!internet!

2026-05-21T14:12:15.550Z

В армии любому таланту найдётся достойное применение. К примеру если художник - добро пожаловать красить заборы. Музыкант с абсолютным слухом? Постой на шухере. Если никаких совсем талантов нету, то их в тебе непременно откроют, разовьют, и используют по назначению. Я, среди прочих своих безусловных талантов, владел плакатным пером. Нынче, в век принтеров и плоттеров, даже сложно представить, насколько востребованным в то время было умение провести прямую линию на листе ватмана черной тушью.

Освоил я этот нехитрый навык ещё в школе, на уроках физкультуры. В восьмом классе я потянул связки, и наш физрук, Николай Николаевич, пристроил меня чертить таблицы школьных спортивных рекордов. И пока весь класс прыгал, бегал, и играл в волейбол, я сидел в маленькой каморке, где остро пахло кожей и лыжной смолой, среди мячей, кубков, и вымпелов, и высунув язык переносил из толстой тетради на лист ватмана цифры спортивных результатов.

В какой момент я понял, что поменять эти цифры на своё усмотрение мне ничего не стоит? Не знаю. Я тогда как раз влюбился в девочку Олю из параллельного, и однажды, заполняя таблицу результатов по прыжкам в длину, вдруг увидел, что легко могу увеличить её результат на пару метров. «Наверное ей будет приятно» - подумал я. Подумано - сделано. Вскоре с моей лёгкой руки Олечка стала чемпионкой школы не только в прыжках, а во всех видах спорта, кроме вольной борьбы, в которой девочки участия не принимали. Погорел я на сущей ерунде. Кто-то случайно заметил, что Олечкин результат в беге на сто метров на несколько секунд лучше последнего мирового рекорда. Разразился скандал. Терзали ли меня угрызения совести? Нет. Ведь своей выходкой я добился главного. Внимания Олечки. Олечка сказала: «Вот гад!», что есть силы долбанула мне портфелем по спине, и месяц не разговаривала. Согласитесь, даже пара затрещин от Николай Николаича не слишком высокая цена за такой успех. Кстати, от него же я тогда первый раз услышал фразу, что "бабы в моей жизни сыграют не самую положительную роль". Как он был прав, наш мудрый школьный тренер Николай Николаич. Впрочем, история не о том. Короче, по итогам расследования я навсегда был отлучен от школьных рекордов, и тут же привлечен завучем школы к рисованию таблиц успеваемости. Потом, уже на заводе, я чего только не рисовал. Стенгазету, графики соцсоревнований, и планы эвакуации. Возможно где-то там, в пыли мрачных заводских цехов, до сих пор висят начертанные моей твёрдой рукой инструкции по технике безопасности, кто знает? Именно оттуда, из заводских цехов, я вскоре и был призван в ряды Советской Армии. Где мой талант тоже недолго оставался невостребованным.

Один приятель, которому я рассказывал эту историю, спросил – а каким образом там (в армии) узнают о чужих талантах? Глупый вопрос. Ответ очевиден - трудно что либо скрыть от людей, с которыми существуешь бок о бок в режиме 24/7. Сидишь ты к примеру на боевом дежурстве, и аккуратно, каллиграфическим почерком заполняешь поздравительную открытку своей маме. А через плечо за этим твоим занятием наблюдает твой товарищ. И товарищ говорит: "Оп-па! Да ты, военный, шаришь!". И вот к тебе уже выстраивается очередь сослуживцев, преимущественно из азиатских и кавказских регионов нашей необъятной родины, с просьбой сделать им "так жы пиздато". И вот уже ты пачками подписываешь открытки с днём рожденья, с новым годом, и с 8 Марта всяким Фатимам, Гюдьчатаям, и Рузаннам. Несложно же. Потом, когда ты себя зарекомендуешь, тебе можно доверить и дембельский альбом. Где тонким пером по хрустящей кальке хорошо выводить слова любимых солдатских песен про то, как медленно ракеты уплывают вдаль, и про высокую готовность.

Вот за этим ответственным занятием меня однажды и застал начальник связи полка майор Шепель.

Собственно, вся история только тут и начинается.

Ну что сказать? Это был конкретный залёт. Майор держал в руках не просто чей-то почти готовый дембельский альбом, он держал в руках мою дальнейшую судьбу. И судьба эта была незавидной. По всем правилам альбом подлежал немедленному уничтожению, а что будет со мной не хотелось даже думать.

Майор тем временем без особого интереса повертел альбом в руках, задумчиво понюхал пузырёк с тушью, и вдруг спросил:

«Плакатным пером владеете?»

«Зайдите ко мне в кабинет!» - сказал он, бросил альбом на стол, и вышел.

Так началось наше взаимовыгодное сотрудничество. По другому говоря, он припахал меня чертить наглядную агитацию. Сравнительные ТТХ наших и американских ракет, характеристики отдельных видов вооруженных сил, цифры вероятного ущерба при нанесении ракетно-ядерного удара, и прочая полезная информация, которая висела по стенам на посту командира дежурных сил, где я никогда в жизни не был ввиду отсутствия допуска. Поскольку почти вся информация, которую мне следовало перенести на ватман имела гриф "совершенно секретно", то происходило всё следующим образом. Когда майор заступал на сутки, он вызывал меня вечером из казармы, давал задание, и запирал до утра в своем кабинете. А сам шел спать в комнату отдыха дежурной смены.

Так было и в тот злополучный вечер. После ужина майор вызвал меня на КП, достал из сейфа нужные бумаги, спросил, всё ли у меня есть для совершения ратного подвига на благо отчизны, и ушел. Не забыв конечно запереть дверь с той стороны. А где-то через час, решив перекурить, я обнаружил, что в пачке у меня осталось всего две сигареты.

Так бывает. Бегаешь, бегаешь, в тумбочке ещё лежит запас, и вдруг оказывается – где ты, и где тумбочка? Короче, я остался без курева. Пары сигарет хватило ненадолго, к полуночи начали пухнуть ухи. Я докурил до ногтей последний обнаруженный в пепельнице бычок, и стал думать. Будь я хотя бы шнурком, проблема решилась бы одним телефонным звонком. Но я был кромешным чижиком, и в час ночи мог позвонить разве что самому себе, или господу богу. Мозг, стимулируемый никотиновым голодом, судорожно искал выход. Выходов было два, дверь и окно. Про дверь нечего было и думать, она даже не имела изнутри замочной скважины. Окно было забрано решеткой. Если б не эта чертова решетка, то от окна до заветной тумбочки по прямой через забор было каких-то пятьдесят метров.

Я подошел к окну, и подёргал решетку. Она крепилась четырьмя болтами прямо в оконный переплёт. Чистая видимость, конечно, однако болты есть болты, голыми руками не подступишься. Я облазил весь кабинет в поисках чего-нибудь подходящего. Бесполезно. «Хоть зубами блять эти болты откручивай!», - подумал я, и в отчаянии попробовал открутить болт пальцами. Внезапно тот легко поддался и пошел. Ещё не веря в свою удачу я попробовал остальные. Ура! Сегодня судьба явно благоволила незадачливым чижикам. Месяц назад окна красили. Решетки естественно снимали. Когда ставили обратно болты затягивать не стали, чтоб не попортить свежую краску, а затянуть потом просто забыли. Хорошо смазанные болты сходили со своих посадочных мест как ракета с направляющих, со свистом. Через минуту решетка стояла у стены. Путь на волю был открыт! Я полной грудью вдохнул густой майский воздух, забрался на подоконник, и уже готов был спрыгнуть наружу, но зачем-то оглянулся назад, и замешкался. Стол позади был завален бумагами. Каждая бумажка имела гриф «сов.секретно». Это было неправильно, оставлять их в таком виде. Конечно, предположить, что вот сейчас из тайги выскочит диверсант и спиздит эти бумажки, было полной паранойей. Но нас так задрочили режимом секретности, что даже не от вероятности такого исхода, а просто от самой возможности уже неприятно холодело в гениталиях. Поэтому я вернулся, аккуратно скатал все бумаги в тугой рулон, сунул подмышку, на всякий случай пристроил решетку на место, и спрыгнул в майскую ночь.

Перелетев забор аки птица, через минуту я был в казарме. Взял сигареты, сходил в туалет, поболтал с дневальным, вышел на крыльцо, и только тут наконец с наслаждением закурил. Спешить было некуда. Я стоял на крыльце, курил, слушал звуки и запахи весенней тайги, и только собрался двинуться обратно, как вдалеке, со стороны штаба, раздались шаги и приглушенные голоса. Загасив сигарету я от греха подальше спрятался за угол казармы.

Судя по всему по взлётке шли два офицера, о чем-то оживлённо переговариваясь. Вскоре они приблизились настолько, что голоса стали отчетливо различимы.

— Да успокойтесь вы, товарищ майор! Зачем паниковать раньше времени?

Этот голос принадлежал майору Шуму, начальнику командного пункта. Он сегодня дежурил по части.

— А я вам говорю, товарищ майор, — надо объявлять тревогу и поднимать полк!!!

От второго голоса у меня резко похолодело в спине. Голос имел отчетливые истеричные нотки и принадлежал майору Шепелю. Который по моей версии должен был сейчас сладко дрыхнуть в комнате отдыха.

— Ну что вам даст тревога? Только народ перебаламутим. — флегматично вещал майор Шум.

— Как что?! Надо же прочёсывать тайгу! Далеко уйти он всё равно не мог! — громким шепотом возбуждённо кричал ему в ответ Шепель.

Офицеры волей случая остановились прямо напротив меня. Обоих я уже достаточно хорошо знал. Не сказать, что они были полной противоположностью, однако и рядом их поставить было сложно. Майор Шепель, молодой, высокий, подтянутый, внешностью и манерами напоминал офицера русской армии, какими мы их знали по фильмам о гражданской войне. Майор Шум, невысокий и коренастый, был на десяток лет постарше, и относился к той категории советских офицеров, которую иногда характеризуют ёмким словом «похуист». Отношения между ними были далеки от товарищеских, поэтому даже ночью, в личной беседе, они обращались друг к другу подчеркнуто официально.

— Да вы хоть понимаете, товарищ майор, что значит прочёсывать тайгу ночью? – говорил Шум. — Да мы там вместо одного солдата половину личного состава потеряем! Половина заблудится, другая в болоте утонет! Кто бэдэ нести будет? Никуда не денется ваш солдат! В крайнем случае объявится через неделю дома, и пойдёт под трибунал.

— Какие документы?!

— Я же вам говорю, товарищ майор! Он с документами ушел!!! Всё до единой бумаги с собой забрал, и ушел! Документы строгого учёта, все под грифом! Так что это не он, это я завтра под трибунал пойду!!! Давайте поднимем хотя бы ББО!!! Хозвзвод, узел связи!

— Ну погодите, товарищ майор! Давайте хоть до капэ сначала дойдём! Надо же убедиться.

И офицеры двинулись в сторону КПП командного пункта.

У меня была хорошая фора. Им - через КПП по всему периметру, мне - через забор, в три раза короче. Когда за дверью раздались шаги и ключ провернулся в замочной скважине, решетка уже стояла на месте, бумаги разложены на столе, и я даже успел провести дрожащей рукой одну свеженькую кривоватую линию. Дверь резко распахнулась, и образовалась немая сцена из трёх участников. Потом майор Шепель начал молча и как-то боком бегать от стола к сейфу и обратно, проверяя целостность документации. При этом он всё время беззвучно шевелил губами. Потом он подбежал к окну и подёргал решетку. Потом подбежал ко мне, и что есть мочи заорал:

— Вы где были, товарищ солдат?!!!

— Как где, товарищ майор!? Тут был! – стараясь сделать как можно более дураковатое лицо ответил я, следуя старой воровской заповеди, что чистосердечное признание конечно смягчает вину, но сильно увеличивает срок.

— Где «тут»?! Я полчаса назад заходил, вас не было!!! - продолжал кричать Шепель.

— Может вы, товарищ майор, просто не заметили? – промямлил я.

Это его совсем подкосило. Хватанув полную грудь воздуха, но не найдя подходящих звуков, на которые этот воздух можно было бы потратить, майор Шепель внезапно выскочил за дверь, и куда-то быстро-быстро побежал по коридору.

Шум всё это время стоял, не принимая никакого участия в нашей беседе, и невозмутимо рассматривая таблицы на столе. Когда дверь за Шепелем захлопнулась, он придвинулся поближе, и негромко, продолжая изучать стол, спросил:

— Ты куда бегал, солдат?

— За сигаретами в роту бегал, товарищ майор. – так же тихо ответил я. — Сигареты у меня кончились.

— Долбоёб. - философски заметил майор Шум. - Накуришь себе на дисбат. А документы зачем утащил?

— А как же, товарищ майор? Они же секретные, как же я их оставлю?

— Молодец. А ты в курсе, что там есть бумажки, вообще запрещённые к выносу с капэ?

— Так я ж не выносил, товарищ майор! Я их там у забора спрятал, потом забрал. Неудобно с документами через забор…

Шум покачал головой. В этот момент в комнату как вихрь ворвался майор Шепель.

— Я всё выяснил! Он через окно бегал! Там, под окном, - следы! Товарищ майор, я требую немедленно вызвать наряд и посадить этого солдата под арест!

— С какой формулировкой? – индифферентно поинтересовался Шум.

На секунду Шепель замешкался, но тут же выкрикнул:

— Отлично! – сказал Шум, и спросил: — Может просто отвести его за штаб, да шлёпнуть?

Это неожиданное предложение застало Шепеля врасплох. Но по глазам было видно, как сильно оно ему нравится. И пока он мешкал с ответом, Шум спросил.

- Вот вы, товарищ майор, солдата на ночь запираете. А куда он в туалет, по вашему, ходить должен, вы подумали?

От такого резкого поворота сюжета Шепель впал в лёгкий ступор, и видимо даже не понял вопроса.

— Туалет при том, что солдат должен всегда иметь возможность оправиться. — флегматично сказал Шум, и добавил. — Знаете, товарищ майор, я б на месте солдата в угол вам насрал, и вашими секретными бумажками подтёрся. Ладно, поступим так. Солдата я забираю, посидит до утра у меня в штабе, а утром пусть начальник особого отдела решает, что с ним делать.

И скомандовав «Вперёд!», он подтолкнул меня к выходу.

Мы молча миновали территорию командного пункта, за воротами КПП Шум остановился, закурил, и сказал:

— Иди спать, солдат. Мне ещё в автопарк зайти надо.

— А как же?... Эээ?!

— Забудь. И главное держи язык за зубами. А этот мудак, гм-гм… майор Шепель то есть, через полчаса прибежит и будет уговаривать, чтоб я в рапорте ничего не указывал. Ну подумай, ну какой с тебя спрос, у тебя даже допускам к этим документам нету. А вот ему начальник ОСО, если узнает, матку с большим удовольствием наизнанку вывернет, и вокруг шеи намотает. Так что всё хорошо будет, не бзди.

С этими словами майор Шум повернулся и пошел в сторону автопарка. Я закурил, сломав пару спичек. Руки слегка подрагивали. Отойдя несколько шагов, майор вдруг повернулся и окликнул:

— Да, товарищ майор?!

— Здорово ты это… Ну, пером в смысле. Мне бы на капэ инструкции служебные обновить. Ты как? С ротным я решу, чай и курево с меня.

— Вот и договорились. На ночь запирать не буду, не бойся!

— Я не боюсь.

— Ну и молодец!

Мы разом засмеялись, и пошли каждый своей дорогой. Начинало светать. «Смирррно!» - коротко и резко раздалось где-то позади. «Вольно!» - козырнул майор. Навстречу ему, чеканя шаг по бетону взлётки, шла ночная дежурная смена.

!internet!

2026-05-21T14:03:33.203Z

Был у нас директор – зверь, поводы для лишения премии мог изобрести на пустом месте. Если кого невзлюбил – лучше сразу заявление пиши по собственному, иначе уйдешь по статье. Найдёт, по какой – Трудовой кодекс в части увольнения сотрудников директор знал так, что ночью разбуди – главу 13 процитирует полностью. Да и в остальных главах тоже не путался.

И был сотрудник. Предпенсионного возраста.
Вот на него директор почему-то и «взъелся».

Сотрудник писать «по собственному» категорически отказывался. Директор лишил его премии на полгода. Тот всё равно не увольняется, «на принцип» пошел, что называется.
Директор не поленился, не пожалел денег предприятия, и запустил сокращение штата.
Не, всё по закону, с выплатами, как положено.

Сотрудник уходит на больничный. Оттуда ведь не уволишь. Но на больничном ведь долго тоже не просидишь и хоть на один день, но надо выйти, когда максимальный срок больничного прошел. А потом уходить обратно "болеть")). Ну и вот именно в такой день он появляется – и ему вручают уведомление о сокращении.

Сотрудник пишет в уведомлении «ознакомлен, не согласен» и уходит опять на больничный.

Директор его сокращает, увольняет.

Сотрудник пишет обращение в Рострудинспекцию. Те приходят с проверкой: так, действительно, увольнение необоснованное, вы должны восстановить его в должности.

Директор им: а не могу – должности уже нет, выведена из штатного расписания.

Рострудинспекция: ну… тогда встретимся в суде.
Вместе с сотрудником Рострудинспекция пишет исковое заявление в суд.

Суд проходит, решение: восстановить в должности, выплатить компенсацию за «вынужденный простой и упущенную выгоду».

… Я об этой истории узнал, когда зашел в бухгалтерию и услышал фразу главбуха: так блин, тут же /раб.name/ два миллиона заплатить надо.. девочки, делайте быстрее!
Я: не понял, это откуда у /раб.name/ такая зарплата?
Главбух: это не зарплата, это компенсации за всю ту историю, как будто не знаешь!
Я: знаю, конечно, но не думал, что столько «набежало».
Главбух: ну вот так вот. Ладно, иди уже, не мешай считать!))

… Это ж у меня в тексте все относительно коротко описано, а так то история длилась почти два года.
Ну и восстановили. И выплатили. А самое смешное: буквально через пару месяцев собственник сменил уже директора. Не по этой причине, там другое было.
И в результате сотрудник, насколько мне известно, работает до сих пор, а директор сидит на пенсии.

Резюме: учите Трудовой кодекс, полезная книжка.))

P.S. На возможные вопросы: я старался писать как можно короче, мелких подробностей не описывал, но, поверьте, сокращение было действительно необоснованным. Просто другие молча "сокращались", а тут "нашла коса на камень".

!internet!

2026-05-21T14:01:46.149Z

— Пап, долго нам ещё идти? — спросил Серёжка, глядя на спину своего предка, который уже полчаса водил их по ночному лесу в поисках подходящего места для костра.

— Не ной. Мы ищем поляну. Наслаждайся прогулкой. Мы же в настоящей первозданной глуши!

Валере недавно исполнилось сорок. В этом возрасте многим мужчинам хочется снова с головой погрузиться в детство. Как правило, погружаться в детство и вспоминать как там было здорово, приходится и остальным членам семьи — даже тем, у кого детство в самом разгаре. Просто у них не то детство — неправильное. Иногда погружаться в правильное детство приходится в самое неподходящее время, например, в десять вечера в среду.

— Это тебе не в Тик-Токе зависать! Мы раньше постоянно из дома убегали ночью в лес! Вас же не затащишь! — Он вдохнул полной грудью и причмокнул: — Вот она — жизнь! Настоящая! Без всяких там благ цивилизации!

Говоря это, отец морщился, а сам подсвечивал себе путь мобильником.

— Слышь, следопыт, а где конкретно эта твоя поляна? — замученно произнесла его жена Лена, что на свою голову согласилась на всё это после третьего бокала шампанского. Хитрый Валера постоянно подливал ей за ужином, а чтобы усыпить бдительность, угрожал невероятной ночной романтикой со звёздами и песнями сверчков. Романтика выветрилась вместе с шампанским, когда он вручил жене портфель с консервами, выходя из такси.

— Вон видишь, поляна! Говорил же, найду идеальное место! — указал он, наконец, куда-то, где теоретически была поляна. — Располагаемся. Разводим костёр! — командовал генерал семейных войск.

— А как его разводить? — спросил Серёжка, — мы же розжиг не взяли!

— Ах-хах-хах, — наигранно посмеялся отец, — вам бы всё розжиг, угли покупные! А мы в своё время берестой разводили!

Серёжа посмотрел по сторонам хвойного леса и, не найдя глазами даже одну зачуханную берёзу, развёл лишь руками.

— Тогда будем шишками! — не теряя энтузиазма, заявил Валера. Жена устало плюхнулась на бревно и объявила о готовности получать романтику в больших дозах. Если обещанного чуда не произойдёт через пять минут, то две недели семейство будет жить в страхе и на постных щах. Вот такая математика.

Шишки гореть отказывались — так же, как и кора, и сухие ветки. Валера десять минут безуспешно чиркал зажигалкой, пока раздражённая Лена не достала из сумочки дезодорант и не направила струю на кремень. Шишки и хворост взялись моментально — как и волосы на лице Валеры, а в его носу поселился стойкий аромат горелых тряпок.

Серёжка достал из пакета зефир и насадил на веточку.

— Зефир?! Серьёзно? — фыркнул отец — Что за иноземные извращения? Где уважение к традициям? — с этими словами он насадил краюху чёрного хлеба на импровизированный шампур и установил над пламенем.

Лена, понимая, что последняя романтика этого вечера закончилась вместе с Элтоном Джоном, который пел по радио в такси, достала из сумки шампанское и отвернулась в сторону леса.

Костёр весело трещал, пережёвывая и переваривая ветки, сверчки давали свой бесконечный ночной концерт и уже порядком раздражали, Валера пытался напугать сына страшными историями из своих приторных детских воспоминаний.

— Значит так, — начинался уже пятый его рассказ, — в одном чёрном-чёрном городе была чёрная-чёрная улица. На этой чёрной-чёрной улице стоял чёрный-чёрный дом; в этом чёрном-чёрном доме была чёрная-чёрная комната; в этой чёрной-чёрной комнате был чёрный-чёрный угол; в этом чёрном-чёрном углу стоял… стоял… Лена, чего там стояло-то?

— Понятия не имею, — буркнула Лена, пытаясь уснуть.

— Да как же так… В этом чёрном-чёрном углу стоял… стоял…

— Да погоди ты, — задумавшись, ворошил костёр палкой отец. — В углу стоял чёрный-чёрный стул. На этом чёрном-чёрном стуле сидел… — он снова завис в мыслях, вспоминая, что же бывает чёрным и страшным, — сидел чёрный-чёрный риэлтор.

— Правильно говорить: афро-риэлтор, — пробубнила сквозь сон Лена.

— В общем, у чёрного афро-риэлтора была чёрная-чёрная папка, а в ней на чёрной бумаге было написано кровью, — в этот момент Валера закричал для эффекта: «На квартире висит задолженность по коммунальным платежам!!!».

Испугалась только Лена, которая забыла оплатить газ в прошлом месяце. Женщина проснулась и, в очередной раз отрезвев, начала собираться домой.

— Родная, ты куда?! — останавливал её Валера.

— Домой! Я уже устала! Звёзд не видно, мне всю задницу искусали муравьи и я сейчас помру с голоду!

— Так чего ты молчала?! Мы сейчас консервы в костерке сделаем и картошку в золе запечём! А то только ты всё время готовишь, дай мужчинам похозяйничать!

Следующие пять минут Валера занимался высокой кулинарией, раздавая новые указания своему маленькому су-шефу: собрать горячую золу в кучку и погрузить туда картошку, консервы с тушёнкой бросить в костёр.

— Считай щелчки! — профессорским тоном заявил «опытный» турист. —После третьего сразу вынимай. Главное — не проворонить, этому меня ещё мой…

Валера не успел договорить — тушёнка издала всего один щелчок, но в готовности блюда можно было не сомневаться. Горячая тушёнка буквально прыгнула в рот всем присутствующим, а ещё на колени, волосы и ближайшие деревья.

— Должно быть банки сейчас другие делают, — оправдывался Валера, стирая жир с лица супруги. — Зато картошечки сейчас поедим, — потирал он довольно руки, — настоящий деревенский деликатес!

Картошку искали минут двадцать — она как-то затерялась в суете. Довольный глава семейства первым впился зубами в горячий плод, дабы показать всем присутствующим, как это здорово — есть с костра. Следующие пять минут Валера с открытым настежь ртом нервно потрошил рюкзаки в поисках воды. Горячая картошка прилипла к нёбу и приносила невероятную боль.

— Вкуснотища, — наконец выдал он, вытирая рукавом слёзы и улыбаясь чёрными как сажа зубами.

— Кто-то идёт, — испуганно прошептал Серёжка.

— Не бойся ты так: мы в центре лесной чащи, вдали от цивилизации, никто сюда посреди ночи в здравом уме не попрётся.

— Это точно, — подметила Лена, глядя на своё семейство, которое здравым умом явно не блистало.

Послышались новые звуки, шорохи, что-то напоминающее шаги.

— Пап, я боюсь, а вдруг это маньяки, — не прекращал ныть Серёжка.

— Да какие маньяки! Говорю же тебе — мы в глуши! Здесь им делать нечего.

Вдруг темноту разрезал яркий белый луч. Что-то или кто-то быстро приближался. Глава семейства, понимая, что это явно не белки, тут же вскочил на ноги и, не раздумывая, схватился за жену. Та, на удивление, была спокойна и холодна как камень. Сережка вооружился горящим поленом, Валера взял в руку свой походный нож, Лена почему-то полезла за кошельком. Семейство было вооружено и готово отражать нападение. Луч приближался.

Через минуту из темноты явилось нечто с большой сумкой в руках и абсолютно бесцветным ледяным голосом сообщило: «доставка». Лена тут же подскочила к человеку в фирменной одежде и, расписавшись в документах, принялась проверять заказ.

— Приборы на двоих, — заявил на всякий случай пришелец.

— Всё правильно, один у нас натуральными продуктами питается, — улыбнулась она курьеру и вручила деньги вместе с чаевыми.

— Всего хорошего, — попрощался уже оттаявшим голосом курьер и исчез в темноте.

— Лен, это что?! — смотрел ошарашено Валера на жену, смешивающую васаби и соевый соус.

— Сэт Тепмура и острые гунканы, — невозмутимо ответила жена и схватила палочками кусочек.

— А как же ужин с костра? А как же глушь? — не верил своим глазам Валера.

— А ты представь, что это ты добыл в кустах водоросли, а лосося поймал в лесном озере. Большое спасибо, дорогой, — жевала она красный имбирь, который Валера по легенде откопал и замариновал.

— Я ведь себе не так всё представлял! У нас в детстве роллов не было!

— А у сына твоего будут! Ладно уже тебе, расслабься, на́ вот, — протянула жена контейнер. — Я и твои любимые, с огурцом, тоже взяла.

— Не нужны мне ваши блага цивилизации, — обиделся Валера и принялся слизывать тушёнку с ближайших деревьев.

Оставшуюся часть ночи Серёжка с мамой играли в настольные игры, которые скачали на телефон, смотрели ужастики, смеялись, болтали о всяком, а Валера пытался настроить гитару и жевал сгоревший хлеб, наслаждаясь настоящим отдыхом в отличие от своих испорченных цивилизацией домочадцев.

!internet!

2026-05-21T13:58:06.431Z

На молодую учительницу – совсем недавно Марго, а ныне Маргариту Петровну, смотрели двадцать две пары глаз. Два десятка учеников, её старший коллега, и президент со стены.

Маргарита Петровна вела литературу – тема занятия: «Любовь к родине». Старый завуч, что временами заменял учителей лит-ры, Николай Владимирович Серпов (дети ласково звали его Серп) сидел за последней партой и наблюдал, как новоиспечённая выпускница педа в первый раз справляется с классом в новой школе. Любовь к родине они изучали на примере стихотворения Лермонтова, которое Маргарита Петровна подобрала сама.

В начале урока, когда она рассказывала ученикам о разных деталях жизни автора, отличники с щенячьими глазами внимательно смотрели на неё, что-то на ходу записывая; хорошисты, как им и подобает, вели себя все по-разному, а троечники изредка перешёптывались и хихикали. Но стоило Маргарите Петровне приступить к декламации, как всё внимание в помещении снова обратилось к ней. В отличие от Серпа, она предпочитала не включать запись стиха в исполнении старых актёров, а читать их самостоятельно, и это было в новинку.

«Люблю отчизну я, но странною любовью!
Не победит её рассудок мой...»

Миша Фридов, который по своим оценкам в разное время бывал то троечником, то отличником, сидел один в середине класса – его школьный друг, Лёха, в этот раз заболел и даже не появился в школе. Обычно Фридов скучал без Лёхи, но не в этот раз. Красивая Маргарита Петровна внешностью своей пока ещё была больше женщиной, нежели учительницей, и поэтому ровное, артистично-уверенное прочтение стихов в её исполнении представляло действительный интерес:

«... Но я люблю – за что, не знаю сам –
Её степей холодное молчанье,
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям..»

Почему-то именно эта строфа запомнилась Мише. Однако не успел он вдуматься в эти слова, как чтение подошло к концу. Маргарита Петровна, радостная от того, что смогла «поймать» класс, принялась обсуждать произведение с детьми:

– Что вам показалось интересным в этом стихе, ребята? Может быть, какие-то строки для вас показались особенно важными?
*
После вопроса в классе воцарила тишина. До этого, дав детям послушать стих, Серп сразу же объяснял главную идею и давал задание её выучить, чтобы затем использовать в сочинении. Привыкшие к подобному подходу, дети растерялись, и, видя это, Маргарита Петровна хотела добавить другие, наводящие вопросы, попутно вычитывая отрывки из стихотворенья. Но Серп не дал ей шансов исправить ситуацию и сразу же вмешался.

Он встал из-за парты, и с важным видом профессионала, показывающего недотёпе-любителю истинное мастерство, пробурчал: «Мдаа! Лес рук!». Серпов прошёл между рядами парт, остановился у доски, и, крикнув на двух шепчущихся девочек, продолжил:

– Понимаете, Маргарита Петровна, они, – сказав это, он размашистым жестом объял весь класс, – они сами вам ничего не скажут. Потому что они вас, скорее всего, и не слушали.

Класс начал было выражать недовольство сказанным, как Серп сразу же сделал предупредительный «выстрел»:

– Молчать, когда учитель говорит! – он быстренько поправил галстук и опять оглянулся на замолкший класс. – Маргарита Петровна, видите? Они у меня по струнке... Вот так и надо!

Она кивала на все объяснения Серпова, однако в это время сами школьники видели в её глазах тот блеск, который был присущ именно им, и который теряют большинство взрослых. Про такой блеск учителя говорят: «В одно ухо влетело, в другое вылетело!». Сам Серпов же этого не замечал:

– А даже если и задавать вопросы, то исключительно меньшинству. Остальные вам ничегошеньки не ответят. Сами увидите.

Он сменил свой обычный голос на какой-то притворно-ласковый тон, очевидный всем людям (в особенности детям), и обратился к одному из учеников:

– Синицын! Как думаешь. Какая главная идея произведения?
Синицын встал из-за парты и устремил по-пустому тупой взгляд на учителя:
– Гармония с природой.

Серпов сузил глаза и одобрительно кивнул.

– И любовь к родине! Степи, реки, леса – всё это восхищает поэта и пронизывает его любовью к России. Лермонтов без ума от русской природы!
– Отлично! Отлично, Синицын!

Маргарита Петровна хотела задать ему ещё несколько вопросов, но Серп уже переметнулся к следующим отличникам, которые после Синицына подняли руки и дали похожие ответы. После того, как Серпов поговорил с каждым из них, в классе вновь сложился «лес рук».

– Видите, Маргарита Петровна? Ноль инициативы!

После этих слов, руку поднял Фридов. Серпов отреагировал на это без интереса:

– Да, Фридов? Что ты хочешь спросить?
– Я ответить.
– Давайте Фридов, мы вас слушаем, – вступила в разговор Маргарита Петровна.

Она имела какую-то странную для учителя привычку обращаться с учениками на «вы».

– Мне кажутся важными строки даже не столько про природу, сколько про личные переживания автора: «я люблю – за что, не знаю сам». Сам Лермонтов жил и писал во время правления Николая I – то есть в то время, когда в стране усиливалась цензура, подавлялись свободы, а люди чувствовали какой-то общий застой, который ничем хорошим для них не кончится.
– Ну и? – небрежно бросил Серпов.
– Мне кажется, этот стих делает упор скорее на внутренний, личный патриотизм. Тот патриотизм, который горит в людях, несмотря на государство, которое пытается диктовать ему его образ мыслей и не хочет давать ему «лишних» свобод.

Лицо Маргариты Павловны оживилось:

– Интересно, к тому же ты совершенно верно отметил...
– Довольно! – резко остановил её Серпов.

Он приложил ладонь к груди, ища что-то в левом нагрудном кармане, однако затем быстро вернул свои морщинистые руки в скрещённое положение:

– Это не урок истории, Маргарита Павловна, – проговорив это, он несколько побагровел, – Мне кажетcя, Фридов, ты совсем не так понял всё... Садись.
*
Серпов полностью «перехватил» урок у покрасневшей учительницы. Разрешив Мише сесть на место, он дал классу задание – начинать сочинение по теме «Что такое любовь к родине», которое они должны будут сдать на следующем уроке. После этого он попросил Маргариту Петровну, выглядевшую крайне расстроенной, выйти с ним в коридор. С ней он держал тот же тон, что и с учениками:

– Милая моя! Мне кажется, вы не совсем понимаете, в чём наша цель.
– Николай Владимирович, позвольте мне просто вести урок, и давать комментарии лишь после. Вы же даже не литературу ведёте по специальности, я не понимаю, почему...

Она пыталась поставить себя твёрдо, хотя всё в ней выдавало волнение перед человеком, от мнения которого она сильно зависела. Очевидность этого придавало Серпову уверенности в своей правоте, так что он снова не дал ей договорить:

– Нет уж! Извините! Я, может быть, не заканчивал того же курса, что и вы, возможно даже, я чего-то не понимаю, однако... Я знаю наши задачи.
– О чём вы? У нас есть стих – дети, которым мы его даём, могут воспринимать текст совсем по-разному. Почему вы не дали договорить Фридову? Ведь сам стих, возможно сложней, чем просто...
– Не личность, а идентичность – вот наша задача, Маргарита Петровна, – перебил её снова Серпов, – Как же так? Институт вы закончили, и сразу всё забыли? В брошюрах для подготовки к урокам чёрным по белому написано: «Задача: воспитание российской гражданской идентичности». Что вам неясно? Не надо тут острых тем! Природа, любовь к России – всё! Да и что за стих вообще вы такой взяли?

– Но мы же работаем с людьми! – пропустила Маргарита Петровна его последний вопрос, – Пускай и не взрослыми. Тут не может быть всё лишь по бумажкам!

– Вы меня утомляете, – сказал он и расправил плечи, желая стать максимально широким и страшным. – Если вы хотите у нас преподавать, то идите, – он на секунду запнулся, – и сделайте всё... Как надо.
*
Если из класса выходила женщина, то за несколько минут до звонка вернулась в него уже учительница. Белая блузка, серые пиджак и юбка приняли «преподавательскую» форму и поместили в неё Маргариту Петровну. Зашедший же за ней Серпов в этой форме находился круглосуточно. И только дети будто не замечали на себе всех этих брюк, туфель, рубашек...

Маргарита Петровна сухо попросила всех ребят, до этого отвечавших на уроке, подать дневники. Синицын и компания получили заслуженные пятёрки, и очередь дошла до Миши: Серпов внимательно смотрел за тем, что какую оценку ему поставят.

– В следующий раз, Фридов, постарайтесь чуть внимательней слушать..., – бормотала она что-то несуразное, чтобы все поняли – она осуждает такие «выходки». В чём конкретно состояла выходка, сказать никто не мог, однако это не мешало многим в классе разделять висящее в воздухе осуждение.

Пока Маргарита Петровна выводила красивую тройку в дневнике Фридова, зазвучал звонок. Видя, что «наглый юноша» получил по заслугам, Серп разрешил детям, уже сложившим в портфели книжки, бежать домой, и тоже вышел из класса. Тому же примеру хотел последовать и Фридов, однако Маргарита Петровна задержала его, когда он подошёл забрать дневник:

– Постойте.

Произнеся это виноватым тоном, она, улыбнувшись, добавила к верху «удовлетворительной» оценки прямую чёрточку, что превратила её в «пять». Фридов, однако, встретил это без восторга:

– Зачем? – он отодвинул дневник с отличной оценкой обратно к Маргарите Петровне. – Я думал, вы другая... А это ведь стыдно! – глаза его засияли мальчишечьими слезами, – Стыдно быть порядочным втихаря! Стыдно быть нормальными лишь тайком!

Последнюю фразу он вырвал из себя едва ли не криком и выбежал из класса.
*
Миша не хотел встречаться ни со своими одноклассниками, ни с учителями – поэтому он решил «сбежать» во второй корпус школы и переждать там минут 15: ученики должны были скоро уйти, а оставшиеся учителя собирались в другой части здания. План его сработал идеально, и после окончания учебного дня он в одиночку блуждал по школьным коридорам.

Удивительно, что каждый раз, когда Миша оказывался в пустовавшей школе – ему нравилось в ней! Вечная побелка на стенах, милая выставка с рисунками первоклашек, классы, что оставались незапертыми – всё это казалось ему чем-то очень родным, чем-то, что он уже полюбил. Однако, каждый раз, когда эти нежные чувства посещали его, им суждено было утонуть в отторжении к сложившейся ситуации, при которой находиться внутри школы, когда в ней всё «функционирует», было неприятно. Лучше всего данное чувство объяснил сам Миша, пропев:

«Не-
сво-
бо-
да»,

пока он спрыгивал по четырём ступенькам, что отделяли коридор от фойе.

«Приземлившись», он увидел охранника, который, немного побурчав про то, что не стоит ученикам просто так гулять по школе, всё-таки выпустил его наружу.
*
Спустя несколько дней, Фридов, как это часто бывает, немного опоздал на урок, ибо литература в тот день шла первой, и поэтому, зайдя в класс (а потом выйдя, а потом зайдя нормально, как указал ему Серп), последним сдал заданную работу. Серпову это сильно не нравилось:

– Ну, Фридов. Какие на этот раз оправдания?
– У меня нет оправданий. Я проспал лишние три минуты, – Миша сел за своё место, – и поэтому опоздал ровно на столько же.
– И тебе не стыдно?

Фридов по-честному задал сам себе этот вопрос и сразу же выдал:

– Нет.
– А если родителей в школу? Стыдно не станет?
– Нет. Не станет, – Миша знал, что если его родителей вызовут в школу, то дома из-за этого не будет никаких скандалов. Истерика, которая выражала собой школьную атмосферу, полностью отсутствовала в его семье.
– За опоздание ему не стыдно! Родителей вызвать – не страшно! – усмешка сквозила сквозь каждое слово Серпова, – что ты такое, Фридов? Это же позор, никакого уважения к людям вокруг! Ты как собрался взрослым быть, а? Мы кого тут растим вообще?! – и всё же, подобно многим другим людям в возрасте, от усмешки он быстро перешёл к агрессии.
– Николай Владимирович, давайте просто урок начнём? – из ниоткуда появилась Маргарита Петровна, которая поняла, что не может уже не вмешаться.

Если бы речь шла о ком-либо другом, Серпов бы уступил ей, однако случай Фридова был особенным – этот мелкий поганец досаждал завучу всё полугодье. Миша раздражал его, как раздражает скульптора внезапно неподатливый кусок какой-нибудь материи. Серпов решился использовать оружие, которое, по различным причинам, часто заставляет детей «успокоиться» в одно мгновение – а именно – выставить его «публично» – перед всем классом.

– А это, Маргарита Петровна, и есть часть урока. Фридов, встань!
Миша повиновался.
– Ты у нас, видимо, оригинал большой. Да?
– Не знаю, Николай Владимирович.
– Ну я же вижу, ты хочешь выступить! Хочешь показаться особенным! Вот, держи! – Он взял с верха стопки тетрадку Фридова, пробежал по тексту глазами, и, убедившись, что всё написано «по формату», кинул её к Мише на стол, – бери, читай. Творческая работа как раз, а мы оценим! Давай, умник, покажи всем!

Мише было некомфортно в центре внимания, но он всё-таки взял тетрадку. В этот же момент ему в голову пришла идея читать не то, что он написал дома, но импровизировать:

– Хорошо, – Фридов прокашлялся, – «Что такое любовь к родине?», – он оглянулся, и насмешливые взгляды, особенно взгляд самого Серпа, почему-то начали придавать ему сил, – Я думаю, что любовь к родине неразрывно связана с счастьем. И каждый, кто любит родину, в той или иной мере опирается в этой любви на счастье, которое он здесь испытал. А значит, нужно узнать, что такое счастье.
– Ох, да ты у нас поэт, – говорил как вне себя Серп, – можешь теперь на стульчик встать, как в садике: смотрите какой молодец!

Миша встал на стул, а с неё перескочил на парту. Весь класс, включая Маргариту Петровну, засмеялся:

– Так что же такое счастье? Мне кажется, что счастье – это отсутствие принуждения. Я полностью счастлив лишь там, где чувствую себя свободным, где меня уважают. Конечно же...
– Хватит! А ну! – Серпов попытался схватить Мишу за руку, дабы заставить его слезть, но мальчишка перескочил на пустующую парту сзади и спрыгнул на пол. В итоге Фридов вынужден был читать своё «сочинение» вслух, пока Серп гонялся за ним между рядами с остолбеневшими учениками.
– Конечно же, я понимаю, что любовь к родине – это нечто, что невозможно отнять или оценить. Так или иначе, она будет жить в каждом из нас, ибо любовь вообще, как говорит мой папа – это не что-то рациональное, – Серпов почти схватил его у доски, но Миша смог увернуться и отбежать к задней части класса – прямо под фотографию президента, – но всё равно мне кажется, что нередко любовь к родине меркнет, слабеет в людях из-за несвободы, которую они вынуждены переживать там, где родились.

Маргарита Петровна бросала на Фридова то испуганные, то одобрительные взгляды, и Серпов, заметив это, обратился к ней по-странному спокойным голосом:

– Вы, видимо, друзья с ним, да? Скажите ему, чтобы он кончал с этим, иначе хуже будет.
– Но ведь вы сами начали обращаться к нему в таких тонах – сами «втянули» его в противостояние, – было видно, что всё это время в ней шла внутренняя борьба, и одно из начал явно одержало верх. – Вы не правы.

Серпов злобно посмотрел сначала на неё, потом на Фридова, и начал опять пытаться нащупать что-то в нагрудном кармане:

– Вас обоих в этой школе... Не будет.

Дрожащими руками он взял классный журнал и учебник, вышел из класса и кратчайшим путём свернул на лестницу, дабы оттуда подняться к директору. В груди, за карманом, чувство обиды из-за неуважения к его авторитету сдавливало Серпа, отдаваясь болью во всём теле. Почти преодолев первый пролёт, уже в холодном поту, он представлял себе, как избавится от очередных возмутителей спокойствия и снова всё пойдёт своим чередом... Однако ничему из этого не суждено было сбыться. Пройдя ещё несколько ступеней, Николай Владимирович Серпов, гроза всей школы последних лет, ощутил небывалую лёгкость, отпустил перила и свалился вниз по лестнице. Перед тем, как удариться головой о недавно помытый пол, он услышал звонок, знаменовавший собой конец урока.

Услышала его и Маргарита с Петровна, собравшаяся любыми способами защитить Мишу у директора. Она практически выбежала из класса и направилась к лестнице, где и нашла тело завуча. Рядом с ним лежал случайно раскрывшийся учебник, страницы которого были покрыты мелкими капельками крови:

«...Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит буду и я».

!internet!

2026-05-21T13:52:20.723Z

— Это не просто колечко, — заливалась горючими слезами Кириппина, — это подарок!

— От кого? — строго спросила ректор.

Кириппина стыдливо молчала. Феликса знала, что колечко, ныне безнадежно утраченное, Кириппине подарил какой-то кадет с кафедры военной магии. Мужская группа была невелика, меньше их, девчачьей, так что вычислить ухажера при желании несложно. Но Феликса молчала. К тринадцати годам стало ясно, что она обогнала академическую программу и вот-вот группу покинет. Девочка знала, что другие адептки не будут по ней скучать.

— Подарок от друга, — выкрутилась тем временем Кириппина. — Но это неважно! Главное, что его кто-то украл!

— Почему ты решила, что это кража? — так же строго поинтересовалась ректор. — Это серьезное обвинение. Воровство — позор для учеников Академии.

— Да и кому тут красть, — закатила глаза Горислава, хорошенькая дворяночка. В группу она попала только за титул — с успеваемостью у нее до сих пор было не очень. — Здесь каждый может позволить себе колечко вообще-то, — она демонстративно покрутила перед собой усыпанными перстнями руками. Горислава часто позволяла себе колечки, а потом мучительно долго снимала их перед каждым занятием по стихийной магии.

Кириппина выдала свои подозрения, стрельнув глазами в сторону одной из девочек, но ничего не сказала.

— Так, — решила наконец ректор. — Сейчас все выходите из моего кабинета, потом заходите по одной. Остальные ждут в ботаническом классе. Адептка Ферран, тебя прошу прийти последней. У меня к тебе будет другой вопрос.

Феликса коротко кивнула и поспешила выйти из кабинета. Ее ужасно раздражал запах ректорских духов, безвкусное сочетание сладких и древесных нот, тяжелый, противоречивый аромат. В класс она заходить не стала. Подождала, пока все девочки пройдут, и осталась стоять у окна. Ботанический класс и окна коридора рядом с ним выходили на летнюю оранжерею, где сейчас шел самый буйный цвет: с темно-зеленых лиан лиловыми гроздьями сыпались мелкие пятилистные цветы; белые восковые звездочки мягко сияли на вьюнке у входа в грот; алые, багровые и пурпурные, янтарно-желтые и нежно-розовые, небесно-голубые, малиновые, темно-синие — все разнообразие цветов раскинулось на клумбах строгой геометрической формы.

Феликсе особенно нравились клематисы у дальней стены оранжереи. Искусство садовника заставило синие и розовато-фиолетовые цветки переплетаться в простом, но радующем глаз арочном узоре. Феликса размышляла, что клематисы здесь, должно быть, скорее ради красоты, чем для дела. “Прямо как Горислава,” — не удержалась она от ехидной мысли.

— Дрянь портовая! — раздался из класса дикий визг. — Крысиное отродье!

Вопила, конечно же, Кириппина. Не дожидаясь, пока ректор разберется, она решила сама вершить правосудие во имя золотого колечка с голубым топазом. Феликса влетела в класс и увидела, как Кира таскает за волосы другую девочку, Дафну. Дафна была дочерью одного из городских стражников, дежуривших в порту. Феликса знала, что Дафна росла без матери. И что отец каждый год едва собирал денег на ежегодный минимальный взнос за учебу в Академии: на еду и форму. Как он содержал остальных двоих детей, Феликса не представляла.

Она попала в группу после Дафны, но знала ее отца, потому что большую часть свободного времени проводила в порту, изучая прибывающие корабли. Узнав, что Дафна — его дочь, Феликса стала иногда помогать ей с учебой, чтобы та не вылетела хотя бы со стипендиальной программы. Дафна хорошо понимала ее объяснения, но побаивалась, хотя, как и другие девушки в группе, была старше Феликсы на два года.

Кириппина тем временем намотала косу Дафны на руку и с силой потянула на себя. Хрупкая Дафна пискнула, споткнулась о заботливо подставленную кем-то ногу и, конечно же, упала. То есть, упала бы, если бы не коса.

— Пусти, — громко сказала вошедшая Феликса.

Девчонки тут же перестали галдеть, улюлюкать и подначивать Киру. Они все видели, как Феликса недавно закусилась с одним из кадетов, услышала от него оскорбление в ответ и расквасила ему нос. Ссориться с Феликсой никто не хотел. Это была не первая ее драка.

— Только она могла взять! — зашипела Кириппина. Она ослабила хватку, но выпускать Дафну не торопилась. — Замарашка портовая! Ей-то никто подарков не дарит небось.

— Мне тоже, — нахмурилась Феликса. — Может, считаешь, что и у меня есть мотив?

Горислава хохотнула, а остальные девочки зафыркали, как лисицы.

— Она не брала твоего кольца. Это очень легко доказать, — продолжала Феликса, чувствуя, как закипает. Кира упрямо тянула волосы соперницы вверх, неосознанно, но сильно. — Или ты ее сейчас пустишь, — Феликса окончательно вышла из себя, — или я тебе руки переломаю!

Кириппина оттолкнула от себя испуганную Дафну, надула губы и скрестила руки на груди.

— Чудно, — процедила Феликса. — Теперь смотри.

Она достала золотую монету из поясного кошеля и вложила ее в руку Дафны. Та вскрикнула от боли, и монета с тяжелым звоном упала на пол. От нее исходила тонкая струйка дыма.

— Она не может прикасаться к золоту и драгоценным камням, находясь на территории школы, — Феликса обвела всех взглядом, — пока не окончит Академию. Тайное правило для детей из простых семей. В Академии слишком много ценных амулетов. Большинству учеников приходится проходить такую фильтрацию.

Дафна плакала на полу, тихо всхлипывая. Она надеялась, что девочки не узнают, что она настолько бедна, что ей не доверяют. В этот момент она ненавидела Феликсу. Лучше бы Кириппина оторвала ей косу!

— Кто тогда мог взять? — недоверчиво спросила Кира.

— Узнать не так уж сложно, — пожала плечами Феликса. — Большинство драгоценных камней откликаются на магию земли. Есть заклинание поиска…

— Чушь! — крикнула Горислава. — Малявка все выдумывает! Потеряла ты свой подарок, потеряла, потеряла!

Феликсе сразу все стало понятно. Наверное, Гориславе тоже нравился тот кадет…

— Малявка, значит, — буркнула себе под нос Феликса. — Ну-ну.

Телекинез ей всегда давался плохо, но обида прибавила сил. Заклинание поиска получилось создать незаметно, — девочки и так галдели и обвиняли друг друга — и оно быстро показало ей, что, помимо кучи перстней на пальцах, еще одно кольцо лежит у Гориславы в туфельке, спрятанное в остром носке. “Вот будет потеха!” — злорадно подумала Феликса и призвала кольцо к себе.

Горислава рухнула, будто поскользнулась. Юбки взметнулись разноцветными крыльями, расшитая туфелька соскользнула с узкой ступни и оказалась у Феликсы в руке. Та вытряхнула кольцо на ладонь и с надменным взглядом отдала его Кире.

— Я же говорила, — ухмыльнулась юная чародейка.

— Ты! — Кира развернулась на каблуках к Гориславе, только поднявшейся с пола. — Гадюка! Змея подколодная!

— Это был мой парень! — взвизгнула в ответ растрепанная Горислава. — Ты не заслужила!

Они набросились друг на друга, как дикие кошки, визжа и царапаясь. Феликса услышала звук рвущейся одежды и хотела выйти из кабинета, но тут послышался тихий звон и постукивание дерева о камень. Все адептки знали, кто носит деревянный посох с латунными бубенцами.

— Пошли все вон отсюда! — хрипло прикрикнула на них наставница Маронда. Лучшая, самая старшая наставница Академии. — По домам. Увижу еще раз бабскую свару в Академии, отправитесь учиться в провинции к худшим из худших!

Девчонки выпорхнули из класса, и только Феликса, схваченная за локоть старушкой в желтой робе, осталась.

— Да ты просто бог войны, Ферран, — съехидничала Маронда. — И крысиного короля нашла, и девок перессорила.

— Госпожа ректор просила меня зайти… — попыталась сбежать Феликса.

— О, да. Точно. Это я ее просила. — Маронда ухмыльнулась, увидев недоумение на лице девочки. — В группу больше не вернешься. Завтра начинаешь занятия у меня.

!internet!

2026-05-21T13:51:20.310Z

— Это не просто колечко, — заливалась горючими слезами Кириппина, — это подарок!

— От кого? — строго спросила ректор.

— Подарок от друга, — выкрутилась тем временем Кириппина. — Но это неважно! Главное, что его кто-то украл!

Кириппина выдала свои подозрения, стрельнув глазами в сторону одной из девочек, но ничего не сказала.

— Дрянь портовая! — раздался из класса дикий визг. — Крысиное отродье!

— Пусти, — громко сказала вошедшая Феликса.

— Мне тоже, — нахмурилась Феликса. — Может, считаешь, что и у меня есть мотив?

Горислава хохотнула, а остальные девочки зафыркали, как лисицы.

Кириппина оттолкнула от себя испуганную Дафну, надула губы и скрестила руки на груди.

— Чудно, — процедила Феликса. — Теперь смотри.

— Кто тогда мог взять? — недоверчиво спросила Кира.

— Чушь! — крикнула Горислава. — Малявка все выдумывает! Потеряла ты свой подарок, потеряла, потеряла!

Феликсе сразу все стало понятно. Наверное, Гориславе тоже нравился тот кадет…

— Малявка, значит, — буркнула себе под нос Феликса. — Ну-ну.

— Я же говорила, — ухмыльнулась юная чародейка.

— Ты! — Кира развернулась на каблуках к Гориславе, только поднявшейся с пола. — Гадюка! Змея подколодная!

— Это был мой парень! — взвизгнула в ответ растрепанная Горислава. — Ты не заслужила!

Девчонки выпорхнули из класса, и только Феликса, схваченная за локоть старушкой в желтой робе, осталась.

— Да ты просто бог войны, Ферран, — съехидничала Маронда. — И крысиного короля нашла, и девок перессорила.

— Госпожа ректор просила меня зайти… — попыталась сбежать Феликса.

!internet!

2026-05-21T13:42:39.466Z

После того, как опоры коснулись поверхности, и выключились двигатели, на корабле воцарилась гробовая тишина.

- Не так я это себе представлял –выразил общее мнение капитан.

Экипаж молча согласился.

Почти три года лететь в такую дыру… А ведь они могли бы работать на коммерческих рейсах… Вот уж действительно неудача из неудач. Со всей Земли собирали лучших астронавтов для миссии века, и вдруг она оказалась полным провалом.

После того, как ученные преодолели барьер Эйнштейна, полет до любого обитаемого мира занимал, максимум, две недели. Вряд ли, кто-то смог бы провести в космосе более месяца, а здесь три года – и пустышка. Для этого полета собрали лучший экипаж планеты, и, спустя еще три года, необходимых для возвращения, над ними будет смеяться вся Земля.

Капитан окинул взглядом всех шесть человек экипажа и сказал:

- Выходим все. Лучше сдохнуть здесь, чем вернуться с позором. Хотя, как мне кажется, такая честь нам не грозит.

Члены команды облачались в скафандры, и каждый думал об одном и том же.

Каждый вспоминал, как он впервые услышал об открытии тысячелетия. И каждый тогда хотел стать космонавтом, чтобы полететь к центру вселенной.

Каких только теорий тогда не выдвигали!

И что в центре вселенной находится суперкомпьютер, готовый дать ответы на все вопросы мироздания; и что там дом проторасы, создавшей Вселенную; и что там проходит ось времени…

Но понадобилось целых сорок лет, чтобы создать корабль и собрать экипаж, который полетит в такую даль, и принесет достоверные результаты.

И вот теперь, венец человеческой мысли, оснащенный всевозможными датчиками, способный задокументировать любое явление во Вселенной, садится на голый булыжник! Стоило ли лететь в такую даль, когда и в солнечной системе хватает неизученных астероидов? Ведь почему их не изучают? Да просто потому, что нет там ничего интересного.

Экипаж был не то что разочарован, скорее подавлен. Как минимум, они ожидали увидеть здесь огромную протодыру, как максимум – источник всего. Некий генератор материи и энергии, изучение которого подтолкнет человечество к новым открытиям.

Камень, пусть и четко зафиксированный в центре Вселенной, был словно насмешкой. И неудивительно, что никто не оспорил приказ капитана, нарушающий регламент.

Все люди покинули корабль, и, словно потерянные дети бродили по абсолютно безликой поверхности, напрочь забыв об субординации.

Астероид был не более двух километров в диаметре, но при этом имел приличную гравитацию. В другое время, космонавты заинтересовались бы такой аномалией, но пусть он даже до последней молекулы состоит из тяжелых элементов – это не то, зачем они сюда прилетели.

Капитан вполне серьезно думал взорвать двигатели, лишь бы не возвращаться домой.

«Да мы долетели до центра Вселенной. И там ничего нет» - чем подавать такой отчет, он предпочел бы оставить землян в неведении. Он принял твердое решение не возвращаться, даже если его не поддержит экипаж.

- Командир! Я что-то нашел – раздался голос в наушниках.

- Сейчас буду. Всем собраться по пеленгу.

Ни на что не надеясь, он направился по указанным координатам, и застыл в изумлении. Прямо напротив него была дверь. Обычная земная дверь. Дождавшись остальных, он задал единственный вопрос:

- Кто первый?

Быстрее всех сделал шаг второй корабельный инженер.

- Думаю, в случае чего, вы сможете обойтись без меня.

Капитан положил ему руку на плечо.

- Черт. Я не знаю что сказать. Удачи.

Инженер кивнул и открыл дверь. За ней была угольная чернота, с некоторой опаской, человек коснулся ее, а потом погрузил руку внутрь. Все затаили дыхание, но спустя секунду, инженер вытащил руку обратно. Он выжал из себя улыбку и сделал решительный шаг.

- Кларк! Кларк! Ты меня слышишь? Доложи обстановку!

Но ответом капитану было лишь шипение в наушниках.

Он проверил информацию о состоянии члена команды, но единственным отклонением было учащенное сердцебиение, которое компьютер классифицировал как крайнюю степень удивления.

- Кларк! – проверил он еще раз радиоканал – Ты меня слышишь!

Ответа снова не последовало.

- Парни! – обратился он к экипажу – Судя по всему Кларк в порядке, но я не могу с ним связаться. И не понимаю как это возможно. Я иду следующим.

На его плечо легла рука помощника.

- Нет капитан. Вы пойдете последним. Если не будет другого выбора.

Капитан внимательно осмотрел экипаж и спросил:

- Все так думают?

В наушники стали поступать отчеты:

- Первый механик готов.

- Доктор поддерживает.

- Пилот согласен.

- Навигатор задачу принял.

С тяжелым сердцем капитан сказал:

- Значит так тому и быть.

Первым вошел доктор.

И снова монитор показывал удовлетворительное состояние организма, при полном отсутствии связи.

Потом вошел пилот. И все повторилось. И, наконец, капитан, остался один. Он посмотрел на звезды, неуклюже перекрестился, и сделал шаг…

…и оказался посреди прекрасного зеленого мира. Все его ребята уже сняли шлемы, а те кто прошли первыми успели уже снять и скафандры.

Капитан заорал в микрофон приказы, но спустя минуту, понял, что его уже никто не слышит: все шлемы лежали на траве.

- Командир! – сказал подбежавший помощник – Ты посмотри вокруг! Это чудо! Мир просто бескрайний, он намного больше этого астероида!

Заставив себя забыть о восторге, который вызвал единственный взгляд на этот мир, капитан обернулся, ища взглядом дверь.

К нему подошли остальные члены экипажа.

- Ее нет, командир. Но будь я проклят, если здесь не лучше чем на Земле, по крайней мере, в тысячу раз!

Спустя буквально полчаса, бросив скафандры и оборудование, что принесли с собой, они принялись изучать этот мир. Это было словно они снова стали детьми. Словно, кто-то сорвал покрывало: цвета и запахи были просто невероятны, никогда до этого они не испытывали ничего подобного. Погода была идеальна, трава мягка, а фрукты настолько вкусны и питательны, что никто не мог найти подходящего сравнения в прошлой жизни.

- Эгей, новый мир! – закричал в небо второй инженер – Что еще интересного ты нам приготовил?

- Чего вам, дети мои? – раздался недовольный голос с неба – Я вас сюда не звал…

!internet!

2026-05-21T13:31:59.331Z

Людей как будто подменили

Недавно сын спросил меня:

– Пап, а на рыбалке ночью страшно?

– Нет, не страшно. А почему ты спрашиваешь? – удивился я.

– Ну, там же темнота кругом, – поёжился семилетний человек, – мало ли кто может спрятаться.

– Там никто не прячется, – успокоил я ребёнка. – А если даже кто-то и есть, его отпугнёт огонь, рыбаки всегда жгут на берегу костёр.

Сказал, а сам задумался: действительно, сколько же у меня было страшных случаев на рыбалке? Начал напрягать память, и понял, что по-настоящему жутких совсем мало. Разве что, вот однажды наша моторка в тумане столкнулась с подводным валуном. Моего приятеля Андрея от удара о камень выбросило за борт. Я своими глазами видел, как 120-килограммовый мужик взлетает в воздух метра на три, а потом улетает в белёсую мглу. Тогда мы действительно перепугались, но всё обошлось.

Что ещё? Крючки, всаженные горе-рыбаками в самих себя, щуку, прокусившую палец, утонувшие рюкзаки можно даже не считать, это скорее смешно, чем страшно.

А вот самый жуткий случай на рыбалке произошёл со мной не ночью и даже не в сумерках, а в ясный солнечный полдень.

В то лето мы отправились на рыбалку на северные озёра с двумя институтскими товарищами. Один из них, как на грех, прихватил с собой ещё одного человека со своей кафедры – к нашему глухому неудовольствию.

– Парни, я всё понимаю, но иначе не могу! – умолял нас Игорь. – Я диссертацию защищаю, а Леонидыч – мой научный руководитель, без него мне край.

Вообще-то и Эдуарда Леонидовича можно было стерпеть, неплохой и даже, можно сказать, компанейский мужик, но при этом абсолютно тепличный интеллигент. В поезде травил анекдоты, мы дежурно посмеивались. С третьим товарищем, Мишей, мы искренне сочувствовали Игорьку.

– А что здесь водится? – деловито осведомился Леонидыч у местных, когда мы прибыли в северную деревню.

– Так много чего, – отвечали деревенские. – Щука, налим, сом, на глубине – сиг. Ну и как обычно, ряпушка, сорога.

– Сорога! Чудесно, чудесно! – воскликнул Леонидыч и обернулся к нам. – А знаете, коллеги, что у нас эта рыба называется плотва? «Плотва» – финно-угорское слово, о чём явно говорит суффикс «-ва», то есть «вода» в финских наречиях. Плотва вытеснила со временем исконно славянское название «сорога» практически повсеместно. А на севере этот архаизм сохранился, возможно, из-за мощной колонизации здешних земель Великим Новгородом.

Местные смотрели на чудного научного руководителя из Москвы как на инопланетянина. А мне, если честно, захотелось треснуть Леонидыча веслом по голове.

Впрочем, с Егорычем, нашим северным хозяином, Эдуард Леонидович, как ни странно, нашёл общий язык. Наша лодка стояла около устья небольшого ручья, впадавшего в озеро, здесь часто вечерами ловилась щука.

– Так, ставь лодку у тресты (заросли осоки), – вполголоса распорядился Егорыч и начал возиться с сетками. – Спиннинги ваши тут ни к чему, сначала попробуем взять на курму.

С этими словами старый рыбак вытащил тубусообразную сетку с ловушкой.

– А погодка хороша! – восхищался научный руководитель. – Прямо как у Клюева, помните? «Когда на розовых поречьях плывёт звезда вдоль рыбьих троп…»

Егорыч недоверчиво оглянулся на научное светило из Москвы.

– Всё-таки чудной ты человек, Леонидыч, дай бог тебе здоровья, – улыбнулся старый рыбак, – но кое-что тетенькаешь. Всё верно, рыба в озере просто так не ходит, у неё свои исхоженные тропы, по дну ориентируется. А говорят, некоторые и по звёздам. Научиться бы тебе ещё сетки расправлять, цены бы не было.

Ещё с полчаса мы наблюдали, как Егорыч объяснял доктору исторических наук, как правильно ставить курму на закате, и важно кивали. Но на следующий день произошло нечто из ряда вон выходящее.

Егорыч на моторке отвёз нас через дальнюю протоку на другой конец озера, самый дикий и лесной, весь в мелких островках, густо поросших маленькими берёзками. Свет от белёсых стволов отражался на воде, играл солнечными бликами, усиливая странное чувство, будто мы оказались в некоем волшебном, нереальном мире. Глядя на всю эту благодать, даже рыбачить не особо-то и хотелось. А хотелось просто причалить к какому-нибудь светлому острову, искупаться, потом развести костёр.

Стоял полдень, солнце уже припекало. Звенели тонкие голоса неведомых северных пичужек, по водной глади скользила лёгкая рябь.

– Рыба от солнца в тень уходит, в заливы, – пояснил Егорыч, – там и будем ловить.

Мы стояли в самом центре большого залива недалеко от совсем маленького островка. При взгляде на него я вспомнил огромного мужика с карикатуры XIX века, стоящего на одной ноге на крохотном земельном наделе, со всех сторон окружённом господской землёй. Примерно таким и был соседний островок, на нём с большим трудом поместились бы человека три. И как раз в этот момент в окружающей нас красоте что-то резко изменилось.

Сначала показалось, что ветер изменил направление, но потом я понял: наступил полный штиль, вся рябь неожиданно исчезла. Это казалось делом самым обычным, если бы не одно странное обстоятельство, сразу же бросившееся в глаза: рябь не просто прекратилась, пропало даже самое лёгкое волнение воды – поверхность озера стала неестественно гладкой, словно в стакане. Но не это пугало больше всего.

Почему-то разом перестали петь птицы, ещё минуту назад буквально заливавшиеся. И хотя только что сияло солнце, нам показалось, солнечный блеск слегка померк, словно кто-то его притушил, набросил облачную пелену.

– Какая странная, волшебная тишина… – начал было витийствовать Эдуард Леонидович, но Егорыч прислонил палец к губам. Рыбак ещё несколько секунд вслушивался в окружающее безмолвие, а потом вдруг резко скомандовал:

– Ложись на дно лодки!

Мы попадали в широкую моторку, только Леонидыч продолжал оглядываться вокруг.

– А в чём, собственно, дело? – изумился он, видя, как мы уткнулись в алюминиевое влажное дно, но тут Егорыч схватил его за шкирку огромной пятернёй и, как котёнка, швырнул к нам за компанию.

– Тихо, потом всё объясню. Быстро уткнулись мордами в дно!

Мы испуганно последовали приказу нашего сурового куратора, и только доктор исторических наук обиженно сопел. Егорыч улёгся рядом.

Тем временем в окружающем мире ничего не происходило. Стояла жуткая, просто гробовая тишина. И тут послышался лёгкий шелест, будто ветер пролетел над кронами деревьев, а затем мы уловили едва слышимое гудение, как вблизи линий электропередачи, но чуть тоньше. Затем оно резко усилилось, а потом всё разом закончилось.

Ещё через несколько мгновений мы услышали плеск воды, затем раздался птичий щебет. Природу словно снова включили.

– Виктор Егорович, что это было? – затрясли мы нашего Дерсу Узала. – Что за штиль? А гудение? Почему мы прятались?

– Не знаю, ребятки, не знаю, – забормотал Егорыч. – Одно могу сказать: если, не приведи бог, услышишь такое, сразу падай вниз, как при ядерном взрыве, в какую-нибудь щель, чтобы стороной прошло, иначе жди беды. Так старики учили.

– Наверное, миграция каких-нибудь насекомых? – предположил Леонидыч. – Думаю, только так можно объяснить гудение. Правильно – и всё живое замерло, спасаясь от роя пчёл, оводов или шершней…

– Ага, – хмыкнул я. – И шершни заставили повиноваться воды озера.

– Да, что-то здесь не сходится, – согласился Миша.

– Не ломайте голову, ребятки, – вздохнул Егорыч, – всё равно вам никто не объяснит. Сколько мы тут живём, сами почти ничего не понимаем. Кто-то это «лихом» зовёт, кто-то «чёртовой стаей». Одно только известно: появляется оно редко, раз в десять-пятнадцать лет. У нас старики говорили, раньше после такого в лес можно было без ружья идти – много павшего зверья находили: куниц, белок, зайцев. Птиц ужас сколько на лесных дорогах валялось.

– А люди? – спросил Игорь. – Люди выживали, если с этим «роем» встречались?

– Выживали, но когда возвращались домой, как не свои были, будто их подменили. Вразнос шли, спивались, из семей уходили, обязательно беда случалась. Лет сорок назад эта штука городских застала, так вот за полвека на нашем озере первый случай был, когда здесь люди утонули. Достали их со дна, а они с перерезанными горлами. Экспертиза определила – сами друг дружку порезали, хотя все трезвые. Люди были степенные, вроде Леонидыча.

– А что, если мордой вниз упасть, лихо тебя не заметит?

– Вроде как не заметит, – почесал Егорыч затылок. – Я знал только одного человека, который встретил его лицом к лицу и остался жив, здоров и в ясном рассудке.

– И кто же это был? Кто-нибудь из ваших, из местных?

– Да, одна женщина из нашего района, баба Нюра. Сейчас её уже нет, лет двадцать как померла. А дело было во время войны.

Пришло Нюре в сорок втором году извещение: мол, так и так, в результате кровопролитных боёв ваш муж Иван пропал без вести. Любила она его сильно. Однополчане супруга, возвращавшиеся в деревню, говорили, что при тех боях попасть в плен было невозможно, если пишут – пропал, значит амба, снарядом или бомбой разметало по сторонам, не найти концов, дело проверенное.

После тех разговоров у Нюры словно землю из-под ног выбили. Хотела она только одного: хотя бы примерно узнать, где лежит её муж. А может быть, похоронили его останки, пусть и в безымянной могиле?

Кто-то из старух надоумил Нюру пойти помолиться о муже в часовню заброшенного монастырского скита в лесу. Добираться туда надо было долго, но других храмов в округе тогда не было. Нюра собралась и побрела сквозь лес с выплаканными глазами.

Почти пришла, вот уже и деревянная часовенка показалась на опушке, и вдруг всё стихло. Как и все местные, Нюра знала, что это такое, но так ей всё обрыдло, что не испугалась, на землю не кинулась, под корягу не забилась. Даже глаза не закрыла.

«Иду вперёд, – рассказывала она, когда уже была совсем старенькой, – и страшно, и не страшно. Непонятное чувство. Да я сквозь слёзы и так мало что замечаю. Вдруг вижу: свет передо мной будто совсем померк. Слёзы не дают разглядеть, что да как, но это нечто – огромное, высотой с вековую ель и почему-то, показалось, будто с зашитым ртом. Стою в полной тишине и говорю ему: «Мне и так жизнь не в радость, а тебя я не боюсь!»

Потом это нечто начало рассасываться, свет стал возвращаться. И тут в голове у Нюры словно кто-то набил строчки, как на пишущей машинке: «Ничего плохого с тобой не будет. Никому не верь, твой муж жив, но вернётся к тебе только через двенадцать лет. Жить вместе будете недолго».

Нюра не заметила, как вернулась домой, но слова те хорошо запомнила. Уж как её, ещё молодую женщину, не уговаривали забыть своего Ивана! Находились и женихи, но никого она не слушала. Ждала.

Однажды в их село приехала машина с инвалидом в кузове, это был её Иван. Без ноги, весь больной от старых ран, но живой. Неизвестно, что его мотало по белому свету, где так долго пропадал, но произошло это ровно через двенадцать лет после той истории.

Нюра с Иваном прожили лет пять или шесть, инвалид войны умер от тяжких ранений. Но Нюра говорила, что даже такая жизнь была для неё счастьем.

Сама она прожила без двух лет век, ушла тихо и спокойно, в полном сознании. Ходила в церковь, когда та открылась. Ещё она как-то чудно называла ту силу, что повстречала в лесу: то ли «цари царствующих», то ли «князья князей».

Добрая была старушка, упокой Господь её душу.

!internet!

2026-05-21T13:25:42.485Z

Продавала его молодая пара, мол родителям дача не нужна, а бабушка умерла год назад... После смерти старушки никто в дом не наведывался, только вот продать приехали. Спрашиваем, забирать будете вещи? Они в ответ - зачем нам этот хлам, мы иконы забрали, а остальное можете выкинуть. Муж на стены посмотрел, где светлели квадратики от икон.
- А фотографии что же не взяли?
Со стен деревенской избы смотрели женщины, мужчины, дети... Целая династия. Раньше любили стены фотографиями украшать.
Я помню к бабушке приедешь, а у нее новая фотография в рамочке появилась, моя и сестренки.
- Я, - говорит бабушка, - с утра проснусь, родителям поклон, мужу поцелуй, детям улыбнусь, вам подмигну - вот и день начался.
Когда бабушки не стало, то мы добавили ее фотографию на стенку и теперь, приезжая в деревню (которая стала именоваться дачей), всегда утром бабушке шлем воздушный поцелуй. И кажется, что в доме сразу пахнет пирогами и топленым молоком. И чувствуется бабушкино присутствие. Дедушку мы никогда не видели, он в войну погиб, но его фотография висит в центре, бабушка много про него рассказывала, а мы в это время на снимок смотрели и нам казалось, что дедушка с нами сидит, только было странно, что он молодой, а бабушка уже старенькая. А теперь вот ее фотография висит рядом с ним...
Для меня эти выцветшие снимки настолько ценные, что если бы стоял выбор, что забрать, то я бы несомненно забрала фотографии. А тут их не просто одиноко оставили на стене и в альбомах, но и цинично записали в хлам. Но хозяин-барин.
После покупки мы принялись за уборку и знаете... Рука не поднялась выкинуть вещи этой женщины, которая жила для своих детей и внуков, а они ее просто бросили...
Откуда я это знаю? Она им письма писала. Сначала писала и отправляла, без ответа. А потом перестала отправлять и три аккуратные стопочки любви и нежности так и покоились в комоде. Каюсь, прочитали... И я поняла, почему она их не отправила. Побоялась, что затеряются, а тут они в сохранности, она думала что после ее смерти они все же прочитают... А в письмах целая история, про годы жизни в войну, про ее родителей, бабушек, дедушек и пра-пра - она пересказывала то, что ей поведала ее бабушка, чтобы не умерли семейные ценности, чтобы помнили. Как выкинуть такое?
- Давай, отвезем ее детям? - со слезами предложила я мужу. - Такое нельзя выкидывать!
- Думаешь они лучше внуков? - с сомнением протянул муж. - Ни разу, вон, не появились...
- Может они старенькие, больные, мало ли...
- Я им позвоню, спрошу.
Через внуков узнали телефон и услышали бодрый женский голос:
- Ой, да выкиньте вы все! Она нам эти письма пачками слала, мы даже не читали в последнее время! ей делать там нечего было вот она и развлекалась...
Муж даже не дослушал, трубку бросил. Говорит, вот стояла бы она сейчас рядом, придушил бы!
- А знаешь что? Ты же писатель, вот и переложи эти письма на рассказы!
- Они потом предъявят...
- Да, они, я уверен, и книжки-то такие не читают! - хмыкнул муж. - Но я ради тебя съезжу к этим, тьпу, возьму у них письменное разрешение.
И он действительно съездил и оформил все нотариально. А я тем временем добралась до подполья. Знаете, в деревенских домах прямо из избы спускаешься вниз под пол и там прохладно так, вроде погреба. А там банок с соленьями, вареньями... А на каждой баночке бумажка приклеена с выцветшей надписью: "Ванятке его любимые грузди" - Ванятка умер десять лет назад, так и не пригодилась баночка; "Сонечке лисички"; "Соленые огурцы для Анатолия"; "Малина лесная для Сашеньки"...
P.S. Всего у Анны Лукьяновны было 6 детей. Все они умерли раньше нее (в основном несчастные случаи), кроме последней, поздней дочки, которая записала все в хлам...
А мама ждала, что дети приедут с внуками, заботливо катала банки, с любовью подписывала... Последние банки с грибами датированы прошлым годом, ей на тот момент было 93 года. 93 года!!! А она в лес ходила, чтобы внучкам грибов, ягод насобирать! А они...
Цените своих родных!!!

!internet!

2026-05-21T13:22:41.965Z

— Наверх пойдешь — пизды огребешь. — Отлично. Но не мне. — Вниз пойдешь — с ума сойдешь. — Какой у вас тут крутой ассортимент. — Советую не выебываться, — призрачный силуэт в глубине лестничных завихрений мрачно обернулся на меня. Глаз видно не было, но взгляд ощущался.

Окей, я влип. Спорить с тем чуваком в баре вообще не стоило. Но кто же знал, что это какой-то мистический хер, а не рядовой нытик? Я же спокойно ему объяснил, почему не стоит столь… Преувеличивать свои проблемы. Грю, выход есть всегда, хорош ныть, мужик ты или кто? А он что-то обиделся. Разорался. Заключил в безысходное параллельное измерение, в конце концов. А к такому меня жизнь точно не готовила.

Я смотрю на лестницу. Снизу ступеньки, справа ступеньки, сверху ступеньки, слева, блядь, ступеньки, в окне — вы не поверите! — тоже гребаные ступеньки бесконечных лестниц. Они идут квадратами, бесконечно, думаю. С соседней половины квадрата, выше меня на пролет, сидит этот призрачный хер. Грит, страж этого места, или типа того. Экскурсовод, мля, угу. Хотя дружелюбным он не выглядит, и, подозреваю, именно от него я и получу той самой пизды, если выберу путь наверх — поболтать тут больше не с кем. А выяснить, что происходит, все-таки не помешало бы.

— Так, хорошо. То есть я могу наверх и вниз пойти, так? — Да. — А в окно? — Ну попробуй, лол.

Я отчего-то ужасно удивился, что мой экскурсовод знаком с интернет-сленгом. Настолько, что даже решил сигануть в окно, хотя, судя по его словам, ничего хорошего это не сулило. Стекло пропустило меня легко, не разбиваясь, лишь пойдя кругами, словно гладь воды. Я прошел сквозь него и вышел на зеркальной лестнице.

Следовало догадаться.

— Ну ладно, я понял. А в чем суть этого места? Какого хера я тут делаю? — Это, — призрак кашлянул, — абстрактная модель ситуации, про которую хозяин тебе рассказывал в том баре. Он был немного расстроен твоей грубостью, поэтому решил наглядно… Продемонстрировать тебе, почему он не но… Не преувеличивает свои проблемы. — Окей. Я понял. Парочка бесконечных лестниц с плохим концом. Ладно. А выйти из этого аттракциона сопереживания когда можно? — А сколько человек может выдержать без воды? — Около недели. — Тогда через парочку и выйдешь. Наверное. — Ехидный смешок раскатывается по лестницам тысячей отражений.

Ну твою же мать.

Передо мной перила. Передо мной — лестницы и больше ничего. Вшивое окно работает, как дурное дитя зеркала и двери, но не как источник побега. Забавно все это, если бы мне не предполагалось тут сдохнуть. Безвыходное место? Серьезно? Иллюстратор — мудак.

— Окей, и чему меня должно это научить? — Ты еще сам не понял? — Нет. — Сопереживанию, конечно.

Сопереживанию. Я начинаю злиться. Сопереживанию, мать твою. Серьезно? Да пошел ты нахер, козлина. Или пошел бы, не будь ты единственным собеседником.

— Ага. Поясни подробнее за мораль, прозрачный. — Поскольку я создавался только для этого, легко. К тебе пришел человек. Со своими проблемами. Ты согласился их выслушать… — Мы встретились в баре и мне было не с кем бухнуть. — Неважно. Ты согласился их выслушать. И вместо какой-то помощи ты просто насрал ему в душу. Он тебе про что-то глубокое. Про безвыходное и отчаянное. Он тебе створки своей души отворил, а ты туда плюнул. Вот и весь расклад. — А с какого это хера я должен ему помогать, а? — Он тебе Кровавую Мэри заказал. — Вот это ебаный повод. Охуеть! — Ты, — призрак потихоньку распалялся, — абсолютно не умеешь сострадать. Ты просто бездушный кусок говна, если честно. — И я за это должен сдохнуть? — Ну, может, с этим он немного переборщил, конечно. Но вообще — почему бы и нет?

Почему бы и нет. Почему бы, сука, и нет. Ах ты трижды ебаный кусок говна. Хочешь меня убить? Ну давай. А я пока поясню тебе, да так, что, может, и запомнишь чего.

— Слышь, стекляшка, — мой голос звучит незнакомо даже мне, а его безглазый взгляд тут же приковывается к моему, — твой хозяин — тупорылый мудак, и ты, как часть его подсознания, передай ему это, пожалуйста. Во-первых, никто никому нихера не должен. Хотел бы я насрать на его проблемы, я бы на них насрал, и это был бы мой выбор. Зла не делаю — а добра не должен.

— Как ты...

— Завали, я еще не закончил. Во-вторых, убивать человека за то, что он не может сострадать — даже если это так — это показатель отсутствия сострадания, даун. Твой мудак-хозяин и ты можете запихнуть свою манию величия и свое желание учить других жизни себе в жопу, вот что я хочу тебе сказать.

— Ты совсем что ли о…

— Я сказал — заткнись и дай договорить. — Перебиваю его, повышая голос. Вежливо не понимает, буду так. — Я не наплевал на проблемы того говнюка, нет. Я правда постарался ему помочь. Просто этот пень не понимает, что безвыходных ситуаций не существует. Просто он хочет поныть и поплакать вместо того, чтобы этот выход искать. И ты вместе с ним.

— Тогда найди выход, умник, — шипит призрак в ответ. — Да легко. Это как раз следующий пункт. Отсоси, — говорю я ему на прощание и перешагиваю перила, падая в черную пропасть бесконечных пролетов.

* * *

Просыпаюсь в баре. Все еще холодно от ветра, сопровождавшего меня в бесконечном полете. Слева сидит тот парень, с которым я разговаривал.

— Слушай, — говорит он, слегка касаясь плеча, — спасибо, чувак. Извини, конечно, но я теперь-то понял...

В ответ он получает кулаком по ебалу. Ну а что? Может, еще что-то поймет. А мне пора домой, пока не закрылось метро и не очнулся этот всемогущий мстительный мудак.