходило заселение края
(Schramm 1986:396), хотя немало аргументов приведено в пользу

славянского или скандинавского первенства на Ладоге, прежде все-
го по датировке и этнической привязке ладожских «сопок».
Несколько десятилетий назад было принято, не вдаваясь в дета-
ли, датировать появление сопок на Волхове VI в., намеренно выво-
дя их за пределы эпохи викингов. В последние годы нижние даты
VI–VII вв. из обихода вышли, и исследователи дружно остановились
на VIII–X вв. (В. Я. Конецкий, Г. С. Лебедев, Е. Н. Носов, В. П. Пет-
ренко, В. В. Седов и др.), а «первый курганный могильник с захоро-
нениями выходцев из Скандинавии близ Старой Ладоги» относят к
VIII–IX вв. (Назаренко 1970:191–201; 1979). Предполагается, что вок-
руг Ладоги в VIII в. сложилось археологическое единство, именуемое
«культурой сопок», в которой можно усмотреть скандинавские, сло-
венские и финские параллели. Эта культура вобрала в себя «замор-
ские» погребальные традиции курганов шведской Уппсалы VI в. (Ма-
чинский, Мачинская 1988), хотя есть основания полагать, что сопки
Нижнего Поволховья сооружены за относительно короткий срок во
второй половине IX — первой половине Х в. (Кузьмин 1999:97–99).

Согласно наиболее убедительным интерпретациям, сопки пред-
ставляли собой «монументальные земляные курганы-храмы»,
«центры сакрализованного пространства», утверждавшие haugodal
(право курганных времен); на их вершинах совершались жертво-
приношения, а на склонах или в основании насыпи — захоронения
по обряду сожжения (Кузьмин 1999:95; Лебедев 2005:527). Вероят-
но, ладожские сопки — архитектура власти и колонизации, воссо-
здавшая «ландшафт метрополии» (образ норманнских королевских
курганов). По аналогии со скандинавской традицией соп ки могли
быть местом сбора веча (тинга), суда конунга, а в целом служить
символами власти варягов и рабочими инструментами этой власти.

Будучи норманнской колонией, Старая Ладога оказалась очагом
распространения культуры скандинавов и их связей со словенами
и финнами. Контакт славян, финнов и норманнов в Ладоге обычно
рисуется как столкновение пришельцев и туземцев (роли меняются
в зависимости от предпочтений авторов). Исследования последних
лет, прежде всего археологии Ладоги и Рюрикова Городища, сущест-
венно изменили представления о природе и характере этих контак-
тов. Складывается впечатление, что норманны не встретились со
словенами и финнами на Волхове, а пришли вместе с ними с Балти-
ки. Ладога предстает очередным узлом их давнего взаимодействия
на обширном фенно-скандо-вендо- балтском пространстве.

Многие славянские элементы культуры, обнаруженные в Ста-
рой Ладоге (VIII в.) и на Рюриковом Городище (IX в.), находят
параллели на западе — в археологии балтийских славян. Тако-
вы наружные хлебные печи, керамика, двушипные наконечники
стрел — «прямое археологическое свидетельство культурных связей
поморских славян и населения истока р. Волхова» (Носов 1990:164,
166; см. также: Станкевич 1950:190–196; Седов 1970:71–72). Ук-
репления мысового городища Любша середины VIII в. в низовь-
ях Волхова (напротив Старой Ладоги) выстроены в свойственной
балтийским ободритам панцирной технике; в середине VIII в.
«здесь осела популяция, связанная по происхождению с западны-
ми славянами» (Рябинин, Дубашинский 2002:202–203). Лингвис-
тический анализ новгород ских берестяных грамот показал связь
по ряду изоглосс древненовгородского и западнославянских, осо-
бенно северолехитских, диалектов (Янин, Зализняк 1985:217–218).

Совпадения в новгородском и западнославянском именослове,
топонимике, составе монетных находок свидетельствуют об обра-
зовании основного массива населения русского Северо-Запада за
счет притока славян из южной Прибалтики, а не с берегов Днепра
(Янин 2004:11). Биоантропологические данные позволяют видеть
в новгородских словенах «переселенцев с южного побережья Бал-
тийского моря, впослед ствии смешавшихся уже на новой терри-
тории их обитания с финно-угорским населением Приильменья»
(Алексеева 1999:168–169). По мнению Й. Херрмана, балтийские
славяне с берегов Финского залива «расселялись на восток по
землям финно-угров, достигнув территорий Чудского, Ладожско-
го, Онежского озер, и распространились далее на северо-восток»
(Herrmann 1972:309–320; Херрман 1986:23–24). Верхнерусскую
археологическую культуру VIII–X вв., сложившуюся во взаимо-
действии балтийских славян с балтами, финнами и скандинава-
ми, можно рассматривать как часть единой «северославянской
культурно-исторической зоны» (Лебедев 1985:44–48). При этом
обособление северной группы восточных славян от южной в тече-
ние VIII–IX вв. нарастает, и верхнерусская культура обнаруживает
столь существенные связи с культурами прибалтийских славян,
что можно говорить даже не о миграции славян с берегов Балтики
в район Новгорода и Ладоги, а о «постепенном развитии и рас-
пространении общих инноваций в пределах единой, непрерывной
культурно-исторической области» (Кирпичников и др. 1986:200).

Движение на восток балтийских славян и норманнов началось
в VIII в. Трудно сказать, кто был инициатором миграций и первым
достиг Ладоги: Г. С. Лебедев допускает, что «к приходу норманнов
словене могли уже “сидеть” на Любше» (Лебедев 2005:502). Этот
сценарий заново будоражит старый спор между «норманистами и
славянистами», хотя речь можно вести уже не о пресловутом сла-
вянстве Рюрика, а о соотношении ролей в долговременном взаимо-
действии и совместном движении норманнов и северных славян.
Внешних толчков, которыми историки любят объяснять любые
перемены как будто не отмечалось: Аварский каганат уже увядал,
Франкская империя еще не расцвела; дремала и Скандинавия: до
первых западных походов викингов оставалось полвека. Импульс
экспансии на восток зародился, скорее всего, в самом балтийском
сообществе норманнов и славян, и именно сочетание культур ( де-
ятельностных схем) скандинавов и славян стало генератором этого
движения.

Славянские деятельностные схемы на севере и юге существен-
но различались мерой земледелия и, соответственно, подвижно-
сти. На юге земледельческая оседлость преобладала, тогда как на
севере комплексная экономика предполагала широту сезонных
миграций. Сохраняя экологическую цепкость и многообразие тех-
нологий адаптации, северные славяне легко перемещались, осо-
бенно в привычном природном окружении. Путь прокладывался
двумя культурами, будто двумя ногами: норманны пробивали его
войной, славяне — осваивали трудом; норманны умели побеждать,
славяне — выживать; норманны контролировали магистрали, славя-
не — локальные ниши. Две культуры шли бок о бок, и не случайно
длинные скандинавские дома и славянские печи стояли по сосед ству
в Старой Ладоге. Походы норманнов на северо-востоке Европы без
участия славян не породили бы колоний. Норманны были оружием,
славяне — орудием колонизации, одни были сильны стремительно-
стью, другие — основательностью. В Повести временных лет нераз-
лучной парой во многих походах выступали русь и словене.

Совместные рейды возглавляли варяжские конунги и ярлы, при-
влекая славян, прежде всего словен, в качестве вспомогательного
войска, как это делал, например, Олег в походах на Киев и Царь-
град. Константин Багрянородный определял статус отрядов славян
словом пактиот (подчиненный союзник). Подчиненность не все-
гда воспринималась как ущемленность, особенно в ситуациях угроз

и рисков. Как сообщают «Франкские королевские анналы», в 808 г.
датский конунг Готтрек захватил славянский город Рерик и прину-
дительно переселил оттуда купцов в Sliastorp (порт на Шлее), вырос-
ший в торговый город Хедебю (Сойер 2002:255). Вряд ли речь идет
о купцах-рабах (по роду деятельности купец — не слуга); это пересе-
ление могло быть своего рода контрактом между конунгом и торгов-
цами, заинтересованными в определенной зависимости от сильной
власти. Подобное отношение к воинам- варягам разделяли промыс-
ловики-земледельцы, для которых военная власть была фактором
безопасности, особенно при колонизации новых территорий.
Неизбежным эффектом норманно-славянского альянса, прежде
всего в колониях, было рождение полукровок, обладавших не то
промежуточным, не то сдвоенным социокультурным статусом. На
первый взгляд, персонаж «полукровка» — сомнительная фигура для
серьезной истории. В антропологическом ракурсе, напротив, носи-
тель двух культур-схем играет заметную роль, поскольку обладает
расширенным адаптивно-деятельностным диапазоном и дополни-
тельным стимулом к самоутверждению. Опыт Владимира Святосла-
вича на Руси, как и Вильгельма Завоевателя в Нормандии и Англии,
убеждает в неординарной роли полукровок на поворотах истории.

Археологи и историки, глубоко, до сочувствия, погружающие-
ся в атмосферу древности, уходят от формальных характеристик к
жизненным ситуациям, где открываются мальчишеские мечты, ин-
тимные страсти, личные переживания. Например, пытаясь понять
распространение престижа викингов на севере Европы, А. А. Хле-
вов размышляет о подражании боевым скандинавским дружинам
«жадной до воинских новшеств молодежи» из финнов, балтов и
славян (Хлевов 2002:135). Еще удобнее подражать было тем, в чьих
жилах текла смешанная кровь. Из славян наибольшей боевитостью
отличались южнобалтийские ободриты и велеты-лютичи (см.: Ни-
дерле 2001:121, 122), давние партнеры и соседи германцев, основа-
тельно связанные с ними перекрестными браками.

Г. С. Лебедев воссоздал теплую и живую сцену славяно- норманн-
ских связей по мотивам баллады «Зимний ребенок» о грустной
доле детей, рожденных в обстановке армейских зимних постоев.
Представляя Старую Ладогу VIII–IX вв. таким же зимним приста-
нищем викингов, Лебедев рассуждал о «зимних детях», росших
под славянским надзором деда-бабки и поджидавших отцов из ва-
ряжского «заморья»:

Эта юная «русь», маргинальная в местном социуме, подраставшая
со славянским языком матери, пополняла контингенты торгово-
военных дружин сначала в Ладоге, но в IX–XI вв. и во всех «трех
центрах Руси», будь то Славийа, Куйаба или Арса; «дети зимних
постоев» подрастали в сознании своего тождества «руси» конун-
гов, странствующей по морям, и легко сливались с этой «русью»
княжеских дружин. По сути таким «зимним ребенком» остался в
Ладоге Игорь, переданный Олегу; безотцовщиной вырастал осиро-
тевший Святослав Игоревич; тот же маргинальный статус удержал,
при жизни воинственного батюшки, Владимир Святославич (Лебе-
дев 2005:503).

«Зимние дети» — плод той странной реальности, которая воз-
никала вне основных событий и будто вне времени, наполняясь
скорее праздностью, чем деятельностью — у кого «влюбленно стью
от безделья», у кого пылкими и глубокими чувствами. Мерцаю-
щий огонь в печи, снегопад за окном, сладость прикосновений,
горечь прощальных слов... Какое значение все это имело для раз-
вития фео дализма и становления государства? Или, наоборот,
какое дело до феодализма было людям, мучимым нежностью и
ревностью, или их детям, играющим в «варяги-разбойники»?
Что думал о международных связях рус, когда за ним в Булгаре
подсматривал багдадский гость Ибн Фадлан? (Кстати, благодаря
этим наблюдениям становится ясно, что славяно-варяжские дети
были не только зимними, но и всесезонными.) Не исключено, что
не только в направленных действиях, но и в паузах бездействия
рождались, вместе с детьми полевых романов, новые отношения, а
сами эти дети становились деятельными фигурами, наделенными
нестандартным набором свойств и умений. Многие значимые яв-
ления возникали не во взрослых сделках и договорах, а в детских
забавах. Например, финское слово ruotsi, означавшее норманнов-
мореходов, могло в Ладожском крае быть прозвищем варяжских
мальчишек со стороны сверстников- финнов, а затем повзрослеть
вместе с ними до названия народа и страны Русь — если иметь в
виду, что именно в «ладожскую эпоху» это имя приобрело новый
и, как выяснилось позднее, знаменательный смысл.

Образ Ладоги как места, где храбрые викинги встречались с
красивыми славянками, не менее реалистичен, чем романтичен,
однако действительность, как показывает археология, и в этом
измерении была богаче. Благодаря участию в раскопках Старой
Ладоги женщин археологические реалии предстали в неожидан-

ном свете. Г. Ф. Корзухина (1971), О. И. Давидан (1971), А. Стальс-
берг (1987) путем кропотливого изучения вещевого комплекса и
погребений показали, что среди жителей Альдейгьюборга были
как скандинавы, так и скандинавки, причем соотношение муж-
ских и женских варяжских погребений на Руси и в Скандинавии
примерно одинаково (Стальсберг 1999:158–163). Этот, на первый
взгляд, ординарный факт привел к заключению о преобладании
мирных контактов между скандинавами и славянами Ладоги (Да-
видан 1971:143).

Женский взгляд позволил по-новому отнестись к старой версии
о неискоренимой агрессивности норманнов. Факт участия женщин
существенно изменил представление о характере колонизации и
облике Альдейгьюборга. Скандинавки, правда, известны и ратной
доблестью, о чем говорят, например, подвиги героинь битвы при
Бравалле и одетых в мужские доспехи женщин в сражении при
Доростоле. Однако в Ладоге найдены не доспехи, а украшения и
утварь. Присутствие женщин-скандинавок характеризует Альдей-
гьюборг как основательно обустроенную колонию. Варяжки ро-
жали маленьких варягов уже не в Скандинавии, а в Гардах, и это
было новое поколение викингов-ладожан.

По путям, шедшим в Ладогу, путешествовали в основном муж-
чины, за Ладогу сражались викинги-мужчины, но не раз, только
стихали бои, судьбу города и окрестных владений вершила жен-
ская рука. От образа ладожской долгожительницы княгини Ис-
герд веет спокойствием на фоне калейдоскопического мелькания
конунгов Хергейра, Эйстейна, Хальвдана, Сигмунда и ярла Скули.
Кроме них, в борьбе за Альдейгьюборг участвовали конунги Инг-
вар16 и Стурлауг, ярлы Франмар и Эйрик.

В то время правил Альдейгьюборгом конунг по имени Хергейр; он
был преклонного возраста. Его жену звали Исгерд; она была доче-
рью конунга Хлёдвера из Гаутланда <…> Конунг Эйстейн со своим
войском подошел теперь к Альдейгьюборгу; конунг Хергейр проти-
востоял ему малой силой (Сага о Хальвдане Эйстейнссоне, II; Гла-
зырина 1996:51–53).

Хергейр пал в бою, и конунг Эйстейн, захвативший Ладогу, сде-
лал предложение его вдове Исгерд: «Ты выйдешь за меня замуж и

отдашь все государство в мою власть». В дальнейшем сын Эйстейна
конунг Хальвдан еще раз распорядился рукой и сердцем княгини
Исгерд. На этот раз она досталась союзнику Хальвдана ярлу Скули.
Тогда сказал Хальвдан: «Теперь так сложилось, что все эти земли
подчинены мне. Поэтому я теперь разъясню вам, как я собираюсь
распорядиться. Я отдам ярлу Скули королеву Исгерд и то государ-
ство, которым она владеет здесь в Гардарики» (Сага о Хальвдане
Эйстейнссоне, XXIV; Глазырина 1996:85).

Несмотря на властный тон конунга, в его распоряжениях звучит
убежденность в том, что не он и не ярл Скули, а именно Исгерд
владеет государством в Гардах. Бродячие конунги контролирова-
ли пути, на которых лежало государство, а городом, стоявшим на
перекрестке этих путей, повелевала женщина. Не исключено, что
во многих случаях жизнью гардов ведали не князья, уходившие в
дальние рейды, а их жены: подобную роль в жизни Рюрикова Го-
родища играла Ефанда, а в судьбе Киева — Ольга.
Альдейгьюборг был не совсем обычным городом. Он служил не
местом уютной оседлости, а генератором и регулятором путей. Оши-
бочно мнение, будто всякая большая река — готовая магистраль.

В путь ее превращали люди, строившие суда, ведавшие волоки,
обуст раивавшие гавани, а главное — знавшие, зачем все это нужно
делать. Длинные пути, сходившиеся в Ладоге, предполагали дипло-
матию и даже политику контроля над всем пространством. Ладожане
были не жителями маленького городка17, а держателями огромной
паутины путей. По мнению исследователей (Янин 1956:103; Рыдзев-
ская 1978:51, 64; Носов 1990:188–190; 1999:160), в VIII–IX вв. Ладога
стала перевалочной базой викингов на перекрестке двух великих пу-
тей, Балто-Понтийского (по Днепру) и Балто-Каспийского (по Вол-
ге), причем волжский был освоен на полвека раньше днепровского.

В Ладогу вел и третий, Балто-Беломорский, путь. В эпоху викингов
через ладожский узел проходили речные дороги «из варяг» на юг «в
греки», на восток «в арабы» и на север «в бьярмы».

Вряд ли Ладога была «фамильным владением первых Рюрико-
вичей» (Кирпичников 1988:55). Вероятно, город достался Рюрику
так же, как прежде и позднее он оказывался в руках конунгов и
ярлов других скандинавских родов. Он оставался стратегическим
центром северо-востока Европы даже на фоне расцветающего Нов-

города (Hólmgarđr). Здесь и кроется разгадка чудачеств еще одной
(после Исгерд) вершительницы судьбы Ладоги — шведской коро-
левны Ингигерд, ставшей женой конунга Ярицлейва (князя Яро-
слава Мудрого). Ей удалось получить в качестве свадебного дара
то, что ее предки добывали мечом. Долгие годы Ладога служила не
только ключом к Гардам, но и трамплином политических реваншей
для целой плеяды конунгов: отсюда уходили в битвы за Норвегию
Олав Трюггвасон, Олав Толстый (Святой) и Харальд Суровый; из
Ладожской гавани отплывал на родину сын Олава Святого, воспи-
танник Ингигерд и Ярослава, юный норвежский король Магнус.
Призванный Ингигерд ладожский ярл Рёгнвальд и его сыновья
оставили заметный след в истории Северной Европы по обе стороны
скандинаво-ладожского морского хода. Один его сын, Стенкиль, стал
королем Швеции после гибели сыновей Олава Шётконунга, другой,
Ульв (в русской летописи Улеб), в то самое время, когда Ярослав
«поча городы ставити по Ръси», совершил поход на Железные Вра-
та (вероятно, к Карским Воротам) (ПСРЛ 1917:116), прокладывая на
восток Северный морской путь. Есть основания полагать, что сы-
новья Рёгнвальда стали родоначальниками «нескольких знатных
новгородских фамилий, которые затем на протяжении ряда веков
определяли самостоятельную политику Новгородской державы»
(Мусин 2002:70–71); и у летописца были основания говорить: «лю-
дье Новгородцы от рода варяжьска, преже бо беша словени».

Из варяг в арабы и греки

Историографический стереотип, опирающийся на версию дунай-
ского (южного) происхождения славян, звание Киева «мати градом
русьскым» и византийские истоки православия, настраивает на вос-
приятие общего хода становления Руси в направлении с юга на север.
Той же цели служит историографический конструкт «Киевская Русь»
(вместо «Русь») и упорное неприятие норманнского участия, вплоть
до причисления Рюрика и руси к славянам. «Антинорманизм» — яв-
ление историческое, но имеющее отношение не к древностям Руси,
а к идеологии нового времени и особенно советской эпохи. Спор
с этой доктриной априори бесплоден, поскольку она взывает не к
фактам, а к некоему психологическому или идеологическому со-
стоянию. Поэтому, минуя многие полемические сюжеты, я коснусь
лишь тех, без которых антропология движения так же немыслима,
как гидрография — без знания направления течения реки.

Принято считать, что Русь возникла на пути из варяг в греки и
что этот путь лежал между Балтийским и Черным морями. Однако
в летописи он называется не «из варяг в греки», а «из варяг в гре-
ки и из грек», и представляет собой сложную сеть водных дорог. По
Лаврентьевскому списку, путь идет от Киева вверх по Днепру, затем
волоком до Ловати, по Ловати в Ильмень озеро, по Волхову в Нево
озеро (Ладогу), по Неве в море Варяжское (Балтийское), по морю до
Рима, по морю до Царьграда, в Понт море ( Черное), в Днепр до его
истоков в Волковском лесу (на Валдае). Отсюда, с Валдая, расходятся
пути на запад и восток: по Западной Двине «на полуночье» в море
Варяжское, затем до Рима и «до племени Хамова» (южных стран);
на восток по Волге в Булгарию, Хвалисы (Хорезм), в море Хвалис-
ское (Каспийское) и «в жребий Симов» (восточные страны). Таким
образом, северным краем пути было Варяжское (Балтийское) море,
южным — Царьград и Рим, западным — морской ход вокруг Евро-
пы из Балтики в Рим (Атлантика), восточным — Каспий, Хорезм и
«жребий Симов». Центром сплетения этой сложной сети оказывает-
ся Волковский лес (Валдай), куда трижды в своем описании возвра-
щается летописец и откуда расходятся пути на все четыре стороны
по рекам, текущим с Валдая: по Днепру — на юг, по рекам Ильме-
ня — на север, по Волге — на восток, по Западной Двине — на запад.

Путь «из варяг в греки и из грек» выглядит путано (кроме трое-
кратного возвращения на Валдай, летописец дважды попадает в
Рим, на Балтику и Понт, направляется то вверх, то вниз по Днепру),
и возникает ощущение, что монах не в ладах с навигацией или на-
меренно плетет лабиринт. Это искушает историков выровнять путь
и отсечь от него «лишние детали». Даже профессионалы, осознаю-
щие, что исследуют в экспериментальном плавании лишь собствен-
но Балто-Понтийский ход, указывают его точный замер — 2 700 км,
количество дней путешествия — 90–110 (Лебедев 2005:535), чем
невольно создают впечатление целостности и завершенности этого
отрезка пути. Линейное восприятие пространства ХХ в. лишь от-
даленно напоминает сетевую схему движения Х в., в которой глав-
ным был охват «круга земного», а не линейный учет расстояния.
Некоторые исследователи, продолжая «правку», допускают
даже подмену основного направления. Например, в восприятии
Б. А. Рыбакова путь «из варяг в греки» лучше смотрится как путь
«из грек в варяги». По его мнению, «восточнославянская государ-
ственность вызревала на юге, в богатой и плодородной лесостепной

полосе Среднего Поднепровья. Темп исторического развития здесь,
на юге, был значительно более быстрым, чем на лесном и болоти-
стом севере с его тощими песчаными почвами» (Рыбаков 1982:284,
294). В последние годы позиции южноцентризма пошатнулись под
давлением новых археологических данных: «представления о нов-
городском севере как о политической периферии, изначально за-
висимой от Киева, далеки от действительности» (Макаров 2005:5).
Сегодня принято рассматривать становление древнерусского госу-
дарства как итог объединения двух государственных образований
с центрами в Приильменье и Среднем Поднепровье (Носов 2002;
Седов 1999; Янин 2004).

Ряд обстоятельств — направленность пути «из варяг», ранняя
русь на Ладоге, Валдайский узел движения — еще определеннее свя-
зывает рождение Руси с севером. Немаловажную роль в этом сце-
нарии играет факт относительно позднего включения Днепровского
пути, в том числе киевского центра, в общую сеть движения. Решаю-
щим аргументом выступает археологическая хронология, свидетель-
ствующая о том, что исходной точкой пути, главным перекрестком
и старшим гардом в пространстве будущей Руси был Альдейгьюборг
(750-е гг.). Именно через Старую Ладогу в 760-е гг. в Северную Ев-
ропу по Балто-Каспийскому пути пошел поток арабского серебра
(Кирпичников и др. 1986:200–201; Носов 1999:160). Первой восточ-
ной торговой магистралью был путь из варяг в арабы, по которому
вверх по Волге текло арабское серебро, вниз — рабы и пушнина.

К Черному морю варяги прошли, скорее всего, через Дон и
Азовское море. Донской путь признается одним из древнейших в
каспийско-азово-черноморском пространстве: наличие в Петер-
гофском кладе (805 г.)18 греческой надписи и рун, характерных
для салтовской культуры Подонья, и скандинавских рун в волж-
ских кладах (Угодичи 813 г., Элмед 821 г.) в сочетании с находками
арабских монет и салтовских вещей в ранних горизонтах Ладоги
свидетельствует об освоении ладожанами торговых путей по Дону
и Волге в Черное и Каспийское моря к началу IX в. (Мачинский,
Мачинская 1988:46). Г. Н. Вернадский (2000:270–271) полагал, что
Донской путь был первым в движении скандинавов на восток.

Страна Городов ( Гардарики) в представлении историка обычно
располагается от Новгорода до Киева. Между тем первая цепь гар-
дов возникала не на Днепре, а по Волхову и Верхней Волге: Рюри-
ково Городище (Приильменье), Городище ( Белоозеро), Сарское го-
родище (у оз. Неро), Михайловское и Тимерёво (под Ярославлем).
Вещи скандинавского происхождения и клады восточных монет
на Сарском городище датируются началом IX в., на Рюриковом
городище и в Тимерёво — в пределах IX в. (Леонтьев 1981:141–150;
1996:68–192; Дубов 1982:124–187; Носов 1990:188–189). Укрепле-
ния и селения на Балто-Каспийском пути приурочены к порогам,
волокам и другим ключевым участкам водных магистралей.

Основательность гардов и внушительность могильников сви-
детельствуют о долговременности этих резиденций руси. Высокие
курганы Михайловского, Тимерёвского, Петровского некрополей
под Ярославлем IX–Х вв. содержат скандинавские вещи, в том чис-
ле элементы «триады викингов» (мечи, весовые гирьки). Каждый
десятый погребенный в ярославских могильниках — воин с мечом
(рус)19. Как отмечает И. В. Дубов, это не какие-то «феодалы» или
«бояре», а предводители скандинавских военно-торговых отрядов;
следовательно, Михайловское и Тимерёво были полиэтническими
торгово-ремесленными протогородскими центрами на Волжском
пути (Дубов 1999:33).

Иногда верхневолжские гарды возникали на месте туземных
селений; например, Сарское городище выросло из поселка мери.
Летописная меря участвовала в призвании варягов и знала русь не
понаслышке. Археология Сарского городища показывает, что варя-
ги осваивали земли мери и до «официального призвания», причем
усиление скандинавских и финских традиций происходило одно-
временно. В погребальном обряде заметно нарастание финских
черт: деревянных «домиков мертвых» на кострищах, глиняных
лап и колец, астрагалов бобра, круглодонной керамики, копоушек,
бубенчиков (Кирпичников и др. 1986:208–210, 212, 215–216). Не
исключено, что речь может идти о совместных миграциях в По-
волжье руси и балтийских финнов.

Вместе с русью и балтийскими финнами в Ростовскую землю,
Ярославское и Костромское Поволжье в IX в. двигались новгород-
ские славяне (Седов 1977:151–154; 1982, карта 35; Дубов 1982:33–
45; Кирпичников и др. 1986:216). «Земля мери (Ростов) была, по-
видимому, покорена или колонизована словенами», — полагал
А. А. Шахматов (1904:66), указывая на наименование Ростово-Суз-
дальского края в IV Новгородской летописи «Словенской землей».
По мнению Е. Н. Носова, «балтийско-волжский путь ни в коей
мере нельзя считать лишь путем скандинавов… Теми же путями,
по которым восточное серебро доставлялось к истоку Волхова, в
обратном направлении шли группы словенских колонистов в Вол-
го-Окское междуречье» (Носов 1990:189). Как видно, колонизация
Верхнего Поволжья проходила по той же схеме русо-финно-сла-
вянского движения, что и освоение Ладоги и Ильменя из Балтии:
русь выступала военно-торговым ядром, славяне и финны — спо-
движниками, заселявшими и осваивавшими локальные ниши.

Белозерская весь также значится в числе племен, призывавших
варягов. Не случайно на Белоозере встал один из трех форпостов
братьев-варягов. Археология подтверждает появление норманнов
во второй половине IX в. на Белом озере — на городище Крутик
( гард Синеуса20) в устье Шексны. Одновременно на южном берегу
озера, в низменной местности, возникло славянское селение (Се-
дов 1999:206, 208–209). В очередной раз русо-словенский альянс
оказался механизмом колонизации. Белоозеро стало центром пуш-
нодобычи и мехоторговли: в хозяйстве белозерской веси Х в. пуш-
ная охота играла главную роль; на поселении Крутик кости бобра
составляют 70 % остеологии; «пушнина, добывавшаяся в Х в. на Бе-
лом озере, поступала на торжища, находившиеся в системе Велико-
го Волжского пути» (Макаров 1990:117). Для Белоозера появление
русов и славян означало включение в международную торговую
сеть, что подтверждают находки бус староладожского типа VIII–
Х вв., фризских гребней и булгарской круговой керамики Х в. (Го-
лубева 1973:178). Для варягов «гард Синеуса» играл роль крупной
пушной фактории, регулировавшей и мотивировавшей движение в
арабы: пушноторговля, наряду с работорговлей, стала «делом» ру-
сов на Нижней Волге и Каспии.

Расставив первые гарды по широтной линии Изборск–Ладо-
га– Белоозеро, Рюрик установил контроль над Аустрвегом (Вос-
точным путем), пренебрегая днепровским направлением, куда
двинулись на вольный промысел Аскольд и Дир. Закрепившись на
Волжском пути, русы прошли в Каспийское море, а по волго-дон-
скому волоку — в Азовское. Их вторжения в Грецию и Амстриду в
840–865 гг., морские походы в Средиземноморье, от Севильи до
Александрии (Станг 2000:34–37), могли осуществляться с «готско-
го плацдарма» — Подонья и Меотиды (Приазовья), куда викинги
добирались по Волге.

Балто-Каспийский путь был двусторонним, но контролировал-
ся с севера. Арабский географ Ибн Хаукаль сообщал, что мусуль-
манские купцы не проникали севернее Булгара, тогда как русы
углублялись далеко на юг в булгарские, хазарские и арабские зем-
ли. Иногда они оставляли свои корабли и двигались с товарами
на верблюдах в Багдад, Балх, Мавераннахр к кочевьям токузов и
в Китай (Заходер 1962:31–32; 1967:84–85). Согласно ал-Истахри
(930–933 гг.), арабы избегали визитов к русам Арты, поскольку
те «убивают всякого иноземца, вступившего на их землю. Они от-
правляются вниз по воде и ведут торг, но ничего не рассказыва-
ют про свои дела и товары и не допускают никого провожать их и
вступать в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец»
(Гаркави 1870:276–277). А. П. Новосельцев соотносил Арсу (Арту) с
Сарским городищем на оз. Неро под Ростовом или с Белоозером
(Новосельцев 1965:418–419; см. также: Дубов 1982:104–123).

Освоение Волжско-Каспийской магистрали и Волго-Доно-Азово-
Черноморского хода в первой половине IX в. подготовило откры-
тие Днепровского пути. Скорее всего, русы сначала обследовали его
южный конец, пройдя с Дона по Черному морю до устья Днепра,
а затем замкнули весь ход от Волховских порогов до Днепровских.
Открытие прямого пути «в греки» пришлось на вторую половину
IX в., когда возник варяжский форпост в Киеве. Не исключено, что
экспедиция Аскольда и Дира была не авантюрой, а продуманной
попыткой замкнуть Днепровский ход. Пока Волжская дорога была
единственной, норманны были скованы в маневрах и предпочитали
роль мирных купцов. Как только они установили контроль над всем
Каспийско-Черноморским пространством, они тут же сменили прио-
ритеты в «викингской триаде» и вместо весов достали мечи — на
вторую половину IX в. пришелся военный натиск руси на южные

моря.

Значимую роль в этой кампании сыграл форпост в Киеве. Не-
случайно соседство дат: по свидетельству патриарха Фотия, в 860 г.
русь на 200 или 360 кораблях угрожает Константинополю; в 862 г.
Аскольд и Дир занимают Киев; в 864–884 гг. русы выходят в рей-
ды по Каспию; в 866 г. Аскольд и Дир совершают поход «в греки».
В дальнейшем натиск русов на южные моря усиливается: в 907 г.
Олег на 2 000 судах громит греков и подступает к Константинополю;
в 909 г. русы нападают на каспийский порт Абаскун21 и уничтожают
его торговый флот; в 910 г. они захватывают город Сари; в 913 г. на
500 кораблях идут по Волго-Донскому ходу из Черного моря в Кас-
пийское и грабят прибрежные города и острова. Последний хазар-
ский царь Иосиф писал единоверцу в Кордову, что только хазарам
удается сдерживать русов: «Если бы я оставил их на один час, они
уничтожили бы всю страну измаильтян до Багдада». Вскоре и эта
преграда рушится — в 965 г. Хазария повержена Святославом (см.:
Гаркави 1870:130–133; Коковцов 1932:83–84, 102; Заходер 1962:24;
Артамонов 2001:492–494, 497–499).

Таким образом, первоначально русь прошла к южным морям по
Балто-Каспийскому пути, и первые гарды южнее Волхова появи-
лись на Волге. Не случайно арабские географы сообщали, что русы
живут к востоку от славян (Заходер 1962:33), а некоторые исследо-
ватели допускали возможность существования на Средней Волге
«докиев ского» норманнского государства (Смирнов 1928:223–229).
Открытие Днепровского хода ослабило значение Волжского, хотя не
раз, по зову памяти, русы возвращались на Волгу. Князь Святослав
первым делом послал свой клич «хочу на вы идти» на Оку и Вол-
гу, где «налез» на вятичей, а затем разбил хазар. Ходил на Волгу и
Владимир, но, одолев булгар, внял совету мудрого Добрыни: «Эти
все в сапогах, дани давать не будут, пойдем искать лапотников».

За три века движения руси по Восточному пути (750–1050-е гг.)
варяжские князья постоянно утверждали свою власть походами с
севера на юг:

(1) Рюрик, прибыв из-за моря, двинулся с севера (Ладоги) на
юг (Ильмень).
(2) Аскольд и Дир, отпросившись у Рюрика в Царьград, прошли
с севера на юг и овладели селением под названием Киев.

(3) Олег походом с севера на юг захватил пространство от Ла-
доги до Киева.
(4) Святослав в отрочестве княжил в Новгороде, затем отпра-
вился воевать на юг.
(5) Владимир походом с севера на юг захватил власть, одолев
братьев с помощью варягов.
(6) Ярослав с помощью варягов трижды захватывал и утверж-
дал свою власть походами с севера на юг.

На этом история создания Руси завершилась и началась история
ее распада, так называемой «феодальной раздробленности». Во всех
эпизодах Новгород «воссоединялся» с Киевом путем его военного
захвата, причем все рейды проходили по одному сценарию с участи-
ем варяжской дружины. Как видно, на пути из варяг в греки власть
шла с севера на юг: Новгород ни разу не был завоеван из Киева (если
не считать погрома, учиненного во время крещения Добрыней и Пу-
тятой). Власть рождалась не там, где хорошо росло просо, а на «то-
щих песчаных почвах» (определение северной Руси Б. А. Рыбакова).

Как подметил С. М. Соловьев, «в борьбе северных князей с южными
варяги нанимались первыми, печенеги — вторыми, следовательно,
первым помогала Европа, вторым — Азия... Печенеги ни разу не
дали победы князьям, нанимавшим их» (Соловьев 1988:223). В чис-
ле других русских князей Владимир и Ярослав стали избранниками
истории во многом благодаря опоре на Север. Показателен эпизод,
когда воля Новгорода, а не князя решила исход очередного про-
тивостояния: в 1018 г. Ярослав, разбитый Болеславом, с четырьмя
уцелевшими дружинниками бежал в Новгород и собрался было еще
дальше «за море», но был остановлен новгородцами, собравшими
деньги на варяжскую рать и порубившими княжьи ладьи со слова-
ми: «Хотим еще биться с Болеславом и Святополком».

Подобная «иерархия» севера и юга Руси перекликается с пред-
ставлениями скандинавов, для которых, судя по частоте упомина-
ний в королевских сагах, первостепенное значение в Гардах имели
два города — Ладога (Aldeigjuborg) и Новгород (Hólmgarđr). Лишь
по два раза в том же корпусе источников названы Киев (Kænugarđr),
Полоцк (Palteskia) и Суздаль (Suđrdalaríki) (Джаксон 1991:119, 145).
Для Руси этот взгляд значим, поскольку именно варяжская позиция
была определяющей на магистрали власти. Сила руси, генерируе-
мая на севере, в Ладоге и Новгороде, долгое время сплавлялась по
Волге, а затем прошла по Днепру, достигла степей и подавила мощь
Хазарии и Дунайской Болгарии.

Движение руси с севера на юг сопровождалось созданием цепи
колоний — подобий Ладоги — перевалочных баз, превращавшихся
в гарды. На южном направлении ближайшей к Ладоге колонией
стал Новгород (первоначально Рюриково Городище), отдален-
ной — Гнёздово. При сохранении исходной «ладожской схемы»
каждый гард был очередным шагом адаптации: в отличие от мор-
ского порта Альдейгьюборга, Новгород был узлом речных магист-
ралей, Гнёздово — волоков в верховьях крупных рек.

Археологический комплекс Гнёздово, включающий крупней-
ший в Восточной Европе варяжский некрополь и открытое по-
селение начала IX в. типа скандинавского вика, представляет
ключевой гард на перекрестке Ловать-Волховского, Двинского и
Днепровского путей.22 Основательность скандинавской колонии в
верховьях Днепра определяется двумя «ладожскими» признаками:
могильником с «аристократическими» курганами (сожжениями
в ладье) и значительной долей женщин-скандинавок. Сочетание
локальных (металлообработка, судостроение) и магистральных
(международная торговля, военное дело) функций, равно как ус-
тойчивый контакт пришлых скандинавов и местных кривичей,
позволяет видеть в Гнёздове крупнейшее «гнездо» руси на пути
из варяг в греки. Не случайно кривичи были участниками при-
звания Рюрика и союзниками Олега в его походе. В отличие от
Ладоги, которая изначально была скандинавским форпостом в
финской земле, Гнёздовский гард, наряду с Рюриковым городи-
щем (ранним Новгородом), стал колыбелью новой славяноязыч-
ной верхнерусской культуры, знаком которой можно считать
найденную в 1949 г. экспедицией Д. А. Авдусина (1952:320–321)
в скандинавском погребении (кургане № 13) понтийскую амфору
с кириллической надписью гороухща (горилка), которая датиру-
ется началом Х в. Неподалеку, у д. Кислая в Днепро-Двинском
междуречье, обнаружен самый ранний клад первой трети IX в.
(825–833 гг.) — свидетельство древности гнёздовского перепутья
(см.: Лебедев 2005:227, 481, 482).

По расположению и окружению Гнёздово — летняя застава и
зимнее убежище, «остров» викингов в кривичской глуши, на во-
локах, у начала дорог на север, восток, запад и юг. Гнёздово с ок-
ружающими поселениями (Каспля, Ковали, Велиж, Сураж) можно
считать средой, где в течение долгих лет (судя по представитель-
ности некрополя) скандинавы превращались из «находников» в
местных жителей, где рождалась и росла славяноязычная русь.
Здесь, в кургане № 13, был похоронен по скандинавскому обряду
воин, который, возможно, участвовал в походах Олега и Игоря и в
числе трофеев не поленился прихватить с берегов Понта амфору с
крепким напитком, пометив ее по-славянски «гороухща».

В Гнёздове традиции скандинавов и славян сплавлялись в
синтетическую культуру и рождали новые традиции. Реконстру-
ируемый по материалам больших курганов ритуал был местной
версией скандинавского погребения в ладье, до мелочей сходной с
описанием похорон руса, которые наблюдал Ибн Фадлан на Волге
в 922 г. На высокой (до 1 м) земляной платформе со специальным
входом сооружали погребальный костер, на нем устанавливали
ладью, в ней помещали тела мужчин в воинских доспехах и жен-
щин в праздничных нарядах, затем все предавали огню, останки
собирали в урны. В жертву приносили собак, а также баранов и
козлов. Мечи и копья втыкали в землю и покрывали шлемом или
щитом — это гнёздовская черта, неизвестная в Скандинавии. Ис-
следователи полагают, что «родиной этого пышного и сложного
обряда можно считать Гнёздово, а средой, которая его выработа-
ла, — дружины “русов”, в составе которых варяги утратили этни-
ческую самобытность» (Кирпичников и др. 1986:225–226). Пик
развития Гнёздова, как и волжских гардов, пришелся на Х в., а
закат — на середину XI в., когда неподалеку от него поднялся сла-
вяно-русский Смоленск (Седов 1999:209).

Гнёздовский гард старше Киевского примерно на полвека: в
верховьях Днепра варяги расположились в начале IX в., в среднем
течении — во второй его половине. Прежде, в V–VIII вв., на Горах
Киевских существовали разрозненные поселения, центральным из
которых было городище на Старокиевской горе. Во второй поло-
вине IX в., в соответствии с летописными событиями, начался рост
киевского посада на Подоле, а к концу века в Киевском некропо-
ле появились традиционные для скандинавов большие курганы
и погребения воинов с конем и оружием (Лебедев 2005:549, 561).

Два поколения (если считать поколение за четверть века) понадо-
билось варягам для продвижения от волховских порогов к днеп-
ровским, еще поколение — чтобы возвести курганы. Как резиден-
ция варягов Киев сложился значительно позже верхнерусских
(волховских, верхнеднепровских, верхневолжских) гардов и по
возрасту никак не мог быть их «матерью», как бы завораживающе
ни звучала известная метафора Олега. Киев обязан своим укрупне-
нием Игорю, которого Олег оставлял на время походов и который
был более удачлив в сидении, чем движении, а особенно Ольге,
превратившей город в семейное гнездо и очаг христианства.
Киев расцветал, когда увядали многие «верхние» гарды —
в Х–XI вв. Археология второй половины Х в. показывает рез-
кое сокращение скандинавских вещей в Ярославском Поволжье
(Кирпичников и др. 1986:212). В XI в. на Волхове и Волге по со-
седству с варяго-русскими гардами поднялись славяно-русские
грады: рядом с Рюриковым городищем вырос Новгород, рядом с
Сар ским городищем — Ростов, на противоположной от городища
Крутик стороне Белого озера — Белоозеро (Седов 1999:208–209).

Так происходило и с недавно возникшими гардами: появившийся
в середине Х в. гард на Оке (Чаадаевское городище) уже в нача-
ле XI в. опустел, а соседний Муром быстро развивался (Пушки-
на 1988:162–169). В памятниках конца XI в. скандинавских следов
почти нет, как и свидетельств международной торговли: «внешние
связи ушли на второй план, норманнский этнический компонент
утратил свои прежние роли, варяги превратились в простых наем-
ников русских князей» (Седов 1999:210).

Святослава и Ярослава разделяет поколение, но за это время
изменился ритм жизни князей, а русь остановилась и осела, пре-
вратившись в государство Русь. Ярославу не передалась легкая по-
ходка его деда. И дело не в том, что он был хромоног, а в том, что
сменил порывистость на основательность, снискавшую ему прозва-
ние «Мудрый». На Царьград Ярослав не ходил, «любил церков-
ный устав» и книги, строил города и храмы, в том числе заложил
в 1037 г. «город великий Киев» со златыми вратами и храмом Со-
фии. Завоеваниям князь предпочитал матримониальную между-
народную политику,23 обычное право заменил писаной Русской
Правдой, хотя строгий закон в Гардах, по отзывам знавших в этом

толк скандинавов, существовал и при Владимире.24 Ярослав про-
играл все сражения брату Мстиславу, и случилось это во многом
по вине наемных варягов: в 1024 г. варяжский вождь Якун насилу
унес ноги25, и выигравший сражение князь Мстислав недоумевал,
обходя поле брани и видя поровну полегших варягов и славян-се-
верян: «Кто сему не рад? Се лежит северянин, а се варяг, а своя
дружина цела». Непобедимых варягов будто подменили: новго-
родцам пришлось нанимать их отряды трижды, тогда как прежде
хватало одного визита заморской дружины. Правда, у Ярослава
дважды гостил настоящий викинг — конунг Харальд Суровый, но
он видел в русском князе по большей части хранителя сокровищ и
отца обворожительной Эллисив. Вероятно, Харальд и Ингвар Пу-
тешественник, воевавший на Каспии в 1040-е гг., были последни-
ми из викингов, легко ходившими по пути из варяг в греки.

Реки как будто продолжали течь, но пути застывали, и пер-
вым замер самый ранний — Балто-Каспийский путь «из варяг в
арабы». Исследователям видится целый набор объяснений спа-
да экспансии норманнов в XI в.: ассимиляция варягов «в составе
государственного аппарата в качестве наемной военной силы»;
переориентация торговых связей на Днепр и другие водные ма-
гистрали Руси; сокращение поступлений арабского серебра по
Волжскому пути с последних десятилетий Х в.; замещение в де-
нежном обращении арабских дирхемов западными денариями
(за счет английского серебра, поступавшего из Британии в виде
«датских денег» с 991 по 1018 гг.) (Кирпичников и др. 1986:216).

В свою очередь «серебряный кризис» объясняется истощением
рудников в начале XI в. (самая поздняя мусульманская моне-
та, найденная в России, датирована 1015 г.), разработками Рам-
мельсбергских рудников, дававших с 964 г. высококачественное

серебро для германского денария, а также ударами русов по
Булгарии и Хазарии, после которых торговые потоки были пе-
реориентированы с Волжского пути на Днепровско-Волховский
(Сойер 2002:171; Лебедев 2005:256). За упадком пути последовал
международный по тем временам финансовый кризис, вызвав-
ший крах торговых столиц севера Европы — шведской Бирки и
датского Хедебю.

В поиске причин или виновников этих потрясений часто звучит
имя Святослава, сокрушившего Хазарию, а заодно и всю волжскую
торговлю: «дружины Святослава подрубили устои “серебряного
моста”, связывавшего Север Европы с Востоком... Варяги, участ-
вовавшие в походах Святослава, можно сказать, своими руками
уничтожили основу процветания Бирки» (Лебедев 2005:574). Од-
нако дело не в том, что неразумный русский князь одним набегом
пресек двухвековую торговлю, и не в том, что у арабов кончилось
серебро26. Путь умер потому, что иссякло породившее его движе-
ние, сменились схемы мотивов–действий.

Существенную роль в смене мотивации и остановке движения
норманнов сыграло христианство (см.: ч. II, гл. 1), что хорошо ил-
люстрирует реакция изгнанного из Скандинавии норвежского ко-
нунга Олава Толстого на предложение Ярослава овладеть языче-
ской Вулгарией на краю Гардов:

Ярицлейв конунг хорошо принял Олава конунга и предложил ему
остаться у него и взять столько земли, сколько Олаву конунгу было
надо для содержания его людей. Олав конунг принял приглашение
и остался там... [Он] предавался глубоким раздумьям и размышле-
ниям о том, как ему быть дальше. Ярицлейв конунг и его жена Ин-
гигерд предлагали Олаву конунгу остаться у них и стать правителем
страны, которая называется Вульгария. Она составляет часть Гарда-
рики, и народ в ней некрещеный. Олав конунг стал обдумывать это
предложение. Но когда он рассказал о нем своим людям, те стали
его отговаривать от того, чтобы он остался в Гардарики, и убеждали
его вернуться в Норвегию в свои владения (Сага об Олаве Святом 81,
87; Стурлусон 1980:335, 340).

Олав был на распутье — принять предложение Ярослава, по-
даться в Иерусалим ко Гробу Господню или вернуться с реваншем
в Норвегию. Он отверг «викингский проект» захвата языческой

Вулгарии27 и предпочел пойти на Норвегию под знаменами христи-
анства. Олав погиб в битве с бондами и посмертно стал зваться
Святым.

На Руси сменился вектор движения: оно пошло в противо-
положную сторону, с юга на север. Его генератором стал Киев, а
мотивационно-деятельностной основой — христианство как госу-
дарственная идеология. Первые образцы этой схемы привезла из
Византии Ольга; Владимир с Добрыней доставили их из Киева в
Новгород; Ярослав возвел для них храм св. Софии. Дух язычника
Святослава был изгнан из нелюбимого им Киева, христианство
заместило собой викингскую «схему Одина» (в русском варианте
Перуна), установив церкви на капищах, а символом единения про-
возгласив своего Бога.

Распространению христианства способствовал рост славяно-рус-
ских градов, возникших по соседству с варяго-русскими гардами.
В отличие от гардов, служивших станциями на пути, грады стали
очагами оседлости. Так называемая феодальная раздробленность,
приписываемая не то дурному нраву знати, не то законам всемир-
но-исторического развития, была следствием остановки движения:
варяги осели, и замер путь «из варяг» — динамичная прежде Русь
распалась на статичные локальные княжества. Русским князьям
оставалось строить в своих уделах церкви, возводить крепостные
стены и с опаской следить за передвижениями степных кочевни-
ков, будто ожидая пришествия новой магистральной культуры.

***

Момент социокультурного триумфа «Киевской Руси» Яро слава
Мудрого принято связывать с благотворным воздействием хрис-
тиан ства и централизованной политики. На самом деле величие
это было создано трехвековым движением руси и северных славян
по балто-понто-каспийским магистралям. Южная религия про-
шла по путям, проложенным и построенным северными язычни-
ками, а когда единение в северном пути заменилось единением
в южном боге, Русь начала распадаться. Княжества, охваченные
киевским влиянием, стремительно мельчали; например, Влади-
миро-Суздальская земля после смерти Всеволода Большое Гнездо
разделилась на 5 удельных княжеств, при его внуках — на 12, при
праправнуках — на 100. Единственным очагом, сохранявшим и
развивавшим магистральность, была Новгородская земля, которая
не только не утратила целостности, но и расширила свои пределы
за счет военно-торговой колонизации: к XIII в. новгородские вла-
дения простирались от Ботнии на западе до Урала на востоке и от
Арктики на севере до Верхней Волги на юге.

Это обстоятельство обычно замалчивается историками, коря-
щими новгородцев за сепаратизм, а их бояр — за своекорыстие.
В действительности до появления монголов на Руси только нов-
городская (верхнерусская, северорусская) культура, наследница
варяго-русской культуры, обладала магистральностью. Альянс
русо-скандинавов и славян ( словен и кривичей) сложился в дли-
тельном взаимодействии, начавшемся с совместного движения
от Балтики к Волхову в VIII в. и продолжавшемся до последних
варяжских походов XI в. Это взаимодействие, сопровождавшееся
смешанными браками и обоюдными заимствованиями мотиваци-
онно- деятельностных схем, породило качественно новую культуру,
вобравшую в себя скандинавскую магистральность и славянскую
локальность. Переход Рюрика через Волховские пороги из Ладоги
в Новгород (Городище) имел эпохальные последствия, поскольку
привел к возникновению речной магистральной славяно-русской
культуры на основе морской скандинавской и лесной славянской.
Механизм социальных мим- адаптаций преобразил скандинавский
тинг в русское вече, норманнский лангскип — в новгородский уш-
куй, длинный варяжский дом — в северорусские хоромы, торговую
хватку викингов — в купеческий стиль новгородцев. Сходным обра-
зом славянские традиции в языке, промыслах, ремесле, искусстве,

экологических знаниях, преобразовавшись, стали достоянием верх-
нерусской культуры. Переплетению скандинавской вольности и
славянского антикняжеского протеста новгородская культура обя-
зана особой схемой регулирования власти: на юге князь был госпо-
дином города, на севере он служил городу по призыву и найму; на
юге князь владел землей, на севере он был безземельным.

Новгородские ушкуйники унаследовали военно-разбойный
стиль викингов, но перенесли его с моря на реку: северорусская
культура принадлежала уже не морским, а речным людям (хотя по-
моры сохранили морские привязанности норманнов). Если Ладога
была восточной гаванью «морских кочевников», то Новгород стал
столицей «речных кочевников». Расцвет Новгорода и северорусской
культуры был обусловлен динамикой нордизма, ярко проявившей-
ся в разбоях ушкуйников, путешествиях купцов и создании сети ко-
лоний на пространствах Севера, Урала и Сибири. Преобразованные
викингские мотивы, став новгородскими, приобрели вид культа бо-
гатства (Садко), добычи женщин (Хотен Блудович), дружинных по-
ходов и разбойного буйства (Василий Буслаев). Позднее норд-рус-
ский стиль движения выразился в деятельностной схеме поморов с
их вечевым нравом и тягой к охвату больших пространств, торгово-
промысловой предприимчивостью и поразительной адаптивностью
(сочетание роскошных хором и походных веж), протяженными и
длительными плаваниями по Северному морскому пути от Атлан-
тики до Пацифики.

Примечания:

1 - Иногда в угоду сегодняшней дипломатии вносятся поправки в древнюю.
Например, А. Н. Сахаров полагает, что «ни о каком завоевании Русью Болга-
рии не могло быть и речи, и мы присоединяемся к точке зрения тех историков,
которые считали, что целью первого балканского похода Святослава являлось
овладение лишь территорией нынешней Добруджи, дунайскими гирлами с
центром в городе Переяславце» (Сахаров 1982:129).

2 - «Христианнейший император» Никифор II Фока и сам любил играть от-
рубленными головами. В бытность стратигом при осаде критского города он
приказал отрезать головы погибшим врагам и копьеметалками запускать че-
рез крепостные стены. Критян, увидевших летящие головы родственников и
знакомых, «охватил ужас и безумие»; в довершение успешной осады стратиг
определил всех горожан в рабство. Убийцы Никифора тоже не отличались ще-
петильностью: обезглавленный труп императора «целый день валялся на снегу
под открытым небом» (Лев Диакон, I, 8; V, 9).

3 - Имеются в виду договоры князя Олега с Византией 907 и 911 гг.; для Свя-
тослава подобной «клятвенной» силой обладал договор с ромеями князя Иго-
ря 944 г.

4 - Кубки из черепов поверженных врагов известны в Причерноморье, по
меньшей мере, со скифских времен (Геродот IV, 65). В IX в. они еще не вышли
из моды: например, болгарский хан Крум любил пить из чаши, сделанной из
черепа византийского императора Никифора I (811 г.).

5 - В Русской Правде русин — это «гридин [от шведского grid ‘дружина’],
любо коупчина, любо ябетник, любо мечник», то есть представитель дружины,
купечества, боярско-княжеской администрации (Кирпичников и др. 1986:203;
см. также: Мельникова 1984:62–69).

6 - Ruotsi — финское название шведов. При чтении лекций в университетах
Финляндии я не раз попадал в этнонимическую ловушку: слово Русь прочно
ассоциируется со Швецией, а не с Россией, которую финны называют Venäjä.
«Руссией» называется Швеция и в других балто-финских языках. На этом ос-
новании со времен В. Томсена за финнами усматривается роль посредников в
трансляции слова русь из Северной Европы в Восточную.

7 - Многие исследователи полагают, что упоминания имен-подобий «рос» в
арабо-персидских и византийских источниках VI–VIII вв. не следует воспри-
нимать как достоверные. «Ни само имя (ерос, хрос, хрус), ни расположение,
ни тем более исторический контекст самих источников не подходят для рекон-
струкции предыстории русов» (Петрухин 2001:128).

8 - В изложении Флоренция Вустерского и Вильяма Мальмсберийского, принц
Эдуард вместе с братом был отправлен к королю шведов (Назаренко 2001:500).

9 - Эксперты по истории Хазарии обычно связывали все походы руси того
времени со Святославом, в том числе победоносные рейды по Волжской Булга-
рии, Прикаспию, Приазовью, Причерноморью. При этом, например, М. И. Ар-
тамонов в одном случае допускал присутствие в Хазарии различных дружин
руси, в другом — решительно отвергал: «Русь была только одна — киевская,
никакой иной Руси никогда не существовало. Что же касается расхождения
в датах, то оно легко объясняется ошибкою одного из источников, а именно
арабского автора» (Артамонов 2001:584; ср. 517).

10 - Не исключено, что приводимое Константином Багрянородным назва-
ние Киева «Самватас» восходит к еврейскому «Субботний» и связано с жив-
шей в Киеве в первой половине Х в. еврейско-хазарской общиной (см.: Архи-
пов 1984:224–240).

11 - Обычно Немогард соотносится с Новгородом. А. Н. Кирпичников
(1988:55), приняв за основу название Ладожского озера «Нево», предложил
толкование Немогарда как «города на озере Нево» — Старой Ладоги.

12 - В Вальгалле, раю воинов-героев, души-эйнхерии при блеске-свете мечей
предаются поочередно двум занятиям: «Эйнхерии все / рубятся вечно / в чер-
тоге у Одина; / в схватки вступают, / а кончив сраженье, / мирно пируют». На
пиру они пьют мед, стекающий из сосцов козы Хейдрун, и едят мясо вепря
Сэхримнира — «каждый день его варят, а к вечеру он снова цел» (Младшая
Эдда 1970:36–38).

13 - Ахмад Ибн Фадлан посетил Булгар в составе багдадского посольства в
921–922 гг. (Заходер 1962:53–59).

14 - Исследователи неоднократно отмечали более «домашний» стиль кня-
жения Владимира в сравнении с предшественниками, например: «С Влади-
мира Св. самый характер княжеской власти изменяется: князь-дружинник
осаживается, начинает все свое внимание обращать на управление» (Довнар-
Запольский б/г:254; см. также: Фроянов 1996:194–201).

15 - Дочь Олава Шётконунга Астрид (от вендки-наложницы) вопреки воле
отца стала женой норвежского конунга Олава Толстого. «Брак уводом» с Аст-
рид стал для Олава Толстого слабым утешением после оскорбительного отказа
Олава Шётконунга выдать за него любимую дочь Ингигерд.

16 - Конунга Ингвара иногда соотносят с князем Игорем Рюриковичем, хотя,
согласно саге, Ингвар погиб в бою с конунгом Стурлаугом, а не c древлянами
(Сага о Стурлауге Трудолюбивом; Глазырина 1996:171).

17 - Численность населения Старой Ладоги в Х в. достигала 2 тысяч (Лебе-
дев 2005:484).

18 - «Петергофский клад» (809–825 гг.), найденный на южном берегу Фин-
ского залива, может служить своего рода запечатленным мгновением этой
международной торговли. На монетах сохранились граффити, где наряду со
скандинавскими рунами представлены руны тюркские (хазарские) и даже гре-
ческий «автограф» византийского купца (Лебедев 2005:226, 425).

19 - На основании подборки исторических свидетельств (Тацит, Саксон Грам-
матик, Прокопий Кесарийский, Маврикий Стратег, Ибн-Русте, Ал-Гардизи и
др.) И. В. Дубов показал, что основу боевого арсенала финнов составляли луки
и стрелы, славян — луки и стрелы, копья, дротики и щиты, русов-скандина-
вов — мечи (Дубов 1999:26, 33).

20 - Летописец Кирилло-Белозерского монастыря XVI в. приводит заимство-
ванное из белозерских преданий свидетельство о том, что Синеус поселился
на северном берегу Белого озера: «Синеус сиде у нас на Киснеме» (Шахма-
тов 1904:53).

21 - Порт Абаскун, игравший значительную роль в восточноевропейских свя-
зях, находился на восточной стороне Каспия. Он был «местом торга всех, кто
ведет торговлю по Хазарскому морю», «самым известным портом на Хазар-
ском море» (Заходер 1962:13–15).

22 - Верховья Ловати и ее притока Куньи системой коротких волоков связа-
ны с Усвятскими озерами; речка Усвяча соединяет озера с Западной Двиной
(Даугавой) выше Витебска и Полоцка, а напротив Усвячи в Двину впадает реч-
ка Каспля. Верховья Каспли двумя волоками связаны с мелкими притоками
Днепра, впадающими в него у Гнёздова (в 12 км ниже Смоленска). От Гнёздова
начинается непрерывный речной путь по Днепру мимо Киева к Черному морю
(Лебедев 2005:538).

23 - Ярослав Мудрый вызывает восхищение историков обширностью между-
народных брачных связей своего дома (см.: Джаксон 2005).

24 - Скандинавы известны пристрастием к закону — по шведской максиме
međ logom skall land byggja — «на праве страна строится» (Лебедев 2005:504).
Тем примечательнее интонации саги об Олаве Трюггвасоне: «В Хольмгарде гос-
подствовал такой нерушимый мир, что, согласно закону, всякий, кто убил че-
ловека, не объявленного вне закона, должен быть убит» (Стурлусон 1980:100–
101). Речь идет о княжении Владимира задолго до создания Русской Правды.

25 - Летописец оттенил неожиданное поражение странным портретом: «Акун
слеп, и луда у него златом истыкана». М. Ларссон видит в Якуне шведского ви-
кинга Хокуна, о котором упоминает текст U16 на руническом камне Уппланда
(Larsson 1990:118).

26 - По свидетельству Ибн Хаукаля, после походов росов «прилив торговли»
не уменьшился (см.: Заходер 1962:168).

27 - Вулгариа (Vúlgáríá, Valgaria, Vvlgaria, Wlgar/i/a) обычно отождествляется
с Волжской Булгарией (Metzenthin 1941:121; Hollander 1964:483). Правда, в рос-
сийской историографии со времен Н. М. Карамзина на это принято возражать,
что в 1029 г. Булгария не была частью Руси, и Ярослав не мог предлагать Олаву
чужие владения; возможно, дополняет Т. Н. Джаксон, речь идет о средневолж-
ских буртасах, находившихся в зависимости от Руси вплоть до монгольского
нашествия (Джаксон 1991:119; 1994:200). Вероятно, Ярослав предлагал Олаву
не Волжскую Булгарию (которая к тому времени была уже страной ислама),
а пограничное с ней верхневолжское пространство, где он основал город Яро-
славль. Впрочем в «проектном мышлении» варяжских князей любая соседняя
страна могла рассматриваться как ожидающая захвата добыча. Поскольку
Ярослав был должником норманнов, трижды утверждавших его на княжении
в склоке с братьями, дружеская услуга норвежскому королю-изгою выглядела
достойным отдарком (если не стремлением избавиться от беспокойного гостя,
бывшего некогда женихом Ингигерд).

Нота МИД Германии от 21 июня 1941 года

2021-06-22T09:40:02.913Z

НОТА МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ГЕРМАНИИ

от 21 июня 1941 года

МЕМОРАНДУМ

I

Когда правительство рейха, исходя из желания прийти к равновесию интересов Германии и СССР, обратилось летом 1939 года к Советскому правительству, оно отдавало себе отчет в том, что взаимопонимание с государством, которое, с одной стороны, представляет свою принадлежность к сообществу национальных государств со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями, а с другой — будучи руководимым партией, которая как секция КОМИНТЕРНА стремится к распространению революции в мировом масштабе, то есть к уничтожению этих национальных государств, вряд ли будет легкой задачей. Подавляя в себе серьезные сомнения, порожденные этим принципиальным различием в политической ориентации Германии и Советской России и острейшим противоречием между диаметрально противоположными мировоззрениями НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМА и БОЛЬШЕВИЗМА, Германское правительство все же предприняло такую попытку. При этом оно руководствовалось тем соображением, что обусловленное взаимопонимание между Германией и Россией, исключение вероятности войны и достижимое таким образом удовлетворение новых жизненных потребностей обоих издавна считающихся дружественными народов будет лучшей защитой от дальнейшего распространения коммунистических доктрин международного еврейства в Европе. Эта мысль была подкреплена тем, что определенные события в самой России и некоторые меры русского правительства на международной арене по меньшей мере позволяли считать возможным отход от этих доктрин и от прежних методов разложения народов. Реакция Москвы на это предложение немецкого правительства и готовность СССР заключить дружественный пакт с Германией вполне подтверждали вероятность такого поворота.

Таким образом, 23 августа 1939 г. был подписан Пакт о ненападении, а 28 сентября 1939 г. — Договор о дружбе и границах между обоими государствами.

Суть этих договоров состояла в следующем:

1)в обоюдном обязательстве государств не нападать друг на друга и состоять в отношениях добрососедства;

2)в разграничении сфер «интересов» путем отказа германского рейха от любого влияния в Финляндии, Латвии, Эстонии, Литве и Бессарабии, в то время как территория бывшего Польского государства до линии Нарев — Буг — Сан по желанию Советской России оставлялась за ней.

Действительно, правительство рейха, заключив с Россией пакт о ненападении, существенно изменило свою политику по отношению к СССР с этого дня заняло дружественную позицию по отношению к Советскому Союзу. Оно строго следовало букве и духу подписанных с Советским Союзом договоров. Более того, усмирило Польшу, а это значит, ценою немецкой крови способствовало достижению Советским Союзом наибольшего внешнеполитического успеха за время его существования. Это стало возможным лишь благодаря доброжелательной политике Германии по отношению к России и блестящим победам вермахта.

Поэтому правительство рейха по праву полагало, что оно может надеяться на соответствующее отношение Советского Союза к рейху, особенно во время переговоров министра иностранных дел рейха фон Риббентропа в Москве. Советское правительство и в других случаях неоднократно отмечало, что эти договоры являются основой для длительного уравнивания двусторонних интересов Германии и Советской России и что оба народа, уважая государственный строй каждой стороны и не вмешиваясь во внутренние дела партнера, придут к длительным отношениям добрососедства. К сожалению, очень скоро выяснилось, что правительство рейха сильно ошиблось в своих предположениях.

II

И действительно, сразу после заключения германо-русских договоров Коминтерн активизировал свою деятельность во всех областях.

Это относится не только к одной Германии, но и дружественным ей или нейтральным государствам и территориям Европы, занятым германскими войсками. Чтобы открыто не нарушать договоры, менялись лишь методы и старательней, утонченней проводилась маскировка. Постоянным разоблачением так называемой «империалистической войны Германии» в Москве, очевидно, надеялись компенсировать результаты заключения пакта с национал-социалистской Германией. В результате предпринятых полицией эффективных контрмер Коминтерн вынужден был проводить свою подрывную и разведывательную деятельность против Германии окружными путями через свои центры в соседних с Германией странах. Для этого прибегали к услугам бывших немецких коммунистических деятелей, которые должны были проводить в Германии ПОДРЫВНУЮ РАБОТУ и подготовку саботажных акций. Комиссар ГПУ Крылов постоянно занимался обучением и подготовкой кадров по этому вопросу. Наряду с этим проводилась подрывная деятельность на занятых Германией территориях, особенно в протекторате и в занятой Франции, а также против Норвегии, Голландии, Бельгии и т.д.

Представительства Советской России, особенно генеральное консульство в Праге, оказывали в этом вопросе эффективную помощь. С использованием радиотехнических средств приема и передачи усердно велась разведка, что является неопровержимым доказательством работы Коминтерна, направленной против рейха. О всей прочей подрывной и разведывательной работе Коминтерна имеется обширный документальный материал показаний свидетелей и письменный материал. Кроме этого, создавались диверсионные группы, имевшие собственные лаборатории, в которых производились зажигательные и взрывные устройства для проведения диверсионных акций. Такие диверсии были, к примеру, проведены по меньшей мере против 16 немецких кораблей.

Наряду с этой подрывной диверсионной работой велся шпионаж. Так, переселение немцев из Советской России использовалось для того, чтобы самыми грязными средствами склонить этих немецких людей работать на ГПУ. Не только мужчин, но и женщин самым бесстыдным образом принуждали давать согласие на сотрудничество с ГПУ. Даже посольство Советской России в Берлине во главе с советником посольства Козловым не постеснялось бесцеремонно использовать право экстерриториальности для шпионских целей. Затем сотрудник русского консульства в Праге Мохов организовал центр русской шпионской сети, охватившей весь протекторат. Другие случаи, в которых полиции удалось своевременно вмешаться, дают ясную и однозначную картину об обширных происках Советской России. Картина в целом ясно свидетельствует о том, что Советская Россия широко проводила против Германии нелегальную подрывную деятельность, диверсии, террор и направленный на подготовку к войне политический, военный и экономический шпионаж.

Что касается подрывной деятельности Советской России за пределами Германии в Европе, то она распространилась почти на все дружественные Германии или занятые ею государства Европы. Так, к примеру, в Румынии с целью создания антигерманского настроения коммунистическая пропаганда в листовках, переправленных из России, обвиняла Германию во всех трудностях. С лета 1940 года то же самое отчетливо проявилось в Югославии. Там листовки призывали к протесту против заключения пакта режимом Цветковича с империалистическими правительствами в Берлине и Риме. На собрании деятелей коммунистической партии в Аграме весь юго-восток Европы от Словакии до Болгарии обозначался русским протекторатом в случае, как они надеялись, ослабления Германии в военном отношении. В советской миссии в Белграде германским войскам попало в руки документальное доказательство тому, что эта пропаганда исходила от Советской России. В то время как коммунистическая пропаганда в Югославии использовала националистические лозунги, в Венгрии она действовала прежде всего среди русинского населения, которое она пленила надеждами освобождения Советской Россией. Особенно активной была антигерманская травля в Словакии, где открыто велась агитация за присоединение к Советской России.

В Финляндии действовало пресловутое «Объединение за мир и дружбу с Советским Союзом», которое во взаимодействии с радиостанцией «Петроской» стремилось разложить эту страну и работало в крайне враждебном по отношению к Германии духе.

Во Франции, Бельгии и Голландии население натравливали на германские оккупационные власти. Такая же травля, только с национальной и панславистской окраской, велась и в генерал-губернаторстве. Едва германские и итальянские войска заняли Грецию, как пропаганда Советской России и здесь принялась за работу. Общая картина свидетельствует о систематически проводимой во всех странах кампании СССР против попыток Германии установить стабильный порядок в Европе. Наряду с этим против усилий германской политики проводится прямая контрпропаганда, которая пытается выдать эти усилия за антирусские и перетянуть различные страны на сторону Советской России, настроив их против Германии. В Болгарии велась агитация против вступления в Тройственный пакт и за гарантийный договор с Россией. В Румынии 23 января 1941 года была устроена попытка путча, за которым стояли большевистские агенты Москвы, путем внедрения в Железную гвардию и подстрекательства ее руководства, в частности румына Гроза. У правительства рейха имеются соответствующие неопровержимые доказательства.

Что касается Югославии, то правительство рейха располагает документами, свидетельствующими о том, что югославский посланец Георгевич уже в мае 1940 года после беседы с господином Молотовым пришел к выводу, что там Германию считают «грозным врагом завтрашнего дня». Еще более однозначным было отношение Советской России к изложенным сербскими военными просьбам о поставке оружия. В ноябре 1940 года начальник Генерального штаба Советской России заявил югославскому военному атташе: «Мы дадим все необходимое, и немедленно». Право установления цен и порядка оплаты предоставлялось белградскому правительству, и ставилось только одно условие: держать в тайне от Германии. Позднее, когда правительство Цветковича сблизилось с государствами оси, в Москве начали затягивать поставки оружия: об этом было коротко и ясно заявлено в военном министерстве Советской России югославскому военному атташе. Организация белградского путча 27 марта этого года была кульминационным моментом этой подпольной деятельности сербских заговорщиков и англо-русских агентов против рейха. Сербский организатор этого путча и руководитель «Черной руки» господин Зимич до сих пор находится в Москве и в тесном контакте с органами пропаганды Советской России и сейчас развертывает там активную деятельность против рейха.

Вышеуказанные факты являются лишь небольшой частью неслыханной широкомасштабной пропагандистской деятельности СССР в Европе против Германии. Правительство рейха решило опубликовать имеющиеся в его распоряжении обширные материалы, чтобы представить на суд мировой общественности общую картину деятельности служб Советской России в этом направлении после заключения германо-русских договоров. В целом правительство рейха вынуждено констатировать:

При заключении договоров с Германией Советское правительство неоднократно и недвусмысленно заявляло, что оно не намерено прямо или косвенно вмешиваться в дела Германии. При заключении договора о дружбе оно торжественно заявляло, что будет сотрудничать с Германией, чтобы в соответствии с подлинными интересами всех народов как можно быстрее положить конец войне между Германией с одной и Англией и Францией с другой стороны. В свете вышеуказанных фактов, особенно проявившихся в дальнейшем ходе войны, соглашения и заявления Советской России оказались умышленным обманом. Даже все преимущества, достигнутые лишь благодаря дружественной позиции Германии, не смогли побудить Советское правительство к лояльному отношению к Германии.

Более того, правительство рейха пришло к убеждению, что тезис Ленина, еще раз четко изложенный в «Директиве Коммунистической партии Словакии» от октября 1939 года, согласно которому «возможно заключение договоров с другими странами, если они служат интересам Советского правительства и обезвреживанию противника», использовался и при заключении договоров 1939 года. Таким образом, заключение договоров о дружбе было для Советского правительства лишь тактическим маневром. Единственной целью для России было заключение выгодных ей соглашений и одновременно создание предпосылок для дальнейшего усиления влияния Советского Союза. Главной идеей было ослабление небольшевистских государств, с тем чтобы легче было их разложить и в подходящий момент разгромить. Это было с жесткой ясностью отражено в русском документе, найденном после оккупации в советской миссии в Белграде, в котором говорится: «СССР отреагирует лишь в подходящий момент. Государства оси еще больше распылили свои вооруженные силы, и поэтому СССР внезапно нанесет удар по Германии».

III

Если пропагандистская подрывная деятельность Советского Союза в Германии и в Европе вообще не оставляет никакого сомнения в его позиции по отношению к Германии, то внешнеполитическая и военная деятельность Советского правительства после заключения германо-русских договоров носит еще ярче выраженный характер. В Москве во время разграничения сфер влияния правительство Советской России заявило министру иностранных дел рейха, что оно не намеревается занимать, большевизировать или аннексировать входящие в сферу его влияния государства, за исключением находящихся в состоянии разложения областей бывшего Польского государства. В действительности же, как показал ход событий, политика Советского Союза направлена исключительно на одно, а именно: в пространстве от Ледовитого океана до Черного моря, везде, где только возможно, выдвинуть вооруженные силы Москвы на Запад и распространить большевизацию дальше в глубь Европы.

Развитие этой политики характеризуется следующими этапами:

Началом развития этой политики явилось заключение так называемых договоров о взаимопомощи с Эстонией, Латвией и Литвой в октябре и ноябре 1939 года и возведение военных баз в этих странах.
Следующий ход Советской России был сделан по отношению к Финляндии. Когда требования Советской России, принятие которых грозило бы потерей суверенитета свободному Финскому государству, были отклонены финским правительством, Советское правительство распорядилось о создании коммунистического псевдоправительства Куусинена. И когда финский народ отказался от этого правительства, Финляндии был предъявлен ультиматум, и в ноябре 1939 года Красная Армия вошла на территорию Финляндии. В результате заключенного в марте финско-русского мира Финляндия вынуждена была уступить часть своих юго-восточных провинций, которые сразу подверглись большевизации.
Спустя несколько месяцев, а именно в июле 1940 года, Советский Союз начал принимать меры против Прибалтийских государств. Согласно первому Московскому договору Литва относилась к сфере германских интересов. В интересах сохранения мира, хотя и скрепя сердце, правительство рейха во втором договоре по просьбе Советского Союза отказалось от большей части территории этой страны, оставив часть ее в сфере интересов Германии. После предъявления ультиматума от 15 июня Советский Союз, не уведомив об этом правительство рейха, занял всю Литву, т. е. и находившуюся в сфере влияния Германии часть Литвы, подойдя таким образом непосредственно к границе Восточной Пруссии. Позднее последовало обращение к Германии по этому вопросу, и после трудных переговоров, пойдя еще на одну дружественную уступку, правительство рейха отдало Советскому Союзу и эту часть Литвы. Затем таким же способом, в нарушение заключенных с этими государствами договоров о помощи, были оккупированы Латвия и Эстония. Таким образом, вся Прибалтика вопреки категорическим заверениям Москвы была большевизирована и спустя несколько недель после оккупации сразу аннексирована. Одновременно с аннексией последовало сосредоточение первых крупных сил Красной Армии во всем северном секторе плацдарма Советской России против Европы.
Между прочим, Советское правительство в одностороннем порядке расторгло экономические соглашения Германии с этими государствами, хотя по московским договоренностям этим соглашениям не должен был бы наноситься ущерб.
По вопросу о разграничении сфер влияния на территории бывшего Польского государства московскими договорами было ясно согласовано, что о границах сфер влияния не будет вестись никакая политическая агитация, а деятельность обеих оккупационных властей ограничится исключительно лишь вопросами мирного строительства на этих территориях. У правительства рейха имеются неопровержимые доказательства того, что, несмотря на эти соглашения, Советский Союз сразу же после занятия этой территории не только разрешил антигерманскую агитацию в польском генерал-губернаторстве, но и одновременно поддержал ее большевистской пропагандой в губернаторстве. Сразу же после оккупации и на эти территории были переброшены крупные русские гарнизоны.
В то время как германская армия на Западе вела боевые действия против Франции и Англии, последовал удар Советского Союза на Балканах, Тогда как на московских переговорах Советское правительство заявило, что никогда в одностороннем порядке не будет решать бессарабский вопрос, правительство рейха 24 июня 1940 года получило сообщение Советского правительства о том, что оно полно решимости силой решить бессарабский вопрос. Одновременно сообщалось, что советские притязания распространяются и на Буковину, т. е. на территорию, которая была старой австрийской коронной землей, никогда России не принадлежала и о которой в свое время в Москве вообще не говорилось. Германский посол в Москве заявил Советскому правительству, что его решение является для правительства рейха совершенно неожиданным и сильно ущемляет германские экономические интересы в Румынии, а также приведет к нарушению жизни крупной местной немецкой колонии и нанесет ущерб немецкой нации в Буковине. На это господин Молотов ответил, что дело исключительной срочности и что Советский Союз в течение 24 часов ожидает ответ правительства рейха. И на этот раз [правительство Германии] во имя сохранения мира и дружбы с Советским Союзом решило вопрос в его пользу. Оно посоветовало румынскому правительству, обратившемуся за помощью к Германии, пойти на уступку и рекомендовало ему отдать Советской России Бессарабию и Северную Буковину. Наряду с положительным ответом румынского правительства Германия передала Советскому правительству просьбу румынского правительства о предоставлении ему времени для эвакуации населения с этих больших территорий и для обеспечения жизни и сохранности имущества местных жителей. Однако Советское правительство снова предъявило Румынии ультиматум и еще до истечения его срока — 28 июня начало оккупацию части Буковины, а затем и всей Бессарабии до Дуная. И эти территории были тотчас аннексированы Советским Союзом, большевизированы и этим самым фактически разорены.
Оккупация и большевизация Советским правительством территории Восточной Европы и Балкан, переданных Советскому Союзу правительством рейха в Москве в качестве сферы влияния, полностью противоречат московским договоренностям. Несмотря на это, правительство рейха даже тогда заняло по отношению к СССР более чем лояльную позицию. Оно проявило полный нейтралитет в финской войне и прибалтийском вопросе, поддержало позицию Советского правительства по отношению к румынскому правительству и смирилось, хотя и скрепя сердце, с реалиями, сложившимися в результате действий Советского правительства. Кроме того, чтобы с самого начала исключить возможность разногласия между обоими государствами, оно предприняло широкую акцию по переселению в Германию всех немцев с занятых СССР территорий. Правительство рейха считает, что вряд ли можно было представить более веское доказательство своего желания к длительному примирению с СССР.

IV

Экспансия России на Балканах вызвала территориальные проблемы в этом районе. Летом 1940 года Румыния и Венгрия обратились к Германии с целью урегулирования их спорных территориальных вопросов, после того как в конце августа из-за этих разногласий, разжигаемых английскими агентами, возник острый кризис. Румыния и Венгрия находились на грани войны между собой. Германия, которую Венгрия и Румыния неоднократно просили о посредничестве в их споре с целью сохранения мира на Балканах, совместно с Италией пригласила оба государства на конференцию в Вену, и по их просьбе 30 августа 1940 года состоялось решение Венского арбитража. В результате этого была установлена новая венгерско-румынская граница, а Германия и Италия, стремясь помочь румынскому правительству разъяснить своему народу причины понесенных им территориальных жертв и исключить в будущем любые столкновения в этом районе, приняли на себя обязательства гарантов Румынского государства в теперешних его границах. Так как русские претензии в этом районе были удовлетворены, эти гарантии никак не могли быть направлены против России. Несмотря на это, Советский Союз обжаловал это решение и вопреки своим прежним заявлениям о том, что с присоединением Бессарабии и Северной Буковины его претензии на Балканах удовлетворены, заявил о своих дальнейших интересах на Балканах, не определив их пока конкретно.

С этого момента все четче вырисовывается направленная против Германии политика Советской России. Правительство рейха получает теперь все более конкретные сообщения о том, что переговоры английского посла Криппса в Москве, тянущиеся уже очень долго, развиваются в благоприятной атмосфере. Одновременно правительство рейха овладело документами, свидетельствующими об интенсивных военных приготовлениях Советского Союза во всех областях. Эти документы подтверждаются и найденным недавно в Белграде отчетом югославского военного атташе в Москве от 17 декабря 1940 года, в котором, между прочим, дословно говорится: «По данным, полученным из советских кругов, полным ходом идет перевооружение ВВС, танковых войск и артиллерии с учетом опыта современной войны, которое в основном будет закончено к августу 1941 года. Этот срок, очевидно, является и крайним (временным) пунктом, до которого не следует ожидать ощутимых изменений в советской внешней политике».

Несмотря на недружественную позицию Советского Союза в балканском вопросе, Германия прилагает новые усилия к улучшению взаимопонимания с СССР, и министр иностранных дел рейха в письме к господину Сталину дает широкое изложение политики правительства рейха после московских переговоров. В письме особенно подчеркивается следующее: при заключении Тройственного пакта Германия, Италия и Япония единодушно исходили из того, что этот пакт никоим образом не направлен против Советского Союза, а дружественные отношения трех государств и их договоры с СССР вообще не должны затрагиваться этим соглашением. В Тройственном пакте, подписанном в Берлине, это зафиксировано и документально. Одновременно в письме выражается желание и надежда государств Тройственного пакта на дальнейшее улучшение дружественных отношений с Советским Союзом и придание им конкретной формы. С целью дальнейшего обсуждения этих вопросов министр иностранных дел рейха приглашает господина Молотова в Берлин.

Во время визита господина Молотова в Берлин правительство рейха вынуждено было установить, что Россия готова к действительно дружественному сотрудничеству с государствами Тройственного пакта, и в особенности с Германией, лишь в том случае, если она готова выполнить поставленные Советским Союзом условия. Эти условия заключаются в дальнейшем проникновении Советского Союза на Север и Юго-Восток Европы. В Берлине и на последующих дипломатических переговорах с германским послом в Москве господин Молотов выдвинул следующие требования:

Советский Союз хочет предоставить Болгарии гарантии и в добавление к этому заключить с этим государством договор о взаимопомощи по образцу договоров о взаимопомощи в Прибалтике, т. е. с военными базами, в то время как господин Молотов заявляет, что это не коснется внутреннего режима Болгарии. С этой целью русский комиссар Соболев посетил в это время Софию.
Советский Союз требует заключения договора с Турцией с целью создания базы для сухопутных и военно-морских сил на Босфоре и Дарданеллах на основе долгосрочной аренды. В случае, если Турция не согласится с этим, Германия и Италия должны присоединиться к русским дипломатическим мероприятиям по принуждению ее к выполнению этих требований. Эти требования сводятся к господству СССР на Балканах.
Советский Союз заявляет, что он вновь ощущает угрозу со стороны Финляндии, и поэтому требует полного отказа Германии от Финляндии, что практически означает оккупацию этого государства и истребление финского народа.

Естественно, Германия не могла принять эти русские требования, выполнение которых Советское правительство считало предварительным условием присоединения к государствам Тройственного пакта. Этим самым усилия государств Тройственного пакта по достижении взаимопонимания с Советским Союзом потерпели фиаско. В результате этой германской позиции Россия усилила уже более открыто направленную против Германии политику, а ее все более тесное сотрудничество с Англией становилось очевидным. В январе 1941 года эта отрицательная русская позиция впервые проявилась и в дипломатической сфере. Когда в этом месяце Германия предприняла в Болгарии определенные контрмеры против высадки британских войск в Греции, русский посол в Берлине в официальном демарше указал на то, что Советский Союз считает территорию Болгарии и зону обоих проливов зоной безопасности СССР и что он не может равнодушно относиться к событиям в этих районах, угрожающим его безопасности. Поэтому Советское правительство предостерегает от появления германских войск на территории Болгарии и в зоне обоих проливов.

В ответ на это правительство рейха дало Советскому правительству исчерпывающие разъяснения причин и целей военных мер Германии на Балканах. Оно указало на то, что Германия всеми силами и средствами будет препятствовать закреплению Англии в Греции, но она не намеревается занимать проливы, а будет уважать суверенитет Турции. Проход германских войск через территорию Болгарии не может считаться ущемлением интересов безопасности Советского Союза, правительство рейха, напротив, полагает, что эти операции служат и советским интересам. После проведения операций на Балканах Германия выведет оттуда свои войска.

Несмотря на это заявление правительства рейха, Советское правительство в свою очередь сразу же после ввода германских войск опубликовало в адрес Болгарии заявление явно враждебного антигерманского характера, смысл которого сводился к тому, что присутствие германских войск в Болгарии служит не делу мира на Балканах, а интересам войны. Объяснение этой позиции дали правительству рейха участившиеся к этому времени сообщения о все более тесном сотрудничестве между Советской Россией и Англией. Несмотря на это, Германия и на этот раз не отреагировала. К этой же категории относится и обещанное в марте 1941 года Советским Союзом Турции прикрытие с тыла в случае, если она вступит в войну на Балканах. Это было, как стало известно правительству рейха, результатом англо-русских переговоров во время визита британского министра иностранных дел в Анкару, усилия которого были направлены на то, чтобы таким путем глубже втянуть Россию в английскую игру.

С возникновением Балканского кризиса в начале апреля этого года усиливающаяся с этого времени агрессивная политика Советского правительства по отношению к германскому рейху и до сих пор в некоторой степени завуалированное сотрудничество между Советским Союзом и Англией становятся очевидными всему миру. Сегодня однозначно установлено, что путч, затеянный в Белграде после присоединения Югославии к Тройственному пакту, был устроен Англией с согласия Советской России. Уже давно, а именно с 14 ноября 1940 года, Россия тайно вооружала Югославию против государств оси. Бесспорным доказательством этому являются документы, попавшие в руки правительства рейха после занятия Белграда, которые раскрывают каждую фазу этих русских поставок оружия Югославии. После удавшегося путча Россия 5 апреля заключает с незаконным сербским правительством Симоновича дружественный пакт, который должен был укрепить позиции путчистов и помочь своим весом сплочению совместного англо-югославо-греческого фронта. 6 апреля 1941 года помощник американского госсекретаря господин Самер Уэлс, неоднократно встречавшийся до этого с советским послом а Вашингтоне, с явным удовлетворением констатирует в связи С этим: «При известных условиях русско-югославский пакт может иметь огромное значение, он затрагивает многосторонние интересы, и имеются основания полагать, что он представляет собой нечто большее, чем только лишь пакт о дружбе и ненападении».

Итак, в то время, когда германские войска были сосредоточены на территории Румынии и Болгарии против массированной высадки английских войск в Греции, Советский Союз, теперь уже в явном сговоре с Англией, пытается нанести Германии удар в спину, а именно:

1)открыто поддерживает Югославию, политически и тайно оказывает ей военную помощь;

2)заверяя Турцию в поддержке, пытается побудить ее к занятию агрессивной позиции по отношению к Болгарии и Германии и к вводу турецких войск во Фракию в весьма неблагоприятной военной обстановке;

3)сам сконцентрировал крупные военные силы на румынской границе, в Бессарабии и у Молдовы;

4)внезапно в начале апреля заместитель народного комиссара иностранных дел Вышинский в беседах с румынским посланником Гафеску в Москве предпринимает попытку начать политику быстрого сближения с Румынией с целью побудить ее к отходу от Германии. Английская дипломатия при посредничестве американцев в Бухаресте предпринимает усилия в этом же направлении.

Согласно англо-русскому плану по германским войскам в Румынии и Болгарии планировалось нанесение удара с трех сторон, а именно: из Бессарабии, Фракии и Сербии — Греции. Лишь благодаря лояльности генерала Антонеску, реалистической позиции турецкого правительства и прежде всего оперативному вмешательству Германии и решающим победам германской армии этот англо-русский план был сорван. Как стало известно правительству рейха из сообщений, почти 200 югославских самолетов с советскими и английскими агентами, а также с сербскими путчистами под руководством господина Зимина частично отправлены в Россию, где эти офицеры служат сегодня в русской армии, а частично — в Египте. Уже один этот факт представляет в особом свете тесное сотрудничество Англии и России с Югославией.

Советское правительство напрасно пыталось всячески замаскировать истинные цели своей политики. Советское правительство, поддерживая в последнее время экономические сношения с Германией и предприняв ряд отдельных мер, хотело продемонстрировать всему миру якобы нормальные или «даже дружественные» отношения с Германией. Сюда следует отнести высылку им несколько недель тому назад норвежского, бельгийского, греческого и югославского посланников, обход молчанием британской прессой германо-русских отношений, организованный британским послом Криппсом по согласованию с Советским правительством, и, наконец, опубликованное недавно опровержение ТАСС, изображавшее отношения между Германией и Советской Россией вполне корректными. Эти отвлекающие маневры, находящиеся в вопиющем противоречии с действительной политикой Советского правительства, не смогли ввести в заблуждение правительство рейха.

Враждебная по отношению к Германии политика Советского правительства в военной области сопровождалась постоянно усиливающейся концентрацией всех располагаемых Россией вооруженных сил на широком фронте от Балтийского до Черного моря. Уже в то время, когда Германия основное внимание уделяла французской кампании на Западе и когда на Востоке находилось лишь незначительное количество германских войск, русское верховное командование начало систематическую переброску крупных контингентов войск к восточной границе рейха, причем сосредоточение основных сил было установлено у границ Восточной Пруссии и генерал-губернаторства, а также на границе с Румынией в Бессарабии и Буковине. Постоянно усиливались и русские гарнизоны на границе с Финляндией. Дальнейшими мероприятиями в этом направлении была переброска все новых русских дивизий из Восточной Азии и с Кавказа на территорию европейской части России. После того как Советское правительство в свое время заявило, что, к примеру, в Прибалтику оно введет лишь небольшое количество войск, только в этом районе после его оккупации оно постоянно увеличивало там концентрацию своих войск, насчитывающих сегодня 22 дивизии. Этим самым складывается впечатление, что русские войска все ближе подходили к германской границе, хотя с германской стороны не предпринимались никакие военные меры, которыми можно было бы мотивировать такие действия русских. И лишь эти действия русских вынудили германские вооруженные силы к принятию контрмер. Кроме этого, отдельные части русских сухопутных сил и ВВС выдвинулись вперед, а на аэродромах вдоль германской границы сконцентрированы крупные части ВВС. Следует также отметить неоднократные нарушения в начале апреля границы и участившиеся случаи пролета русских самолетов над территорией германского рейха. По сообщениям румынского правительства, такие же случаи имели место и в румынских приграничных районах Буковины, Молдовы и Дуная.

Верховное главнокомандование вермахта с начала года неоднократно указывало внешнеполитическому руководству рейха на возрастающую угрозу территории рейха со стороны русской армии и при этом подчеркивало, что причиной этого стратегического сосредоточения и развертывания войск могут быть только агрессивные планы. Эти сообщения Верховного главнокомандования вермахта со всеми подробностями будут доведены до общественности. Если и было малейшее сомнение в агрессивности стратегического сосредоточения и развертывания русских войск, то оно было полностью развеяно сообщениями, полученными Верховным главнокомандованием вермахта в последние дни. После проведения всеобщей мобилизации в России против Германии развернуто не менее 160 дивизий.

Результаты наблюдения за последние дни свидетельствуют о том, что созданная группировка русских войск, в особенности моторизованных и танковых соединений, позволяет Верховному Главнокомандованию России в любое время начать агрессию на различных участках германской границы. Донесения об усилившейся разведывательной деятельности, а также ежедневные сообщения о происшествиях на границе и стычках между сторожевыми охранениями обеих армий дополняют картину крайне напряженной, взрывоопасной военной обстановки. Поступающая из Англии информация о переговорах английского посла Криппса с целью дальнейшего укрепления сотрудничества между политическим и военным руководством Англии и Советской России, а также воззвание бывшего всегда врагом Советов лорда Бивербрука о всемерной поддержке России в будущей борьбе и призыв к Соединенным Штатам сделать то же самое неопровержимо свидетельствуют о том, какую судьбу уготовили немецкому народу.

ОСНОВЫВАЯСЬ НА ИЗЛОЖЕННЫХ ФАКТАХ, ПРАВИТЕЛЬСТВО РЕЙХА ВЫНУЖДЕНО ЗАЯВИТЬ:

Советское правительство вопреки своим обязательствам и в явном противоречии со своими торжественными заявлениями действовало против Германии, а именно:

Подрывная работа против Германии и Европы была не просто продолжена, а с началом войны еще и усилена.
Внешняя политика становилась все более враждебной по отношению к Германии.
Все вооруженные силы на германской границе были сосредоточены и развернуты в готовности к нападению.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРЕДАЛО И НАРУШИЛО ДОГОВОРЫ И СОГЛАШЕНИЯ С ГЕРМАНИЕЙ. НЕНАВИСТЬ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ МОСКВЫ К НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМУ ОКАЗАЛАСЬ СИЛЬНЕЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО РАЗУМА. БОЛЬШЕВИЗМ — СМЕРТЕЛЬНЫЙ ВРАГ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМА.

БОЛЬШЕВИСТСКАЯ МОСКВА ГОТОВА НАНЕСТИ УДАР В СПИНУ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ, ВЕДУЩЕЙ БОРЬБУ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ.

ПРАВИТЕЛЬСТВО ГЕРМАНИИ НЕ МОЖЕТ БЕЗУЧАСТНО ОТНОСИТЬСЯ К СЕРЬЕЗНОЙ УГРОЗЕ НА ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЕ. ПОЭТОМУ ФЮРЕР ОТДАЛ ПРИКАЗ ГЕРМАНСКИМ ВООРУЖЕННЫМ СИЛАМ ВСЕМИ СИЛАМИ И СРЕДСТВАМИ ОТВЕСТИ ЭТУ УГРОЗУ. НЕМЕЦКИЙ НАРОД ОСОЗНАЕТ, ЧТО В ПРЕДСТОЯЩЕЙ БОРЬБЕ ОН ПРИЗВАН НЕ ТОЛЬКО ЗАЩИТИТЬ РОДИНУ, НО И СПАСТИ МИРОВУЮ ЦИВИЛИЗАЦИЮ ОТ СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ БОЛЬШЕВИЗМА И РАСЧИСТИТЬ ДОРОГУ К ПОДЛИННОМУ РАСЦВЕТУ В ЕВРОПЕ.

Берлин, 21 июня 1941 года.

Старорусская кухня и лебединое мясо

2020-12-03T17:37:50.069Z

Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских пирах в XVI–XVII вв. (по письменным источникам), Дмитрий Петров Общество историков архитектуры (Москва, Россия)

В многочисленных современных сочинениях, посвященных истории русской
кухни, при описании официальных пиров при великокняжеском и царском дворе на Руси рассказывается о лебедях в качестве блюда первой подачи, ср.:

1) Украшением царского и боярского стола были изысканные блюда из дичи.
Жареные лебеди подавались на пирах с соусом из бастра (привозное вино)
с добавлением шафрана [Вдовина 1979: 224];

2) Первым блюдом всегда были жареные лебеди [Романов 2000];

3) В старину на пирах в богатых домах подавали жареных лебедей. На Руси
образцом служили, разумеется, великокняжеские и боярские застолья. <...> После раздачи хлеба из рук царя в пиршественный зал на золотых и серебряных
блюдах торжественно вносили украшенных перьями жареных лебедей с позоло-ченными клювами [Сюткин / Сюткина 2010: 222];

4) Первым блюдом практически всегда были жареные лебеди (птиц специально
разводили на Лебяжьем пруду, образованным запрудой при впадении реки Неглинки в Москву-реку у Водовзводной башни Кремля). Сначала слуги выносили на больших подносах неразделанных зажаренных лебедей и показывали их царю и, получив его разрешение, уносили, нарезали небольшими кусками и затем уже
обносили гостей <…> Как не раз отмечали европейцы, практически вся русская пища – «никогда не виденная у нас». Вначале, чаще всего подавали жареных гусей или лебедей, а иногда и журавлей [Черная 2013: 280];

5) С древних времен пиры на Руси начинались с выноса целиком зажаренных
лебедей на больших серебряных блюдах. Лебедей показывали царю и гостям
и уносили на кормовые поставцы, где их разрезали на куски и снова вносили [Рощина 2011];

6) <…> М. Ракитина: Традиционное свадебное блюдо на всяком свадебном пиру
– это жареный лебедь, первое, что выносили гостям в Грановитую палату.

<...> У нас рядом с Кремлем Лебяжий переулок, где находились лебяжьи пруды,
где лебедей разводили специально для царских пиров. <...> На лебедей охотились еще, так что с лебедями все было в порядке тогда, в XVII веке. Первое
блюдо, которым обносили всех гостей – это жареный лебедь, потом подавались другие мясные блюда [Радиопередача 2006].

Возможно, что периодически воспоминания о «царской птице» всплывали
в умах некоторых людей «Екатерининского века». Мы знаем, что жареных лебедей ели баре-оригиналы и в конце XVIII в.: «Однажды повар братьев Баташёвых (Андрея (1724–1799) и Ивана (1732–1821) – Д. П.) Селиван сотворил в Выксе настоящее чудо. На пасхальный стол было водружено изысканное блюдо – жареный лебедь. Когда стали разрезать фаршированную птицу, внутри оказались
яйца, а в каждом яйце – мясо тушеного бекаса. Еще один надрез – и вылетела
стайка воробьев – по числу гостей. На шеях воробьев были прикреплены ленточки с именами и миниатюрными подарками. Нужно было только поймать
птичку» [Степанов 2015]. Однако такие случаи надо скорее рассматривать как
исключение, чудачество, баловство.

По-видимому, впервые упомянул о подаче лебедей к столу А. Терещенко,
написавший в 1848 г. о том, что «в XVII в. столы при дворе начинались с жареного, и преимущественно с жареных лебедей», и указавший ряд западных источников, свидетельствующих об этом (Герберштейн, Петр Петрей, Даниил Принц
фон Бухау) [Терещенко 1997: 153]. Информация была подтверждена Н. И. Костомаровым, в 1860 г пересказавшим рецепт из «Домостроя»: «Другие птицы, употребляемые в пищу, были утки, гуси, лебеди, журавли, цапли, тетерева, рябчики, куропатки, перепела, жаворонки. <…> Лебеди во всякое время считались изысканным блюдом: их подавали под взваром с топешками, т.е. изрезанными ломтиками калача, опущенном в коровье масло; потроха лебяжьи как и гусиные, подавались под медвяным взваром, иногда же с говядиной, или в пирогах и перепечах [Костомаров 1860: 85].

Хотя в тексте автора о первенстве лебедей в подаче блюд не говорится, но
использованные в этой работе источники (Герберштейн и Коллинз) прямо называют лебедей как первое блюдо подачи на стол. Затем о лебедях написал
И. С. Забелин в 1862 г.: «В скоромный день первым блюдом был жареный лебедь» или «Самым первенствующим блюдом бывали лебеди», указавший также
на «Роспись царским кушаниям» 1610-1613 гг. [Роспись царским кушаньям
1841: 426-438], в которой содержались краткие описания блюд из лебедей [Забелин 2014: 909].

Славянофильство и мода на неорусский стиль также повлияли на «реинкарнацию» «лебедя на блюде» как в реальной жизни, так и в изобразительном искусстве.

Жареные лебеди, журавли, павлины, фазаны, украшенные перьями, красовались на столах богатых хозяев. Один из «московских оригиналов былых времен», некто
Петр Иванович, «разъезжал по всем знакомым домам, приглашая их отведать лебедя, приготовленного его Каремом, по образцу, как готовили его для торжественных обедов древних русских царей. И в доказательство истины своих слов он вынимал записки археологической комиссии, прочитывал весьма подробно описание, с чем и как приготовляли наши кухари лебедей, павлинов и журавлей. Начинка этих птиц, составленная по указанию книги из разных пахучих трав, шафрана и тому подобных, могла быть переварима только прежними желудками, но для П. И. было немыслимо, чтоб его лебедь, изжаренный целиком, с позоло-ченным носом и привязанными огромными крыльями, мог кому-нибудь не понравиться из присутствовавших. На него нашла вдруг пассия давать славянские обеды; он вдался, вместе с Яшкой, в изучение кухни допетровской старины, составил из своих дворовых нечто в роде рынд, нарядил Трошку как какого-нибудь боярина в лисью шубу, повытащил из своих шкапов все родовые кубки, закупал дорогою ценою павлинов и журавлей». Известно, что еще древние римляне подавали к столу жареных павлинов, украшенных перьями. В XIX веке перья снова вошли в кулинарную моду.

В Париже, например, существовали лавки, где давали хвосты и головы фазанов
напрокат [Лаврентьева 1999: 83].

Выход в 1863 г. романа А. К. Толстого «Князь Серебряный», где в восьмой главе
«Пир» были описаны царские кушания и где пир начинался с подачи лебедей,
ярко характеризует ситуацию: «Множество слуг, в бархатных кафтанах фиялкового цвета, с золотым шитьем, стали перед государем, поклонились ему в пояс и по два в ряд отправились за кушаньем. Вскоре они возвратились, неся сотни две жареных лебедей на золотых блюдах <...> но в это время подошел
к ним стольник и сказал, ставя перед Серебряным блюдо жаркого: «Никита-ста!
Великий государь жалует тебя блюдом с своего стола!» Князь встал и, следуя
обычаю, низко поклонился царю <...> Когда съели лебедей, слуги вышли, попарно, из палаты».

К концу XIX – началу XX вв. тема подачи лебедей как блюда, по-видимому,
перестала интересовать кулинаров и потребителей: «В старинное время разводили его (лебедя – Д. П.) из-за мяса, шедшего на великокняжеский стол и на стол вельмож, теперь же мясо дикого лебедя едят в простонародье и даже готовят впрок, но держат эту птицу исключительно как декоративную» [Полная энциклопедия 1901: 1224-1225].

Последнее известное нам упоминание о подаче лебедя к царскому столу
относится к маю 1896 г., когда в Москве состоялась коронация Николая II, сопровождавшаяся чередой торжественных трапез: «Празднование, во время которого император был с короной и скипетром, продолжалось весь день. На банкете его величество сидел на троне перед небольшим столом, на котором было только три прибора – один для него, другой – для императрицы, а третий – для вдовствующей императрицы. Антикварный сервиз из старинного золота был
очень красив. Их величествам прислуживали придворные сановники, а тарелки
подавали бывшие офицеры знатного происхождения. Меню было таким же, как
и для нескольких предшествующих поколений, два главных блюда – осетр длиною в метр и лебедь, подаваемый со всем оперением» [Барятинская 2006: 50].

Отметим, что в доступных нам меню обедов 15 и 19 мая, а также ужинов 20,
23, 25, 26 мая 1896 г. названных выше блюд нет [Меню званых обедов 2019].
Романтическое очарование русского пира, с непременным лебедем на блюде,
вдохновляло многих русских художников. Головокружительный успех имела
картина К. Е. Маковского «Боярский свадебный пир в XVII веке» [Hillwood
Estate 1883], в 1883 году на Всемирной выставке в Антверпене удостоенной
Большой золотой медали, предваренная показами «живых картин» у Маковских
(живая картина «Боярский пир» была даже повторена в особняке А. Н. Нарышкиной для императора) [Журавлева 1972], где лебедя несут гостям на высоко поднятом блюде, создали «лебедю на блюде» своеобразную рекламу как «герою» русских пиров. Складывается впечатление, что именно эта картина закрепила в сознании образ русского пира с непременной подачей лебедей, хотя сам такой сюжетный элемент известен и ранее.

Подача лебедей (или неопределимой крупной птицы) при изображении
пира Ивана Грозного встречается в иллюстрациях к «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» М. Ю. Лермонтова. На рисунке В. Г. Шварца (1862 г.) царю подают блюдо, где к тушке птицы, по-видимому, прикреплены перья хвоста. Близкое по характеру изображение мы видим росписи сводов дворца Юсуповых 1890-х гг., где художник изобразил подачу на блюде большой птицы (вероятно, имелся ввиду лебедь) в виде приготовленной тушки с воткнутым бумажным (?) хвостом, а на рисунке Виктора Васнецова (1891 г.) достоверно изображена подача лебедя.
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 15

Известны и другие сюжеты с изображением пира, где подают лебедей, например на акварели и литографии по ней Н. Н. Каразина «Пир у князя Владимира». Подача лебедей присутствует в художественно оформленных меню обедов,
сопровождавших государственные церемонии. Известны два меню, исполненные Н. Н. Каразиным, где изображены лебеди на блюдах. Первое – литографированное меню обеда, данного волостным старшинам у Петровского дворца
21 мая 1883 г. после коронации Александра III [Юхименко / Фалалеева 2002: 41].
На нем блюдо с лебедями изображено дважды: среди других блюд в обрамлении
текста и в центральном картуше, где помещена картина древнерусского княжеского пира. Второе – меню данного императором в Петровском зале Большого Петергофского дворца парадного обеда в честь персидского шаха Музаффер-Эддина 5 июля 1900 г. Здесь мы видим череду слуг, несущих блюда к столу. Наиболее выразительным и художественно выделенным представлено блюдо с лебедем в перьях [Там же: 102]. На меню высочайшего обеда 19 мая 1883 г. для особ первых двух классов и высшего духовенства в Грановитой палате во время коронационных торжеств, выполненного В. Д. Поленовым [Там же; Зимин / Соколов / Лазерсон 2014] изображен пир у князя Владимира Красное Солнышко, которому слуги несут на стол блюда, среди них – лебедя в перьях. Сюда можно отнести и опубликованное М. Я. Чапкиной меню обеда 15 января 1899 г., (место его проведения не определено) выполненное М. Шибаевым, где изображена подача лебедя в перьях на блюде к свадебному (?) столу [Чапкина 2019].

Возможно, подобные сцены помещались и на предметах столового обихода. Изображение царского пира с царем, боярами и рындами и с лебедем в перьях, обложенного яблоками (?), на блюде посреди стола, помещено на «кузнецовское» фарфоровое блюдо начала XX в. [Там же]. Эта тема продолжает развиваться и до сего дня, ср., например, гравюры и картины современных художников: Кончаловская 1972; иллюстрации В. А. Фаворского, М. Фаворской, И. В. Федяевской; картины Сергеева [1994]. Лебедь на блюде постоянно используется в изображениях сказочного русского пира, лебедь в яблоках изображен даже на обложке книги Е. М. Величко, Н. И. Ковалева, В. В. Усова «Русская народная кухня» [Величко / Ковалев / Усов 1992], встречается в живописи Палеха и в книжной иллюстрации. Сцена с подачей лебедей на блюдах вошла и в фильм С. Эйзенштейна «Иван Грозный». Фактически «лебедь на блюде» стал стандартным элементом современного представления о древнерусском пире – т.е. о древнерусской кухне.

К сегодняшнему дню сложился образ, ярко выраженный в словах авторов
популярных изданий по русской и советской кулинарии О. и П. Сюткиных: «Какое праздничное застолье ни возьми на картинах русских художников, везде они
– лебеди, гуси, утки. Под золотистой корочкой, с перьями, уже украшающими
прожаренную тушку, обложенные яблоками и пирогами. Вот он – лебедь, плывет над головами гостей <...> Издавна лебедь был на русском столе <...> Но даже
в ту изобильную эпоху лебеди считались изысканным блюдом» [Сюткин / Сюткина 2014: 90].

Современные авторы, пишущие об истории русской кухни, фактически
ограничиваются явным или скрытым цитированием «Домостроя», Костомарова, Забелина и иностранных авторов XVI-XVII вв. (Герберштейна, Коллинза,
Петрея и т.д.). Никаких новых источников за прошедшие 150 лет в научный оборот не введено. Фактически все публикации, а их множество, особенно в интернете, имеют популярный или научно-популярный характер. Кажется, вопрос
о лебедях как блюде русской кухни «закрыт»: «Уже давно подсчитаны все лебеди, которых подавали Ивану Грозному» [Сюткин / Сюткина 2011: 7].

К сожалению, существует ряд вопросов, на которые до сих пор нет ясных
ответов. Когда возникла традиция подачи лебедей в качестве первого блюда?
Какие лебеди использовались в великокняжеской и царской кухне – дикие или
одомашненные? Как подавались лебеди, в виде зажаренной (?) тушки, с имитацией живой птицы или как-то иначе? Как соотносится европейская и русская традиция приготовления и подачи лебедей? Ответить на эти вопросы мы сейчас не можем, однако полагаем полезным попробовать систематизировать наши знания о лебедях как блюдах русской кухни в XII-XVII вв.

Наиболее древние сведения об использовании лебедей в качестве продукта
питания обнаруживаются в результатах находок костей лебедей в археологи-ческих исследованиях в Новгороде. Они известны в слоях IX-X вв. на Городище
[Спасская / Саблин / Михайлов 2011: 53] и в слоях XI, XII, XIII вв. в самом Новгороде [Зиновьев 2011: 283]. В Новогрудке в слоях XII в. были найдены кости
нескольких лебедей [Бурчак-Абрамович / Цалкин 1972: 55]. В древнерусских
письменных источниках нам известно несколько упоминаний о лебедях [Кочин
1937: 169, 173].

Можно сопоставить сведения о размерах штрафов за воровство (из охотничих силков?) лебедей в Краткой и Пространной редакциях «Русской Правды»
(XII-XIII вв.): «36. А въ голубѣ и въ куряти 9 кунъ, а въ уткѣ, и въ гусѣ, и въ
жеравѣ, и въ лебеди 30 рѣзанъ; а продажи 60 рѣзанъ» (Краткая редакция) 2); «81.
Аже кто украдеть въ чьемь перевѣсѣ ястрябъ или соколъ, то продажѣ
3 гривны, а господину гривна; а за голубь 9 кунъ, а за куря 9 кунъ, а за утовь
30 кунъ, а за густь 30 кунъ, а за лебедь 30 кунъ, а за жеравль 30 кунъ» («Русская
правда») и «Правосудия митрополичья» (XIV–XV (?) вв.) («За голубь 9 коунъ, за
утку 30 коунъ, за гусь 30 кунъ, за лебедь 30 коунъ, за жеравь 30 кунъ, за кошку
3 гривны, за собаку 3 гривны, за кобылу 60 кунъ, за волъ 3 гривны, за корову
40 кунъ, за третьак 30 кунъ, за лонщину полгривны, за теля 5 кунъ, за боранъ
ногата, за порося ногота, за овцу 5 кунъ, за жеребца гривна, за жеребя 6 ноготъ
[Юшков 1950: 176; Тихомиров 1964: 44]. Результаты сравнения показывают, что
в XII-XIV вв. лебеди ценились так же, как журавли, гуси и утки.

Интересно, что в Псковской судной грамоте ни лебеди, ни журавли не упоминаются: «112. А боран присужать 6 денег, а за овцу 10 денег государю,
а судьи 3 деньги, старая Правда. А за гусак и за гусыню присужати по 2 денги
государю, да судье 3 денги. А за утицу, и за селезня, и за кур, и за кокощь, присужать по 2 денги» [Законодательство Древней Руси 1984: 342]. Вероятно, это
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 17
связано с возможным статусом этих птиц как предмета привилегированной княжеской охоты. Отсутствие княжеской власти в Псковской республике предполагает и отсутствие наказания за охоту на «княжескую» птицу.

В «Слове о полку Игоревом» лебеди упоминаются неоднократно, но в рассказе о побеге Игоря, который «полетѣ соколомъ подъ мьглами, избивая гуси
и лебеди завтроку, и обѣду, и ужинѣ» очевидно, что лебеди рассматриваются
и как продукты питания. Первым на это обратил внимание еще И. С. Забелин
[Забелин 2014: 917-918]. В «Задонщине» и былинах также упоминаются лебеди
[Словарь-справочник 1969: 49-50]. По летописному известию под 1283 г.
о землях князя Олега, Рыльского и Воргольского говорится о местах для охоты
на лебедей: «есть бо во княжении его ловища лебединые» [ПСРЛ 1885: 163;
ПСРЛ 1913: 79; ПСРЛ 1949: 154]. По-видимому, память о таких охотах сохранилась в записях русских былин:

Как жил на Руси Суровец – молодец,
Суровец – богатырь, он Суроженин,
По роду города Суздаля,
Сын отца гостя богатого.
Охоч он ездить за охотою,
За гусями, лебедями,
За серыми утицами,
Ездит он день до вечера,
А покушать молодцу нечего» [Былины XVII-XVIII 1960: 205].

Герой очень популярной, сохранившейся во множестве записей былины о Михаиле Потоке хочет убить лебедя в море. Из контекста повествования следует,
что это достаточно ординарное событие, соотносимое с обычной охотничьей
практикой:

Михайла Поток Иванович
Поехал возле моря синева.
Ажно по морю плавает лебядь белая.
И Михайла вымает из налучи свой крепкий лук,
И из колчана калену стрелу,
И хочет убить лебядь белую [Былины XVII-XVIII 1960: 221].

Таким образом, мы видим, что в IX-XV вв. лебедь был обычным блюдом русской кухни. Конечно, следует заметить, что в контексте упоминаний о лебедях
в письменных источниках заметен определенный «княжеский» акцент: городище под Новгородом было княжеской резиденцией, и охотятся на лебедей князья
Игорь и Олег.

Упоминание о лебедях как продукте питания мы встречаем и в более позднее время. В описании Голинского погоста Шелонской пятины Великого Новгорода («К Дворцу ж приписан великого князя погост Голинский») 1501 г. читаем:
«А по новому письму <...> оброку на ту волость положено <...> мяса: 2 яловицы,
4 борова, 20 боранов, 10 лебедей» [Новгородские писцовые книги 1905: 304].
Там же, в писцовой книге 1524 г. указана и стоимость лебедя: «А мелкий доход
имати деньгами: за яловицу 3 гривны Новгородские, за боров полторы гривны,
за баран 4 денги, за лебедь гривна, за гусь 2 денги, за куря денга, за сыр денга,
за сто яиц 3 денги, за пуд масла полторы гривны» [Дела Тайного приказа 1907:
387]. Хорошо заметна разница в стоимости лебедей и домашней птицы (гусей
и кур). Куда поставлялись эти лебеди, непонятно, но, несомненно, эта птица
добывалась для великого князя. Возможно, ее отправляли в Москву. Это единственное упоминание лебедя в новгородских писцовых книгах среди оброка
в виде мяса домашних животных, но это не должно нас смущать, т.к. в писцовых
книгах неоднократно упоминаются и другие дикие животные и птицы (заяц, тетерев) [Бассалыго 1999: 314].

Нам известно еще одно упоминание 1585 г. о лебедях как предмете добычи:
«И с онбаров, и за лебединую ловлю и с мельниц денежного оброку 10 рублев
28 алтын 2 деньги» [Езовая книга Кирилло-Белозерского монастыря; цит. по:
Словарь промысловой лексики 2005: 171].

На свадебных пирах у знати во 2-й пол. XVI-XVII вв., возможно, подавали
лебедей. Во всяком случае «Чин свадебный» описывает такую подачу: «А как
войдут в комнаты и, поклонясь, сядут по своим местам, тесть поднесет новобрачному вино, и лучшие вина понесут, но тот отпробует сначала только горбушку и сыр. И прежде всего понесут на столы лебедя, поставят перед новобрачным, и он, приняв, наложит руку да велит разрезать. И ставят на стол лебедя и посылают тестю, и теще, и приглашенным боярам и боярыням, по блюду раскладывая по кусочкам, да по кубку романеи, и подают птицу» [Домострой 1990: 96].

Лебеди, по-видимому, могли входить и в кормовые выдачи: «Наиболее ярким доказательством дружбы Царя с Горсеем была присланная на другой день
провизия: 16 живых быков, 70 овец, 600 кур, 25 окороков, 80 кулей муки,
600 караваев хлеба, 2000 яиц, 10 гусей, 2 журавля, 2 лебедя, 65 галлонов меда,
40 галлонов водки, 60 галлонов пива, 3 молодых медведя, 4 сокола, запас лука
и чеснока, 10 свежих семг, дикий кабан» [Горсей 1990: 150].

По-видимому, в это время лебедь попадал на княжескую кухню только
в результате охоты. Никакой информации о других способах добычи и разведения лебедей мы не знаем. Судя по приведенным ниже сообщениям, и в XVI в.
и в XVII в. способы получения лебедей остались прежними – лов диких лебедей.
Как пишет Павел Иовий: «Как и у нас, более вкусные блюда приготовляются у них из добычи охотника и птицелова. При помощи охотничьих собак и тенет они ловят всякого рода зверей, а при помощи ястребов и соколов, удивительная порода которых водится в Печорской области, они преследуют не только
фазанов и уток, но также лебедей и журавлей [Новокомский 1836: 49]. Этот
текст повторяется у Фоскарино: «У них водится замечательная дичь; они ловят
ее силками, разного рода сетками и при помощи соколов, которые у них прекрасной породы. С ястребами они охотятся не только за фазанами и утками, но даже за лебедями и журавлями, [ибо] у них имеются ястреба и одна порода небольших орлов» [Фоскарино 2010: 64-65]. Его сообщение описывает ситуацию
первой трети XVI в., которая косвенно подтверждается перечнем штрафов за
воровство Судебника 1550 г.: «6. О гнезде сокольем и о лебедином и о перевесех.
Кто у кого гнездо соколье испортит или подсечет, или сокола на гнезде помкнет,
или из гнезда соколы молоды покрал, и в том его уличатъ в правду, и за то гнездо
испорченное взяти исцу на виноватом 6 рублев; а за то лебединое гнездо, кто
у кого с гнезда яица поберет и гнездо испортит, и за то лебединое гнездо взяти
на том 3 рубли денег» [Архив 1855: 81]. Заметим, что в описание судебных санкций попали только ловчие птицы и лебеди, что подчеркивает их высокий промысловый статус.

И в начале XVII в. мы наблюдаем ту же картину:

1) В особенности Русская земля берет преимущество пред другими странами
множеством соколов, ястребов, орлов, кобчиков и коршунов и таким изобилием
в журавлях, лебедях и диких гусях, что часто встречаются они сотнями [Петрей 1997: 423];

2) Да в том же приказе ведомо царская летняя потеха, птицы кречеты, соколы, ястребы, челики, и иные; а бывает теми птицами потеха на лебеди, на
гуси, на утки, на жеравли, и на иные птицы [Котошихин 2000: 78].

Несколько противоречит приведенным сведениям необъяснимое утверждение А. Олеария о том, что «так как пернатой дичи у них имеется громадное количество, то ее не считают у них такой редкостью и не ценят так, как у нас: глухарей, тетеревов и рябчиков разных пород, диких гусей и уток можно получать у крестьян за небольшую сумму денег, а журавли, лебеди и небольшие птицы, вроде серых и иных дроздов, жаворонков, зябликов и тому подобных, хотя
и встречаются очень часто, но считаются нестоящими того, чтобы за ними охотиться и употреблять их в пищу [Олеарий 2003: 157].

В третьей четверти XVII в. известны целые деревни, занимавшиеся ловлей
диких водоплавающих птиц (лебедей, гусей, журавлей) на территориях между
Рязанью и Симбирском (Керенск, Шацк, Нижний Ломов, Пенза и т.д.): 1) «Да
конные казаки лебединые ловли <...> Лебетчиков всего пять человек <...> [Строельная книга 1898: 49]; 2) Лебяжьей слободы казаков, подле Долгого озера [Книга строельная 1897: 8]; 3) «Жителей махонькой деревеньки Сандерки из пяти
дворов, расположенной в опасной близости от Сурского брода, записали
в «конные казаки лебединые ловли» [Саляев 2011: 148]; 4) «За военными хлопотами Е. П. Лачинов (пензенский воевода – Д.П.) не забывал и о хозяйственных делах. Казалось бы, он вполне мог поверстать в казаки и небольшую, в шесть дворов, уже существовавшую деревню Усть-Вазерок и пополнить её людьми. Ан нет, воевода поступил иначе: так как рядом гнездилось большое количество лебедей, то он записал жителей в лебедчики – ловцов лебедей, освободив их от казацкой службы. Вполне понятно, что в данном случае воевода исходил из чисто экономических соображений: лебедь тогда оценивался в 50 копеек, а, скажем, шкурка куницы – в 40, жёлтого бобра – в 30, а белки – всего в 1 копейку (цены из писцовых книг 1616 года)» [Саляев 2011: 147].

За дикими птицами посылались дворцовые служащие из Москвы. В 1663
году «в окрестностях Нижнего Ломова московские стрельцы закупили для царского двора сразу 19 лебедей и 28 журавлей, заплатив за них несколько десятков рублей: «За гнездо старых лебедей платили по 2 рубли, а за молодых за гнездо лебедей по рублю, а за журавлей за старые за гнездо по рублю по 16 алтын по 4 деньги, а за молодых журавлей по рублю, и всего за те лебеди и журавли денег изошло 32 рубля». В Керенске же в 1664 году стрельцы купили у соборного попа Сергия лебедей по рублю за штуку. Те упомянутые 14 молодых, 5 старых лебедей (вообще-то их поймали шесть, но одного лебедя ловцы упустили) и 28 журавлей не сразу были отправлены к царскому столу. Птиц сначала откормили, для чего нижнеломовский воевода отпустил 100 рублей медными деньгами из таможенного и кружечного сбора. Обслуживающий персонал получил за работу по 1 рублю 16 алтын 4 деньги с каждого гнезда (жалованье за год)» [Саляев 2011: 147-148].

Документ XVII в. донес до нас живую речь таких добытчиков лебедей:
«Слышал я и то бутто он Павел говорил чтоб промыслит гнездо лебедеи да другое гнездо жаравлеи и жаравли мочно промыслит хотя и не одно гнездо» [Памятники деловой письменности 1984: 269].

Материалы конца XIX в. свидетельствуют об уменьшении масштабов лебединой ловли.

1) Лебедь в Астраханской губернии появляется вслед за мартышками (чайками), и пожалуй, чуть-ли не раньше их прилетает; по крайней мере, можно,
хоть и редко, встретить нескольких лебедей на полыньях и оттаявших закрайках озёр. Когда же начинается пролёт и вскрываются ильмени, тут лебедей
можно считать целыми тысячами. По прилёте лебедь бывает весьма тощ;
вероятно, зимой корм его неудовлетворителен. Ильмени он выбирает открытые со всех сторон и держится на самой середине, так что стрелять его приходится лишь из хороших штуцеров и винтовок, каких у наших промышленников не имеется. С озёр, где прикормился лебедь, далеко слышен, в особенности
по ветру, его звонкий, мелодичный голос, с оригинальным гого-каньем. Движения этой птицы необыкновенно деликатны и грациозны, в осо-бенности у самцов, когда они ухаживают за самками. Тут лебедь то обовьёт подругу своей
длинной, тонкой шеей, то припадает к ней нежно головой и ни на минуту не
оставляет свою избранницу. Мясо лебедя подаётся только за самыми роскошными обедами [Природа и охота 1878: 21-22].

2) Не понимаю, отчего лебедь считался в старину лакомым или почетным
блюдом у наших великих князей и даже царей; вероятно, знали искусство делать его мясо мягким, а мысль, что лебедь служил только украшением стола,
должна быть несправедлива. Лебедь живет в старинных наших песнях, очевидно сложенных на юге России, живет также до сих пор в народной речи, хотя
там, где теперь обитает настоящая Русь, лебедь не мог войти ни в песню, ни
в речь, так мало знает и видит его народ. На юге, в Киеве, попал он в народные
песни и на великокняжеские столы; его рушала, то есть разрезывала, сама великая княгиня, следовательно лебедя ели. Вероятно, оттуда, по преданию
и старому обычаю, перебрался он на столы великих князей и царей московских
и в народную современную речь, где слова лебедка и лебедушка остались навсегда выражением ласки и участия.

3) Мясо старых журавлей всегда сухо и довольно черство, но имеет весьма приятный вкус и запах дичины. Мясо же молодых отлично хорошо, мягко
и сочно. Журавли никогда не бывают жирны, даже перед своим отлетом, несмотря иногда на питательную хлебную пищу. Самый сытый осенний журавль
имеет только на своей хлупи тонкую пелену жира, лежащую двумя полосами,
да по небольшому куску сала подмышками, но во внутренности жиру бывает
довольно. Молодой жареный журавль, по-моему, очень вкусен; всего же пригоднее он для фарша в паштет и для окрошки. Старинные охотники, да и теперь охотники деревенские, дорожат журавлями за их величину: хотя мясо и жестковато, зато есть, что поесть [Аксаков 1966: 310].

Еще в сер. XIX в. лебеди были широко распространены «в долинах Суры, Хопра
<...> Медведицы, Усы, <...> Вятки» [Богданов 1871: 146]. Ср.: «Лет 30–40 назад
кликун был <...> обыкновенной гнездящейся птицей Симбирской губернии <...>
в пределах губернии кликуны <...> гнездились прежде, следы чего остались
в названиях многочисленных «Лебяжьих» озер» [Житков / Бутурлин 1906:
231-232]. К XX в. лебеди почти полностью исчезли из этих мест [Симаков 1914
1913: 44-75],

Вероятно, посылка «ловецких команд» выглядела так: «сентября въ 22 день
(1672 г. – Д. П.) по указу великого государя послан в Резанской уезд в село Дехтяное да Шацкого уезду в село Сасово сокольник Фома Долгинской да ястребник, да с ними стадной конюх, для ловли диких гусей; и о послушных памятях государев указ послан в Хлебной Приказ, велено тот отпуск учинить против прошлого 180-го году. Тому ж сокольнику на всякие росходы к ловле и на покупку диких гусей дано 15 рублев» [Дела Тайного Приказа 1907: 1603-1604]. Пойманные дикие птицы доставлялись в Москву. Для их содержания в самом городе и окрестных дворцовых селах были выстроены специальные Лебедные (птичьи) дворы. О наличии у нас в конце XVI в. «ручных» птиц, т.е. содержащихся в неволе, в садке, где кормят «руками» лебедей, сообщает Дж. Флетчер: «Из других птиц основные – лебедь, ручной и дикий (их весьма много), цапля, журавль» [Флетчер 1991: 35]. Судебнике 1550 г. упоминается «домовой лебедь»: «Цена птицамъ домовым: гусь 2 алтына; петух валышеной 2 алтына; курица 3 денги; утка грош; селезень 2 денги; голубь 2 денги; утка, которая сидит на кругу,
6 рублев; пава или пав 2 рубли с четвертью; лебедь домовой 2 рубли с четвертью» [Архив 1855: 82]. «Утка, которая сидит на кругу» – подсадная утка, специально дрессируемая для охоты [Рябов 1950: 84-89], ее стоимость сопоставима со стоимостью ловчей птицы по тому же «Судебнику»: «10. О птицах ловчых держаных: кречет красной 12 рублев; белой кречет 10 рублев; серой кречет 6 рублев; сокол 6 рублев; ястреб болшой 3 рубли; балобан 2 рубли; за ястребца или за чеглока рубль; за дерлика полтина».

Один, по-видимому, главный с точки зрения непосредственной доставки
птицы на кухни Кормового дворца, Лебяжий двор, находился непосредственно
около него – за кремлевской стеной. По неподтвержденным данным: «В XVII
веке, близ пруда в Нижнем Александровском саду, находился Лебяжий двор,
и в пруду плавали лебеди, которые предназначались для царского стола. Пруд
и Лебяжий двор были уничтожены в начале XVIII в. Память о них осталась в названии существующего здесь сейчас Лебяжьего переулка» [Сытин 1958: 162]1.
Эта информация, вероятно, была почерпнута у И. М. Снегирева, который,
без ссылки на источник, сообщал: «Лебеди величаемы были царскою птицею,
которая прославляется в народных песнях; они составляли почетное блюдо на
царских столах <...> От Лебединого двора, занимавшего прежде место у Ниротворцева дома у Каменного моста, и от Лебединого пруда самый переулок носит название Лебяжьяго» [Снегирев 1860]. Ср.: «Один из прудов, здесь (у Водовзводной и Боровицкой башен – Д. П. ) бывших, назывался Лебединым, потому что на нем плавали и береглись царские лебеди – первое кушание того времени. У пруда стоял Лебединый двор. Подле того места один переулок и теперь носит название Лебяжего» [Забелин 2014: 116-117]. Заметим, что с другой стороны стены, за Боровицкой башней, размещался «Куретный двор» Кормового дворца, где содержались, по словам Забелина, «куры, гуси, утки всякая другая птица» [Там же: 112].

Как выглядел такой двор, мы не знаем, но описания других подобных ему
учреждений дворцового хозяйства дают некоторое представление об его внутреннем устройстве: «Да к реке Яузе двор Птичей, огорожен на осмеро, а у них 12 ворота, на всех дворех по 7 анбаров мшеных, крытых дранью. На оном дворе: 144 гуся диких, 40 гусей да 24 гусыни Руских, 4 петуха Индейских, 84 курицы <...> под селцом же Княжчины на реке Яузе для диких гусей и уток сад, огорожен кругом забором 236 прясл, а в нем построено для зимнего времяни диким уткам 2 избы: одна изба на воде на сваях 6 саженъ, окно болшое, а въ нем решотка железная; другая жъ изба против ее на берегу 4-хъ сажен, а в ней печь муравленая, пол кирпичной, 4 окошка болших, а в нихъ решотки железные, промежь их переходы, а в ней 43 утки диких» [Дела Тайного приказа 1907]. То, что в этом тексте не упоминаются лебеди, не должно нас смущать, т.к. очевидно, что различия между дикими лебедями, утками и журавлями с точки зрения их отлова или охоты в XVI XVII вв. не было. 1 Ср. также: «Лебяжий переулок. Здесь упоминается в 1670 г. Лебяжий, Лебедчиков каменный с большим прудом двор, сгоревший в пожаре 1737 года...» [Мартынов 1881: 106-107].

На плане «Кремленаград», датируемом ок. 1600 г., мы видим пруд между
Боровицкой и Беклемишевской башнями. На восточном берегу этого пруда показаны два домика, один из них с навесом (?). Заметим, что это единственные
сооружения, показанные на этом плане за периметром кремлевских стен, исключая, конечно, Красную площадь и Васильевский спуск [Памятники архитектуры 1983].

«Сигизмундов план» 1610 г. [Скворцов 1913; Бартенев 1912] показывает
огражденный забором большой двор с постройками у Боровицкой башни. К сожалению, реки Неглинной нет на этом плане, но очевидно, что двор находится
рядом с Боровицкой башней. На «Несвижском» (1611 г.) плане Москвы [Александрович 1976], мы видим огороженную забором территорию на западном берегу пруда (Яузы), с какими-то строениями около забора.
На плане Москвы Олеария 1630-х гг. [Олеарий 1996: 165-166] на западном
берегу пруда, на пустом месте, показан прямоугольный двор в ограде. Внутри,
с трех сторон, вдоль ограды изображены небольшие постройки.
На плане Москвы 1638 года Мериана [d’Avity 1638] мы видим западный
берег пруда, почти полностью огороженный деревянной оградой, к которой примыкает прямоугольная выгородка. У начала Боровицкого моста, у башни, изображены строения (домик). Точно также изображена эта территория и на «Годуновском плане» Москвы [Назаревский 1914] и на т.н. «Петровом чертеже»
[Молева 1997]2. На плане Москвы Августина Меерберга 1660-1661 гг. под № 45 «Лебединый пруд» показан пруд на устье Неглинной. У Водовзводной башни, на берегу пруда нарисованы домики и такие же – по берегу вдоль Боровицкого моста [Памятники архитектуры 1983].

Нет сомнений, что «Лебяжий двор» у Кремля достоверно существовал
в XVII в. Можно осторожно предположить, что «Лебяжий двор» в Москве,
у Боровицкой башни, был устроен ранее, в XVI в. Удивительно, что он не упоминается в письменных источниках, описывающих хозяйство «Дворца», в таких, например, как сочинение Г. Котошихина или «Делах тайного Приказа». Не
упоминает о них и И. Е. Забелин в своих работах, посвященных жизни царей,
хотя и говорит о лебедях и Лебяжьем дворе в коротком исследовании о царских
зверинцах [Снегирев 1860]. Когда был создан кремлевский «Лебяжий двор», не
совсем ясно, но, например, в самом начале XVII в. или, возможно, ранее, как
минимум, в последней четверти XVI в. Лебяжий двор был устроен в Борисовом
городке – великолепной загородной резиденции Бориса Годунова, бывшей,
по-видимому, ранее дворцовым селом: «А ниже того места на лугу бывал Лебя2

Вокруг истории этого плана существуют разночтения. Н. М. Молева в книге «Москвы ожившие придания» относит его к периоду между 1597 и 1599 годами, а первое издание датирует 1662 годом, указывая на второй том «Космографии» Блавиана, изданной в Амстердаме. В книге «Архитектурные ансамбли Москвы XV‒начала XX веков» под редакцией Т. Ф. Саваренской он относится к началу 1600-х годов и считается впервые изданным Г. Гарритсом
в 1613 году (https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Moscow_1662_Atlas_Maior.png).

Как пишет И. Е. Забелин, «В Семеновском и Измайловском потешных дворах содержали разных редких, диковинных птиц отечественных и чужестранных. Там были лебеди, китайские гуси, павлины, английские куры, гуси и утки, цесарки и пр., которых старались у нас акклиматизировать. <...> За лебедями ходил лебедчик» [Снегирев 1860]. Возможно, что в Измайловe лебеди содержались на «Птичьем дворе» на берегу Лебедевского пруда [Чернов 2008: 62-63]. По словам А. Малиновского, это был «птичей двор. Лебедей, павлинов, гусей, уток и разных охотничих кур было там 484» [Малиновский 1821].

Мы встречаем указание на существование Лебяжьего двора в селе Преображенском: «Позади дома расположен хорошенький сад (с прекрасным прудом) <...> Кроме того, там было все, что нужно для небольшего поместья, как-то: куры, каплуны, гуси, редкие утки, индейки, лебеди, журавли, павлины и другие
птицы» [Берхгольц 2018: 510]. Около дворца находилась Лебяжья березовая
роща, а на другой стороне Яузы – Лебяжий пруд, в котором разводили лебедей
[Бугров 2004].

В селе Воздвиженском в конце 1670-х гг. «числились государев двор с Воздвиженской церковью; двумя прудами с каменными плотинами, в которых водились щуки, лещи, язи, окуни, плотва и плавали лебеди; дворы дворцовой администрации: приказчиков, прудовых сторожей, лебедчиков, воловиков <...> По
переписным книгам 1646 г. в Воздвиженском было два двора сторожей при государевом дворце, два двора прудовых сторожей, 65 дворов крестьян» [Исторические материалы 1886].

Мы полагаем, что дикие птицы (лебеди и гуси) содержались в «Лебяжьих»
и «Птичьих» дворах дворцовых сел и при надобности доставлялись в Москву,
на «Лебяжий» двор у Кремля. Распоряжения об этом могли выглядеть приблизительно так: «Декабря в 22 день по указу великого государя велено прислать на Оптекарской двор ис Степановского к празнику Рожества Христова 34 гуся да 100 уток живых. Память о том Приказу Тайных Дел подьячему Данилу Полянскому дана <...> Декабря въ 24 день <...> на Оптекарской же двор велено прислать из Осеева 10 кур Индейских декабря к 25-му числу; и указ о том къ Юрью Лутохину послан <...> Генваря въ 17 день послана память в село Чашниково
к Никите Непоставову, велено села Чашникова, со крестьян собрав оброчныхъ
150 кур Рускихъ живых, прислать къ Москве на Обтекарской двор генваря къ
18-му числу за 5 часов до света» [Дела Тайного Приказа 1907].

Возможно, что, минуя московский «Лебяжий двор», птица в виде полуфабриката доставлялась из подмосковных птичьих дворов прямо во дворец: «Декабря въ 8 день <...> Того ж числа послана память в Домодедово, велено в Домодедовской волости и в селе Ермолине за племянными оставить к Светлой неделе
на убой кур Индейскихъ и гусей и уток по 50, а досталных велел кормить, а покормя побить; а побитыхъ гусей и уток крылье отсекать на вабила, а перье и пух збирать вместе, так ж и потрохи вязать порознь. А учиня прислать все на Оптекарской двор к прaзднику Рожества Христова» [Дела Тайного Приказа 1907].
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 25
«Вабило» – приспособление для охоты с хищными птицами. Представляет
собою соединенные вместе кожаным элементом два крыла птицы на веревке
[Забелин 1957].

Лебяжьи дворы обслуживали специально обученные люди – «лебедчики».
Мы знаем, что в Новгороде, в период шведской оккупации в 1611–1617 гг. существовал садок, где содержались пойманные дикие лебеди. Они периодически подавались на стол шведского губернатора Новгорода Якоба Понтуса Делагарди, а их убыток восполнялся поимкой новых птиц, за которых «лебедчик» Тренка Якольцев получал вознаграждение. Птица кормилась зерном (овес) из казны.

Судя по документу, в садке постоянно пребывало 10-20 лебедей [Löfstrand /
Nordquist 2005: 152]3. Мы знаем о существовании в 1617 г. в Новгороде «дворцовых доходов с рыбных и с лебединых и с утячих ловель» [Опись Новгорода 1984/1: 137; II: 254].

По-видимому, для ухода за такой птицей требовалась определенная квалификация, о чем косвенно свидетельствуют документы середины 1660-х гг. – указ царя от 17 марта 1664 года о найме «в украинных городах черкас, умеющих водить всякую животину и дворовых птиц» [Саляев 2011: 148] и распоряжение
1665 г.: «да потому ж промышлять огородниками, скотниками, и которые умеютъ птиц водить лебедей, гусей, утят, кур Индейских и Руских, и прислать их
к Москве ж» [Дела Тайного Приказа 1907: 1166].

Подробности жизни таких дворов, передачи птицы с одного двора на другой, мы можем увидеть из писем приказчиков Б. И. Морозова своему боярину:
«Да по твоему государеву указу собрано <...> да два гнезда гусей. А кормили г.,
в саду 2 недели; а овес, г., и вода перед ними безпристани была а <...> не отъелись, что вешнея дела, дерутца на волю. А достальных г., осталось в саду трое гусей за тем и не послано, что отъядаюца худо» [Акты хозяйства 1940: 215],
«что отпущено с ним с Москвы <...> да 40 гусей, да 39 уток, да 3 лебедя. И лебеди г., и гуси и утки против памети приняты все сполна» [Там же: 180].
Нет никаких сомнений, что «лебеди на блюде» на великокняжеском пиру
стали известными благодаря детальному рассказу Сигизмунда Герберштейна
[Барбаро и Контарини 1971: 231]4. Он дважды (в 1517 и 1526 гг.) побывал в Москве и написал книгу, впервые напечатанную на латыни в 1549 г. и ставшую на
150 лет базовым источником знаний иностранцев о России. Эта книга сразу же
была переведена на немецкий (перевод 1557 г. сделан автором и отличается от
латинского текста Herberstein 18555) и итальянский языки и неоднократно переиздавался вплоть до нашего времени. Существует четыре издания С. Герберштейна на русском языке [Герберштейн 1866; Герберштейн 1908; Герберштейн
2008].

Мы приводим те фрагменты, где говорится о лебедях (в переводе И. Ано3 Благодарю А. А. Турилова за указание на этот источник. 4 А. Контарини, которому принадлежит самое раннее упоминание о великокняжеском угощении, описывает пир у Ивана III в 1477 г. очень кратко и без представления блюд. 5 Autobiographie S. Herbersteins. Hrsg. Th. Karajan, [in:] Fontes rerum Austriacarum. Abt. 1.
Wien.1855. Bd.1. S. 67 -396., сделанном только с латинского издания 1556 г., они названы «журавлями») по последнему изданию 2008 г., в котором напечатаны латинские и немецкие тексты и уточненный перевод:

1) Наконец стольники вышли за кушаньем [снова не оказав никакой чести
государю] и принесли водку, которую они всегда пьют в начале обеда, а затем
жареных лебедей, которых в мясные дни они почти всегда подают гостям
в качестве первого блюда. Трех из них поставили перед государем; он проколол
их ножом, чтобы узнать, который лучше и предпочтительнее перед осталь-ными: после чего тут же велел их унести. Все сейчас же вышли в том же порядке,
в каком вошли, и положили разделанных и разрезанных на части лебедей на
меньшие блюда, по четыре куска на каждое. Войдя, они поставили перед государем пять блюд остальные же распределили [по чину] между его братьями,
советниками, послами и другими. При государе стоит человек, который подает ему чашу; через него-то государь и посылает отдельным (лицам) хлеб
и другие кушанья. Государь обыкновенно дает отведать предварительно кусочек стольнику, затем отрезает от разных кусков и про-бует, после чего посылает брату или какому-нибудь советнику или послам одно блюдо, от которого
кушал сам.

2) Затем стольникам велят идти за кушаньями. Между тем приносят водку, которую они обычно пьют перед едой. По мясным дням на первое всегда
подают жареных лебедей; из них два или три были поставлены перед великим
князем, который ткнул в них ножом, чтобы узнать, который мягче и нежнее.
Прочие стольники держали свои блюда с лебедями в руках. Потом государь велит убрать поставленных перед ним, и с тем все они вместе выходят в двери.
Прямо пред дверью в залу стоит разделочный стол, на нем лебедей разрезают
и на каждое блюдо кладут по четыре крыла или по четыре ножки (по два крыла и по две ножки – в «Автобиографии» ‒ Д. П.), а затем и прочее по их обыкновению. Затем стольники вносят блюда вновь и ставят перед государем четыре или пять из них, небольших, потом – его братьям, его старейшим советникам (для остальных предназначены грудки и гузки в «Автобиографии» ‒ Д. П.), потом – послам, а затем и остальным. Государь же выбирает (нежные) куски, отрезает от каждого, подзывает своего стольника и дает ему одно блюдо, чтобы тот отнес его одному из его братьев, еще одно - его старейшим советникам, потом послам. Кому такое присылается, тот встает, и встают все остальные, дабы почтить его; он благодарит государя и других наклонением головы (в немецком переводе ‒ Д. П.) [Герберштейн 2008: 559].

3) Когда мы начали есть жареных лебедей, они приправляли их уксусом,
добавляя к нему соль и перец [это у них употребляется как соус или подливка].
Кроме того, [для той же цели] было поставлено кислое молоко, а также соленые
огурцы, равно как и сливы, приготовленные таким же способом, (или сливы (?),
которые они хранят в течение всего года (в немецком переводе ‒ Д. П.) это
стоит на столе в течение всего обеда. Тот же порядок соблюдается при внесении других блюд, за исключением того, что они не выносятся обратно, как
жаркое (лебеди – в немецком переводе ‒ Д. П.) [Герберштейн 2008: 561].
Герберштейн описывает подачу лебедей как двухчастную процедуру. Сначала
некоторые целые тушки лебедей на больших блюдах приносят великому князю,
который пробует их все, выбирая лучшие. В это время другие лебеди остаются
на руках у стольников, которые после выбора их уносят и на разделочном столе
в соседнем помещении разрезают на порционные куски, перекладывая на
«меньшие, небольшие, блюда» (тарелки?), укладывая на каждое по четыре куска (по четыре крыла, четыре ножки или по два крыла и по две ножки). Грудки
и гузки раскладывают по другим блюдам (тарелкам). Великому князю подается
четыре или пять таких блюд с лучшими частями, другие ставят перед его братьями и боярами и послами. Остальные участники пира получают менее качественные куски птицы. Большое количество блюд, которые подавались великому князю, очевидно, связано с тем, что не ел их все, но отсылал со стольниками другим участникам пира. В качестве приправы использовались стоявшие на столе перец и уксус, а также кислое молоко, соленые огурцы и сливы. Герберштейн утверждает, что жареные лебеди всегда подаются первым блюдом в скоромные дни.

Каким образом Герберштейн понимал, что перед ним – жареные лебеди?
Есть только два варианта объяснения: 1. Императорскому послу изустно объявлялось название блюда; 2. Лебеди подавались в перьях или с головой, хвостом и крыльями. Комментируя первый вариант, приведем фрагмент описания приема у конюшенного Б. Годунова имперского посла Н. Варкоча в 1595 г.:

1) В переднем покое сидели наши приставы и все мы. После совещания
польский переводчик позвал нас опять туда, и Борис Федорович дал знать через
него г. послу, чтобы он откушал у него хлеба-соли. Затем мы отправились
в наше помещение. Когда пришли туда, были уже приготовлены столы: Годунов прислал г. послу 100 кушаньев, все на серебряных блюдах, и разного рода
напитков, меду, вина, также много кубков и серебряных кружек. Все эти кушанья и напитки подносились г. послу в прежнем порядке, как и на велико-княжеском обеде, и п р и к а ж д о м к у ш а н ь е и л и н а п и т к е б ы л о с к а -
зано его название (разрядка моя – Д.П.). После того обедали до поздней
ночи, а тут все разъехались по домам [Гизен / Гейс 1991: 155].

2) Спустя полчаса потом приехал Великокняжеский кравчий князь Андрей
Андреевич Телятевский и тотчас же за ним прислано 150 кушаньев, все на серебряных блюдах, накрытых такими же блюдами. Кравчий велел подносить их
одно за другим, потому что мы еще не садились за стол, и п р и к а ж д о м
сказывал, что это за кушанье (разрядка моя – Д.П.). В переднем покое сидели наши приставы и все мы. После совещания польский переводчик позвал нас опять туда, и Борис Федорович дал знать через него г. послу, чтобы он откушал у него хлеба-соли. Затем мы отправились в наше помещение. Когда пришли туда, были уже приготовлены столы: Годунов прислал г. послу 100 кушаньев, все на серебряных блюдах, и разного рода напитков, меду, вина, также много кубков и серебряных кружек. Все эти кушанья и напитки подносились г. послу в прежнем порядке, как и на Великокняжеском обеде, и п р и к а ж д о м кушанье или напитке было сказано его название (разрядка моя – Д.П.). После того обедали до поздней ночи, а тут все разъехались по домам [Варкоч 1874: 19, 21].

Однако нам кажется более правильным второй вариант объяснения. Ср.:

1) Спустя немного времени опять явились те, которые встречали нас на
дороге, принесли съ собой роскошную царскую трапезу изъ 50-60 блюд разнообразных, превосходных яств. Их несли монастырские служители, стрельцы. Вошел казначей, поклонился и остался внутри (дома), а его уполномоченные стояли вне вместе с писцом, который держал в руках список и читал: начал перечислением хлебов, а потом перечислял блюды с кушаньем по их сортам, выкрикивая громким голосом: «блюдо такое-то с такой-то рыбой» – одно
за другимъ, с величайшей точностью и подробностями. Его вносили внутрь
и казначей подавал собственноручно: сначала черный хлеб, потом разные сорта белаго, затем блюдо за блюдом, при чемъ он говорил: «архимандрит и прочие отцы подносятъ твоей святости, блаженнейший, то-то и то-то и т.д. до
конца, как это установлено, в величайшемъ порядке, пока не покончил с кушаньями, после чего начал подносить напитки в больших оловянных кувшинах: разные сорта меда и пр. [Путешествие антиохийского патриарха 1898: 25].

2) После полудня нас пожаловали пищей и напитками с царского стола, но
не «угощением», чтобы мы веселились по случаю рождения царевича. Пища состояла из мяса и выпечки, разных напитков, соусов и супов, жареной дичи, кусков лося и оленя, лебедей, гусей и журавлей [Витсен 1996: 159].
Сохранилось несколько описаний царских пиров, относящихся к 2-й пол.
XVI в. Наиболее ранним, после Герберштейна, является рассказ Ричарда Ченслора, которого Иван Грозный принимал в конце 1553 – начале 1554 гг. Рассказ Р. Ченслора, несомненно, принадлежит очевидцу и участнику пира. Его описание царского дворца (довольно скептические) и пира – наполнены подробностями, отсутствующими у других иностранцев. В приведенных ниже текстах разрядкой отмечены детали, отсутствующие в рассказе Герберштейна:

«Тогда вносят царское угощение из лебедей, нарезанных кусками (разрядка
моя – Д. П.), каждый лебедь на отдельном блюде. Великий князь рассылает их
так же, как хлеб, и подающий говорит те же слова, как и раньше. Как я уже сказал, кушанья подаются без определенного порядка, но блюдо за блюдом»
[Ченслор 1937: 59]. Ченслор описывает порционно нарезанных лебедей. Оче-
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 29
видно, что в таком случае на пиру подавали просто жареную птицу, разрезанную и разложенную (вероятно, тушку целиком) на блюда.

Рассказ Климента Адамса, спутника Ченслора, отличается указанием на
возраст подаваемой птицы: «Когда подношения кончаются, входит придворный
в сопровождении прислужников и, поклонившись князю, ставит на стол на золотом блюде молодого (разрядка моя – Д. П.) лебедя (cignellum ); чрез полминуты снимает со стола и отдает кравчему с семью товарищами, чтобы нарезать кусками. Потом блюдо ставится на стол и предлагается гостям с прежней торжественностью» [Адамс 1838: 53].

Определить возраст лебедя, не попробовав его, не представляется возможным. Вероятно, это тоже объявлялось изустно, ср. мнение А. Дюма-старшего о
молодых лебедях: «Но с точки зрения кулинарной, он никогда не занял бы свою
позицию, если бы мясо молодого лебедя, особенно дикого, не было более нежным и вкусным, чем мясо наших лучших перепончатых птиц» [Дюма 2006: 343].

Даниил принц фон Бухау был на пиру у Ивана Грозного в 1576 г.: «Затем все
стольники (dapiferi), выступая по порядку и постояв немного пред столом своего
государя, снова выходят и приносят изжаренных, но не разрезанных еще, лебедей на тарелках и, показав их, опять уносят <...> Немного спустя стольники
приносят разрезанных уже, разложенных по частям в меньшие блюда и приправленных луком лебедей, и предлагают их своему государю. Отведавши, он
пересылает некоторые части своим вельможам и нам» [Бухау 1877: 56].
Петр Петрей сообщает о несколько ином порядке подачи лебедей при этом
он утверждает, что «жареный лебедь» был статусным, престижным блюдом:

1) После того раскладываются и подаются кушанья по пяти блюд разом;
их подают великому князю, потом посланникам, советникам и другим, в том
порядке, как они сидят и в каком уважении у великого князя. Затем приносят
разные напитки, рейнские, испанские и французские вина, разные меда и пиво
и потчуют ими гостей. После того стольники приносят несколько жареных
лебедей для великого князя; он сам дотрагивается до них ножом и пробует,
которые лучше изжарились, разрезает их на малые куски и посылает советникам и послам, если эти сидят за столом, причем стольник говорит им: «Великий князь всея Русии пожаловал вас сим и просит, чтобы вы кушали», – они
благодарят, встают, снимают шапки, наклоняют головы и говорят: «Дай,
Боже, счастья и здоровья нашему милостивому великому князю!»
Когда великий князь начнет есть какое-либо кушанье, кравчий берет уксус,
перец и немного соли и кладет все это на блюдо, в которое великий князь обмакивает и ест. То же самое делают и приставы для посланников и соблюдают
все русские за обедом, потому что все кушанья у них готовятся без соли [Петрей 1997: 403-404; Лимонов 1998]6. 6 Петр Петрей жил в России в 1601-1605 гг. См.: Петрей 1997: 403-404; Лимонов 1998. Об использовании им разных источников, в т.ч. и Герберштейна – С.109.

2) На своих пирах и вечеринках москвитяне употребляют вдоволь кушаньев и напитков, так что часто велят подавать до 30 и 40 блюд, как рыбных,
так и мясных, особливо же студеней и сладких пирогов, также жареных лебедей, которых если не бывает когда, хозяину тогда не много чести [Петрей 1997:
420].

Возможно, что иногда вместо лебедей подавали журавлей, хотя гость мог
и перепутать, особенно в таком контексте:

1) Вскоре прибыл пользующийся большим уважением князь Петр Семенович Прозоровский-меньшой с «царским столом» угостить посла. Стол накрыли
белой скатертью и поставили тарелку, нож и вилку, три-четыре пустых кувшинчика, все из серебра, но металл так потемнел, что едва был похож на серебро <...> Посол повелел помолиться перед едой, но русский помешал, сказав, что это он может делать у себя за собственным столом, эта же пища царская, которая уже благословлена. Первым блюдом был жареный гусь, около
него стоял шафрановый соус. Одно за другим было подано 70 блюд, которые
мы все попробовали. Выпечка была вкусная, но мясо было так сильно нашпиговано чесноком, луком, лимонами и маринованными огурцами, что наши языки не выдерживали. Все было холодное как лед. Среди всего был старый жесткий жареный журавль, много соусов, а в них куски курятины, нашпигованные круглыми жареными шариками, и т.д. и т.д.; короче – вся пища, никогда не виденная у нас [Витсен 1996: 100].

2) Лета 7192 Июня въ 24 день <...> Въ указе В. Г-рей въ приказъ Болшого
дворца, къ боярину и дворецкому ко князю Василью Федоровичю Одоевскому
съ товарищи, изъ Посолского приказу, за приписью дьяка Ивана Волкова, написано: <...> указали послать своего, В. Г-рей, жалованья цесарскимъ посломъ
съ дворцовъ въ стола место питья и ествъ; а что какихъ питей и ествъ послано будетъ, и о томъ отписать для ведома въ Посолской приказъ къ тебе боярину ко князю Василью Васильевичю Голицыну <...> послано съ Сытного и съ Кормового и съ Хлебенного дворцовъ цесарскимъ посломъ на приезде и на отпуске
въ стола место питей и ествъ; а что какихъ ествъ и питей послано, и тому
роспись. На приезде: <...> съ Кормового: лебедь, жаравль, гусь, утя [Памятники дипломатических сношений 1862: 726].

Последнее упоминание о лебединой подаче в допетровское время содержится
в рассказе И. Г. Корба о присланном в 1699 г. имперскому послу от имени царя
обеде: «наконец, стали разносить кушанья, среди жарких был даже лебедь»
[Корб 1906: 85].

Из русских источников известно, как и что подавали иностранным послам
на стол. Имперскому послу бургграфу Аврааму фон Донау в 1597 г. подавали
«c Кормового Дворца: лебедь на восмь блюд, на блюде крыло лебяжья потроху» [Памятники дипломатических сношений 1852: 497]. Имперским послам
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 31
баронам Иоганну Жировскому и Себастьяну фон Блюмбергу в 1684 г. «послано
<...> по приезде и на отпуске в стола питей и еств <...> с Кормового: лебедь,
жаравль, гусь, утя» [Памятники дипломатических сношений 1862: 726].
Относительно упоминаний лебедей на царском столе во время приемов послов существует одна проблема. Судя по записям о порядке царских пиров
в посольских отчетах и воспоминаниях, жареные лебеди не всегда были обязательным блюдом. Упоминаний о лебедях, несмотря на совпадение описания церемоний на царском пире, нет ни у неизвестного английского дворянина, бывшего при дворе Ивана Грозного в 1557-1558 гг. [Описание России 1884: 15], ни
у Р. Барберини (1565 г.) [Путешествие в Московию 1842: 19-20], ни у Дж. Бауса
в 1583 г. [Баус 1884: 99], ни у Н. Варкоча (1593 г.) [Описание путешествия 1991:
159], ни у дона Хуана Персидского (Хосейна Али-бека Байата, 1599-1600 гг.)
[Путешествие персидского посольства 1991: 181], ни у Георга Паэрле (1606 г.)
[Паерле 1859: 190], ни у В. Х. Гилденлеве (1642 г.) [Известие о поездке 1867:
12], ни у Ф. Гундулича (1655 г.) [Путевой дневник 1869: 155].

Однако, возможно и другое. Мы не находим упоминания о лебедях и у польских послов (1667 г.), приехавших в Москву утвердить мир, после окончания
русско-польской войны 1654-1667 гг. [Исторический рассказ 1991: 332-333]. Однако этом случае мы имеем счастливую возможность проверить достоверность сообщения. Еще в 1854 г. был издан «Чиновный список, составленный по указу 21 ноября 7180/1671 года, в Приказе Большего Дворца, посольским столам и разным произведенным выдачам польским послам в 7176/1667 году от приезда их до отпуска» [Чиновный список 1854: 400-444]. Из него мы с удивлением узнаем, что, на пиру после «подтверждения» мирного договора 12 ноября 1667 г. в Грановитой палате «в столовое же кушанье про Великого Государя приказных еств подавали <...> лебедь жаркой под скрыльи <...> да сверх приказных еств в стол и на подачи: 2 лебедя жаркие» [Чиновный список 1854: 420]. Кроме того, достоверно известно, что посол С. К. Беневский (глава посольства) получил в первой подаче «крыло лебяжье», посол Ц. П. Бжостовский – «ходило лебяжье» в третью подачу, а королевский дворянин М. Карнитцкий – «лебяжью охлупь» [Там же: 423-424]. Перед этим, 20 октября 1667 г., после официальной церемонии вручения «королевских поминков» со стольником Н. И. Шереметьевым на Посольский двор был послан «стол» от царя, в состав которого входили «лебедь под скрыли, жаравль под шафранным взваром жаркой <...> потрох лебяжей в обертках» [Там же 1854: 404-405].

Думаем, что по принятой процедуре посылки царем лучших частей лебедя
почетным гостям, послы и получили в «подачах» крыло и «ходило». Таким образом, отсутствие упоминаний о подачах лебедей не обязательно должно означать их действительное отсутствие. Ответ на вопрос, «почему основная масса упоминаний о лебединых «подачах» находится в посольских отчетах или рассказах иностранцев, на наш взгляд очень прост. Документов о «меню» повседневной царской еды, кроме официальных приемов в честь послов, очень мало.

Их перечень фактически ограничен «Росписью царских кушаний 1610-1613 гг.»
[Акты исторические 1841], созданной, вероятно, для того, чтобы ознакомить королевича Владислава с обычаями русского двора, и «Росписью столовому кушанью для царевичей и Натальи Кирилловны» с перечнями блюд [Роспись столовому кушанью 1861: 345-348], а также, в какой-то степени, перечнем блюд
боярина Б. И. Морозова [Росписи кушанью 1850: 31-34]. Весьма вероятно, что
именно подача лебедей (журавлей, цапель) составляла главное отличие церемониального пира от повседневного [Юзефович 1977: 336].

Как нам кажется, «народное» представление о «жареном лебеде», непременном атрибуте роскошного пира или царского пира – эквиваленте высшей
формы кулинарного богатства и изысканности, сложилось уже ко 2-й пол. XVII в.
Протопоп Аввакум в 1670-х гг. (до 1676 г.) говорит о лебедях как о характерной
черте греховной роскошной жизни: «любил вино и мед пить, и жареные лебеди
и гуси и рафленые куры» [Аввакум 1960: 148].

В сатирическом сочинении XVII в. «Сказание о роскошном житии и веселии» лебеди упоминаются как элемент сытой и богатой жизни: «А на них колобы и колачи, пироги и блины, мясные части и кисель, рыбные звена и ухи, гуси
жареныя и журавли, лебеди и чапли и индейскии куры, и курята и утята, кокоши
и чирята, кулики и тетеревы, воробьи и цыплята, хлебы ситныя и пирошки,
и сосуды с разными напитками» [Русская демократическая сатира 1977: 32].
В былине «Алеша Попович и Тугарин Змеевич», записанной во 2-й пол. XVII в.,
мы читаем: «И приходит день к вечеру, а уже идет пир на вечере, подадут еству
девятую лебят белою» [Былины XVII-XVIII 1960: 132], cр. Также в комментарии
к первому изданию «Слова о полку Игореве» находим: «у князя у Владимира
было пирование почетное <…> вполсыта баря наедалися, вполпьяна баря напивалися, последняя ества на стол пошла, последняя ества лебединая» [Былины XVII-XVIII 1960: 250]. Проникновение этого образа в «народную» литературу, как нам, кажется, косвенно свидетельствует о том, что подача лебедей в XVII в. была привычной практикой на царских пирах, причем лебеди были «маркирующим» блюдом высшей степени церемониальной роскоши.

Наверное, статус этих «царских» птиц (лебедей, цапель, журавлей) как дорогих охотничьих трофеев нашло отражение в поговорках «Журавль не каша, еда не наша», «Соколу лебедь не в диво» [Старинные сборники 1899: 195]. Высокий статус лебедя фиксирует и источник нач. XVII в., несомненно, отражающий реалии предыдущего столетия. В «Словаре – дневнике» из записной книжки Ричарда Джемса (1618-1619 гг.) мы встречаем следующий текст, названный Б. А. Лариным «скоморошьей пародийной попевкой»: «гуси – крестьяне, стучки – попы, лебеди
– дворяне, жэравли – разбойники, тетери – (г)лухоманы, вши – попадьи» [Ларин
1959].

Известно еще одно фольклорное произведение, изображающего в аллегорических образах птиц представителей русского общества XVII–XVIII веков. Нам кажется, что оно отвечает по смыслу и форме (хотя и не по размеру) фрагменту из «Словаря» Р. Джемса:

Гой еси ты, малая птица <...>
Скажи нам всю истинную правду <...>
Кто у вас на море большие,
Кто у вас на море меньшие?.
Повещает малая птица <...>
Орел на море – воевода,
Перепел на море – подъячий,
Петух на море – целовальник,
Журавль на море – водоливец <...>
Чиж на море – живописец,
Клест на море – портный мастер,
Сова у нас на море – графиня <...>
Гуси на море – бояра,
Утята на море – дворяне,
Чирята на море – крестьяне,
Воробьи на море – холопя,
Лебеди на море – князи,
Лебедушки на море – княгини,
Желна у нас на море – трубачей,
Ворон на море – игумен <...>
Грачики на море – старцы,
Галочки – старочки, черьнички,
Ласточки – молодички,
Касаточки – красные девочки,
Рыболов на море – хорчевник,
Дятел на море – плотник,
Сокол у нас на море – наездник <...>
Кулик на море – россыльщик,
Кокушка та – вздорная кликушка,
Блинница на море – цапля,
Чечет – гость торговый,
Сорока – то у нас щеголиха [Былины XVII-XVIII 1960: 215-216, 301].

Хорошо заметно, что лебеди в этом иерархическом описании занимают высшую
ступень дворянской иерархии – они названы «князьями» и сравнимы только
с орлом, занимающим высшую административную должность – «воевода».
Представляется возможным попытаться хотя бы частично реконструировать «подачу лебедя». И. Е. Забелин переиздал «Роспись царским кушаниям»
(1610-1613 гг.) [Акты исторические 1841: 426-438; Коваленко 1988: 179-183]7,
снабдив ее своими комментариями. В интересующем нас месте читаем: «На Ве7 На рукописи имеются польские названия: «Register potraw Moskiewskich», «Obiad
Wielkonocny Cara Moskowskiego». По мнению издателя, о. Иоанна Григоровича, этот документ составлен «по вызову Польского правительства, чтоб ознакомить нового королевича Владислава с учереждениями и обычаями Русских» [Акты исторические 1841: 8]. Рукопись находилась в коллекции актов, вывезенных С. В. Соловьевым из Швеции в 1837-1841 гг.

Государю подавали ествы: 1) Три лебедя, а к лебедям на скрыли (на
вскрылья, возле вскрылий или крыл). 2) Три перепечи; а в них 12 лопаток муки
крупичатые, 60 яиц, да от тех лебедей. 3) Потрохи. А к лебедям во взвар и в потрохи 45 золотников шафрану, 3 ковша бастру (вина), да в потрохи ж 18 частей
говядины» [Забелин 2014: 918]. Очевидна ошибка исследователя, опубликованный текст подлинника выглядит так: «Ествы. Три лебеди, а к лебедем наскрыли три перепечи а в них 12 лопаток муки крупичатые, 60 яиц, да от тех лебедей потрохи. А к лебедям во взвар и в потрохи 45 золотников шафрану, 3 ковша бастру (вина), да в потрохи ж 18 частей говядины» [Акты исторические 1841: 426].Лебеди в этом документе упоминаются еще дважды: «В Оспожинской мясоед подается государю в стол: «Ествы: 2 лебеди, а к лебедем наскрыли 2 перепечи, а в них 6 лопаток муки крупичатые, 40 яиц, да во взвар 2 ковша бастру, от 2 лебедей потрох, а на лебеди во взвар и в потрохи лебяжьи 30 золотник шафрану, да в потрохи ж 12 частей говядины» [Акты исторические 1841: 429], и «На праздник на Рождество Христово Государю подается: <...> Про государя ж: Три лебеди, а к лебедем наскрыли три перепечи а в них 12 лопаток муки крупичатые, 60 яиц, 3 потрохи лебяжьи, а в них 18 частей говядины, да к лебедем во взвар и в потрохи 45 золотников шафрану, да во взвар же 3 ковша бастру» [Tам же: 434].

Как написано в «Росписи», на стол подавались лебеди под взваром (густым
соусом), состоявшим из бастра и шафрана, как основных составляющих. Взвар
– это по-видимому, доведенный до кипения состав из нескольких ингредиентов.
Ср.: «Взваривать что вскипячать, кипятить или варить до кипения <...> Взвар
муж. отвар, навар; вода, в которой распустилась часть того, что в ней варилось.
Взвар грудной травы, декокт <..> Взвар или взварец (яросл., костр.) говяжий
навар, подаваемый по обычаю на свадьбах; (вологод.) похлебка из отварных луковиц на квасу; Компот, сушеные плоды и ягоды, вареные и подслащенные изюмом или медом; такой же жидкий отвар, для питья, из сухой малины, изюма
и пр. Стоит град пуст, а около града растет куст, из града идет старец, несет
в руках ставец, в ставце то взварец, а во взварце то сладость; <...> В сиб. взварец
готовят на пиве, с черносливом, изюмом, имбирем, калганом, ино с сарачинским
пшеном; глинтвейн; смесь пива, вина, меда, с пряностями; варенуха, душепарка» [Даль 1882/I:192] «Взварить» <...> довести до кипения, вскипятить. Да
в сковоротке кравя масла взварит что бы скипело <...>»; «Взваривать» <...> Держать в кипящей жидкости. Смешати и вложте в горшечик <...> да замазати горшочик тестом и взваривати как водку чтоб упрело <...>» [СОРЯ XVI-XVII/2:
155]. См. также: «взвар», «взварец».
Под бастром скорее всего имеется ввиду сладкое вино (смешанное с сахаром) [Аникин 2009: 257].

Что такое «наскрыли» также достаточно понятно. В словаре В. И. Даля читаем: «Наскрылокъ – м. пск. твер. кость птичьего крыла, отвечающая локтю,
папороток» [Даль 1882: 483]. Сам собой напрашивается вопрос: если в тушке
лебедя уже есть два крыла, то почему составители цитируемых документов
специально отмечают наличие еще двух крыльев. Ответ представляется очевид-
ным – это дополнительные, декоративные крылья, придающие тушке образ живой птицы. Они должны были выглядеть как аналогичные элементы описанных
выше «вабил». Выражение «а к лебедем наскрыли три перепечи», возможно следует понимать как соединение тушки лебедя, украшенной крыльями («наскрыли»), хвостом (?) или головой с шеей (?), и «перепечи». «Перепечи» – высокие пироги, возможно, повторно ставившиеся в печь (Ср.: «перепеча» – род кулича, каравая, папушника» [Даль 1882: 72]. Н. М. Ковалев полагал, что «перепеча»: 1) сдобный кулич или каравай; 2) выпеченный из пресного сдобного теста постамент для подачи жареных лебедей» [Ковалев / Куткина / Карцева 2000: 490].

Мы полагаем, однако, что в данном случае перед нами – догадка талантливого
исследователя, а не результат использования письменных источников. Несомненно, «перепеча» – это пирог из пшеничной муки, который мог подноситься царской семье, ср.: подношение 14 боярынями царице Марии Ильиничне и царевнам 426 перепечь на Рождество в 1663 г. [Забелин 1862: 310] или готовиться к особым случаям: «а в трапезе на Велик ден перепечи привозные белые да калачи», «а в трапезе в понедельник перепечи привозные пшеничные белые и ржаные да рыба» [Устав Кириллова монастыря; цит. по: Судаков 1998: 90]. Ср.: «Апреля в 22 день, во святую и великую неделю Пасхи, к святейшему Патриарху была присылка с перепечами от благоверныя великия Государыни Царицы и великия Княгини Наталии Кириловны, и от благоверных Государынь
Царевен приходил с перепечами» [Записки некоторым обрядам 1788: 316]. Перепечи являлись традиционным свадебным блюдом, используемым в начале
свадьбы [Домострой 1990: 91, 92, 94]. Вероятно, речь идет о фигуре лебедя (фазана, утки, индейки и т.д.), устанавливаемой на пироге с высокими боковыми стенками и начинкой, вроде тех, которые любят показывать на современных гастрономических реконструкциях в Европе и которые изображались на натюрмортах голландских художников 1-й четв. XVII в. П. Брейгеля Мл., Ф. Франкена II, Д. Тениерса Мл., Г. Верворна, П. Клеша и др.: шея и голова укреплялась на лучинкe, воткнутой в корку, хвост
и крылья втыкались по краям пирога, между стенками и начинкой.

Сoвершенно очевидно, что «потрох лебяжий» «от тех лебедей», «от 2 лебедей» смешанный (?) с говядиной и шафраном связан (как начинка?) с лебедями
или перепечей. Остается неясным, имеет ли это соединение (в виде фарша?)
отношение к лебедям или перепечам. Была ли начинкa у перепечей, до конца не
ясно, в «Росписи» указываются и просто «перепечи». Интересно, что соединение «лебедя» и «потроха лебяжьего» характерно и для перечня блюд
в сложносоставном литературном блоке, находящeмся в некоторых рукописях
«Домостроя» под № 64 «Книги во весь год, что в столы еству подают», датировка которого неясна, но, по-видимому, приводимые здесь блюда актуальны для
2-й пол. XVI в.: «С Велика дни в мясоед в стол еству подают лебеди, потрох
лебежеи, жаравли, чапли, утки, тетереви, ряби <...> С Петрова дни в мясоед
в стол еству подают. Лебеди, потрох лебяжеи, жаравли, чапли <...> В Оспожын
мясоед в стол еству подают: лебеди, потрох лебежеи, жаравли, чапли, утки <...>
В Великои мясоед после Рожества Христова в стол еству подают: лебеди, потрох
лебежеи, гуси верченые, тетереви, куропоти, ряби» [Домострой 1990: 83-85].
В другой части этого сочинения, выделенной подзаголовком «Книги ин перевод
во весь год столовые еству подают <...>», читаем: «В Госпожин мясоед <...>
С Покрова: подтрох лебяжеи с шафраном с тапешками, шеика лебежья с шафраном, а кладетца по ней тапешки, а по нашему, тапешки – колач в масле пряжен ломтями. А гусь дикой так же даетца, что и лебедь; да гусь кормленои даетца с Покрова, жаравли под зваром с шафраном дается с Покрова, чапля под зваром с шафраном <дается> с Покрова, утка верченая с простым зваром дается с Покрова <...> В Великоденскои мясоед в стол ествы подают: лебеди, потрох лебежеи, жаравли, чапли, утки, тетереви, ряби <...> В Петров мясоед в стол подаетца: лебеди, потрох лебежеи, жаравли, чапли, утки» [Там же: 89-90]. Здесь
упомянуты еще два блюда – «потрох лебяжей с шафраном с тапешками» и «шеика лебежья с шафраном, а кладется по ней тапешки», причем разъясняется, что
«по нашему, тапешки – колач в масле пряжен ломтями». Ср.: Тапешка (кур.)
– хлебная лепешка [Даль 1882: 400].

1) С самого Оспожина дни промеж говейна, до Семенова дни <...> лебедь
медвенной, в взваре, под шафраном [Яковлев 1867, 176].

2) В Петров мясоед в стол еству подают лебедь под зваром с шафраном;
а дается лебедь на шесть блюд; а потрох лебяжей: голова дается на два блюда,
папоротки на два блюда, ножки на два блюда, и всего потрох лебяжей дается
на шесть блюд; и обоего лебедь и с потрохом дается на двенадцать блюд; журавли под зваром под белым под медвяным, дается на шесть блюд: два папоротка на два блюда, два ходила на два блюда, схабы да душка-блюдо, памяти-блюдо, чапля под зваром водяным, дается на пять блюд: крыле на два блюда, ходила на два блюда, хлуп на блюдо; гусь верченый дается с уксусе на три блюда: два папоротка на два блюда, два ходила на блюдо; тушка блюдо [Яковлев 1867: 181-182].

3) Потрох» – Так называются крайния части птицы, как то: голова, шея
и ноги, папаротки крыл, печенки и пупки. Приготовляют из оных похлебку, турты и фрикасе. Для похлебки очистив и разняв в куски варят потрох
в бульоне, приправляют петрушкою и белым перцем. После подбивают яичными желтками и лимонным соком. Таковым же образом приготовляют их
в фрикасе и турты [Словарь поваренный 1796: 138].

Проблема интерпретации разделки тушки лебедя для подачи составляет отдельный вопрос, рассмотренный М. А. Бобрик [Бобрик 2015: 46-48].
Неясность трактовок всех этих текстов, на наш взгляд, иногда может приводить к появлению описания парадного блюда царского стола в виде совершенно
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 37
экзотическом, не совместимом с кулинарной традицией и практикой: «Обычно
царский пир начинался с лебедя. Мелко рубленое мясо птицы запекали в форме
из ржаного теста, а затем на нее устанавливали фигуру птицы, выполненную из
теста или сахарной массы и раскрашенную под лимоны, шафран или огурец
(в желтый, оранжевый или зеленый цвета. Фигуру птицы могли покрыть настоящими перьями. Подавали лебедя с лебедиными яйцами («наскрылями») и взваром» [Топычканов 2014: 45]. Эти фантасмагории реализованы и в действующей музейной экспозиции в павильоне «Дворец Алексея Михайловича» в Коломенском.

Русские послы, по-видимому, обращали внимание на блюда и их подачу во
время пиров у иноземных государей: «А ествы были перед Максимильяном розные многие и урядные орлы, и павы, и гуси, и утки и великие птицы всякие
в перье золочены, и рыбная ества деланы киты и щуки и иные рыбы, и пироги
розными образцы золочены, еств с пятдесят, да овощей сахоров на тридцати на
пяти блюдех» [Посольство Афанасия Власьева 1852: 743-744].

Итак, рассмотренные выше материалы письменных источников позволяют
представить себе, о каких блюдах из лебедей идет речь в описаниях царских
пиров. Очевидно, что перед нами описания разных блюд, с разными приемами
подачи и разным символическим наполнением.

Первое блюдо можно условно назвать «жареный лебедь». Оно подавалось
великому князю или царю, который пробовал его, проверяя мягкость мяса и отсылал лучшие куски тем, кого хотел пожаловать – послам или ближним боярам.
По-видимому, птица подавалась в виде жареной тушки, без особых украшений.
Она нарезалась на порции, где парные части составляли одну порцию. Это блюдо имело церемониальный характер, оно часто подавалось в присутствии государя, который и осуществлял процедуру пробы и раздачи блюда.

Второе блюдо – это лебедь, также жареный, но украшенный приставными
крыльями (и, возможно, хвостом и головой) – «лебедь жареный наскрыли». Возможно, что второе блюдо – это только разновидность первого.

Третье блюдо – «лебеди, а к лебедем наскрыли перепечи», как нам кажется,
представляли собою «перепечю» (высокий пирог) с начинкой из лебединых потрохов и говядины. В этом блюде использовался «взвар» (соус) из бастра
с шафраном. Пирог должен был быть украшен крыльями, шеей с головой и,
возможно, хвостом лебедя. Возможен вариант, когда на пироге, как на постаменте, лежала тушка жареного лебедя. Такое блюдо уже вряд ли могло участвовать в церемониальном разделе тушки государем, но оно могло проноситься и показываться гостям.

Таким образом, предположительно мы можем говорить о существовании
в XVII в. следующих блюд из лебедей (добавлены и упомянутые в источниках
блюда из журавлей и цапель): «лебеди жареные», «потрох лебежеи», «потрох
лебяжей в обертках»,«лебеди, а к лебедем наскрыли перепечи, (мука крупичатая, 40 яиц), да во взвар с бастром, от лебедей потрох, а на лебеди во взвар
и в потрохи лебяжьи шафрану, да в потрохи ж 12 частей говядины», «лебедь
медвенной, в взваре, под шафраном», «потрох лебяжей с шафраном с тапешками», «шеика лебежья с шафраном, а кладется по ней тапешки», «журавли под зваром под белым под медвяным», «жаравли под зваром с шафраном», «чапля под зваром с шафраном», «чапля под зваром водяным».

Интересно, что традиция подачи блюда, когда сначала оно вносилось и показывалось гостям, сохранялась очень долго и даже в XIX в. во Франции называлась «подачей по-русски»: «Мы должны предать анафеме манеру подавать
за столом «по-русски». Этот способ состоит в том, что вам показывают блюда,
которое вы сейчас будете есть (под блюдом я понимаю его содержимое), а затем
вдали от стола его разрезает слуга. Он же и кладет вам на тарелку не тот кусок,
который вы были бы рады съесть, а тот, который ему понравится» [Дюма
2006: 58].

Описания этого действия в русских источниках нам не известны, за одним
исключением – описанием пира царя Алексея Михайловича с грузинским царевичем Николаем Давыдовичем 8 мая 1660 г. в Грановитой палате: «А как Великий Государь за стол сели околничей и оружничей Богданъ Матвеевичь Хитрово явилъ чашниковъ и стольниковъ,пришедъ съ правые стороны, и, постоявъ против Государя у столпа немного, пошел за поставецъ; а за нимъ шли до столпа чашники и стольники, в золотах же, по два человека в рядъ, и обошли около столпа для объявки и пошли к поставцамъ» [Дворцовые разряды 1852: 519].
По-видимому, «объявка» – это и есть показ блюд гостям.

Мы рассмотрели сведения о употреблении лебедей на пирах русских князей
и царей в XII-XVII вв. Очевидно, что с самого начала это были блюда, доступные только представителям самого высшего слоя русского общества. Так оно
вошло в фольклорную традицию и сохранилось в изобразительном искусстве.

Библиография / References:

Аввакум 1960: Avvakum (1960), Kniga besed. / Žitie protopopa Avvakuma im samim
napisannoe i drugie ego sočineniâ. Moskva. [Книга бесед / Житие протопопа Аввакума им самим написанное и другие его сочинения. Москва].
Адамс 1838: Adams, K. (1838): Anglijskoe putešestvie k moskovitam / Pervoe putešestvie
angličan v Rossiû v 1553 godu, [v:] Žurnal Ministerstva narodnogo prosveŝeniâ. Č. 20.
№ 10. [Английское путешествие к московитам / Первое путешествие англичан
в Россию в 1553 году, [в:] Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 20.
№ 10].
Аксаков 1966: Aksakov, S. T. (1966), Zapiski ružejnogo ohotnika Orenburgskoj gubernii,
[v:] S. T. Aksakov, Sobranie sočinenij v 5 tomah. T. 5. Moskva, 1966. [Записки ружейного охотника Оренбургской губернии, [в:] С. Т. Аксаков, Собрание сочинений
в 5 томах. Т. 5. Москва, 1966].
Акты исторические 1841: Akty istoričeskie, sobrannye i izdannye Arheografičeskoj komissiej.
T. II. 1598 – 1613. Sankt-Peterburg, 1841. [Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. II. 1598 – 1613. Санкт-Петербург, 1841].
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 39
Акты хозяйства 1940: Akty hozâjstva boârina B. I. Morozova. Č. 1. Moskva-Leningrad, 1940.
[Акты хозяйства боярина Б. И. Морозова. Ч. 1. Москва-Ленинград, 1940].
Александрович 1976: Aleksandrovič, S. A. (1976), Nesvižskij plan Moskvy 1611 g., [v:]
Kulʹturnyesvâzi narodov Vostočnoj Evropy v XVI v. Moskva. 208–227. [Несвижский
план Москвы 1611 г., [в:] Культурные связи народов Восточной Европы в XVI в.
Москва. 208–227].
Аникин 2009: Anikin A. E. (2009), Russkij ètimologičeskij slovarʹ. Vyp. 2(b – bdynʺ). Moskva
[Аникин, А. Е. (2009), Русский этимологический словарь. Вып. 2 (б–бдынъ). Москва].
Артоболевский 1923-24: Artobolevskij, V. M. (1923-24), Materialy k poznaniû ptic
û.-v. Penzenskoj gub. (Uu. Gorodiŝenskij, Penzenskij, Čeboksarskij, Insarskij, Saranskij
i prilegaûŝie k nim mesta), [v:] Bûlletenʹ Moskovskogo Obŝestva ispytatelejprirody.
Novaâ seriâ. T. XXXII. Vyp. 1-2. Moskva [Артоболевский, В. М. (1923-24), Материалы к познанию птиц ю.-в. Пензенской губ. (Уу. Городищенский, Пензенский,
Чебоксарский, Инсарский, Саранский и прилегающие к ним места), [в:] Бюллетень Московского Общества испытателей природы. Новая серия. Т. XXXII. Вып.
1-2. Москва].
Архив 1855: Dopolnitelʹnye statʹi k Sudebniku carâ Ioannavasilʹeviča, izdavaemye pervyj raz
po spisku Èrmitažnoj biblioteki. Soobŝeny Byčkovym A. F. s predisloviem redaktora,
[v:] Arhiv istoriko-ûridičeskih svedenij,otnosâŝihsâ do Rossii, izdavaemyj Nikolaem
Kalačevym. Kniga vtoraâ. Otd. II. Moskva [Дополнительные статьи к Судебнику
царя Иоанна Васильевича, издаваемые первый раз по списку Эрмитажной библиотеки. Сообщены Бычковым А. Ф. с предисловием редактора, [в:] Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Николаем Калачевым. Книга вторая. Отд. II. Москва].
Барбаро и Контарини 1971: Barbaro i Kontarini o Rossii. Moskva, 1971. [Барбаро и Контарини о России. Москва, 1971].
Бартенев 1912: Bartenev, S. P. (1912), Moskovskij Kremlʹ v starinu i teperʹ. Kniga pervaâ.
Moskva [Бартенев, С. П. (1912), Московский Кремль в старину и теперь. Книга
первая. Москва].
Барятинская 2006: Barâtinskaâ, M. (2006), Moâ russkaâ žiznʹ.Vospominaniâ velikosvetskoj
damy. 1870-1918. Моskvа. [Барятинская, М. (2006), Моя русская жизнь. Воспоминания великосветской дамы. 1870-1918. Москва].
Бассалыго 1999: Bassalygo, A. L. (1999), Novgorodskie Piscovye knigi rubeža 15-16 vv.:
spravočnik po statʹâm dohodov, meram i cenam, [v:] Piscovye knigi Obonežskoj pâtiny.
Sost. K. V. Baranov. Sankt-Petersburg [Бассалыго, A. Л. (1999), Новгородские Писцовые книги рубежа 15-16 вв.: справочник по статьям доходов, мерам и ценам,
[в:] Писцовые книги Обонежской пятины. Сост. К. В. Баранов. Санкт-Петербург].
Баус 1884: Baus, D. (1884), Posolʹstvo Er. Bausa (1583-84gg.) / Izvestiâ angličan o Rossii
HVI v., [v:] Čteniâ v imperatorskom obŝestve istorii i drevnostej Rossijskih. Nr 4.
Moskva [Баус, Д. (1884), Посольство Ер. Бауса (1583-84 гг.) / Известия англичан
о России ХVI в., [в:] Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 4. Москва].
Берхгольц 2018: Berhgolʹc F. V. (2018), Dnevnik kamer-ûnkera Fridriha Berhgolʹca.
1721-1726. Č. III. Moskva [Берхгольц Ф. В. (2018), Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726. Ч. III. Москва].
40 Дмитрий Петров
Бобрик 2015: Bobrik, M. A. (2015), Značenie dr.-rus. plurale tantum PAMÂTI [Бобрик,
М. А. (2015), Значение др.-рус. plurale tantum ПАМЯТИ, [v:] Slověne. Slověne.
International Journalof Slavic Studies. Vypusk 1. Т. IV. 46-48. [в:] Slověne. Словѣне.
International Journal of Slavic Studies. Выпуск 1. Т. IV. 46-48].
Богданов 1871: Bogdanov, M. (1871), Pticy i zveri černozemnoj polosy Povolžʹâ i doliny
srednej i nižnej Volgi. (biogeografičeskie materialy). Kazanʹ. [Богданов, М. (1871),
Птицы и звери черноземной полосы Поволжья и долины средней и нижней Волги.
(биогеографические материалы). Казань].
Бугров 2004: Бугров, А. В. (2004), Преображенское и окрестности. Очерки истории. Москва.
Бурчак-Абрамович / Цалкин 1972: Burčak-Abramovič, N. I./ Calkin, V. I. (1972), Materialy
k izučeniû ptic Evropejskoj časti RSFSR (po dannym arheologičeskih raskopok), [v:]
Bûlletenʹ Moskovskogo Obŝestva ispytatelej prirody. Novaâ seriâ. Otdel biologičeskij.
T. LXXVII. Vyp. 2. Mart–aprelʹ. Moskva [Бурчак-Абрамович, Н. И./ Цалкин, В. И.
(1972), Материалы к изучению птиц Европейской части РСФСР (по данным археологических раскопок), [в:] Бюллетень Московского Общества испытателей
природы. Новая серия. Отдел биологический. Т. LXXVII. Вып. 2. Март–апрель.
Москва].
Бухау 1877: Buhau, D. (1877), Načalo i vozvyšenie Moskovii.Sočinenie Daniila Princa iz
Buhova, sovetnika avgustejših imperatorov Maksimiliana II i Rudolʹfa II i dvaždy
byvšego črezvyčajnym poslom u Ivana Vasilʹeviča, velikogo knâzâ Moskovskogo, [v:]
Obŝestvo Istorii i Drevnostej Rossijskih pri Moskovskom universitete. Moskva [Бухау,
Д. (1877), Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила Принца из Бухова, советника августейших императоров Максимилиана II и Рудольфа II и дважды
бывшего чрезвычайным послом у Ивана Васильевича, великого князя Московского, [в:] Общество Истории и Древностей Российских при Московском университете. Москва].
Былины XVII-XVIII 1960: Byliny v zapisâh i pereskazah XVII-XVIII vv. Podgot. A. M. Astahova, V. V. Mitrofanova, M. O. Skripilʹ. Moskva-Leningrad, 1960 [Былины в записях
и пересказах XVII-XVIII вв. Подгот. А. М. Астахова, В. В. Митрофанова, М. О.
Скрипиль. Москва-Ленинград, 1960].
Варкоч 1874: Varkoč, N. (1874), Opisanie putešestviâ v Moskvu Nikolaâ Varkoča, posla
Rimskogo imperatora, s 22 iûlâ 1593 godu, [v:] Čteniâ Imperatorskogo Obŝestva Istorii
i Drevnostej Rossijskih. №. 4. Moskva [Варкоч, Н. (1874), Описание путешествия
в Москву Николая Варкоча, посла Римского императора, с 22 июля 1593 году,
[в:] Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. №. 4.
Москва].
Вдовина 1979: Vdovina, L. N. (1979), Piŝa i utvarʹ, [v:] Očerki russkoj kulʹtury XVII veka.
Č. I. Moskva [Вдовина, Л. Н. (1979), Пища и утварь, [в:] Очерки русской культуры
XVII века. Ч. I. Москва].
Величко / Ковалев / Усов 1992: Veličko, E. M. / Kovalev, N. I. / Usov, V. V. (1992), Russkaâ
narodnaâ kuhnâ. Moskva [Величко, Е. М. / Ковалев, Н. И. / Усов, В. В. (1992), Русская народная кухня. Москва].
Витсен 1996: Vitsen, N. (1996), Putešestvie v Moskoviû.1664-1665. Dnevnik. Sankt-Peterburg
[Витсен, Н. (1996), Путешествие в Московию. 1664-1665. Дневник. Санкт-Петербург].
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 41
Герберштейн 1866: Zapiski o Moskovii (Rerum moscoviticarum commentarii) barona
Gerberštejna. Perevod I. Anonimova. Sankt-Peterburg, 1866 [Записки о Московии
(Rerum moscoviticarum commentarii) барона Герберштейна. Перевод И. Анонимова. Санкт-Петербург, 1866].
Герберштейн 1908: Zapiski o moskovitskih delah Sigizmunda, volʹnogo barona v Gerberštejne,
Nejperge i Gûttengage, [v:] Baron Sigizmund Gerberštejn. Zapiski o moskovitskih delah.
Pavel Iovij Novokomskij. Kniga o moskovitskom posolʹstve. Perevod A. I. Maleina.
Sankt-Peterburg, 1908 [Записки о московитских делах Сигизмунда, вольного барона в Герберштейне, Нейперге и Гюттенгаге, [в:] Барон Сигизмунд Герберштейн.
Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском
посольстве. Перевод А. И. Малеина. Санкт-Петербург, 1908].
Герберштейн 2008: Gerberštejn, S. (2008). Zapiski o Moskovii. Pod red. Horoškevič A. L., per.
Maleina A. I., Nazarenko A. V. V 2 tomah. Moskva. [Герберштейн, С. (2008). Записки
о Московии. Под ред. Хорошкевич А. Л., пер. Малеина А. И., Назаренко А. В.
В 2 томах. Москва].
Горсей 1990: Gorsej, D. (1990), Zapiski o Rossii. XVI – načalo XVII v. Moskva [Горсей, Д.
(1990), Записки о России. XVI – начало XVII в. Москва].
Даль 1880-1882: Dalʹ, V. I. (1880-1882), Tolkovyj slovarʹ živogovelikorusskogo âzyka. SanktPeterburg [Даль, В. И. (1880-1882), Толковый словарь живого великорусского языка. Санкт-Петербург].
Дворцовые разряды 1852: Dvorcovye razrâdy, po vysočajšemu poveleniû izdannye II-m
otdeleniem sobstvennoj Ego Imperatorskogo Veličestva kancelârii. Tom 3 (s 1645 po
1676 g.). Sankt-Peterburg [Дворцовые разряды, по высочайшему повелению изданные II-м отделением собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Том 3. (с 1645 по 1676 г.). Санкт-Петербург, 1852].
Дела Тайного Приказа 1907: Kniga zapisnaâ o vsâkih deleh Prikazu Tajnyh Del 173-go
godu, [v:] Russkaâ istoričeskaâ biblioteka izdavaemaâ imperatorskoû arheografičeskuû
komissieû. Tom dvadcatʹ pervyj. Dela Tajnogo Prikaza. Kniga pervaâ. Sankt-Peterburg,
1907 [Книга записная о всяких делех Приказу Тайных Дел 173-го году, [в:] Русская
историческая библиотека издаваемая императорскою археографическую комиссиею. Том двадцать первый. Дела Тайного Приказа. Книга первая. Санкт-Петербург,
1907].
Домострой 1990: Domostroj (1990), Podgotovka teksta, perevod i kommentarii V. V. Kolesova, Moskva [Домострой (1990), Подготовка текста, перевод и комментарии
В. В. Колесова, Москва].
Дюма 2006: Dûma, A. (2006), Bolʹšoj kulinarnyj slovarʹ (Le grand dictionnaire de cuisine).
Moskva [Дюма, А. (2006), Большой кулинарный словарь (Le grand dictionnaire de
cuisine). Москва].
Журавлева 1972: Žuravleva, V. E. (1972), Vladimir Egorovič Makovskij, Moskva [Журавлева, В. Е. (1972), Владимир Егорович Маковский, Москва].
Забелин 1857: Zabelin, I. E. (1857), Čerty russkoj žizni VXVII stoletii, [v:] Otečestvennye
zapiski. 1857. Ânvarʹ. Sankt-Peterburg [Забелин, И. Е. (1857), Черты русской жизни
в XVII столетии, [в:] Отечественные записки. 1857. Январь. Санкт-Петербург].
Забелин 1862: Zabelin, I. (1862), Domašnij byt russkago narodav XVI i XVII st.: T. 1.
Domašnij byt russkih carej. Č. 1. Moskva. [Забелин, И. (1862), Домашний быт русскаго народа в XVI и XVII ст.: Т. 1. Домашний быт русских царей. Ч. 1. Москв]а.
42 Дмитрий Петров
Забелин 2014: Zabelin, I. (2014), Domašnij byt russkih carej v XVI i XVII stoletiâh. Moskva
[Забелин, И. (2014), Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Москва].
Записки некоторым обрядам 1788: Zapiski nekotorym obrâdam, proishodivšim meždu
Gosudarem i Patriarhom, [v:] Drevnââ rossijskaâ vivliofika, soderžaŝaâ vsebe: sobranie
drevnostej rossijskih, do istorii, geografii i genealogii rossijskiâ kasaûŝihsâ Izdannaâ
Nikolaem Novikovym, Členom Volʹnago Rossijskago Sobraniâ pri Imperatorskom
Moskovskom Universitete. Izdanie vtoroe, Vnovʹ ispravlennoe, umnožennoe
i v porâdok Hronologičeskoj po vozmožnosti privedennoe. Častʹ VI. Mosva [Записки
некоторым обрядам, происходившим между Государем и Патриархом, [в:] Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе: собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российския касающихся Изданная Николаем Новиковым, Членом Вольнаго Российскаго Собрания при Императорском
Московском Университете. Издание второе, Вновь исправленное, умноженное
и в порядок Хронологической по возможности приведенное. Часть VI. Москва,
1788].
Зиновьев 2011: Zinovʹev, A. V. (2011), Pticy Srednevekovogo Novgoroda (X–XIV vv.):
faunističeskij sostav i hozâjstvennoe značenie (na osnove materialov iz raskopa
Desâtinnyj –1), [v:] Novgorod i Novgorodskaâ zemlâ. T. 25. Novgorod Velikij [Зиновьев,
А. В. (2011), Птицы средневекового Новгорода (X–XIV вв.): фаунистический состав
и хозяйственное значение (на основе материалов из раскопа Десятинный – 1),
[в:] Новгород и Новгородская земля. Т. 25. Новгород Великий].
Известие о поездке 1867: Izvestie o poezdke v Rossiû Volʹdemara Hristiana Gilʹdenleve,
grafa Šlezvig-Golʹštinskogo, syna datskogo korolâ Hristiana IV ot Hristiny Munk, dlâ
supružestva s dočerʹû carâ Mihaila Fedoroviča, Irinoû, [v:] Čteniâ v Imperatorskom
Obŝestve Istorii i Drevnostej Rossijskih. № 4. Moskva, 1867] Известие о поездке
в Россию Вольдемара Христиана Гильденлеве, графа Шлезвиг-Гольштинского, сына
датского короля Христиана IV от Христины Мунк, для супружества с дочерью царя
Михаила Федоровича, Ириною, [в:] Чтения в Императорском Обществе Истории
и Древностей Российских. № 4. Москва, 1867.
Исторический рассказ 1991: Istoričeskij rasskaz o putešestvii polʹskih poslov v Moskoviû,
imi predprinâtom v 1667 g., [v:] Proezžaâ po Moskovii. (Rosciâ XVI ‒ XVII vekov
glazami diplomatov). Moskva, 1991. 332-333 [Исторический рассказ о путешествии
польских послов в Московию, ими предпринятом в 1667 г., [в:] Проезжая по Московии. (Росcия XVI ‒ XVII веков глазами дипломатов). Москва, 1991. 332-333].
Исторические материалы 1886: Istoričeskie materialy dlâ sostavleniâ cerkovnyh letopisej
Moskovskoj eparhii. Sobrany V. Holmogorovym i diakonom G. Holmogorovym. Vyp.
5. Radonežskaâ desâtina. Moskva, 1886 [Исторические материалы для составления
церковных летописей Московской епархии. Собраны В. Холмогоровым и диаконом Г. Холмогоровым. Вып. 5. Радонежская десятина. Москва, 1886].
Книга строельная 1897: Kniga stroelʹnaâ goroda Sinbirska. 161-162 gg. (1653-1654 g.).
Izdanie Simbirskoj gubernskoj učenoj arhivnoj komissii. Simbirsk, 1897 [Книга строельная города Синбирска. 161-162 гг. (1653-1654 г.). Издание Симбирской губернской ученой архивной комиссии. Симбирск, 1897].
Ковалев / Куткина / Карцева 2000: Kovalev, N. I. / Kutkina, M. N. / Karceva, N. Â.(2000),
Russkaâ kuhnâ. Moskva [Ковалев, Н. И. / Куткина, М. Н. / Карцева, Н. Я. (2000),
Русская кухня. Москва].
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 43
Коваленко 1998: Kovalenko, G. M. (1988), Arhivnye izyskaniâ S.V. Solovʹeva v Švecii,
[v:] Skandinavskij sbornik. Т. 32, 179-183 [Коваленко, Г. М. (1988), Архивные изыскания С. В. Соловьева в Швеции, [в:] Скандинавский сборник. Т. 32, 179-183].
Кончаловская 1972: Končalovskaâ, N. (1972), Naša drevnââ stolica. Kartiny iz prošlogo
Moskvy. Moskva [Кончаловская, Н. (1972), Наша древняя столица. Картины из
прошлого Москвы. Москва].
Корб 1906: Korb, I. G. (1906), Dnevnik putešestviâ v Moskoviû. (1698 i 1699 gg.). Sankt-
-Peterburg [Корб, И. Г. (1906), Дневник путешествия в Московию. (1698 и 1699 гг.).
Санкт-Петербург].
Костомаров 1860: Kostomarov, N. I. (1860), Očerk domašnej žizni i nravov velikorusskogo
naroda v XVI i XVII stoletiâh. Sankt-Peterburg [Костомаров, Н. И. (1860), Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. Санкт-Петербург].
Котошихин 2000: Kotošihin, G. K. (2000), O Rossii v carstvovanie Alekseâ Mihajloviča,
[v:] Moskoviâ i Evropa. Moskva [Котошихин, Г. К. (2000), О России в царствование
Алексея Михайловича, [в:] Московия и Европа. Москва].
Кочин 1937: Kočin, G. E. (1937), Materialy dlâ terminologičeskogo slovarâ drevnej Rossii.
Moskva [Кочин, Г. Е. (1937), Материалы для терминологического словаря древней
России. Москва].
Лаврентьева 1999: Lavrentʹeva, E. V. (1999), Kulʹtura zastolʹâ XIX veka. Puškinskaâ pora.
Moskva Лаврентьева, Е. В. (1999), Культура застолья XIX века. Пушкинская пора.
Москва.
Ларин 1959: Larin, B. A. (1959), Russko-anglijskij slovarʹ – dnevnik Ričarda Džemsa (1618–
–1619 gg.). Leningrad [Ларин, Б. А. (1959), Русско-английский словарь – дневник
Ричарда Джемса (1618 – 1619 гг.). Ленинград].
Лимонов 1998: Limonov, Û. A. (1998), Sočinenie švedskogo istoriografa načala XVII v. Petra
Petreâ o Rossii, [v:] Skandinavskie čteniâ. Sankt-Peterburg [Лимонов, Ю. А. (1998),
Сочинение шведского историографа начала XVII в. Петра Петрея о России,
[в:] Скандинавские чтения. Санкт-Петербург].
Малиновский 1821: Malinovskij, A. (1821), O preždebyvših v sele Izmajlove carskih,
hozâjstvennyh zavedeniâh, [v:] Zemledelʹčeskij žurnal, izdavaemyj Imperatorskim
Moskovskim Obŝestvom selʹskogo hozâjstva. I. Moskva [Малиновский, А. (1821),
О преждебывших в селе Измайлове царских, хозяйственных заведениях, [в:] Земледельческий журнал, издаваемый Императорским Московским Обществом сельского хозяйства. I. Москва].
Мартынов 1881: Martynov, A. (1881), Nazvaniâ Moskovskih ulic ipereulkov s istoričeskimi
obʺâsneniâmi. Moskva [Мартынов, А. (1881), Названия Московских улиц и переулков с историческими объяснениями. Москва].
Меню званых обедов 2019: Menû [Меню]. URL: http://arborio.ru/menyu-zvanyx-obedovi-uzhinov-nikolaya-ii-pir-vo-vremya-chumy/ [08.10. 2019]
Молева 1997: Moleva, N. M. (1997), Moskvy oživšie predaniâ. Moskva. [Молева, Н. М.
(1997), Москвы ожившие предания. Москва].
Назаревский 1914: Nazarevskij, V. V. (1914), Iz istorii Moskvy1147-1913: Illûstrirovannye
očerki. Moskva [Назаревский, В. В. (1914), Из истории Москвы 1147-1913: Иллюстрированные очерки. Москва].
Новгородские писцовые книги 1905: Spiski s knigi Šelonskiâ pâtiny pisʹma Matfeâ Ivanoviča
Valueva 7009 goda, a v nih pisany velikogo knâzâ volosti, i sely, i derevni, i pogosty,
44 Дмитрий Петров
[v:] Novgorodskie piscovye knigi, izdannye Arheografičeskoj komissieû. Tom pâtyj. Knigi
Šelonskoj pâtiny. III. Sankt-Peterburg [Списки с книги Шелонския пятины письма
Матфея Ивановича Валуева 7009 года, а в них писаны великого князя волости, и селы,
и деревни, и погосты, [в:] Новгородские писцовые книги, изданные Археографической комиссиею. Том пятый. Книги Шелонской пятины. III. Санкт-Петербург].
Олеарий 2003: Olearij, A. (2003), Opisanie putešestviâ v Moskoviû. Moskva [Олеарий, А.
(2003), Описание путешествия в Московию. Москва].
Олеарий 1996: Moscva. Des grossen Zaars Residentz Stadt in Russlandt, [v:] Olearij A.
Opisanie putešestviâ v Moskoviû.Moskva [Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Москва].
Описание России 1884: Opisanie Rossii neizvestnogo angličanina služivšego zimu 57-58
godov pri Carskom dvore / Izvestiâ angličan o Rossii XVI v., [v:] Čteniâ v Imperatorskom
Obŝestve Istorii i Drevnostej Rossijskih. № 4. Moskva, 1884 [Описание России неизвестного англичанина служившего зиму 57-58 годов при Царском дворе / Известия англичан о России ХVI в., [в:] Чтения в Императорском Обществе истории и
древностей Российских. № 4. Москва, 1884].
Опись Борисова городка 1955: Opisʹ Borisova gorodka 1664 g. / Rappoport P. A. Borisov
gorodok. Materialy kistorii stroitelʹstva Borisa Godunova, [v:] Materialy i issledovaniâ
po arheologii SSSR. № 44. Moskva [Опись Борисова городка 1664 г. / Раппопорт
П. А. Борисов городок. Материалы к истории строительства Бориса Годунова,
[в:] Материалы и исследования по археологии СССР. № 44. Москва, 1955].
Опись Новгорода 1984: Opisʹ Novgoroda 1617 goda. Častʹ I, II. Moskva, 1984 [Опись Новгорода 1617 года. Часть I, II. Москва].
Описание путешествия 1991: Opisanie putešestviâ v Moskvu Nikolaâ Varkoča, posla
rimskogo imperatora v 1593 g., [v:] Proezžaâ po Moskovii. Rossiâ XVI - XVII vekov
glazami diplomatov. Moskva [Описание путешествия в Москву Николая Варкоча,
посла римского императора в 1593 г., [в:] Проезжая по Московии. Россия XVI–
–XVII веков глазами дипломатов. Москва].
Паерле 1859: Paerle G. (1859), Паерле, Г. (1859), Opisanie putešestviâ Gansa Georga Paerle,
[v:] Skazaniâ sovremennikov o Dmitrii Samozvance. T. 2. Sankt-Peterburg [Описание
путешествия Ганса Георга Паерле, [в:] Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 2. Санкт-Петербург].
Памятники дипломатических сношений 1852: Pamâtniki diplomatičeskih snošenij Drevnej
Rossii s deržavami inostrannymi. Sankt-Peterburg [Памятники дипломатических
сношений древней России с державами иностранными. Санкт-Петербург, 1852].
Памятники дипломатических сношений 1862: Pamâtniki diplomatičeskih snošenij Drevnej
Rossii s deržavami inostrannymi. T.VI. (s 1682 po 1685 g.). Sankt-Peterburg [Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VI.
(с 1682 по 1685 г.). Санкт-Петербург, 1862].
Памятники архитектуры 1983: Pamâtniki arhitektury Moskvy. Kremlʹ. Kitaj-gorod.
Centralʹnye ploŝadi. Moskva, [Памятники архитектуры Москвы. Кремль. Китай-город. Центральные площади. Москва, 1983].
Памятники деловой письменности 1984: Pamâtniki delovoj pisʹmennosti XVII v.: Vladimirskij kraj. Moskva [Памятники деловой письменности XVII в.: Владимирский
край. Москва].
Петрей 1997: Petrej, P. (1997), Istoriâ o velikom knâžestve Moskovskom, proishoždenii
velikih russkih knâzej, nedavnih smutah, proizvedennyh tam tremâ Lžedmitriâmi,
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 45
i o moskovskih zakonah, nravah, pravlenii, vere i obrâdah, kotoruû sobral, opisal
i obnarodoval Petr Petrej de Urlezunda v Lejpcige 1620 goda, [v:] Isaak Massa, Petr
Petrej. O načale vojn i smut v Moskovii. Moskva [Петрей, П. (1997), История о великом княжестве Московском, происхождении великих русских князей, недавних
смутах, произведенных там тремя Лжедмитриями, и о московских законах, нравах, правлении, вере и обрядах, которую собрал, описал и обнародовал Петр Петрей де Урлезунда в Лейпциге 1620 года, [в:] Исаак Масса, Петр Петрей. О начале
войн и смут в Московии. Москва].
Полная энциклопедия 1901: Polnaâ ènciklopediâ russkogo selʹskogo hozâjstva i soprikasaûŝihsâ s nim nauk. T. VI. Moskva [Полная энциклопедия русского сельского хозяйства и соприкасающихся с ним наук. Т. IV. Москва, 1901].
Посольство Афанасия Власьева 1852: Posolʹstvo Afanasiâ Vlasʹeva k èrcgercogu
Maksimilianu i imperatoru Rudolʹfu II. 1559 g., [v:] Pamâtniki diplomatičeskih snošenij
Drevnej Rossii s deržavami inostrannymi. Sankt-Peterburg, 1852 [Посольство Афанасия Власьева к эрцгерцогу Максимилиану и императору Рудольфу II. 1599 г.,
[в:] Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Санкт-Петербург, 1852]
Природа и охота 1878: Priroda i ohota. Ežemesâčnyj illûstrirovannyj žurnal. 1878. Nr 4 [Природа и охота. Ежемесячный иллюстрированный журнал. 1878, №4].
ПСРЛ 1885: Polnoe sobranie russkih letopisej. T. Х. Sankt-Peterburg [Полное собрание русских летописей. Т. X., Санкт-Петербург].
ПСРЛ 1913: Polnoe sobranie russkih letopisej. Т. XVIII. Sankt-Peterburg [Полное собрание
русских летописей. Т. XVIII. Санкт-Петербург]
ПСРЛ 1949: Polnoe sobranie russkih letopisej. Т. XXV. Мoskwa-Leningrad [Полное собрание русских летописей. Т. XXV. Москва-Ленинград].
Путешествие антиохийскаго патриарха 1898: Putešestvie antiohijskago patriarha Makariâ
v Rossiû v polovine XVII veka, opisannoe ego synom, arhidiakonom Pavlom
Aleppskim. Perevod s arabskago g. Murkosa (po rukopisi Moskovskago Glavnago
Arhiva Ministerstva Inostrannyh Del). Vypusk četvertyj. (Moskva, Novgorod i putʹ otʺ
Moskvy do Dnestra). Moskva, 1898 [Путешествие антиохийскаго патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом
Алеппским. Перевод с арабскаго г. Муркоса (по рукописи Московскаго Главнаго
Архива Министерства Иностранных Дел). Выпуск четвертый. (Москва, Новгород
и путь отъ Москвы до Днестра). Москва, 1898].
Путевой дневник 1869: Putevoj dnevnik raguzskogo dvorânina Franciska Gunduliča,
soprovoždavšego posolʹstvo germanskogo imperatora Ferdinanda III k carû Alekseû
Mihajloviču. Putešestvie iz Veny v Moskvu v 1655 g., [v:] Russkij vestnik. 1869.
№ 9. [Путевой дневник рагузского дворянина Франциска Гундулича, сопровождавшего посольство германского императора Фердинанда III к царю Алексею
Михайловичу. Путешествие из Вены в Москву в 1655 г., [в:] Русский вестник.
1869. № 9].
Путешествие персидского посольства 1991: Putešestvie persidskogo posolʹstva čerez Rossiû
ot Astrahani do Arhangelʹska v 1599-1600 gg., [v:] Proezžaâ po Moskovii. Rossiâ XVI‒
–XVII vekov glazami diplomatov. Moskva [Путешествие персидского посольства
через Россию от Астрахани до Архангельска в 1599–1600 гг., [в:] Проезжая по
Московии. Россия XVI‒XVII веков глазами дипломатов. Москва].
46 Дмитрий Петров
Путешествие в Московию 1842: Putešestvie v Moskoviû Rafaèlâ Barberini v 1565 godu,
[v:] Syn Otečestva.1842. Nr 7 [Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565
году, [в:] Сын Отечества. 1842. № 7].
Радиопередача 2006: Kremlëvskie palaty / Muzei Moskovskogo Kremlâ.Radioperedača na
radiostancii «Èho Moskvy» 25 fevralâ 2006 g. [Кремлёвские палаты / Музеи Московского Кремля. Радиопередача на радиостанции «Эхо Москвы» 25 Февраля 2006 г.]
Романов 2000: Romanov, P. V. (2000), Zastolʹnaâ istoriâ gosudarstva Rossijskogo. SanktPeterburg [Романов, П. В. (2000), Застольная история государства Российского.
Санкт-Петербург].
Росписи кушанию боярина Бориса Ивановича Морозова 1850: Rospisi kušaniû boârina
Borisa Ivanoviča Morozova (1850), [v:] Vremennik Imperatorskogo Moskovskogo
Obŝestva Istorii i Drevnostej Rossijskih, VI, Moskva, s. 31-34 [Росписи кушанию боярина Бориса Ивановича Морозова (1850), [в:] Временник Императорского Московского Общества Истории и Древностей Российских. VI. Москва. 31-34].
Роспись столовому кушанью 1861: Rospisʹ stolovomu kušanʹû gosudaryni caricy Natalʹi
Kirilovny i gosudaremʺ carevičemʺ, [v:] Zapiski otdeleniâ Russkoj i Slavânskoj
Arheologii imperatorskago russkago arheologičeskago obŝestva. Tomʺ vtoroj. SanktPeterburg, 1861.345-348 [Роспись столовому кушанью государыни царицы Натальи Кириловны и государемъ царевичемъ, [в:] Записки отделения Русской и Славянской Археологии императорскаго русскаго археологическаго общества. Томъ
второй. Санкт-Петербург, 1861. 345-348].
Рощина 2011: Roŝina, N. V. (2011), Carskij pir. Kniga dlâ semejnogo čteniâ. FGUK
«Gosudarstvennyj istoriko-kulʹturnyj muzej-zapovednik “Moskovskij Kremlʹ”».
Moskva. [Рощина, Н. В. (2011), Царский пир. Книга для семейного чтения.
ФГУК «Государственный историко-культурный музей-заповедник “Московский
Кремль”». Москва].
Русская Правда: Russkaâ Pravda. (Prostrannaâ redakciâ.). Èlektronnye publikacii Instituta
russkoj literatury Puškinskogo Doma) RAN. Podgotovka teksta,perevod i kommentarii
Sverdlova M. B. Русская Правда. (Пространная редакция). [Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН. Подготовка текста,
перевод и комментарии Свердлова М. Б.] URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.
aspx?tabid=4947 [27.09. 2019]
Русская демократическая сатира 1977: Russkaâ demokratičeskaâ satira XVII veka. Moskva,
1977 [Русская демократическая сатира XVII века. Москва, 1977].
Рябов 1950: Râbov, V. V. (1950), Ohota na utok i gusej. Moskva [Рябов, В. В. (1950), Охота
на уток и гусей. Москва].
Саляев 2011: Salâev E. (2011), Prisurʹe v seredine XVII veka, [v:] Sura. Nr 1 [Саляев Е.
(2011), Присурье в середине XVII века, [в:] Сура. № 1].
Сергеев 1994: Sergeev, Û. A. (1994), Pir Ivana IV v Aleksandrovskoj slobode [Сергеев, Ю.
А. (1994), Пир Ивана IV в Александровской слободе].
Симаков 1914 (1913): Simakov, A. T. (1914 (1913)), Kratkie zametki o prilete i otlete ptic,
o vremeni gnezdovʹâ ih i pr., [v:] Trudy Penzenskogo obŝestva lûbitelej estestvoznaniâ.
Vyp. 1. Penza. 44-75 [Симаков, А. Т. (1914 (1913)), Краткие заметки о прилете
и отлете птиц, о времени гнездовья их и пр., [в:] Труды Пензенского общества
любителей естествознания. Вып. 1. Пенза. 44-75].
Скворцов 1913: Skvorcov, N. A. (1913), Sigizmundovskij čertež Moskvy. Arheologiâ
i topografiâ Moskvy: Kurs lekcij, čitannyj v Imperatorskom Moskovskom arheologi-
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 47
českom institute im. imperatora Nikolaâ II v 1912013 g. Moskva [Скворцов, Н. А.
(1913), Сигизмундовский чертеж Москвы. Археология и топография Москвы:
Курс лекций, читанный в Императорском Московском археологическом институте
им. императора Николая II-го в 1912–13 г. Москва].
Словарь поваренный 1706: Slovarʹ povarennyj, prispešničij, kanditorskij i distillatorskij.
Častʹ pâtaâ. Po R.S. do St. Moskva, 1706 [Словарь поваренный, приспешничий, кандиторский и дистиллаторский. Часть пятая. По Р.С. до Ст. Москва, 1706].
Словарь промысловой лексики 2005: Slovarʹ promyslovoj leksiki Severnoj Rusi XV-XVII
vv. Vypusk 2. K-O. Sankt-Peterburg, 2005 [Словарь промысловой лексики Северной
Руси XV XVII вв. Выпуск 2. К-О. Санкт-Петербург, 2005].
Словарь-справочник 1969: Slovarʹ-spravočnik «Slova o polku Igoreve». Vyp. 3. KorablʹNynešnij. Leningrad [Словарь-справочник «Слова о полку Игореве». Вып. 3. Корабль-Нынешний. Ленинград, 1969].
Снегирев 1860: Snegirev, I. M. (1860), O zverinoj i ptičʹej ohote i zverincah v Moskve do
XVIII veka, [v:] Vestnik estestvennyh nauk, izdavaemyj Moskovskim Obŝestvom
ispytatelej prirody. № 43/44. Moskva [Снегирев, И. М. (1860), О звериной и птичьей
охоте и зверинцах в Москве до XVIII века, [в:] Вестник естественных наук, издаваемый Московским Обществом испытателей природы. № 43/44. Москва].
СОРЯ 2006: Slovarʹ obihodnogo russkogo âzyka Moskovskoj Rusi XVI-XVII vv. Vyp. 2.
V-Vopʹ. Sankt-Peterburg, 2006 [Словарь обиходного русского языка Московской
Руси XVI-ХVII вв. Вып. 2. В-Вопь. Санкт-Петербург, 2006].
Спасская / Саблин / Михайлов 2011: Spasskaâ, N. N., Sablin, M. V., Mihajlov, K. A.(2011),
Rannesrednevekovye lošadi vtoroj poloviny IX-načala X v. na Rûrikovom gorodiŝe,
[v:] Rossijskaâ arheologiâ. Nr 4, 53, tabl. 1 [Спасская, Н. Н., Саблин, М. В., Михайлов, К. А. (2011), Раннесредневековые лошади второй половины IX-начала X в.
на Рюриковом городище. Российская археология. № 4, 53, табл. 1].
Степанов 2015: Stepanov, S. (2015), Čto eli v Nižnem v starinu. Davno zabytoe [Степанов, С. (2015), Что ели в Нижнем в старину. Давно забытое] URL: http://nn.mk.ru/
articles/2015/07/20/chto-eli-v-nizhnem-v-starinu.html [27.09.2019].
Судаков, Г. В. (1998), Монастырская трапеза в XVI веке, [в:] Кириллов: краеведческий
альманах. Вологда: «Легия», Вып. 3, 90.
Сытин 1958: Sytin, P. V. (1958), Iz istorii moskovskih ulic. Moskva [Сытин, П. В. (1958), Из
истории московских улиц. Москва].
Сюткин / Сюткина 2010: Sûtkin, P., Sûtkina, O. (2010), Carskaâ dičʹ, [v:] Vokrug sveta.
Nr 12, 222 [Сюткин, П., Сюткина, О. (2010), Царская дичь, [в:] Вокруг света.
№ 12, 222].
Сюткин / Сюткина 2011: Sûtkin, P., Sûtkina, O. (2011), Nepridumannaâ istoriâ russkoj kuhni.
Moskva [Сюткин, П., Сюткина, О. (2011), Непридуманная история русской кухни.
Москва].
Сюткин / Сюткина 2014: Sûtkin, P., Sûtkina, O. (2014), «Ptica na prazdnik», [v:] Hleb
& Solʹ. Nr 10 (58) [Сюткин, П., Сюткина, О. (2014), «Птица на праздник», [в:] Хлеб
& Соль. № 10 (58)].
Старинные сборники 1899: Starinnye sborniki russkihʺ poslovicʺ,pogovorokʺ, zagadokʺ
i proč. XVII-XIX stoletij. Sobralʺ i prigotovilʺ kʺ pečati Pavelʺ Simoni. I-II, [v:] Sbornikʺ
Otdeleniâ russkago âzyka i Slovesnosti Imperatorskoj Akademii Naukʺ. Tomʺ LXVI.
Nr 7. Sankt-Peterburg [Старинные сборники русскихъ пословицъ, поговорокъ,
загадокъ и проч. XVII-XIX столетий. Собралъ и приготовилъ къ печати Павелъ
48 Дмитрий Петров
Симони. I-II, [в:] Сборникъ Отделения русскаго языка и словесности Императорской Академии наукъ. Томъ LXVI. № 7. Санкт-Петербург, 1899].
Строельная книга 1898: Stroelʹnaâ kniga goroda Penzy. Moskva, [v:] Čteniâ v Imperatorskom
Obŝestve Istorii i Drevnostej Rossijskih pri Moskovskom Universitete. Moskva [Строельная книга города Пензы. Москва, [в:] Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете. Москва, 1898].
Терещенко 1964: Tereŝenko, A. (1997), Byt russkogo naroda. Č. I. Moskva [Терещенко, А.
(1997), Быт русского народа. Ч. I. Москва].
Тихомиров 1964: Tihomirov, M. N. (1964), Pravosudie mitropoličʹe, [v:] Arheografičeskij
ežegodnik za 1963 g. Moskva [Тихомиров, М. Н. (1964), Правосудие митрополичьe,
[в:] Археографический ежегодник за 1963 г. Москва].
Топычканов 2014: Topyčkanov, A. V. (2014), Carskij pir ot Mihaila Fedoroviča do Petra
I. Moskva [Топычканов, А. В. (2014), Царский пир от Михаила Федоровича до
Петра I. Москва].
Флетчер 1991: Fletčer, Dž. (1991), O gosudarstve russkom, [v:] Proezžaâ po Moskovii.
Moskva [Флетчер, Дж. (1991), О государстве русском, [в:] Проезжая по Московии.
Москва].
Фоскарино 2010: Foskarino, M. (2010), Donesenie o Moskovii, [v:] Marko Foskarino.
Donesenie o Moskovii et al. Râzanʹ [Фоскарино, М. (2010), Донесение о Московии,
[в:] Марко Фоскарино. Донесение о Московии и др. Рязань].
Чапкина 2019: Čapkina M. Â. Russkij modern i paradnye menû [Чапкина М. Я. Русский
модерн и парадные меню]. URL: http://www.raruss.ru/russe-moderne/3841-chapkinamenu-moderne.html [27.09.2019].
Ченслор 1937: Čenslor, R. (1937), Kniga o velikom i moguŝestvennom care Rossii i knâze
Moskovskom, o prinadležaŝih emu vladeniâh, o gosudarstvennomstroe i o tovarah ego
strany, napisannaâ Ričardom Čenslorom, [v:] Anglijskie putešestvenniki v Moskovskom
gosudarstve v XVI veke. Moskva [Ченслор, Р. (1937), Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском, о принадлежащих ему владениях,
о государственном строе и о товарах его страны, написанная Ричардом Ченслором,
[в:] Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Москва].
Чернов 2008: Černov, S. Z. (2008), Istoričeskie landšafty Izmajlova: pervye opyty naturnyh
issledovanij, [v:] Kolomenskoe. Materialy i issledovaniâ. Vyp.11. Moskva [Чернов,
С. З. (2008), Исторические ландшафты Измайлова: первые опыты натурных исследований, [в:] Коломенское. Материалы и исследования. Вып. 11. Москва].
Черная 2013: Černaâ, L. (2013), Povsednevnaâ žiznʹ moskovskih gosudarej v XVII veke. Moskva
[Черная, Л. (2013), Повседневная жизнь московских государей в XVII веке. Москва].
Чиновный список 1854: Činovnyj spisok, sostavlennyj po ukazu 21 noâbrâ 7180 / 1671
goda, v Prikaze Bolʹšego Dvorca, posolʹskim stolam i raznym proizvedennym vydačam
polʹskim poslam v 7176 / 1667 godu ot priezda ih do otpuska, [v:] Dopolneniâ k tomu
III-mu Dvorcovyh Razrâdov, izdavaemyh po Vysočajšemu poveleniâ II-m otdeleniem
sobstvennoj ego Imperatorskogo Veličestva kancelârii. Sankt-Peterburg.400-444 [Чиновный список, составленный по указу 21 ноября 7180 / 1671 года, в Приказе
Большего Дворца, посольским столам и разным произведенным выдачам польским послам в 7176 / 1667 году от приезда их до отпуска, [в:] Дополнения к тому
III-му Дворцовых Разрядов, издаваемых по Высочайшему повеления II-м отделением собственной его Императорского Величества канцелярии. Санкт-Петербург.
400-444].
Лебеди как блюдо первой подачи на великокняжеских и царских... 49
Юзефович 1977: Ûzefovič, L. A. (1977), Iz istorii posolʹskogo obyčaâ konca XV–XVII v.
(Stolovyj ceremonial moskovskogo dvora), [v:] Istoričeskie zapiski. 98. Moskva [Юзефович, Л. А. (1977), Из истории посольского обычая конца XV–XVII в. (Столовый
церемониал московского двора), [в:] Исторические записки. 98. Москва].
Юхименко / Фалалеева 2002: Ûhimenko, E./ Falaleeva, M. (2002), Russkij paradnyj obed.
Menû iz kollekcii Gosudarstvennogo Istoričeskogo muzeâ. Moskva, 2002 [Юхименко,
Е./ Фалалеева, М. (2002), Русский парадный обед. Меню из коллекции Государственного Исторического музея. Москва, 2002].
Юшков 1950: Ûškov, S. V. (1950), Russkaâ Pravda: Proishoždenie, istočniki, ee značenie. Moskva
[Юшков, С. В. (1950), Русская Правда: Происхождение, источники, ее значение. Москва].
Яковлев 1867: Âkovlev, V. A. (1867), Domostroj po rukopisâm Imperatorskoj publičnoj
biblioteki. Sankt-Peterburg [Яковлев, В. А. (1867), Домострой по рукописям Императорской публичной библиотеки. Санкт-Петербург].
Herberstein 1855: Autobiographie S. Herbersteins. Hrsg. Th. Karajan, [in:] Fontes rerum
Austriacarum. Abt. 1. Wien.1855. Bd.1. S. 67 -396.
D’Avity, P. (1638), Neue Archontologia cosmica. Franckfurt-a.-M.
Hillwood Estate (1883), Museum & Gardens. Washington.
Löfstrand E. / Nordquist L. Accounts of an Occupied City Catalogue of the Novgorod
Occupation Archives 1611-1617. Stockholm, 2005.