Леонид Кисланhttps://teletype.in/atom/leonidkislan2026-04-19T16:45:46.108Zleonidkislan:NersDwzl02021-03-01T08:25:15.466Z2021-04-20T06:39:15.644Z

(Для взрослых, без картинок)

<p><strong>(Для взрослых, без картинок)</strong></p> <p><strong>Сало салу рознь</strong></p> <p>Так уж устроена свинская порода, что вокруг их тел образуется жировой панцирь. Этот панцирь защищает животное от холода, природных врагов и голода. Потому свиное сало калорийное, хорошо усеваемое, богатое нужными организму веществами. В настоящее время мы встречаемся с двумя видами сала: промышленным и домашним. Если чушку всю жизнь держали в стойле, она никогда не видела солнца, помещение освещалось искусственным светом и кушала корма с добавлением антибиотиков, витаминных добавок и проч. <strong>– </strong>сало от нее называют <u>промышленным</u>. Оно белого цвета, мягкое, на сковороде шипит, не значительно уменьшаясь в размерах, выжарка крупная и цвета грязной белой рубахи. Если животное летом гуляло под солнцем, рыла пяточком и кушала разные коренья, растения, листья, а осенью ее кормили как полагается, то сало от такого порося называют <u>домашним</u>. На вид оно упругое, гибкое, на срезе красноватое (прекрасно выдержанное), при жарке скворчит, выжаривается полностью, до черного уголька. Отличаются они и по запаху, однако, обоняние передать на бумаге сложно. Меж собой промышленное и домашнее сало, отличаются как натуральная и искусственная икра, как животное и соевое мясо, как тепличные и огородные огурцы или как коровье масло и маргарин. Заморачиваться на отличиях и терять время на поиски домашнего сало не нужные хлопоты. Все что продается в магазинах, супермаркетах, рынках и «вшивых рынках» - на сто процентов промышленное сало. Проверено и не раз. Сало для сибиряков - «выигрышный билет». Оно способствовало землепроходцам преодолевать гигантские расстояния, вырубать тайгу, осваивать миллионы гектар пахотных земель, заниматься охотой и так далее. Какова правильная технология выращивания свиньй? Способа умерщвления животного? Обработки туши? Время выдержки сала в парном виде? Вид и концентрация соли? Хранения сала? Вы прочтете ниже.</p> <p><strong>Колка свиней в Сибири </strong></p> <p>Миллионы голов скота содержаться в личных хозяйствах крестьян и ровное количество раз совершается ежегодное убийство домашних животных. Что естественно, для того их кормили, поили, за ними убирали, что бы добыть мясо, жиры, шерсть. Убийство домашнего животного самая распространенная, жестокая, опасная и квалифицированная операция. В каждой местности свои способы лишения животного жизни, свои хитрости в разделки туши. Европейский способ отличается от российского, а сибирский – от российского. До того, как остановится на самом надежном и простом способе умерщвления животных, в Сибири испробовали, распространенные в других местностях (Европы, Америки, Австралии и Азии) способы: стрельба из ружья в голову, пере резание горла ножом, удар кувалдой в лоб, разрядом электричества и даже повешение. Все они оказались, или ненадежными, или причиняли живому существу не нужные мучения, что, естественно, сказывались на качестве продукции. В Сибири закрепилась технология под названием «колка» свиней. Здесь даже не говорят «заколоть». Плохо для уха. В Сибири говорят «колоть». Эстетичнее. «Колка» - меткий удар тонким лезвием точно в сердце, короткий взвизг – и все кончено. Хозяин, как правило, свою скотину не забивает. Жалко, да и рука не поднимается. Ведь он за ней ухаживал, поил, кормил, чесал за ухом, называл ласково Боренька. Свинья, овца. коза или голова крупного рогатого скота, естественно, привыкали. И вдруг прирученному животному всадить в сердце тонкое лезвие ножа! Подлость. Над сердобольными «слабаками» в деревне никто не надсмехается, не укоряет, не осуждает. Дело житейское. Потому, как правило, на операцию лишения животного жизни приглашают соседа, брата, свата, главное, что бы был умелец. Гармонисты, как известно, в деревне нарасхват. И специалисты по забою животины – то же в авторитете. И что играть на гармонике, что лишать жизни животного учатся самостоятельно. Школ и тех и этих, отродясь, в Сибири не существовало. Постигают науку кому как фортуна улыбнется. Одни перенимали от отцов, старших братьев, дядей, другие одолевали методом проб и ошибок (особенно парубки в войну). Лучшее время для «заколки» осень. Уже выпал и съеден осенним солнцем первый снег, за ним второй снегопад. Погода изменчива - то морозец, то оттепель. Сибирский крестьянин весь в думах - время забивать скот, а страшно. Забьёшь – температура повысится до плюсовой и как сохранить мясо? Ждать устойчивых морозов – переводить корм. Решаются на забой, как правило, на 7-е ноября, когда власть дарило народу выходные. И как крестьянину использовать их? Ну, не кричать же «Да, здравствует Седьмое Ноября!», не бегать с кумачовым знаменем по улицам и переулкам и не проводить время на диване перед телевизором. Праздники и выходные в деревне используют с толком.</p> <p><strong> &quot;Охота&quot; на кабана</strong></p> <p> Мой отец Степан Николаевич и его брат Илья Николаевич, искусством колки и разделки туши кабана овладели с ранней юности и могли бы провести показательный урок. Правда, отец колоть своих свиней не мог, хотя пробыл всю войну на передовой. Для этого он приглашал младшего брата. Мой дядюшка Илья Николаевич не последний кольщик в деревне. Он в 1941 году, 13- летним, оставался за главного мужчину в доме. И обучался непростому крестьянскому ремеслу методом проб и ошибок. Братья обговаривали дату, заранее. В назначенный день, отец с раннего утра хлопочет и частенько выглядывает за ворота.</p> <p>Мама ворчит:</p> <p>- что выглядываешь? Приедет не приедет. Найдутся другие, только позови. Носится со своим Ильей, как дурак с торбой.</p> <p>На что отец постоянно отвечает одно и то же:</p> <p>-Ильюха, колет лучше всех.</p> <p>Брат появляется, как правило, неожиданно у него неслышная и быстрая походка. Тревоги позади. Сразу же короткий деловой разговор:</p> <p>-Лампы приготовил?</p> <p>Паяльные лампы в редкость, их занимают друг у друга.</p> <p>-А как же, - хвалится отец.</p> <p>- Молодчина, я все равно прихватил парочку. А бензин припас?</p> <p> А как же, - хвалится отец. </p> <p>А ножи?</p> <p>Отец показывал, припасенные ножи, Илья доставал свои. Пробовал на ноготь, перебирал. Наиболее приглянувшийся, засовывал за голенище сапога. Свинья ни в коем случае не должна увидеть оружие убийства. Дядя Илья не зря беспокоится о холодном оружии. Чем больше ножей, тем лучше: одни с узким жалом, для заколки, другие с широким лезвием – под обработку шкуры, третьй – острые словно бритва для снятия сала, четвертые, с узким и коротким лезвием, хороши при разделки туши. Умело отрегулированные паяльные лампы и специальные ножи значительно ускоряют процесс. </p> <p>- А горячая вода? Чистая клеенка? Кастрюли? На каждый вопрос отец только успевает кивать.</p> <p>- Ну тогда к делу. </p> <p>Оба направляются в загон и прихватывают меня –11-летнего мальца. Два откормленных кабана весом под 90 килограмм гуляют по тесному помещению и тонко повизгивают. Их с вечера не накормили, как полагается, а утром, зачем –то хозяева отделили в узкую загородь от остальных, налили в корыто теплую, подслащенную воду и ушли. Животные, не хуже людей, предчувствуют опасность. И услышав, приглушенный топот сапог, насторожились. Увидев отца, бросаются к кормильцу, а заметив его спутников, останавливаются, негромко хрюкает, дергая пятачками. Словно, размышляют «Что это такое? К добру или к худу». Выбрав, на всякий случай, последнее бросаются от людей. А безжалостные люди принимаются их ловить. Кабаны, носятся по кругу, стараясь ускользнуть от человеческих рук. Выбрав момент, изловчившись, кто-то из двоих хватает за переднюю ногу наименее резвого, и, хотя у хряка четыре ноги, он продолжает движение по инерции и валиться. Тут надо действовать сноровисто, без секундой задержки, словно борцу на ковре. Мужчины мгновенно, хватают за оставшиеся ноги, рывком переворачивают на спину пойманного, наваливаются на тушу и подгибают ноги в бабках. В таком положении измученное и напуганное животное беспомощно. И только жалостливо по хрюкивает. Я то же не зеваю. Отец передает мне заднюю ногу, уже завернутую, как надо. Мое дело навалиться всеми 30 килограммами и держать что есть мочи. Хорошо знаю, что стоит высвободить чушке даже одну ногу, она начнет дергаться, извиваться, высвободит другие свои конечности и вырвется. Процесс ловли придется начинать сначала. Или даже переносить на следующий день – ибо взбешенное, разъяренное животное уже теряет страх перед людьми и может отчаянно бросится в атаку. А клыки у свиней что надо. Дядя Илья – главный и дело его левой рукой удерживать переднюю ногу, а правой - незаметно вытащить нож и быстрым ударом попасть точно в сердце. Задача отца, попроще, помогать и держать две ноги, моя задача еще проще - удерживать четвертую заднюю ногу. Краем глаза вижу, как легко погружается тонкое, словно шило, лезвие ножа в плоть легко, без усилий. Плоть мягкая, беззащитная. Мелькает мысль: «удачно, конец близок, хорошо». В тот же момент, раздается короткий, почти человеческий, низкий взвизг и зона моей ответственности заметно смягчается, слабеет и утихает. Сколько времени длилась самая неблагодарная, но необходимая операция? Минуты две-три. А мы потные, взволнованные. Отец и дядя Илья опускают животное, я то же. Только что бегающее, хрюкающее, полное сил и жизни животина – неподвижна. Краем глаза замечаю, небольшую ранку у передней ноги. Нехорошее предчувствие животного не обмануло. Другой кабан, тяжело дышит, просунув рыло на волю между жердей, прерывисто и часто дышит. Ему повезло- жить будет больше на пару часов.</p> <p>-Хорошо попал, - облегченно произносит отец, - прямо в сердце, не мучился, - и нервно закуривает, дядя Илья не курит. Он бросает взгляды на мелко подрагивающую, в некоторых местах, кожу. В его взгляде читается – «обошлось!!». Я знаю, как бывает не удачно, рука соскальзывает с рукоятки и ладонь режется о лезвие или еще хуже - острие ножа не попадает в сердце и животное долго мучается, вырывается всем телом, кровит, визжит или жало ножа упирается в кость и «кольщик» раз за разом тыкает ножом, стараясь попасть меж ребер. Страдают все: животина, участники, дети, соседи.-Это же издевательство над животным, - в таком случае говорят в Сибири.</p> <p>-Да, удачно, отвечает дядя Илья, - не мучился и то добро. Неси веревку.</p> <p><strong>Подготовка</strong> к смолению</p> <p>А веревка здесь, заранее приготовлена, висит на столбике. Отец накидывает ее на заднюю ногу свиной туши и привязывает особым узлом. Втроем тащим тушу во двор, к заранее приготовленному месту. Вернее тащат взрослые, я только пыхчу и не перестаю радоваться благополучному окончанию самого не любимого этапа. Иногда оглядываюсь, в глаза бросается полуоткрытая пасть из которой выглядывает довольно крупный клык и поражаюсь обыденности смерти. Момент, и хрюкающий, упитанный, подвижный кабан уже тяжелая туша и его клыки никому не страшны. Мама, как все женщины, обычно уходят, что бы не видеть нелицеприятную картину. Тушу затаскиваем на деревянный щит. Наш просторный двор загорожен со всех сторон домом и стайками от ветра и прекрасно освещен солнцем. Самое место для обработки. Технология обработки туши отшлифована десятилетиями. Она довольно трудоемка и хлопотлива, но приятна. У почти каждого домовитого крестьян индивидуальные секреты. Когда не было ламп – щетину сжигали соломой. Так сало пахучее и вкуснее. Но с тех пор, как наша могучая индустрия, развилась так, что стала изготавливать паяльные лампы и в таком количестве что они иногда появлялись в магазинах и деревенские жители смогли их приобретать, все перешли на более прогрессивный метод. Паяльная лампа – прекрасно сжигает щетину и обеззараживает толстую свиную кожу, ускоряет процесс, но имеет и минусы - шкура чуточку потом отдает бензином. И если свинью колют для себя, обрабатывают соломой, если для продажи – лампой. Городские не чувствуют разницу. Дядя Илья накачивает лампу воздухом, открывает немного вентиль подносит к соплу спичку. Вспыхивает красное пламя. Он ставит лампу на землю, энергично закачивает в нее воздух и направляет пламя на лемех плуга. Затем та же манипуляция со второй и третьей (запасной) лампой. Пусть разогреваются. Отец в это время освобождает тушу от приставших комков грязи, соломы, прочищает уши, пасть, копыта. Когда лампы разогрелись, пламенем принимаются жечь щетину. Запах паленого волосяного покрова те две из которых вырывается более громкий гул и более тонкая, почти незаметная, синеватая струя пламени. Теперь лампы – опасное оружие – огненная струя из них мгновенно прожигает на полметра все живое. Сопла мужчины направляют на верхнюю боковины туши, высокая температура пронзает кожный покров, запах прожаренной шкуры наполняет двор, вырывается наружу плывет по околотку. Работа лампой филигранная -чуть перегрел - кожа лопается – теряет товарный вид, не до грел - окажется сырой, жесткой, несъедобной. Лампу доверяют не каждому. Отец приступает обрабатывать заднюю часть туши, дядя Илья – переднюю. Сопла мужчины направляют на верхнюю боковины туши, высокая температура пронзает кожный покров, запах прожаренной шкуры наполняет двор, вырывается наружу плывет по околотку. Работа лампой филигранная -чуть перегрел - кожа лопается – теряет товарный вид, не до грел - окажется сырой, жесткой, несъедобной. Лампу доверяют не каждому. Отец приступает обрабатывать заднюю часть туши, дядя Илья – переднюю.</p> <p>Сопла мужчины направляют на верхнюю боковины туши, высокая температура пронзает кожный покров, запах прожаренной шкуры наполняет двор, вырывается наружу плывет по околотку. Работа лампой филигранная -чуть перегрел - кожа лопается – теряет товарный вид, не до грел - окажется сырой, жесткой, несъедобной. Лампу доверяют не каждому. Отец приступает обрабатывать заднюю часть туши, дядя Илья – переднюю.</p> <p>Запах щекочет ноздри, пленяет обоняние, вызывает «революцию» в органах желудочно-кишечного тракта. Первым сибирский «Chanel» улавливают ноздри, ближайшего соседа деда Бушуя. Открыв дверь в свою избу он кричит:</p> <p>-Маня! Маня! Степан колет свинью, под вечер сходи за салом.</p> <p>Затем защекотало ноздри у соседа напротив Кости Земцова. И он, отбросив в сторону вилы, так же наказывает своей половине:</p> <p>- у Степы свежина. Ты зайди к ним, может старое сало отдадут.</p> <p>Прошлогоднее сало не хуже, а в поле и в дороге, даже лучше аппетитнее, оно такое же сочное, тающее во рту, кроме того впитало в себя соблазнительный запах чеснока, лаврушки и специй. Но крестьяне дорожат именно свежим салом. Земец же хитрит –старого сала дадут больше.</p> <p>Достигает запах и более дальние избы Пономаревых и Качуровых. И там так же желательное предчувствие свежего сальца. И изо всех окон и дверей хозяйки в ответ на призыв, отвечают:</p> <p>-схожу, схожу, не забуду. Уж, Мотя, не пожалеет.</p> <p>На гул и запах прибегают ребятишки: мои младшие братья Коля и Ваня и их друзья Коля Кускашев, Витя Дяченко и Петя Сацук. Пацаны уже одеты по зимнему - в фуфайках и валенках. Им интересно наблюдать за огнем из паяльной лампы, за разделкой туши. К тому же, если повезет, угостят поджаренным свиным ухом или хвостом. Дядя Илья дает мне поработать лампой, на зависть пацанам. Я стараюсь, прокаливаю шкуру до черноты, вроде, получается. Жар от шкуры бьёт в лицо, а ноги мерзнут. Через десяток минут, рука устает держать нелегкий предмет, сопло оказывается ближе чем надо и шкура лопается. Дядя Илья замечает:</p> <p>-рановато тебе еще, племяш,- забирает из моих рук лампу и гасит ее. Я облегченно вздыхаю.</p> <p>Гудят ракетные двигатели, все большие части туши чернеют. Братья работают сосредоточенно, иногда перекидываются несколькими фразами: «хорошо лампы работают», «давай перевернем на другой бок», «угости ребятишек». Дядя Илья отрезает поджаренное ухо или хвост и раздает пацанам. Ребятишки получают свою долю, принимаются с наслаждением жевать. Особенно, удовольствие на лице Пети Сацука. Где- то на середине туши лампы сходятся. И вот она туша – раздувшаяся, черная, просмолённая- лежит на спине, задрав вверх ноги. Мужчины гасят лампы.</p> <p> <strong>Помывка и скобление</strong></p> <p>Очередь за помывкой и скоблением. От нее в некотором роде зависит вкус будущего сала.Технология требует много горячей воды. Мама ее выносит ведрами. У отца припасена специальная плотная матерчатая ткань. В этой материи – секрет получения хорошего качества подкожного жира. Ее отец, где то добыл, хранил отдельно и особенно тщательно, как сокровищницу. Тканью заботливо укутали тушу и принимаются проливать кипятком, прихлопывая ладонями по туше. Я отважился спросить, для чего это. Отец, промачивая ткань и часто хлопая ладонью добродушно наставлял:</p> <p>- шкуру требуется смягчить, вытянуть из нее вредные вещества. Учись, перенимай.</p> <p>У каждого дома имеется свои секреты обработки. Наш секрет нежности сала в обильном смачивании кипятком и неустанного похлопывания и естественно, в кормлении животного (о котором сказано будет ниже). Кроме того по поверхности ткани рассыпают вещество белого цвета и растирают. На мой вопрос а что это и для чего. Отец пропускает без внимания, а может не услышал. Но это еще один секрет настоящего сибирского сала. Несколько раз старательно братья поливают кипятком, посыпают белым веществом и отхлопывают тушу. В определенный момент снимают и аккуратно скатывают накидку, и, не мешкая, принимаются ножами с широким лезвиями энергично выскабливать шкуру. И чудо! Из черной, она превращается светлую, чистую, ласкающую взгляд. На первый взгляд кожа девственная, но дядя Илья и отец ее смачивают теплой водой и скребут и скребут, очищая лезвия ножей в ведре чистой воды. Под самый конец, под тушу продели чистую клеенку и еще разок проходят по всей поверхности. Ни одной капли крови, волосинки, соринки, червоточинки не должно попасть на глаза. Гигиена прежде всего. После обработки туша приобретает желто-белый цвет. Тушу кладут на спину, под бока подкладывают деревянные бруски.</p> <p><strong>Разделка туши</strong></p> <p>Перед тем как приступить к четвертому, последнему этапу – разделке туши, работники, предоставляют себе удовольствие минутного отдыха: разогнуть спину, полюбоваться результатами, подготовить верстак и посуду, поменять ножи. Для начала ловко и быстро отделяют копыта, обрезают лытки: папа передние, дядюшка – задние. Дядюшка берет нож с коротким лезвием и принимается разрежать брюхо вдоль. Расслабление, шутки, не внимательность - в сторону. Работа филигранная. Ни в коем случае нельзя задеть внутренние органы.</p> <p>- Изучай племяш, внутренности свиньи. Они схожи с человеком. В жизни пригодится, - веселеет дядюшка, умело располосовав брюхо. Из широкого разреза виднеются плотно, словно, впрессованные, без единого сантиметра свободного пространства синие кишки, красноватые внутренние органы, белые полоски брюшины. Задавать вопросы некогда, да на них и не ответят. Оба сосредоточены, что-то отрывают руками, что-то перерезают ножом, какие-то органы перевязывают дратвой. Короткий удар топора по задней части, она разваливается, тут же подставляется ванна и требуха с толстыми кишками, оказываются в ней. Ванну относят на задний двор. Тонкие кишки складывают в тазик и заливают холодной водой. Мама потом долго будет вымачивать, полоскать и подготавливать содержимое. Кишки – оболочка домашних колбас. Следом вынимаются и развешиваются на крючья желчный пузырь, легкие, бронхи, предсердие, почки и так далее. Отец берет кастрюлю и вычерпывает в нее кружкой кровь и тряпочкой тщательно вытирает место, где была кровь.</p> <p>Дядя добывает грудинку. Он вырезает ее ножам, а толстую кость перерубает топором. На чурочке мельчит косточки и подает мне:</p> <p>-отнеси матери.</p> <p>Я, как и пацаны, уже продрог, с радостью хватаю довольно увесистою часть свинины. Теперь моя задача, как артиста третьего плана – «подай, подержи, унеси».</p> <p>Когда возвращаюсь, мне подают кастрюлю наполненную кровью. И так же бегом несу ее в избу. И немедля возвращаюсь: мужчины у внимательно рассматривали некрупный комочек темно- красного цвета. Догадываюсь - сердце. В последствии, когда в школе проходили Горького и читали его рассказ о Данко, который своим сердцем осветил дорогу племени, я уже хорошо представлял себе данный орган и недоумевал, как оно может светиться.</p> <p>- попал чуть левее, чем нужно.</p> <p>- точно,- подтвердил отец грустным голосом, ему по прежнему было жалко животину, - не визжал, не дрыгал ногами, не мучился. Слава Богу.</p> <p>Пока бегал, разогрелся, стало веселее. Все работы выполняются оголенными руками. Я удивляюсь, как у отца и дяди Ильй пальцы не мерзнут, у меня ладони в варежках и то коченеют. С пустыми чревами туша еще крупная, большая. Отец принимается снимать сало. В этом он удалец. Ленты сала шириной семь-восемь сантиметров и длинной до полуметра, укладываются в заранее приготовленные деревянные ящики. На вид сало упругое, белое, прочное. Оно так же вызывает слюноотделение. Позднее его родители просолят. Если засолить свежее не мороженное сало оно сохранит питательные свойства, мягкость, даже нежность и специфически приятный аромат, ценимый знатоками. Одновременно, отец вырывает от ребер, куски внутреннего жира и кидает в кастрюлю. В деревне больницы отродясь не было и потому односельчане приловчились спасаться от хворей внутренними жирами. Бараньим - натирали обмороженные места, гусиным – лечили почки, барсучьим – печень, говяжий - нагревали и принимали при простуде, свиным- пользовались при радикулите. Сноровисто несу кастрюлю в кладовую. Работа теперь идет под шутки, разговоры:</p> <p>-А сало- то Степа знатненькое, - задумчиво говорит дядя Илья, присматриваясь к розоватому на срезе подкожному жиру, вызрело, думаю в четыре пальца будет.</p> <p>-Вызрело! вызрело! Само то.... -соглашается отец.</p> <p>Как объясняла мама: « что бы сало было хорошим, надо свиней кормить помытой, вареной картошкой. Да картошечку потолочь, да добавить в нее молочка или обрата, да насыпать концентрированного корма. А кроме картошечки хотя бы изредка, подкармливать животное морковкой, и хлебом и рыбой, и яйцами. И чаще выпускать скотинку на волю. Тогда и сало будет скусным…». Чего чего, а воле нашим свиньям хватало. Мы жили на краю деревни и потому матка с поросятками бродили целыми днями за околицей, рыли коренья, щипали траву, дубили кожу на солнце. Мясо и сало наше пользовалось успехом. В этом я убедился, когда вырос и повез на Абаканский рынок на продажу мясо и сало от парочки подсвинков. Мгновенно налетела рыночная челядь, которая неплохо наловчилась обирать крестьян. Вначале ветврач, оттяпал «на анализы» килограммовый кусок легкого, свое потребовал представитель директора рынка, потом прицепились рубщик мяса и милиционер. Мне стоило огромных трудов и нервов, что бы отбиться хотя бы от части поборов. Причем образовавшаяся мгновенно человек в пятнадцать очередь покупателей, равнодушно лицезрели на сцены битвы крестьянина за свое добро. Расторговался я быстро, в отличии от соседей по прилавку. Иногда мы возили на рынок мясо вдвоем с мамой и всегда освобождались до обеда. Горожане неплохо определяли качество продукции.</p> <p> И поправляет:</p> <p>-пожалуй -в пять. Слава Богу с голоду не помрем. Себе возьмешь обязательно, - и его голосе слышится довольство.</p> <p>- да у меня свой подсвинок. Как думаешь, килограммов сорок будет?</p> <p>-по более, - отвечает отец.</p> <p>Крестьяне ценят сало. Его берут с собой на работу и в мороз, и в жару, кушают с хлебом и луком. Дома хлебая щи и так же закусывают салом. В Сибири без сала, хорошим работником не быть.</p> <p>-А в нашей деревне ценится сало с мясными прослойками? - недоумевает дядя Илья.</p> <p>-Сало должно быть однородным, - отстаивает свою правду отец, - оно мягче, сытнее, дольше храниться.</p> <p>По каким -то неизвестным мне причинам не прижилось в нашей деревне кормить свиней так, что бы сало получалось с прослойками. Позднее я выяснил – сало с прослойками мяса, хуже сохраняется, менее усвояемо, в пограничных слоях прослоек накапливается вредная микрофлора. Лукьяновцы в этом деле оказались прозорливее других</p> <p>-и все же Степа, попробуй выкормить так, так что бы с прослойками, - настаивал дядя Илья.</p> <p>Миролюбиво и охотно перебрасываются словами братья, дело движется, им комфортно.</p> <p>После снятия подкожного жирового слоя размеры туши разительно уменьшаются. Дядя Илья, метким ударом топора отсекает голову и водружает на верстак – с ней предстоит повозиться. Раскрытой пастью, торчащими из нее клыками и срезанными ушами – голова, вопит о несправедливом устройства мира. Без головы туша - бесформенный обрубок. Его аккуратно разрубают вдоль, затем каждую половинку делят на две части. Далее следует разделка каждой части на более мелкие 1, 5—2-ух килограммовые куски, что бы целиком бросать в большую кастрюлю. Они тут же аккуратно раскладывается на верстак, застеленный клеенкой. Мякоть с окороков, боков и хребта срезается: на поджарку с картошкой и на фарш для котлет и пельменей и, особый деликатес, домашней колбасы. Остающиеся кости с мясом- на супы и борщи. Когда под вечер куски остынут, окоченеют, отец сложит их в большой алюминиевый бачек, вперемежку со снегом. В Сибири не готовят окорока и копчености, как в восточно-европейских странах (Чехии, Румынии, Германии). В снегу парное мясо, храниться при постоянной температуре, «дышит» и потому сохраняет все свои ценные свойства (запах, вкус, цвет) до самой весны. Придет время и сибиряки примутся изготавливать пахучие окорока, готовить карбонат, запекать брюшину. Конечно, копчености источают ароматы, аппетитны. Однако, ничего вкуснее свежины нет. Большинство вернулись к дедовским методам.</p> <p>Разделка туши - труд довольно тяжелый, все время нагнувшись, приходится ворочать ее с боку на бок, на холоде. Взрослые переговариваются и за работой усталости не замечают. А нам пацанам холодновато, но и уйти не уйдешь. Дядя Илья принимается меня расспрашивать:</p> <p>- Как дела в школе, Ленька?</p> <p>Отвечать не спешу, хвастать нечем.</p> <p>-Тройки… пятерки ? - не отстает дядя Илья.</p> <p>Отец посмеивается, но прислушивается внимательно. Он не в курсе моих ученических успехов. Уходит на работу, когда я, с братьями, еще спим и приходит, когда уже спим. А с тех пор, как колхоз выдал мне премию за хорошую учебу, он решил, что я самостоятельный и опустил меня в свободное плавание. Я стал учится так же, как все мои товарищи, то есть перебиваться с тройки на четверку.</p> <p>- Учись, племяш, - наставляет дядя Илья, - в люди выйдешь, нам со Степой некогда было бегать в школу. А ты старайся</p> <p>Отец ему вторит:</p> <p>-Грамотному хорошо! Мне на хронте, хотели присвоить офицерское звание, так образование подвело. Ахфицером сытно, им давали сахар, масло, мясные консервы, а нам солдатикам - суп Рататуй- вокруг вода, а посредине х... А главное ахфицеры не бежали в атаке впереди. Берег их, чертей, Сталин.</p> <p>-А как у тебя дела на работе, - в свою очередь интересуется отец. Ильюша принимается излагать обстановку в стройцехе. Я доволен, что разговор перешел на другую тему.</p> <p>Прошло не так много времени, пару часов, туша разделана. Покурили, посидели.</p> <p>–Ну что, зови Леньку, - командует Илья, - пора колоть вторую.</p> <p>Я не иду, волокусь за ними. Устал. Кабанчик притих, словно, надеется, что про него забудут. Надежды тщетны. Судьба его, как и его брата, предрешена уже с момента рождения. Его валим с ног, заламываем ноги, ножом пронзает сердце, тащим к месту разделки. Я так же оглядываюсь на только что живое существо, которое безжизненно волочется, полуоткрыт пасть из которой уже не грозно выглядывают острые клыки. Все операции повторяются. Темы разговоров те же, о работе, о погоде, к счастью, в этот раз не расспрашивают меня об успехах в школе. Время от заколки до разделки – еще пара часов. Практически полдня труда. Результат - гора кусков мяса на верстаке, два ящика сала, пятилитровая кастрюля внутреннего жира, ливер на крючьях. Я запомнил рекорд, который установили отец и дядя Илья – за день обработали и подготовили к продаже шесть хрюшек, правда небольших килограмм по семьдесят. Увесистые ящики с салом, папа и дядя поочередно заносят в кладовую. На всякий случай дядя Илья спрашивает:</p> <p>-грызуны не сожрут?</p> <p>Отец довольный отвечает:</p> <p>-а видишь кота… ученый.</p> <p>Наш кот, словно услышав что от него требуется, вскакивает на фанерную крышку ящика и ложится, положив голову на передние лапы. Словно говорит – я дело свое знаю.</p> <p><strong>Свежина!</strong></p> <p>Усталые мужики протирают ножи, закручивают лампы, моют руки. Не спеша направляются в дом. Там хозяйствует мама. Ей нелегко. Топить печь, носить из колодца и греть воду, готовить посуду, жарить пищу… В избе тепло, даже жарко и обалденный запах жаренного с луком парного мяса. Стол уже накрыт. На нем мало блюд. Всего два - сковородка с кровью и луком и другая сковородка, наполнена, «мечтой» сибирского крестьянина– свежей грудинкой. Хлеб и «сургучную» во внимание не принимается. Усталые и голодные братья, тем не менее, не торопятся наброситься на яства. Вторично, поочередно моют руки и лица теплой водой с рукомойника и мылом, вытираются белоснежным рушником. Дядя Илья, как дорогой гость, усаживается у окна, рядом отец.</p> <p>-Ну давай, за свежину, - произносит короткий тост отец.</p> <p>-Давай, - тянется своим стаканом к его стакану дядя Илья</p> <p>Начинается пир - финал почти годового труда. Много месяцев родители ухаживали за свиньями, много ежедневного труда потрачено. Без праздников и выходных, в жару и в холод. Болеешь ли, занят ли по горло, а животных пои, корми два раза в сутки. И вот он, заключительный день, крестьянин ставит жирную точку длительного труда. Убийство животного (бычка, свиньй, овцы) и его разделка не работа, а праздник, настоящий, трудовой, желанный. Никакой другой политический праздник не сравнится в жизни советского крестьянина с ним, ни 1 Мая, ни 7- ноября, ни 8-е марта, ни сам, праздник праздников, Господин Новый год. Не зазорно и выпить стакан-другой. Будет чем согреваться в морозы. Будет что брать с собой на работу. Будет что продать на базаре в городе и справить детям одежонку и школьные принадлежности. Сегодня сам Бог велел расслабится. Кушать принимаются прямо со сковороды. Богатая углеводами кровь, быстро усваивается, прекрасно восстанавливает силы и снимает усталость. Из остатков крови родители наделают ценнейшей в крестьянской жизни кровяной колбасы. Она прекрасно восстанавливает гемоглобин при потере крови при порезах, после родов, в страдную пору сенокоса.</p> <p>Посидев немного, поговорив, принимаются за самое вкусное блюдо на свете, за свежину. В нее никогда не добавляют ни картошки, ни вермишели, ни другого наполнителя. Разве, что резанный большими кольцами лук. Свежина – чистое мясо. Мама, спохватывается, открывает погреб, спускается вниз и появляется с парой соленых арбузов. Они местные небольшие, килограмма по три- пять. Солено-сладкие арбузы, как закуска, лучше всего подходят к жаренной, жирной пище. Подходит с работы дядя Миша, третий брат, с удовольствием загребает в ложку жирный кусок свежины. За ним открывает дверь Вася Качур. Он глуховат и потому с порога почти кричит:</p> <p>-Я заглянул по делу, ты это поможешь мне заколоть пару кабанчиков?</p> <p>Дядя Илья, уже под шафе, добренький:</p> <p>-заколоть, заколю. А дальше сам. Мне еще колоть у Степана, пару -у тяти и сестра Нюра просила.</p> <p>-Да мне лишь бы заколоть, а там я сам управлюсь, - на всю избу отзывается дядя Вася, - усаживаясь на краешек скамьи и отыскивая глазами свободную ложку. Пленительный запах поджаренной свежины с луком, соблазнительное белое мясо в сковородке, заставляет забыть условности и проявить здоровую наглость.</p> <p>Начинаются обычные разговоры об урожае, заработках и так далее. Но ни разу я не слышал что бы за столом разговаривали о политике, о И. Сталине, о войне. Беседы перебивают вояжи соседок. Первой наведывается шустрая тетя Таня Качурова:</p> <p>-Мотя, дай кусок сала, будем колоть свою, отдадим.</p> <p>Качуровы – трудяги. У них пятеро детей, все мальчики. С какой бы просьбой к Качурам не обращались, не отказывали. Обратно стараются вернуть больше чем занимают. За ней заглядывает Бушуева Маня:</p> <p>-Ой, как вкусно у вас пахнет. Мотя! Я за салом.</p> <p>В деревне поговаривали о том, что Бушуй (Бушуев), «стучал» куда надо и кому надо. Но в околотке деда уважали, за то, что в семьдесят лет читал (единственный в деревне) газету «Правда» без очков и что ни в какие скандалы, часто случавшиеся не влезал. Но, главное, за то, что никого из околотка не срамили в конторе, ни к кому не приезжали с обыском и никого не вызывали в милицию. Хотя все таскали по ночам сено и силос с колхозного сеновала. Возможно Бушуев вел себя разумно, «не стучи на того с кем живешь, не живи там, где стучишь». Прошло время, Бушуй ушел на тот свет. А стучал ли он, доказательств нет.</p> <p>Затем наведывается земчиха (Земцова Вера). Все в деревне не барствуют. Но Земцовы, как говорят, «голь перекатная». Они беженцы от войны с Белоруссии. В 1941 году прибыли неведомыми путями в Сибирь, в нашу богом забытую деревеньку. Выкопали на краю села, напротив нашего дома, землянку и принялись выживать. Глава пошел трудится подручным кузнеца. Первый и второй год побирались («пазычили»). На третий год возвели саманушку. Пятеро детей мал-мало меньше и всегда голодные. Ну и как отказать им? Что касается наших соседей, то не было ни одного дня, что бы они не вспоминали свою родину и не рассказывали о Белоруссии. Нам она представлялась страной Эльдорадо, цветущей, с яблоневыми садами и грушами размером в кулак взрослого мужика. Кончилась война. Прошло несколько лет, время возвращаться. Глава семьй Костя поехал на разведку на малую Родину. Вернулся, молчаливый, угрюмый. Вечером на лавочке обсказал:</p> <p> -все порушено, дома сожжены, сады выкорчеваны, люди нищенствуют. Голод, самый настоящий. Никто нас там не ждет, никому мы не нужны».</p> <p> А после случилось неожиданное, Земцовы купили в соседней деревне прекрасный дом, чем и переполошили наших деревенских. Так, неожиданно белорусы осели в Сибири. Мне повезло, что они остались. В лице младшего сына Стасика, я приобрел защитника, советника и настоящего друга на всю жизнь.</p> <p>Позже других приходит Пономарева Федора, вдова, муж погиб на фронте. У нее квартирует учительница, важный человек. А у нас четверо детей и трое ходят в школу. Всем надо дать, никого не обидеть. Просят не у отца, а у матери, ибо знают кто в доме хозяин. Свежее сало идет на поджарку картофеля, яичницы, заправки супов и борщей. Его обожают одинаково, что взрослые, что дети. Жир не ощущается, отрыжка не мучает, а вкус – за уши не оттянешь. В сибирской деревне свиное сало на вес золота. Народ нутром догадывается о том, что сало, по сути, запас. А в запас откладывается качественное, наиболее ценное. Что бы удлинить срок потребления свежего сала в нашей деревне принято делиться с соседями. Будут колоть своих – вернут. И мама отрезает увесистые куски. Так в деревне принято, со времен войны, когда выживали, делились последним. После войны, заем под честное слово, продолжился. Появились почти штатные просители, которые брали много, а отдавали меньше или забывали отдать. Кто первым отважился назначить за продукт цену, кто решил установить справедливость, история нашей деревни умалчивает. Но произошло это не случайно и следующим образом. Один сосед пришел к другому и попросил картошки. Обычно отвечали:</p> <p>-бери ведро, спустись в погреб, набери сколько надо.</p> <p>А тут прозвучало:</p> <p>- рубль.</p> <p>-Как рубль? За что рубль, - опешил от неожиданности проситель, - ты ж ее не покупал, это ж твоя личная! Жмот! Совесть потерял – за ведро своей картошки брать деньги! Нет я пойду, попрошу у другого соседа.</p> <p>Новость быстро распространилась по деревне:</p> <p>-Манька, слышала, - такой-то (называлось имя) продает картошку по рублю ведро.</p> <p>Манька в ответ:</p> <p>-совсем народ одурел. За что? За несчастное ведро. Он -что картошку покупал! Она же досталась ему бесплатно.</p> <p>Свой труд люди или не ценили, или взаимопомощь осталась от войны, когда делились друг с другом последним. Никто из деревенских старожил, не предполагал о том, что в скором будущем это «займи, дай, потом отдам» резко уйдет в прошлое. Восторжествуют денежные отношения и на все продукты установится цена. На кринку(трехлитровую банку) молока, ведро картошки, килограмм мяса, десяток яиц. Но пока делятся по щедрости сибирской. И кто сколько взял и сколько вернул и какого качества, во внимание не принимается.</p> <p>Позднее мама поделиться с сестрой Дуней Щегловой. Ей она отнесет сама. У северных народов (коми) взаимовыручка на высочайшем уровне.</p> <p>Ноябрьский день в Сибири – укорочен, смеркается быстро. Илюша начинает прощаться:</p> <p>-Я мужики пойду, мне еще зайти к тяте, к сестре Нюре, а потом дома по хозяйству…</p> <p>Мама дядю Илью уважает, в войну, когда отец ушел на фронт, а она осталась одна с двумя малолетними детьми, шурин помогал чем мог. Она уже собрала довольно увесистую сумку. Отец ее спрашивает уже пьяненьким голосом:</p> <p>-Соленого сала не забыла положить? А свежего?</p> <p>-Положила, положила, да еще коровьего масла кусок.</p> <p>Пришел дядя Илья с одной сумкой, а уходит с двумя.</p> <p>Вслед за дядей Ильей взрослые дружно расходятся – пора управляться по хозяйству. После «банкета» отцу еще предстояло трудиться: дать «ума» ливеру, занести мясо в кладовую, засолить сало пока не замерзло, прибраться во дворе… Таков крестьянский праздник. На первый взгляд торжество, радость, свежина. А проходит день в волнении и труде.</p> <p>Настает очередь нас, пацанов. На столе появляется вторая сковородка жареной крови и такая же посудина с парным мясом. На кровь мы не обращаем внимание, а на мясо накидываемся. Дети не любят жирного, однако, свежее сало прекрасно усваивается и не вызывает отвращения. Вылавливаем ложками в жире куски белого мяса и уминаем за обе щеки. Причем, Петя Сацук просит:</p> <p>-тетя Мотя, налейте кружку молока.</p> <p>Он любит мясо запивать молоком. Мама устала и покушает свежину последней.</p> <p>Вот и вся сибирская технология обработки свинины, начиная от заколки до обильного угощения свежиной. Она не сложная, но трудоёмкая, выдержать точно от «а» до «я» удается далеко не каждый раз. Если Вам перепадет настоящее сало и мясо, радуйтесь. Вам крупно повезло!</p> leonidkislan:i-WVU1IEw2021-02-16T04:31:49.373Z2021-03-18T04:53:14.295Z

<img src="https://teletype.in/files/3b/03/3b03f757-c57f-4e85-a884-8e4cf1312d4c.png">Артель в деле

<p><strong>Артель в деле</strong></p> <p>А  ранним утром, второго дня от начала строительства, еще хозяйки не подоили коров, и не отправили их в стадо,  а  на стройке застучали топоры, раздались крики «кинь молоток», «подтянем еще разок», &quot;где пила, ребята&quot;, «пошевеливайся!».  Разбуженные,  звонкими ударами топора,  шуршанием двуручной пилы и молодцеватыми выкриками,   лукьяновцы    прильнули к окошкам: плотники подтаскивали брус, покрывали  жидкостью, отпиливали торцы, сверлили  буравами отверстия. Гоша на горбу тащил мешок мха. На стройке начался настоящий шум и гам.  Трудилось трое, а шум как от шестерых. Деревенские жители    оказались  потрясенными.</p> <p>-Ой, мамки мои! Это надо же так рано начинать работу! – причитала соседка напротив Земчиха,-   не спят, даром, что городские.</p> <p>-и  не говори, соседка! Слышу стучат - ушам своим не верю – нашим  мужикам так бы трудиться.</p> <p>При вселенском   шуме не до сна     и  жители  околотка,  натянув фуфаечки ( утречком ещё прохладно), выходили на свежий воздух, садились на  залосненные завалинки, мысленно проклиная строителей: «это же они до самой осени будут  грохотать, терпеть придется. А что делать?».</p> <p>Великое дело началось, правильное дело, долгожданное.  Без партийных работников, бюрократов, других паразитов, кормящихся от народа, без их  лозунгов, призывов, плакатов.  Как говорится:   «а топорочки - то потюкивают, а  кияночки- то постукивают, а мастера -то приговаривают…».</p> <p>Так городские, которые «по утрам кофе пьют и в кино днем ходют»,- посрамили крестьян. И в городе оказываются  не отлынивают от труда. Зря  толковали, что они  «восемь часов  «дурака поваляют»,  и   домой, а дальше хоть трава не расти».</p> <p>Между тем, городские продолжали потрясать деревенских, они   распределили  световой день  не по- деревенский и вообще не по-русски. Утром пока прохладно, солнце не  палит, выполняли самую трудоемкую работу. В обед, в самую жару, делали перерыв: кушали, отдыхали, прячась от солнца.  Затем где-то в районе четырех часов после полудня, вновь принимались за работу и трудились до самой темноты.   Сверлили отверстия под шканты, укладывали мох, поливали его водой, тесали бревна, обмазывали их  какой-то жидкостью, тащили наверх, торцевали. Как правило, двое работали на срубе, а один внизу  выполнял подготовительные работы. И вместе с шумом околоток как бы пробудился от многолетнего сна. Ничего особенного не  изменилось, та же тяжелая работа, такие же  денежные и натуральные налоги, а люди  словно помолодели, стали ходить прямее, разговаривать доброжелательнее, выглядеть приветливее.  Как  в первые дни   окончания войны.  И сейчас, и тогда люди почувствовали – произошло что-то радостное, хорошее, правильное.  Каждый вдруг ощутил сопричастность к  неординарному событию–  здесь и его  доля,   и   он не валух какой ни будь, а  разудалый  мужик. Само собой образовалась группа то ли болельщиков, то ли ротозеев, которые приходили с утра, занимали удобные места, доставали  запасы семечек и  принимались следить за   передвижениями на строительной площадке, лениво пощёлкивая и переговариваясь. Не зря говориться о том, что никогда не надоедает смотреть на три действа: как  горит  костер, как течет вода  и как люди работают. Зеваки довольно быстро пригляделись к горожанам и начали их  различать. Первого кого они выделили и кого узнали, это самого  не крупного, худенького и чрезвычайно деятельного  Яшу.  Все дивились его работоспособности и неутомимости. Яша  постоянно в деле, то пилит, то  тащит брус на веревке, то, как муравей, взгромоздив на спину пару плах, подтаскивает их  поближе  месту работы, а то, схватив ведра бежит к колодцу за свежей водой.   Там, кстати, удалось его разговорить и узнать имя.  Кажется если была бы возможность   Яша трудился бы сутками.</p> <p>Второй плотник, на вид постарше и посолиднее своего напарника.   Он сам назвал себя Николаевичем.  Его  конек – топор. Этим, инструментом, известным из древних времен, он владел виртуозно. Николаевич им вырубал замысловатые пазы, выстругивал, словно рубанком, боковины досок, подгонял без мельчайшей щели. Николаевич, кроме топора, другого инструмента не признавал.   Однажды, топором  из бруска  вырубил ребятишкам грузовик с кабиной, кузовом, колесами. А единственной девочке в околотке Нине Дьяченко вытесал настоящую куклу.  Вся тонкая и ювелирная работа –  на Николаевиче. Он мало говорил, зато с интересом слушал других.  В деревне, так и не могли выведать сведений о его доме, жене, детях.</p> <p>Бригадира звали  Петр Иванович, но вряд ли кто знал его имя и отчество. Артельные товарищи  обращались к нему «Бригадирыч». Звучало уважительно. И деревенские переняли - «Бригадирыч», «Бригадирыч!. Должность  начальника артели, хотя и небольшой, ответственная, без знание всех тонкостей строительного  дела много не на руководишь.  Петр Ковязин (Бригадирыч) разложив материал, на глаз определял ресурсы, соответственно, в уме намечал проект  дома и  рекомендовал  его хозяевам.  Тем не менее, несмотря на свой глаз  ватерпас,  всегда имел при себе рулетку и за ухом карандаш.   Работал наравне со всеми, мастерски   владея всеми  плотницкими инструментами.  Петр собственно, вел строительство,  грамотно используя таланты своих помощников: энергию Яши и умение Николаевича. В целом небольшая артель, отлично справлялась с постройкой домов. Можно сказать хозяевам повезло. А плотники показывали свое мастерство помноженное на удаль. Трудились без перерывов, их рубахи постоянно влажные от пота,    Ни один спортсмен, олимпиец не проливал столько пота при  тренировках.  С утра до вечера, с небольшим перерывом,  под палящим солнцем и все в работе, в движении. Околоток, на краю в деревни,  превратился в центр притяжения.  Любой, уважающий себя, лукьяновец   считал  своим долгом,  наведаться хотя бы разок в неделю, постоять, завороженно посмотреть  на работающих, вдохнуть  запах свежесрубленного дерева, скурить самокрутку.   И считали за честь, высказаться о ходе строительства, бросить фразу типа:</p> <p>-че ты  брешешь,  Мыкола! Отстал. информация твоя устарела. Уже второй венец кладут.</p> <p>И оставался довольным. Изменились в деревне даже  пути передвижения. Теперь кто куда бы куда бы не отправлялся,   обязательно, выбирал путь, что бы   проехать мимо стройки. Высший шик, если удалось остановится, закурить, перекинутся со встречным  парой слов. Не дай бог,  в разговоре, высказать свою не осведомленность и перепутать какой венец укладывают, сколько  шкантов на метр приходится, какой толщины укладывают мох, или пропустить другую  значимую деталь.  Все вдруг сделались знатоками  строительного дела. Гриши Сацук взял на себя   обязанность  приходить,  как на работу отмечать изменения и потом  бродить по улицам   и сообщать   любому встречному поперечному  изменения.  Гриша, местный дурачок, нигде не трудился и жил подаяниями.   Дуське - мордовки приходилось  сложнее, ей надо было  посетить стройку, затем вернуться на другой конец деревни, рассказать новости и успеть на работу.  Дуська умудрялась выкраивать время, она похудела, осунулась, но не сдавалась.</p> <p>Дети так вообще облюбовали  рядом место для своих игр и на вопрос: «Вася, вырастешь, кем станешь?».  Все, как один, отвечали одинаково: «буду плотником. Хочу строгать рубанком, что бы стружка вилась». Плотники стараясь не обращать внимания  на ротозеев, показывали чудеса стахановского труда. И вроде не исполинские мужики, а ловко управлялись с тяжелым деревом, играючи вырубили пазы, без устали сверлили, пилили, строгали.</p> <h3><strong> «Смычка» деревни с городом</strong></h3> <p>Раз в неделю, после обеда, артель устраивала перерыв:  стирали свою одежду, вывешивали для просушки на солнце, умывались,  одевали чистые рубахи и в тенечке отсыпались. В первый раз их   моментально окружили  деревенские, удовлетворить любопытство, пообщаться с загадочными жителями города. Начинался  вечер вопросов и ответов.</p> <p>-Люди сказывают, - начал кто- то  из  местных, - в городе жизнь малина. Отработал положенное время и  домой…</p> <p>Бригадирыч, тоном не терпящим возражения, перебивал: … и зубы на полку. Платят копейки. На заработную плату не проживешь. Яша или Николаевич  добавляли:</p> <p>-  в магазинах ни молока, ни мяса, ни колбасы, ни масла. Хлеб и то в очередь. На рынке мясо аж по  два рубля двадцать копеек.  Рабочему не по карману!</p> <p>Бригадирыч  добавляет:</p> <p>-а если дети! Жена больная. Родители немощные! Ложись и помирай.</p> <p>Селяне  удивленно качали головами:</p> <p>- а мы думаем,  че в городе не жить, а там оказывается  не хлебно.</p> <p>Бригадирыч  отвечал за всю артель:<br /> - и думать не надо. Ясно,  что в деревне легче.  Не так голодно. Свинью выкормил и на базар. Вот тебе денежки.</p> <p>Ему сразу же несколько голосов   возражали:</p> <p>- попробуй выкорми. Корма где брать? Свинью зарезал,  шкуру сдай,  налоги заплати…   вертись полгода   волчком, а  заколешь себе  не оставишь кусочка, на базар представь тушу целиком.<br /> -Зато в городе днем кино, мороженное на каждом углу.</p> <p>Городские посмеиваются:</p> <p>-а ты спроси нас, кто ходил в это кино. С работы домой из дома на работу.</p> <p>Много  тем  обсуждали городские и деревенские. И оказывалось, что  и в деревне,  и в городе жизнь   не сахар.</p> <p>В следующий &quot;выходной&quot;  Бригадирыч, запретил подходить зевакам к бригаде:</p> <p>-шагайте отсюда, не мешайте работникам набираться сил.</p> <p>Хотя в один из таких вечеров отдыха, старший артели и Степа присели на бревнышках. Поставили перед собой жбан  холодненького кваса. Вечер стаял чудесный, жара спала, солнышко шло на посадку. Во дворе Мотя выпивала из соски ягнят. Ягнята спотыкались на слабеньких копытцах, но уже бодались и отталкивали друг друга от соски. В тени вольготно разлеглись  Яша и Николаевич. Бригадирыч,  выпил квасу, крякнул от удовольствия:</p> <p>-добрый напиток, темный, густой, как мед, терпкий, пил бы и пил.</p> <p>-да уж Мотя квас приготовит, за уши не оттянешь. Все свое, квасцы, мед хлеб. Дети полведра за день выпивают.</p> <p>- Все воде бы у тебя есть. А житуха тяжёлая. Вертеться с утра до ночи. Я бы так не смог.</p> <p>- чё делать не в постели же  прохлаждается, не на завалинке же кости людям перемывать.</p> <p>-да жил бы как все. Живут же не помирают. И ты бы не помер.</p> <p>Что мог ответить Степа? Рассказать о грёзах, о том что мы, русские, не хуже германцев? Поймет ли? Да и стоит ли самое сокровенное выкладывать первому встречному?</p> <p>- ничего, выстрою, люди за мной потянутся. Они же не верят в свои силы.</p> <p>Бригадирыч почесал бородку и вдруг проронил замечательную и не фразу, а речь:</p> <p>-да, может ты и прав. Самая тоскливая русская поговорка &quot;не жили богато, нечего и начинать&quot;, или оправдывающая привычку к бедности  &quot;Бог терпел и нам велел&quot;.</p> <p> Хозяйн полюбопытствовал:</p> <p>Для чего мазюкаете брус?</p> <p>-Дедовский способ. Дерево чернеть не будет, прослужит дольше, - и продолжил прерваную мысль, - меня соседи то же не очень стремятся заработать, обустроится. Ты ж заметил.  Ни один не согласился подработать. А вчетвером сподручнее. Деньги не плохие предлагал. Не будь Яши, да  Николаевича то же просиживал бы задницу.</p> <p>-и в городе, и в селе лодырей хватает.</p> <p>-Это как пить дать.</p> <p>Выпили по кружке кваса и принялись наблюдать, как солнышко прячется за горизонтом. Красивое, завораживающее действие. Молчали.</p> <p>- ну что? Отдых закончился. Пора расходится.</p> <p>-Пора, - вздохнул Бригадирыч,- завтра рано вставать.</p> <h3><strong>А мы парни бравые</strong></h3> <p>Для Степы дело, как пожелал бы любой хозяйн,   закрутилось так же в карьер.  Ему вначале казалось ну теперь-то  время передохнуть, успокоится, сбавить обороты, хоть на немного, хоть на чуть-чуть.  Какое там! Хлопот и забот прибавилось. С утра Степа  принялся выполнять задание Бригадира. Требовалось действовать быстро и  результативно.   Мероприятие  по добыче дерева для шкантов,  неожиданно, приобрело вид военной операции, в которой главнокомандующий участия не принимал.  Все произошло как бы само собой.  Всю организацию и ее выполнение  возглавил Коля Кривенко. Уж очень ему хотелось посмотреть на «дом бауэра».  Самолично пригласил    боевых девчат и троих шустрых парубков. Достать нужное можно было только из близлежащих боров. Оба бора  сторожили верховые объездчики.  В объездчики назначали  мужиков крепких, наблюдательных, въедливых и даже злых. Обмануть лесного сторожа, срубить березу  мало кому посчастливилось. Они непрерывно объезжали свои владения. И не то,  что  срубить дерево, заехать в лес незамеченным  было непростой задачей.  В эти боры     отправились верховые разведчики.  К вечеру один из  них и доложил о находке.  И сразу же  подготовленная заранее группа   девчат на телеге  отправилась  к  указанному месту. Подъехали уже  в полной темноте.   На всякий случай, по четырем концам были выставлены  караульные  (девчата Зина Дыгодова, Бойко Настя и Валя, а так же Гололобова Ксюша) с задачей     дать знак о приближении   опасности. Пара лихих ребят двуручной пилой спилили дерево, сразу же другая пара  оттюкала ветви. Затем  первая пара занялась выкорчевыванием пня, а  вторая  снесла  обрубки и щепки  в ближайший овраг, туда же кинули пень.  Аккуратно место преступления прикрыли дерном, ветки присыпали землей.   Работали  слаженно, с азартом.  Рассветало и ничего не указывало, что  еще вечером  здесь  красовалась дерево.  Справившись, подали знак караульным. Те, немедля,  снялись с постов и направились в заранее обговоренное место. Скоро туда подъехала телега,  засланная сеном, под  которое засунули  два бревнышка.      &quot;Крестьянский спецназ&quot; уселся на мягкую подстилку   и спокойно направился в  родную сторону.   Не то что объездчики, гестапо не обнаружило бы криминала.  Ясно же парни и девчата возвращались с очередной гулянки.    К утру  груз прибыл  место назначения. Бригадир посмотрел на  ровные, ладные бревнышки, почесал затылок,  однако, дипломатично промолчал. Не стал портить настроение возбужденным участникам. Не то дерево привезли.  Да  и на самом деле,  каким образом в нашей местности мог вырасти  дуб, лиственница или ясень. Ох, и  наяривала в этот вечер в клубе на все лады гармоника. И  лихо отплясывали   парни и девушки   распространённые танцы «Польку», «Краковяк», «Яблочко». И  бойчее обычного  выстукивали с такт музыки каблучки девчат. И до самых далеких изб доносились задорные частушки и радостный смех. Молодежь веселилась. Знай наших! Долго потом  деревня гордилась лихостью и удалью своих лучших сыновей и дочерей.</p> <p>-Мы сиволапые, деревенщина неотесанная?  Ну так нас и называйте.  Вот вам, выкусите!</p> <h3><strong>Спасибо эстонцам</strong></h3> <p>А  хозяин  занялся не менее важным делом, позволяющим ускорить строительство.  От его взгляда не ускользнуло то, что плотникам  требовалось много воды: смачивать обильно мох, обливаться, стираться, умываться, да и второй половине   забот с водой прибавилось. Ведрами из колодца не натаскаешься.   &quot;Думай дружок, срочно решай беду,  предпринимай меры,  шевелись. Дело тормозится, никто за тебя решать не станет. Не для того ты нанимал людей, чтобы они теряли время на походы к колодцу&quot;. Он и думает, рыщет по округе.  И не зря.  Невдалеке перед самой войной возникло поселение ссыльных эстонцев.  Эстонцы народ домовитый,  ничего не скажешь. Освоились, обустроились, обзавелись  хозяйством, зажили очень даже неплохо.  Достаточно упомянуть о том, что крыши крыли черепицей. Но как только И. Сталин умер и начались послабления,  прибалты дружно выехали на историческую родину. Все с собой не увезешь. Много чего оставили. Люди и пользовались, заходили в покинутые дома,  подбирали все, что может сгодится в хозяйстве. В этом разоренном поселочке Степа и наткнулся на широкий железный короб, видно хозяйственный эстонец приспособил из него поить  скот. Степа к председателю. Так мол и так. Попользуюсь и отдам в колхоз. Помоги доставить, один не управлюсь. Председатель давно соображал, каким образом обеспечивать водой курятник. А тут решение само прет в руки. Снарядил бригаду, велел ей переоборудовать арбу в транспортную  площадку.   Не прошло  и дня, как бригада к вечеру на двух быках доставила спасительную ёмкость к месту назначения. Но как ее наполнять водой? Не ведрами же из колодца!  Опять соображай, выкручивайся, придумывай. А Степе и придумывать нечего, он уже заранее придумал, и даже договорился с колхозным водовозом флегматичным Шурой Кирилловым (Шура мужик незатейливый &quot;а мне что! Бочки не жалко. Бери. На поля я раньше десяти часов не выезжаю&quot;) и рано утром, пока ещё деревня досыпала, Степа подогнал коня, запряженного в Шурину бочку к колодцу с журавлем и  наполнил ее до краев. Плотники проснулись, вышли во двор, а там торжествующий заказчик, опустив шланг из бочки в ёмкость, наблюдал как она наполнялась. Лицо, как бы выражало &quot;пожалуйста, пользуйтесь, воды не жалко и ходить с ведрами к колодцу нечего&quot;. Ему осталось  доставить пустую бочку к дому Шуры Кириллова.  Новая проблема решена.</p> <p>Сруб рос, ласкал взгляд, вызывал восхищение. Он как бы  теснил соседние  невзрачные саманушки    Первые два венца положили играючи. Степа обратил внимание, что   внутренняя площадь дома как бы увеличилась. И с каждым венцом  размеры внутреннего помещения  как бы росли. На стадии  фундамента, казалось дом не большой, но чем выше рос сруб, тем внутреннее помещение прибавлялось.</p> <p>Он чесал голову:</p> <p>-чет я размахнулся.</p> <p>Бригадирыч посмеивался в бороду:</p> <p>- это хозяин обман зрения. Погодь, накроем крышу, настелем пол- вот тогда  смотри Фундамент – одно, а пустое помещение – другое.</p> <p>И успокоил:</p> <p>-не переживай. Хатенка, как надо.  Наставишь мебели, еще и маловатой покажется.</p> <p>Трудности и проблемы возникали одна за другой. Степа к ним относился здраво. Это как чистка стаек. Выкинул подстилку, почистил, выскреб навоз и грязь, постелил свежей соломы. И пора бы передохнуть, расслабится. Но в крестьянской жизни не так. Ведь завтра снова стайку приводить в порядок, менять подстилку. И так изо дня в день. Точно так же и в строительстве. Возникла трудность, занимайся ею. Решил, об отдыхе и не мечтай. Обязательно возникнет другая проблема, которая займет и время, и мысли. Потому не психовал, ни нервничал, воспринимал как должное. И даже радовался. Его бы удивило другое. Если бы проблем не возникало. А так наваливаются и наваливаются. И что переживать. Принимай он новые проблемы близко к сердцу и чертыхаясь, Степа бы до конца стройки бы не дотянул. Совершенно точно.</p> <h3><strong>Кражи</strong></h3> <p>Одна из бед в России -  воровство. В каждом населенном пункте  живут и «портят воздух»  мутные, вороватые людишки. И что с ними не делали, и  какие жесткие наказания за воровство не придумывали, а отучить не могли. Были они и в   Лукьяновке. Это  шестиметровое бревно, брус  тайком не утащишь. Тяжелые, приметные, а обрезок доски, брусок, рейку – за милу душу. Дерево величайшая ценность. За нее не грех и ночь не поспать, притаившись около стройки, в густых и высоких зарослях полыни и конопли наблюдать. И в темное время – уволочь.   Вначале плотники обнаружили пропажу  вытесанной  доски, затем исчезли, как сквозь, землю провалились, приготовленные шканты, за ними недосчитались утречком, заранее приготовленного на утро  длинного брусочка. Ясно –  приделали ноги.  Срочно требовалось организовать  надежную охрану.  Материала - в обрез. А без бруска в стене, доски в полу или на чердаке, дом  не пригоден для проживания. Бригадирыч,  просигналил хозяину  «принимай срочно меры».  Пришлось   взвалить на свои плечи и охрану объекта.  В вечернее время, Степа закинув за спину ружье, которое позаимствовал у  Бушуя, обходил стройку,   на ночь,   в центре пиломатериала привязывал собаку,  стелил полушубок на доски, зажигал лампу.  Давал сигнал «охрана не дремлет».  И, конечно, засыпал  крепко, беспробудно.  Главное пропажи прекратились.</p> <p><strong>Зять </strong></p> <p>Не успел решить  срочные дела, а  бригадир намекает  уже на более серьезное:</p> <p>- Дом будет теплее и крепче, если   косяки вставить заранее в пазы,   ты уж поторопи своего плотника.  Но что торопить!  Морьком – бродом уже везет косяк. Молодец! Правда,  подрядчик   посмотрел на произведение и отвел глаза в сторону. Степе признался:</p> <p>-не то!  Углы  плохо пригнаны, пазы широковатые, сами косяки выструганы рубанком,  кривоватые…</p> <p> Заказчик развел руками:</p> <p>-лучший столяр. У него даже  двух палец на руке не хватает. А что он сделает рубанком, ножовкой и долотом?</p> <p>Собеседник   пожимал плечами:</p> <p>-я понимаю. Но от этого не легче. В пазы, неровности проникнет влага,  косяки начнут гнить. В общем решать тебе. Я бы посоветовал поискать лучший вариант, настоящую столярку со станками. И  чем быстрее, тем лучше.</p> <p>В отличии от начальника стройки  Степа не особенно   расстраивался. &quot;Что такое косяки, по сравнению с домом? Ерунда, мелочь,  забью шерстью, замажу глиной, краской. Сто лет прослужит&quot;.</p> <p>Как-то  Степа поздно вернулся с дальнего поля. Мотя первая ему радостно сообщила:</p> <p>-приезжала Валя с женихом. Хотела познакомить. Осенью назначили свадьбу. А мы оба в поле. Уехали не дождавшись- завтра на работу, да и ночевать у нас негде.</p> <p>Степа покачал головой:</p> <p>-свадьба хорошо! Но не ко времени. Как ее справлять - ни денег, ни помещения, ничего нет. На следующий год было бы лучше.</p> <p>А потом поинтересовался:</p> <p>- а зять- то как?</p> <p>- сама не видела, соседи говорят  ничего уважительный такой, не хворсистый, только не русский- поделилась знаниями Мотя,  ты поспрашивай у бригадира, они общались, а я пошла коров доить.</p> <p>-не хворсистый! Это хорошо!</p> <p>Слова о том, что  будущий зять не русский, он пропустил мимо ушей. Дочь выбрала, ей и жить. Бригадира отрывать от работы   постеснялся. Плотники, спешили и дорожили каждой минутой. И занялся обширным хозяйством. Поздно вечером, бригадир сам пригласил его за обеденный стол:</p> <p>- я уж и не знаю с чего начать. Возможно провинился. Ругать станешь. В общем приезжала твоя дочь, с парнем. Парень очень заинтересовался стройкой. Познакомились - он оказался столяром. Нельзя сказать что плотник и столяр близнецы-братья. Но точно родственники. Найти нам общий язык, договорится, понять друг друга не представляло труда. Мы походили по срубу, я ему все об сказал, посетовал на местного столяра, показал косяки.   Он, понимаешь, пообещал помочь. С материалом у него натуга. Я на свой страх и риск   и принял решение. Тебя же нет. Мы посидели за столом, обговорили форму и размеры, записали в мою тетрадь и ему на листке отметили. Расстались довольные друг другом.   Он пошел с твоей дочерью на озеро, искупнуться. А потом они вышли на тракт, ловить попутку. Подкупило то, что у них в мастерской имеются станки, да и сам хлопец чувствуется мастер.</p> <p>-А в чем ты провинился то?</p> <p>-Так взял на себя смелость заменить столяра, а это деньги! Ты со своим договорился по одной цене, а городские  заломят. Он хотя и будущий зять, а к выполнению работы привлечет других, да еще начальство поставит в известность, никуда не денешься. Вот почему на дуще у меня кошки скребут. Выслушав, хозяйн опустил голову, бригадир был прав.  На заводе хотя и сделают хорошо, так до конца жизни не рассчитаешься. Не следовало бы ему влезать в это дело. Морьком –бродом – проще и дешевле. Да и как из Абакана доставлять?</p> <p>-Ничего, как ни будь выкрутимся, - утешил он  Бригадирыча.</p> <p>А через  пару - тройку дней около дома притормозил газик, из кузова выпрыгнул запыленный, будущий зять. Его водило из стороны в сторону от непривычки. Подбежавшего расторопного Яшу успокоил:</p> <p>-укачало, мать  ее так.</p> <p>С ним прибыло два первых оконных блока и  один блок на входную дверь. Бригадир осмотрел  и повеселел.  Порадовался ещё больше, когда  блоки, как родные, встали на свое место. Будущая родня, не теряя ни минуты,  загрузив в кузов, брус, отправился обратно. Хозяевов   дома опять не было. Зять с тестем  принялись сотрудничать,   заочно.  Вечером Степу порадовали приятной новостью. Самолично осмотрел блоки, выглядели они что надо. Утром он отправился на работу, одна проблема не выходила из головы: «Что делать с Морьком- -бродом? Как поступить?  Как отказать человеку? Обидеться же смертельно. Разругаться -легко, мириться -сложнее. Зачем мне враг?  Да и человек он  тихий, смирный, безвредный, старательный. Сам  копошится, не поднимая головы и  жена работящая.  Квелый только,  не приворовывают, по полям не  мышкуют, скотины держит мало. Хозяйство платит –«курам на смех». Потому живут трудно, даже бедно. Да что там бедно - нищенствуют, на приработок, наверное надеются, а я им фигу, нехорошо», -размышлял, погоняя коня, Степа,-«однако и портить дом никак нельзя. Где оно мудрое решение?». Однако,  как ни силился ничего путного придумать не мог. По приезду с поля, выбрал момент, отозвал в сторону бригадира:</p> <p>-я насчёт местного плотника. Отказать- враг. Не отказать - дом подпортить.  Не посоветуешь ли чего?<br /> Бригадир закурил папироску втянул в себя дым с наслаждением.  Его лоб морщился. После третей затяжки, вдруг как бы просветлел:</p> <p>-  а что  сделаешь ножовкой, долотом, да рубанком. Инструмент половина успеха...</p> <p>Степа в душе согласился  полностью. Без вил с длинным черенком зарод не завершишь и без точила сена не накосить.</p> <p>-Мы его косячку  приняли. А дальше? Двери, рамы, наличники, ставни! Тонкая работа. А тут подворачивается хороший момент. Твой будущий зять берется столярку сработать! Качественно, на станках!</p> <p>- То- то и оно!</p> <p>- Знаешь что?  Скажи ему как есть. Так, мол и так.  Промышленность, зять...Не крути. Предложи ему поработать  в артели. Мы к сроку не укладываемся. Домой тянет сил нет. Я ему поручу на чердаке крепёж. Работа ножовкой и долотом. Сами займёмся пристройкой. И он не разобидится, и нам хорошо, и тебе не плохо.</p> <p>Мысль Степе понравилась и он сразу же направил коня в столярку.   Морьком- бродом,  отложил в сторону полоз,  безучастно выслушал, долго молчал, сопел, отводил глаза в сторону, пока не пробормотал:</p> <p>- завтра после четырех часов подойду со своим инструментом.</p> <p>От его слов в груди потеплело, стало легко.  Возвращался домой довольным. Очередная гора с плеч долой.</p> <h3><strong>Натуральный обмен</strong></h3> <p>Теперь производство  косяков, дверей, рам, наличников, ставень, навесов. плинтусов и проч.,  легли на плечи зятя и дочери. А так же  к ним пришлось обращаться,  когда срочно требовалось продать поросенка, гуся, овцу, баранчика. Деньги экономили, приберегали. Помощь в реализации значительное облегчение. Но Степа испытывал угрызения совести, ему казалось, что людям тяжело, что  на    плечи дочери и зятя легла большая тяжесть. Потому все хлопоты по транспортировке грузов из Абакана он взял на себя и, наконец, познакомился с названным зятем. Парень ничего себе, по крайней мере, мух не лоит и на ходу не спит. Вместе обговорили  систему расчета.  Деньги горожан не очень интересовали, им  нужны были продукты питания. Время то голодное – в магазинах шаром покати.  С последними  в деревне было проще – полный двор скотины.  Мотя взяла на себя  руководство поставками: &quot;ярочку заколем, что делать.  Бычка пустить под нож,  рано- одни кости, пусть нагуливает вес. Поросятам то же маленькие. Осенью другое дело. Осенью было бы хорошо, на рынок не везти. Даже выгодно. Яйца куриные есть- куры несутся хорошо! Молока вдоволь – лето пора большого молока. Знай перерабатывай&quot;.  И потекли в город яйца, сметана, творожок, масло, баранина, курятина. Особенно  расхватывали коровье масло.  Оно  сбивалось вручную на маслобойке. Сбивать   долго и нудно. Ни он , ни она тратить  много   времени не могли. Привлекли старшего сына.   Ничего необычного, крестьянские дети рано  приучаются к труду.    И когда скапливался нужный объем продукции Степа, предупреждал председателя, запрягал  лошадь и, на ночь ( что бы успеть на паром) глядя отправлялся  в  Абакан. Подъезжал к  дочери. Вдвоем с Володей  отправлялись  на завод. Сторожа открывали.  В мастерскую заносили  ведра с  продуктами,   обратно выносили  заранее приготовленные    изделия и  повозка отправлась в обратный путь.   Возница хотя и поторапливался    наверстать пропущенное, выработать «палочку», однако, успевал к обеду. Мотя даже уговаривала:</p> <p>-привезут. На машине.</p> <p>В ее понимании в городе автомобилей, как в конюшне лошадей,  договаривайся с конюхом и запрягай  на того  которого укажут. А Володя доспав ночь, шел на работу и распределял между  участниками продукты питания. Всем получали выгоду.    Степе не надо было изворачиваться добывать такие трудные деньги, не требовалось стоять на рынке, торговать в убыток, терять драгоценное время. Он выращивал продукцию и самолично  подвозил ее  к потребителю. Володе «со товарищи» не приходилось бегать по магазинам, стоять в очередях, терять так же время. Они задерживались на работе часа на полтора-два, играючи изготавливали заказанные изделия и за это получали свежие продукты. Довольство излучало и их начальство, поощренное ни за что ни про что, свежими яйца или масло. Не говоря уже о том, как радовались семья, когда глава  приносил с работы тот или иной продукт. Однажды, из деревни он привез булку домашнего хлеба. Володя  впоследствии с жаром пересказывал с каким аппетитом уминали ребята хлеб, в каких превосходных эпитетах о нем отзывались. Заказывали еще, однако, Мотя наотрез отказалась выпекать дополнительные  булки. В науке  такой обмен, называется кооперацией. Великий процесс, который не удалось  запустить  КПСС и Советскому правительству, а обычные люди договорились между собой и неплохо кооперировались. Экономисты постоянно твердят понятную для них истину. «Люди сами себя накормят, напоят, оденут. Дайте им свободу, не мешайте устанавливать горизонтальные связи».</p> <p><strong>Противопожарные меры</strong></p> <p>Дом рос, производил впечатление объемами, горами пиломатериалов, лесами. Проезжающие  на юг области, раскрывали рты, роняли из рук вожжи.  А как поставили на место  дверные косяки и пару оконных блоков, сруб стал ещё солиднее. Не требуется напрягать ум, гадать с какой стороны расположится входная дверь, какой высоты достигнет потолок.</p> <p>-Лихо! Во це дило! Ворочают городские будь здоров. Шутки в сторону. Гарно, дюже гарно. Дывытесь людины,- на местном диалекте выражались первые и ещё живые первопереселенцы, которые родной язык ещё не забыли, но и к местному так же ещё не привыкли. А уже родившиеся  здесь и ставшие сибиряками выражались более   (почти так же, хотя смысл не менялся) современно:</p> <p>- смотри -ка. Темпы стахановские. Возведут быстро!  Глазом не успеешь моргнуть. Посрамят. И нас, и наши хатенки.</p> <p>А перед зачинателем стройки встала новая серьезная проблема.    Приехал   он с поля, а  к нему подбегает Гоша   докладывает:</p> <p>-пожар был, еле потушили. Хорошо ты придумал с емкостью с водой. Она выручила.</p> <p>Представив, что все труды могли погибнуть в огне,  Степа побледнел, даже ноги затряслись.  Дело в том, что  отсутствие деревянных построек расслабило людей, никто не соблюдал правила пожарной безопасности. А чему  гореть-то?  Саманушки-   не горят, как и каменные стайки.  Другого огнеопасного   ничего нет. Вот   и перестали опасаться «огненного петуха».  Все лето варили на улице, в душных, полутемных избах  топить  плиту –настоящая каторга. Как спать в жаре?  Во дворе,  ставили ряд параллельных камней, на них  клали решетку, изготовленную в местной кузнице и готовили пищу.   А соседи, напротив, выкопали в земле яму, перекрыли ее и внутри изготовили что-то наподобие бани, бани по-черному. Весь околоток  мылся и парился  с удовольствием. А угли- то выносили на улицу. И в том и другом случае,  порывы ветра   разносили  горящие головешки по   округе.  И никого они не настораживали и не заботили. Сами потухнут. На беду один их таких  углей попал на стружку у  строящегося помещения. Она загорелась.  Плотники в это время наслаждались  молоком с белым хлебом, то есть перекусывали. Не случись проходить мимо Васи Качур, пожару не миновать. Он принялся кричать «Пожар! Пожар!». Налетели люди, кто  с ведром, кто с лопатой и потушили. На этот раз обошлось.    Но  следующий пожар   не заставит себя ждать. К  беде, утром рано требовалось &quot;отпускников&quot; вести на Лох. Степа попросил Мотю обойти соседей с просьбой, тушить угли, а золу не выносить на улицу.   Но ведь привычка, вторая натура. Не со зла, конечно,   костры тушить иногда забывали, угли выносили на улицу. Тогда Степа взял   в руки литовку и выкосил вокруг  дома и вдоль дороги траву.  Но и на этом не успокоился.  Страх пожара велик.   Возникла мысль опахать с надветренной стороны.   Ходить за плугом  довелось в темноте, Мотя несла  лампу позади лошади, а Степа   направлял плуг.  И только, когда перед срубом  возникла черная полоса земли шириной метров  около пятнадцати- двадцати метров,  решил, что принятых мер противопожарной безопасности достаточно.</p> <h3><strong>Новая беда- кирпич для печи</strong></h3> <p>Время   перевести дух, а Бригадирыч как бы опять намекает (по делу):</p> <p>-дом возведем. Но без печи, он как бы и не дом.</p> <p>-Дык у меня и кирпич не заготовлен, - опешил Степа,- из ума выпало. И задумался: «с кирпичом- то я, действительно промахнулся  проблему надо решать, бригадир мне не враг,  ведь без кирпича    нет печи, а без печи сибирский дом не дом.   Кирпич, конечно, не  брус, и не тес. Без  него  сруб постоит и ничего с ним не случится. Он не сгниет, не почернеет, не разрушится. Ситуация не пиковая, не роковая   (жизнь или смерть), но то же острая и требующая быстрого решения.    Ведь  цель так близка, и так надоело ютиться в саманушке,  и так хочется скорее перебраться в  просторное жилье. Достань кирпича, сложи печь и зимой подтапливай хату, трудись в тепле без рукавиц, А без печи зимое дом - могила. Шло время, уже начались редкие дожни, предсестники осени а Степан Николаевич, с его неутомимостью, решимостью и даже, как полагается, крестьянской вороватостью, не продвинулся в кирпичной проблеме ни на шаг.  И какие только пути не предпринимал.  Рыскал по старым развалинам, в поисках забытой печи. Бесполезно. Ни одного кирпичика не попалось.  Обращался к  директору совхоза.   Степан Тимофеевич    понимающе отвечал: «Если бы в районе была бы возможность. Все бы сделал. До первого секретаря дошел, а помог».   Отпросился у председателя  в город, на кирпичный завод, сошелся там с фронтовиками.  Однополчане виновато  отводили глаза в сторону, разводили руками: «Рады помочь, да не в силах. Каждый кирпич на учете по штучно. С десяток- другой еще бы решили, а на целую печь… и  мечтать нечего. Диверсия, подрыв советской власти».  Напрасно три дня потерял. По приезде пошел в контору  показаться  управляющему. Мужики  стали приставать: как там в городе? Чем живут? О чем говорят?</p> <p>-По разному, насмешливо  отвечал  путешественник , - одни вкалывают не  хуже нас, другие барствуют. Че я наслушался? Там, братцы в ходу  анекдоты  с этим как его, забыл, а -а   вспомнил - резюме. Интересные, смешные.</p> <p>А что такое резюме?- интересуются.</p> <p>-А черт его знает. Знаю, а выразить не могу.</p> <p>-А ты расскажи мы и дадим ума, - не постеснялся надавить Точилкин.</p> <p>-Вот, значит, зима, мороз страшный, в дугу гнет. Машет крылышками  воробей, и  на лету замерзает. Падает на землю. Тут идет, значит, корова и на  птичку валит лепешку.  Воробей отогрелся, повеселел, высунул голову наружу, чирикает. Мимо, значит, бежит кошка, видит – пища. Хвать воробья   за шею, только пух-перья полетели, - рассказчик иногда останавливается, подыскивает словечки.  Слушатели внимательно слушают, стараются не упустить главного.</p> <p>-И вот резюме, Первое,  не всяк твой враг, кто валит на тебя дерьмо..., - в этом месте рассказчик сделал паузу и   обвел слушателей взглядом, словно, намекая, что еще не все и что главное впереди, …  -  второе,  не всяк твой друг, который тебя вытаскивает из дерьма.</p> <p>Кто-то не утерпел хихикнул, но  Степа остудил его взглядом –«погодь, не время» Третье, если же  попал в дерьмо, сиди и не чирикай.</p> <p>На последнем слоге он сделал ударение- все закончил. В ответ раздался дружный смех. И  в полупрозрачном  от дыма воздуха, носились фразы:</p> <p>-ну и дурачок этот воробей.</p> <p>- о це, добре!</p> <p>-Ну и хитроваты  кто придумал это резюме.</p> <p>-Да уж не дураки!</p> <p>Насмеявшись вдоволь, принялись   приставать:</p> <p>-а еще  выдай что ни будь с этим  самым -  резюме.</p> <p>Степа, поглядел в окно,  солнце уже высоко, покачал головой:</p> <p>- ну ладно. Расскажу  короткий и на работу. Некогда мне  с вами трепаться, - он поморщил лоб, и начал рассказывать второй анекдот с резюме:</p> <p>- пошел, значит, рабочий в ресторан. Заказал  выпивку и закуску, сидит ждет, когда принесут. А тут идет мимо директор. Они ж всю жизнь в ресторанах просиживают. Увидел  простого работягу,  удивился. А работяга   приглашает: «садитесь товарищ директор»,  типа  гульнем на пару. На что директор отвечает: «спасибо за приглашение. Только, «гусь свинье не товарищ». А рабочий  не растерялся: «Не беспокойтесь, я такой гусь, что с любой свиньей уживусь»….</p> <p>Громкий смех вторично сотряс помещение конторы.  Сообразительный рабочий всем пришелся по душе. На шум  открылась дверь конторки п управляющего и   показалась его голова:</p> <p>- господа хорошие, чего  лясы точим! Солнце уже начинает пригревать.  Шуруйте в поле. Пока доедете, пока то до се,  роса и сойдет. Кто за вас  сено в валки  сгребет,  копны свозит, зароды  поставит.</p> <p>У председателя одна забота, выгнать  колхозников на работу и чем раньше, тем лучше.</p> <p>-А это ты Степа, прибыл! Давай отрабатывай два дня легкой жизни.</p> <p>Мужики нехотя потянулись  на свежий воздух.  В чем резюме они полюбопытствуют  позже, если, конечно, не забудут. Рассказчику прохлаждаться то же некогда.    С раннего утра толчется у себя во дворе, а  днем,  трудится в поле. Не отстает от него и Мотя. И одна мысль, одна забота не покидает голову. Где  добыть этот проклятый кирпич? Она не покидает ни на секунду. Но ведь деревня это люди, общество, а общество сильнее, чем начальство и даже чем  сам директор совхоза. Да что директор! Сам секретарь района   слабак против  коллективного разума.  Только они об этом не догадываются.  Заинтересованный коллектив людей – сила, она решит проблемы лучше любого начальника, лучше  самой высокой власти. Как я уже говорил, многие помогали, чем могли. В деревне пошел слушок о проблеме кирпича.</p> <h3><strong>Подвиг танкиста</strong></h3> <p>И вот как -то  у  сруба  мелькнули  известные всей деревне галифе.  Они принадлежали  Кускашеву Николаю (Кускаш),  фасонистому,  бравому   бывшему танкисту. В  деревне  было два танкиста и оба не местные. Один Варнашкин Мишка, инвалид войны,    трудился счетоводом,  работал нормально, но  стоило  принять дозу алкоголя,  устраивал домашний террор, жена и дети разбегались.   Ему прощали  – «горел в танке». Второй Кускашев Иван,  который  не рассказывал горел он или не горел, но  ордена украшавшие его грудь,  красноречиво говорили о героическом прошлом.  Орден «Красной звезды» и Орден «Славы -III cтепени» чего стоили.  Танкистам Ордена просто так не давали (А медали «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией» в деревне наградами не считали) и  лучше любой справки с печатью,  указывали на то, что  ему пришлось потрястись в бронированной машине не одну сотню километров и много раз  умирать от  каждого удара болванки по машине.  Правда,  воевал экс- танкист не долго, менее года,  с июня 1944 года по май 1945года.    Появился в деревне он после войны. </p> <figure class="m_original"> <img src="https://teletype.in/files/3b/03/3b03f757-c57f-4e85-a884-8e4cf1312d4c.png" width="177" /> </figure> <p>Иван Кускашев (на фото справа),  являл собой распространенный  демобилизованного  война, солдата победителя. Вернулся бы  он   допустим из  Монголии или Китая,  никуда бы не поехал, так и остался на родной Саратовщине.  А он  побывал в Польше, Чехословакии, Германии, самых обустроенных странах Европы и  насмотрелся на более высокий уровень жизни.  Работать за  «дарма»и голодать не  захотел  и  отправился в богатую Сибирь.  Понятно как он оказался в Абакане.  В алфавитном порядке  Абакан возглавлял список городов СССР, в том числе и на вокзалах в расписании  движения поездов. Понятно так же по каким причинам оказался в   наших краях. Колхоз «Победа»  слыл передовым и  его успехи пропагандировались в прессе. В знаменитом колхозе его встретила та   же бедность и  нищета,   хотя   с  голоду не умирали и не пухли. Николай Петрович  убедился в очередной раз,  что безбожно газеты врут.</p> <p>-«Куда теперь ехать? Если в передовом хозяйстве  тоска, то, что не в передовых?    Денежки заканчиваются».  Здраво порассуждав, бывший танкист решил осесть. Так в деревне прибавилось еще на одного здорового мужчину.</p> <p>Председатель со всем сердцем к нему:</p> <p>-трактористов нету. Выручай. Садись за рычаги.</p> <p>А Иван видимо насидевшись в тесном,  загазованном стальном склепе, насмотревшись на обгорелые трупы товарищей,   вник в смысл и цену жизни,   отвечал:</p> <p>-не я свое  насиделся. Спасибо. Я уж лучше с вилами в руках потружусь</p> <p>-так зарабатывать будешь, Колхоз выручишь, - упрашивал Лихицкий.  Но Иван ни в какую не соглашался  садиться за трактор. Через некоторое время женился на самой бойкой и хорошенькой девушки. Как по заказу   родилась девочка, а потом мальчик.       Его не интересовали ни деньги, ни возможность хорошо заработать и другие блага. Не  переносил он  замкнутые пространства, без желания  заходил в колхозный амбар и даже  собственные стайки   чистил с неохотой.  Всей душой   тянулся к открытым пространствам,    свежему воздуху, солнцу.   Больше всего  ему нравилось  посидеть на солнечном пригорке, выпить на пару, потолковать,   обозреть горизонт. К его «странностям» привыкли.</p> <p>Вот такой человек появился на стройке. И сразу же с порога, не поздоровавшись,  громко объявил:</p> <p>-  помогу вашему горю, достану   кирпич.</p> <p>- А где же ты достанешь? – изумилась  Мотя и аж присела на бревнышко.</p> <p>- Я знаю. Давайте деньги,  - и называет астрономическую сумму, на которую  надо трудится   с годик, не покладая рук, вырастить  стадо  свиней, да еще самое тяжелое, суметь сбыть по приемлемой цене.</p> <p>-Это ж   немыслимая цена. Да и денег таких у нас  нету.</p> <p>- А что хотите кирпич ныне   в цене, -  не меняя тона, уверенно заявляет проситель, - будьте уверены.  Фронтовики своих не обманывают.</p> <p> Муж и жена   переглядываются. Что делать? Какое решение принять?  Сруб  на стадии готовности,  осень поджимает,  печь стопорит   дело.  Других  возможностей решить проблему,  попросту,  нет. «Вроде бы довериться следует – все же фронтовик,   более того свояк. Не должен  подвести. Но ведь и деньги  то просит не малые. Как быть?», - пульсировали  мысли в голове у Степы.  Он   в растерянности.  По жизни  артиллерист: сноровисто  доставить  пушку на позицию,  замаскировать ее, приготовить к стрельбе, укрыть лошадей, подносить снаряды – лучший в полку. А вот какими снарядами   заряжать- фугасными или осколочными, вести огонь по  пехоте или  укрепленному пункту,   забота  не его, а начальников.   Мотю же  военное «я начальник - ты дурак,  ты начальник – я дурак» не разбаловало,   все решения привыкла принимать  сама с детства и    за них   отвечать. Она внимательно посмотрела в глаза танкиста, задержала взгляд, и, видимо   прочитала в них то,  что хотела, вздохнула,   взяла ключ от сундука, отомкнула и, покопавшись,   достала туго перевязанный белым платком, узелок. Пересчитала, покачала головой:</p> <p>- огромная сумма, дай-ка я ее ополовиню.</p> <p>Она пересчитала еще раз и ровно половину купюр оставила в сундуке.</p> <p> Иван  вожделенно  смотрит  на деньги,  почти выхватывает их из  рук и    выбегает из саманушки,   только  поношенные и уже  непонятно какого цвета галифе и мелькнули. Кредиторам осталось  только уповать на Божью милость, на счастливый случай и надеяться. День прошел - Кускаша  нет. Слух по деревне разлетается и утром, вся   контора  обсуждает ситуацию.  И уже не до Олимпиады и не до какого-то там хоккеиста Боброва. Вечером на строительной площадке появляется  его жена Нюра  и укоризненным тоном, начинает  читать нравоучение:</p> <p>- кому вы доверили деньги! Это же пьяница из пьяниц, -Нюра, конечно, переборщила,  Иван, конечно любил выпить, но не так что бы уж очень, -ему бы добраться до пивнушки. Ему бы только заглянуть в рюмку.  Найдутся сразу друзья.  Он же простофиля! Все  деньги спустит. Кому вы протянули руку…., -ее звонкий голос разносился по округе и не умолкая ни на секунду,  нагнетает и без того  напряженную обстановку. Хорошо, что Нюра   довольно быстро выговорилась: … как хотите, а я вам рубля не отдам.  Претензии не предъявляйте. Сами дали, сами и  отвечайте. Не оторву от родных детей. Я вас предупредила, - и  облегченно выдохнув, отправилась домой, к хозяйству, к работе.</p> <p> Супруги   молча переглянулись - никто от нее  денег и не думал требовать. Наоборот, брат старался при любом    случае помогать родной сестре. После ее  прокурорской речи, градус напряженного ожидания повысился до  предела. Второй день –  Кускаша  нет.   В то время  добраться до города – проблема.  Грузовик  через деревню проезжал один раз в неделю.  Хочешь не хочешь, а голова постоянно поворачивается  в сторону дороги на Абакан,   уши  стараются уловить  звук автомобиля.   Проходит третий день – Кускаша нет. Настроение хуже некуда.   Подозрение о том, что  Кускаш  спокойно спускает деньги в  знаменитой рюмочной около Рынка,  усиливается.  Пропьет   и что с него взять?  Он же гол, как сокол. Даже за галифе трех рублей не выручить.  Степа - ни слова, ни укора  жене. Ей и без того муторно. А  Мотя, бросая  взгляды на Боиновку,     глушила  окаянные мысли работой: «пропьет, гад. Хорошо, что схитрила и показала только часть денег. А так бы куковали».</p> <p>Пошел – четвертый день.  Ни танкиста, ни денег, ни кирпича. Сами собой полезли в голову мысли: «Все! Плакали наши денежки. Ждать больше нечего.  Нюрочка права». Настал вечер, хозяйки подоили коров, процедили молоко и уселись на лавочках, передохнуть перед сном, поделится новостями. Ребятишки  прекратили игры, прибежали домой  отмывать цыпки, поесть. Даже артель покинула место стройки. Тишина накрыла степь.  Ее нарушает  еле различимый  гул со стороны горы Боиновки. Гул постепенно усиливается.  Долго бороздит колеи  грузовик, объезжая ямы, лужи и  вязкие низинки,   медленно приближается  в деревне.   Звук мотора все ближе и ближе. Ребятишки успевают сбегать на Каменушку, вернуться,  залезь на  заборы и приготовится к проезду четырехколесного  чуда. На этот раз,   автомобиль  затормозил  в начале улицы дома и из кабины  показалось  знакомое  галифе, а потом и его хозяин, небритый,  запыленный, исхудалый и улыбающийся широченной улыбкой – Кускашев  Иван:</p> <p>-принимай  Степа  груз!  Да разгружай скорее. Машину отправляю обратно.</p> <p>Иван оставался  фасонистым  танкистом - его начальственное «отправляю обратно»  - указывало, что за прошедшие дни он не изменился и не изменится никогда.  Обрадованный Степан взялся руками за борт, поставил ногу на заднее колесо, подтянулся и  заглянул внутрь.  В кузове   полно   красного, добротного кирпича, наваленного, правда, как попало.  Долой волнения,  к черту переживания.   Свояк слово сдержал, не подвел!   Николай, довольный произведенным эффектом, достал шикарную пачку Казбека, подал папироску шоферу, закурил сам.  Никого даже и  звать  на помощь даже не пришлось – соседи набежали сами – Земцовы, Качуровы, Пономаревы, Бушуевы -  и  быстренько   освободили кузов. Но это был не последний  сюрприз от  бывшего танкиста.   Когда машину разгрузили, он, заговорщицки подмигнул,  поманил   Степу в кабину, что-то ему шепнул на ухо. Николаевич, согласно кивнул, забежал в дом, моментально вернулся, сел в кабину, машина развернулась,  просигналила и исчезла.  Мотя взгрустнула–   обмывать отправились, будь они не ладны.  Она со старшим сыном,  принялись носить кирпич  в дом и укладывать ровными  рядами,   поближе  к месту будущей печи.  Уже в темноте   послышался знакомый  гул, вскоре  подъехал грузовик.  Мужчины открыли борт и принялись быстро выкидывать новую порцию кирпича. Шофер, оказывается, спешил, но когда ему  вдовесок к оплате всучили пару сургучных, раздобрел  и указал на  припрятанную  им в непогоду,   за горой Боиновкой  в кустах кучу кирпича:</p> <p>-буксовал, буксовал. Что делать!   Выгрузил и спрятал в кустарнике половину – облегчил нагрузку на ось.  Место запомнил. Начальству доложил, как надо. Пока начальства ни хрена ни телится, ни шевелится… берите и пользуйтесь. У меня свои заботы – деньги по зарез нужны.</p> <p>Мотя посвежевшая и довольная,   накрыла стол,   сунула шоферу пятирублевую купюру.  И пока  мужики чокались и закусывали, замотала в чистую тряпку целую булку хлеба, в бумагу коровьего масла и    положила в кабину на сиденье – на дорожку.  Водитель,   полупьяный от водки и своей  доброты,    при свете фар,   развернулся, посигналил на прощанье и  дал газу. С тех пор такого покладистого шофера не встречали. А Кускаш оказался верен фронтовому братству. Не позволил прогулять деньги,  своего однополчанина. А как хотелось! И Нюрочка была недалеко от правды. Так или иначе, а  очередная трудная проблема преодолена. Однако,  как доставал  экс-танкист машину дефицитного  материала оставалось на долгие годы  тайной.  Сам он не рассказывал, а других источников  найти было не возможно. Люди  выдвигали   массу   способов и предполагали множество вариантов.  Но все они оставались ничем не подкрепленными гипотезами.  История продолжала волновать сельчан.    Отгадка почти  разрешилась, гораздо позднее, когда главные герои   сошли со сцены. Она проста и  пресна, как несоленый хлеб. Началось с того, что,  в деревне авторитет Кусашева  Николая потихоньку  падал. Герой войны, фронтовик.  Как же иначе,   не сильно тянется к труду, любит побалагурить,  когда начальство нет,  посидеть в тенечке, знает в каком доме   гонят самогон.  Называть его стали попросту «Ванька», бригадир за работу ставил «палочку», ругал за опоздание.  Смириться с этим заслуженный фронтовик   никак не мог. Он отчаянно искал способы вернуть к себе былое уважение.  Достать кирпич, чем не подвиг? С  такой целью  он самовольно бросил работу  и отправился в  город.  И не отпрашивался у управляющего отделением, просто  предупредил   жену «я в город, по делам». «Что за дела? И какие в городе у него могут быть дела? Это в то время, когда работы в колхозе полно». Однако, мы оторвались от главного повествования.</p> <p>Время строительства  оказалось самым напряженным, нервным и даже бесконечным.  Оно ставило перед инициаторами множество задач, решать, которые требовалось срочно, причем никто не давал слабину на основной  работе. Физические нагрузки неимоверные, все время приходилось проводить на ногах, спать урывками.  Выдержать помогала психология. Дело двигалось, люди трудились, нарисованный на картинке домик приобретал  реальность. Степа себя приободрял: «всего-то один месяц, ну полтора.  Потом  передохну, отъемся,  отлежусь». Мотя то же трудилась не покладая рук и то же себя утешала как могла: «мне тяжело, а ему еще тяжелей. Мне достается, а хозяину еще больше. И ведь управляемся. Главное как бы не заболеть, как бы не свалиться с ног, - и хотя в Бога не верила,  часто про себя произносила:</p> <p> -  Господь, боженька, помоги!».</p> <h3><strong>Сердце дома</strong></h3> <p>Кирпич  сложен, ждет печника. Пока не растащили, не выпросили, требуется пустить в дело.   Основание  для печи так же почти готово. Степа изловчился, навозил гальки, скрепил ее глиной, выровнял поверхность –  руки чешутся положить кирпич. Он посоветовался  с Бригадиром.  У того уже был готов ответ:</p> <p>-я сам хотел тебе подсказать.  Хорошо бы  было, если бы,  пока мы не дошли до потолка, а печник выводил уже  трубу. Совместно бы решили в каком месте расположить трубу и какого размера. И нам лучше, и ему проще.  Думаю дней через двадцать -  печник бы нам  пригодился. И вообще, печь второе по значению  строение после сруба. Советую обратить внимание и не пожалеть ни сил, ни средств. Степа и сам понимал значение печи для большого дома.</p> <p> Бесчисленное количество прекрасных слов сказано во славу   разным изобретениям человечества. В. Астафьев, например, сочинил &quot;Оду русскому огороду&quot;. Восхитительная ода! Сам народ в своих преданиях и сказках  выделял печь. Емеля - дурачек  ездил на печи, как  современник на автомобиле. А Илья Муромец  лежал  тридцать три года на печи и  набирался сил. Русская печь  незаслуженно   обойдена великими писателями.   Но русская ли? Печь - предмет деятельности жителей всего Северного полушария. Россия последняя Европейская страна, перешедшая от курной избы (курная изба - изба с печью, но без трубы. Печь топили, с открытой дверью. Когда кирпич нагревался,  дым выходил, дверь закрывали) к нормальной современной  печи с выводом дыма наружу через трубу. Какой -то древний наш прародитель сообразил обложить костер камнями. Тепла стало больше, а дыма меньше. Другой далекий предок догадался положить на камни что-то наподобие плиты. И пища  готовилась  быстрее и не пригорала.  Огромный прорыв в печном деле совершил неизвестный предок, догадавшийся проделать отверстие в верху укрытия. Дыма в помещении стало еще  меньше, как и сажи на стенах.  К настоящим открытием можно отнести трубу – дым в помещении вообще исчез. По важности ей не уступает изобретение  дымохода, по которому дым долго путешествует делясь теплом с кирпичами. Чем длиннее дымоходы, тем больше тепла остается  в избе. Потому хорошие печи выглядят объемно, громоздко.   Таким образом,  печь эволюционировала от  обычного костра, до замысловатой сложной кирпичной печи, от нее до котельных,  ТЭЦ, ГРЭС, по существу являющиеся гигантскими аппаратами по выработке тепла. Параллельно придумывались  кочерга, ухват,  совок. Если дом место обитания человека (семьи), то печь сердце дома. И как сердце она должна работать безостановочно, гонять теплый воздух по   помещению. Зимой вся жизнь вертится вокруг печи, около печи и благодаря печи. Без печи нет дома, тепла, уюта.</p> <p>В Сибири печь -наше все.  В течении восьми месяцев ее  нещадно эксплуатируют: готовят пищу и поило животным, в печи пекут хлеб, на лежанке- греются,  сушат одежду. Около печи  стирают,  моют детей. Благодарные  сибиряки даже украшают печь изразцами. Печных дел мастера во все времена в почете. В округе их раз, два и обчелся.  И все постоянно  заняты, всегда  при деле. Тем более после войны,  кирпич старый, выгоревший, потресканый, долго не выдерживал. Его печники и вынуждены  без конца перекладывать, менять местами. А Степе с Мотей требовался не просто печник, а мастер своего дела. Если дом большой, то и сердце должно ему соответствовать. После  Морьком- бродом, &quot;строитель&quot;   главное внимание  обратил на поиски  хорошего печника. Люди подсказали о том, что есть такой в Новомихайловке, он  выбрал время и смотался за 20 километров.  Уговорить не удалось. У того работы навалом, рядом с домом и даже на хорошие на деньги не соблазнился. Потом сказали, что есть настоящий печник в Смирновке. Степа немедленно отправился туда. И опять неудачно. Печник подходил, да только его ударила копытом лощадь.   Сруб рос, а печное дело стояло. Сама она по себе не к спеху, можно отложить на  следующую весну или даже на лето. Но ведь  куча кирпича  мозолила глаза, печь заботила, не выходила из головы. И кто знает, много или мало мотался бы он по соседним деревням, как  бы не помогла самая младшая Мотина сестра Зина.</p> <h3><strong>Младшая сестра</strong></h3> <p>У нее  круглое лицо и солнышки, навечно поселившиеся на щеках и вообще  такая хорошенькая, что глаз не оторвать. Все сестры уродились симпатичными, в девках не засиживались, а Зина – просто красавица. И вот в нее влюбляется казак из села Алтай, самого старинного поселения в округе. Где он ее приметил? Трудно предположить. Его отец противился как мог «не может казак брать в жены, девицу не казацкого рода, отродясь такого не было, Это же позор на все село!». Сын  упорно настаивал на своем:</p> <p>-никто мне не нужен. Лучше уйду из дома и наймусь в примаки.</p> <p>Сдался отец. И вот в деревню въехали сваты. Да как въехали! На трех тройках, запряженных холеными жеребцами, различной масти: первая тройка -белые, вторая – гнедые, третья – вороные.  И лошади, и упряжь, и кошевки украшены разноцветными лентами.   Звонкие колокольчики на дугах разносили благовест, заливистые звуки гармошек будили спящую зимой деревню. За  тройками  следовали  сопровождающие «дружки»,  молодые красавцы, в белых полушубках и барашковых папахах и пиками (для пущей важности. Вначале тройки проехали по одной улице, потом по другой, затем по третьей…  Взбудораженные, ошарашенные, растревоженные лукьяновцы выскакивали  полураздетыми. Собаки  сбитые с толку не подавали лая. Народ гадал: «что за светопреставление!», «по какому поводу?», «свадьба!» или «сватовство!». Первыми опомнились ребятишки и бросились в погоню. От соседа к соседу понеслось: «к Черныхам», «к Черныхам! у них девка на выдании». И молва не обманула. Кавалькада, действительно, свернула в проулок и подъехала к дому Черных Макара. Но как подъехали? Лихо и разом тройки повернули налево и остановились перед воротами и домом. Кони замерли, колокольчики стихли одновременно. Маневр сложный. Его тренируют долго. Или он дается казакам от природы! Пацаны до усмерти хотели подойти поближе, посмотреть хотя бы глазком в окно, что происходит в доме, но конные надежно прикрыли все подступы. Что и говорить, умели казаки себя показать. В деревне потом долго вспоминали, и ухоженных коней, и невиданную упряж, и чудесные расписные сани, и ровный строй верховых сопровождающих. И хотя время казаков прошло, их сделали колхозниками, но они упорно держались традиций – чуб, лампасы, выездка, джигитовка на лошади и так далее. Многочисленная кавалькада, богатые дары сделали свое дело – родители невесты дали согласие на брак. Так все местные женихи остались с носом, а лучшая невеста оказалась оторванной от дома и в чуждой среде. Алтай- село крупное (бывший райцентр), старинное. Расположено в красивейшем месте - на берегу Енисея. Заливные луга, многочисленные заводи и озера позволяли содержать скот, заниматься рыбалкой. Работящая и несварливая Зина быстро стала своей. Сватовство и свадьба дело веселое и нужное, однако, вернемся к проблеме печи. Дело в том, что на той улице, куда жених привез Зину проживал знаменитый печник. И надо же случится несчастью или к счастью, захворал у него мальчонка. Бегал, бегал и вдруг слег, перестал принимать пищу и начал желтеть на глазах. Ни местная фельдшерица, ни в районной больнице не могли определить причину хвори. Давали таблетки, мальчик их пил и продолжал желтеть. И оказалось любимое дитя «и в школе хорошо учился, и родителям помогал, и соседи хвалят, и…», - жаловалась Марфа, мать мальчика, людям возле магазина. По всем признакам он заболел желтухой, болезнью в то время неизлечимой. Зина слушала, слушала, да и предложила:</p> <p>-давайте я полечу, как у нас у зырян лечат.</p> <p>Предложила из жалости, без всякого умысла. Отцу Сергею и Марфе выбора нет, все способы испробованы:</p> <p>- по-зырянски, так по-зырянски.</p> <p>Зина припомнила, как ее учила мама Катерина, а ее, в свою очередь, учил отец. Она взяла чуточку дегтя (в то время дегтем лечили почти все болезни), добавила щепотку размельченного гриба Чага, шалфея, измельченной тыквы, сушенных трав, которые у нее всегда висели за печкой, растолкла несколько таблеток, за которыми пришлось ехать в аптеку, в город. Размешала смесь, дала время настояться, добавила в полученную гадость меда (для вкуса) и отнесла убитым горем родителям:</p> <p>-поите по чайной ложечке утром и вечером.</p> <p>И надо же, больной на третий день, к вечеру попросил толченой картошки, съел правда мало, пару ложечек, но и то радость. На следующий день попросил манной каши, затем пшенной… Говоря по правде, Зина вылечила мальца случайно, а может у него сама печень очистилась. Сергей и Марфа воспаряли духом:</p> <p>-ну спасибо! У нас тут все казацкого рода. Как хорошо, что ты со стороны!</p> <p>Зина вдруг сообразила:</p> <p>- у меня сестра в Лукьяновке. Мучается с печью. А ты же печник. Съезди, посмотри может поможещь.</p> <p>Сергей замялся:</p> <p>-край света. Не с руки, работы не в проворот…</p> <p>Марфа накинулась:</p> <p>-езжай. Человек просит, а если ребенок заболеет опять! Хрен моржовый, куда пойдешь? Ишь ему далеко!</p> <h3><strong>Мастеровой казак</strong></h3> <p>Степа на ближайшем поле, стоял на зароде, принимал сено , когда прискакал малец и сообщил новость:</p> <p>-дядя Степа, езжайте скорее домой, вас там дожидается какой то важный причиндал.</p> <p>На вопрос, кто дожидаются и зачем, он ничего вразумительного не ответил. Мужики махнули:</p> <p>-езжай, дометаем сами, может начальство.</p> <p>Степа вскочил на своего коня и рысью, с тревожным сердцем поскакал в деревню. Возле его хатенки, стоял на привязи ухоженный, не хуже Коськи, конь. Возле толпились люди, разглядывали сбрую. Озадачился еще больше. Кто это мог пожаловать к нему на хорошем коне и прекрасной сбруей? Из милиции! Больше откуда! Успокаивало то, что плотники работали, как всегда. В теньке сидел коренастый, чубатый мужик и лениво помахивал плеткой. Он сразу же сказал:</p> <p>- ты Степан? это тебе печь нужна?</p> <p>Тревога сменила радость. Это ж печник с Алтая, Зина в прошлый приезд предупреждала.</p> <p>- ну покаж, что у тебя есть, - тон такой что не откажешь.</p> <p>- А ты печник будешь. Смотри! Казак- печник?</p> <p> Он повел казака в дом и показал на ровную площадку – место будущей кладки. Потом на аккуратный штабель кирпичей. Гость осмотрел - новые, красные кирпичи, ровную поверхность и удовлетворенно хмыкнул. Это не половинки, не обломки и не бывший в употреблении. Новый кирпич, есть новый, у любого печника глядя на него, руки зачешутся:</p> <p>-меня зовут, Сергей. Вот что я тебе скажу. Приготовленного мало, нужны…</p> <p>- погоди перебил его Степан. Разговор долгий. Вначале спрячем лошадей в тень, что они на солнце будут париться.</p> <p>Они отвязали от столбика коней и завели во двор, привязали к телеге. Степа принес навильник пахучего сена:</p> <p>-теперь можно и разговоры разговаривать.</p> <p>Казак, теперь уже более мягким голосом произнес:</p> <p>-а по отчеству тебя как?</p> <p>Узнав отчество, вернулся к прерванной теме:</p> <p>- Степан Николаевич, кирпич редкий, слов нет. Но это еще полдела. А где колосники, чугунная плита, душники, дверцы на топку и на поддувало, духовка с дверкой, вьюшка, маленькая дверца, три, а лучше четыре толстые железяки метра по полтора….</p> <p>Степа не растерялся:</p> <p>- я же не запомню, позовем моего старшего, ты ему продиктуешь, а он запишет и укажи размеры. Гарантирую, достану.</p> <p> Казак еле заметным кивком головы показал согласие. Хозяин немедленно призвал грамотея. Леня старательно выводил на бумаге названия, казак диктовал, иногда уточняя «на душники пойдут гильзы от тракторного мотора», «железяк не достанешь, пойдут лемеха, положу их не вдоль, а поперек». Список составили, Сергей что бы не забыть, еще раз повторил его, загибая толстенные, развитые пальцы.</p> <p>А вот еще, мне понадобиться красная и желтая глина. Найдешь?</p> <p>Степа ответил:</p> <p>-чего чего, а в глине у нас недостатка нету.</p> <p>Кивнув на последок:</p> <p>-как соберешь, сообщи! Возьму по- божески, - и назвал цену, от которой сдавило горло.</p> <p>Казак есть казак, свое превосходство показывал при малейшей возможности. Он вышел, людей прибавилось. Раздавались восхищенные голоса:</p> <p>-седло-то -кожа чистая…, -… передняя и задняя луки любо дорого взглянуть , -…подушки на глаз мягкие, воздушные… -стремена- медь, так и хочется ногу вдеть…, - …подпруга в три цвета…</p> <p>Серега ловко схватился за переднюю луку и мгновенно оказался на лошади, вздыбил коня и неспешно откинувшись назад, поехал по улице, поигрывая плеткой. Мотя, пришла с работы и узнав новость о печнике, а так же о цене, смиренно промолвила:</p> <p>-Как ни дорого, а не дороже денег.</p> <p>А хозину хлопот, от которых он только веселел, добавилось. Со списком пришлось повозиться. Кое что выковать уговорил кузнеца, кое что нашел сам, кое в чем пришлось подключать Абакан. И вот все приготовлено, все лежит уже внутри сруба. Время напомнить печнику. Казак начал трудится ни шалко, ни валко. Он приезжал к обеду, немного работал, к вечеру наказывал, сколько раствору ему приготовить, вскакивал на отдохнувшего коня и уезжал. Отсутствовал как правило дня два-три. Затем неожиданно появлялся, клал кирпич и опять исчезал на несколько дней. Степу успокоил:</p> <p>- за мной не заржавеет, осенью пустим «первый дымок&quot;. А куда выводить трубу, мы обговорили с бригадиром.</p> <p>Основа печи, внушительных размеров, вызывала почтение. Хозяину погруженному в другие заботы, не очень заботило, частое отсутствие казака и потому успокаивал Мотю:</p> <p>-дело то движется, помаленьку, но продвигается. Доделает, куда денется.</p> <p>Осенью печник заторопился сам. Он стал привозить с собой таких же двух чубатых сыновей 14 и 16 лет. Сам укладывал кирпичи, а ребята трудились на подхвате. В первых числах сентября вывели трубу.</p> <p>- Ну готовься Степан Николаевич, завтра в обед – праздник- «первый дымок».</p> <p>Обращаться он стал по имени и отчеству, после того как увидел справного ухоженного коня во дворе. На следующее утро &quot;устроитель представления&quot; появился рано, привязал лошадь к телеге с сеном, заранее приготовленную. И принялся устранять недоделки. К обеду вырвался с поля Степа, подошел народ. Внутрь дома казак никого не пустил, люди облепили окна. Казак поджёг газету «Правда», положил ее в топку и закрыл дверцу:</p> <p>-идите наружу, смотрите из трубы должен пойти дым.</p> <p>Ребятишки сообщали:</p> <p>-нет дыма, нет!</p> <p>Казак не волновался. Он верил в себя, в свое мастерство:</p> <p>-пойдет, никуда не денется. Дымоходы длинные, да труба высокая. Выйдем сами посмотрим.</p> <p>Они покинули избу и принялись напряженно вглядываться на высокую трубу, стараясь рассмотреть дым.</p> <p>Пацанва первая радостно закричала:</p> <p>-идет! Идет!</p> <p>-Вишь Степан Николаевич тяга есть.</p> <p>То же проделал с печью, закрыв ее заслонкой. И опять раздались крики:</p> <p>-идет дым, идет!</p> <p>Следующим приемом казак бросил в топку, заранее приготовленную щепу и сухую тонкую досточку. Плита разгорелась быстро. Печник прикладывал свою руку к печи и приглашал:</p> <p>- пощупай, тепло. Греет что надо! Зимой не замерзнешь. И вот сюда поклади ладонь, и вот в этом месте прислони.</p> <p>Степа щупал место на которое указывал печник и отзывался:</p> <p>-тепло.</p> <p>А печник- казак не успокаивался, он ведь сдавал работу. Он показал к каком месте душники и рассказал, как их чистить:</p> <p>- раза два за сезон прочищайте. Запоминайте чистить в трех местах. Тяга ухудшится, прочищайте так же трубу.</p> <p>Этого он мог не говорить, какой домовладелец не знает, однако казака, как говориться понесло. Он водил хозяев по наложенным на пол доскам вокруг печи и показывал свои премудрости:</p> <p>- лежанка просторная, крепкая, дети не провалят, ступеньки имеются. Пожар может произойти, только в одном случае. Если ухните в топку ведро угля, а в духовке или рядом оставите портянки, варежки, носки – они могут воспламениться. Целесообразно, дверцу прикрыть и не открывать. Это загнеток, спички хранить. Всегда под рукой и сухие. Зачем я приделал палку на крючочки из проволоки? Одежду сырую, варежки сушить. Не понравится уберете. А это место, - он показал рукою на небольшую площадку между печью и стеной, - сухое и теплое - -закуток для теленочка, ягненочка и ему тепло и мешать не станет. В поддувале золу не держите, выгребайте по чаще…</p> <p>На этот раз казак показывать свое красноречие не погнушался. Пришлось его немного приструнить:</p> <p>-не учи ученого, - с достоинством и спокойно произнес Степа. Мотя строго взглянула не него «мол, молчи, слушай больше» Она влюбилась в печь и будет за ней ухаживать как за буренкой – подмазывать, регулярно прочищать душники, белить. А казак и не думал останавливаться:</p> <p>-задвижки две – основная и летнего хода. Растапливать печь- открывайте обе. Вытягивать дым в трубу будет при открытой летней задвижке, но если ее совсем задвинуть, тяга сохраниться, а если полностью перекрыть основную задвижку, тяги не станет вообще. Это я вам рассказываю, что бы не угорели. Запомните! При летней открытой задвижке не угорите!</p> <p>И пока рассказывал чуб у него буд-то подрос и волосы стали смолянистее. В конце предупредил:</p> <p>- пока печь не топить. Пусть недели две-три посохнет, если тепло на улице- открывайте двери, если влажно – чуточку топите. Не последуете совету – кирпич треснет, глина развалиться. А потом легкая протопка – почти до конца сентября. Затем замажьте глиной, побелите. И только тогда можете использовать на всю мощь…</p> <p>Мотя принесла деньги, рассчитались, напоследок выпили. Печник опять легко вскочил на своего мерина, лихо сбил нагайкой куст лебеды, прокричал:</p> <p>-жалеть не будете. Прощайте степняки!</p> <p>И от избытка чувства собственной значимости, хорошо сделанного дела, да и деньги карман грели, запел:</p> <p>Мы, Сибирские казаки,</p> <p>Удалые молодцы.</p> <p>Ай люли, айлюли,-</p> <p>Удалые молодцы.</p> <p>Пикой, шашкой и ружьем</p> <p>Всю Сибирь мы бережем.</p> <p>… …. … … …</p> <p>Любопытные расходились, обмениваясь лениво мнениями.</p> <p>-…ишь какой голосистый…,… голосистый не голосистый, а песня старорежимная…, …сбруя и конь, глаз не оторвать…, …за старину казаки держаться, Молодцы!, … печь то же старорежимная и что плохого?..., …да уж печь чудная!…. – заживут наши соседи!.., - что и говорить, по-человечески…</p> <p>В последних фразах слышалась и зависть, но больше надежды на лучшую жизнь, и кто-то голосом похожим на земцовский подтвердил:</p> <p>- когда ни будь настанет и наша очередь,</p> <p>Степа про себя отметил: «Мотя опять права. Деньги -бумага, а печь вот она, махина, перед глазами». Настала зима, затем другая и все о чем говорил казак-печник, сбылось. Особенно удачной у него получилась лежанка. Она размещалась на южной стороне и солнце через окна освещала ее и можно было читать книги. Лежанка зимой стала любимым местом детей. Наигравшись и намёрзшись на морозе они с большим удовольствие залезали на теплую лежанку с книгой в руках. Вначале на ней отогревались старший Леня с друзьями Колей Каменщиком и Мишей Синякиным. Когда он подрос, его заменил средний сын Николай и то же с другом Володькой Заико. Они подросли и следующее поколение облюбовали лежанку - Ваня опять же с товарищами Витей Дьяченко и Петей Сацук (ныне Григорьев), потом лежанка по наследству перешла младшему сыну Валере с его друзьями. Так поколения детей, сменяя друг друга, пользовались благами придуманными далекими предками, сами того не подозревая.</p> <h3>Встреча с командиров и новая напасть</h3> <p>Метают мужики зарод. «Топтальщик» с верху сообщает:</p> <p>- судя по лошади, к нам едет бригадир.</p> <p>Лошадь у бригадира серая в яблоках, ее с другой не перепутаешь.</p> <p>Внизу метчики продолжают закидывать на верх сено. Через некоторое время «топтальщик» ставит в известность:</p> <p>-точно бригадир, а с ним еще человек. Торопятся.</p> <p>Приезд до обеда начальника событие редкое, значит что-то произошло. Метчики прекращают работу. Бригадир подъезжает, лошадь взмыленная, а рядом с ним человек в военной форме. Степа напрягает зрение и не верит своим глазам. Человек в военной форме вылитый его бывший командир. Но быть такого не может? Откуда! За все послевоенное время его наведали всего два однополчанина. И вдруг старший лейтенант! А он соскакивает на ходу с телеги и бросается к нему. Степа раскрывает руки для объятий.</p> <p>С обеих сторон раздается:</p> <p>- Степа, ты ли это!</p> <p>-Командир, отколь взялся! Как меня отыскал?</p> <p>Все рабочие с интересом наблюдают встречу двух боевых друзей. Для деревни любое событие – событие. Командир спешит предупредить:</p> <p>-я не надолго, сегодня уже уезжаю. Надо бы посидеть, отметить.</p> <p>Степа вопросительно посмотрел на бригадира, тот в ответ махнул рукой</p> <p>- раз такое дело, езжай. Учетчику скажу, что бы тебе поставил единичку. Да возьми моего коня, я уж как ни будь…».</p> <p>По дороге к дому, командир рассказал о том, как нашел своего подчиненного, как добирался в деревню, как отыскал контору и как бригадир ему вызвался помочь. А Степа слушал и не верил – надо же вот встреча. Гость редкий, даже очень редкий. Сибиряков выхлестали немцы под Москвой в 1941 году. Бывшего командира уважали все солдаты. Некоторые офицеры начинали войну обычными лейтенантами, а заканчивали большими чинами, полковниками и даже генералами. Их командир начал войну лейтенантом, а закончил старшим лейтенантом. Не дослужился даже до капитана. Обидно. Хотя дело свое знал, воевал отважно, а чинов не заслужил. Все его беда заключалась в том, что солдат берег, и резал правду матку в глаза, не взирая на лица. И кто, и когда таких любит? Он требовал, что бы старшины, например, выдавали спирт, как полагается по норме. Старшины сердились, боялись попасть не в милость от непосредственного командира. Офицеры требовали спирта, а его можно было им дать только оторвав от солдат. Старшины указывали на строптивого лейтенанта. И это касалось одежды, мыла, посылок с тыла, консервов и так далее. Начальство негодовало и в отместку «забывало» представлять их лейтенанта к очередному званию и заслуженным наградам.</p> <p>Степа попросил у Бригадирыча разрешения отметить встречу в избушке плотников:</p> <p>- у вас ни мух, ни детей. А нам поговорить надо. Человек торопится. Сегодня же уезжает.</p> <p>Получив одобрение, он натащил в избушку всего, что стояло на плите, а так же стаканы, выпивку. Принес из погреба, драгоценный соленый арбуз. Первый тост «За Победу!» и закусили солеными огурчиками, второй тост - «за друзей- товарищей!» на закуску пошли куски жаренного мяса, третий - «за встречу!». Послу третьего тоста, похлебали окрошки и предались воспоминаниям. Степа в сибирской глуши ничего не знал, а офицер поддерживал связь с 19 артиллерийским полком и был в курсе многих дел. Он рассказал как сложилась судьбы командира полка и комбата. Но Степу больше интересовали однополчане. И много интересной информации получил он командира и о том, кто умер, кто до сих пор мотается по госпиталям:</p> <p>-живых наших мало осталось, ты да я, да ещё с пяток сослуживцев. Повара помнишь?</p> <p>-как же, не помнить, трудяга был, честнейший человек.</p> <p>-Живет под Киевом, детей нарожал</p> <p>-а наводчика Никиту Измаилова?</p> <p>-ну как же. Он же любил стибрить все, что плохо лежит и притащить на батарею. Живой, остроглазый.</p> <p>- большим начальником заделался. Базой заведует. Своих привечает. Мне справил новую форму.</p> <p>И так они перебрали каждого бойца из своего подразделения. Степе даже пить больше не хотелось, слушал бы и слушал. Молодец! Командир что надо. Обо всех знает, даже его разыскал! И от избытка чувств произнес:</p> <p>-знаешь, что я тебе скажу? Оставайся у нас, женим, дом построим. У меня даже саман припасен. С твоей грамотностью дадут портфель заместителя председателя.</p> <p>-Э нет. Крестьянствовать не стану, не мое. Давай лучше ты со мной. На Дальнем Востоке начинается путина. Денег поднимем, столько, сколько за всю жизнь в колхозе не заработаешь. Хотя ты размахнулся не на шутку. Узнаю самого хозяйственного артиллериста на всем фронте.</p> <p>- Куда уж. Не могу оставить стройку, детей, жену. Оставайся, прошу тебя, по-человечески.</p> <p>-Не уговаривай, деревня – люди второго, даже третьего сорта. Я тебе докажу. Вот, дорогой Степа, ты строишься. Орел! Не хочется тебя расстраивать. Не хочется. Да лучше предупредить. А ты знаешь, что возводишь дом незаконно? Что колхозникам партия не разрешает расходовать столь дефицитные строительные материалы стекло, кирпич, дерево. А! По сути, ты вредитель!</p> <p>Бывший командир достал из кармана гимнастерки аккуратно сложенный обрывок газеты и принялся громко, членораздельно считывать текст: «Указ Президиума Верховного Совета СССР &quot;О праве граждан на покупку и строительство индивидуальных жилых домов&quot;. Ты понял о чем идет речь? Ну, впрочем, дальше поймешь. Там есть пункт3, читаю: «Настоящим Указом не изменяется действующее законодательство о порядке отвода и размерах земельных участков под индивидуальное жилищное строительство граждан, проживающих в сельской местности…». Говорю простым языком, в 1948 году Советская власть разрешила горожанам строится. Горожанам, но не крестьянам! Подписано: Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. Шверник. Секретарь Президиума Верховного Совета ССР А. Горкин.</p> <p>Как обухом по голове. Вот тебе новая напасть. Откуда не ждали! Аж заслезились глаза, затуманилось в голове. Слава Богу командир перешел на политику:</p> <p>- я проехал Союз вдоль и поперек и везде Сталина прославляют за войну. Удивительно! А был ли он хоть раз на передовой? Нюхал пороху? Голодал? Спал на снегу? Мы с тобой знаем, как он гнал нашего брата на убой. Какую махину народу погубил! Вот и весь его талант полководца…. Степа кивал головой, туман в голове не проходил и даже арбуз не помог. В окошечко ударило солнце, командир заторопился. Степа собрал ему узелок с продуктишками и вывез на окраину. Первая же подвода, подобрала мужчину в военной форме. Они еще раз тепло попрощались, прекрасно понимая о том, что видятся в последний раз.Уехал человек с которым вместе съели не один пуд соли и в сердце как что –то оборвалось. Дня три работа валилась из рук. Но новая беда, нависшая над его стройкой, заставила Степу взять себя в руки. По закону подлости его дом находился не где-то в стороне, в закоулке - переулке, а вдоль трассы. По этой дороге проезжало и районное начальство, и областное. Редко, но проезжало. Работа у них такая, объезжать территорию, узнавать что происходит, давать ценные указания, собирать данные, ругать. И, конечно, на стройку они обратят внимание. «И что тогда? Накажут? Заставят разобрать? Конфискуют? И все труды, хлопоты, напрасны. Да еще штраф наложат. И ни учтут, ни военные заслуги, ни многодетность. А где жить?». Другой бы отчаялся, опустил руки. Но Степа не отступал, да и отступать было некуда. Но как спрятать стройку? Сметливый крестьянский ум сообразить не мог. Как слона не спрячешь в спичечный коробок, так и высокий сруб не отведешь от всевидящего ока проезжающего начальства. Не было у «Давида-строителя» волшебного покрывала могущего чудодейственно накрыть и сделать невидимой стройку. И он смирился. Не сказать, что сдался, а просто решил «чему быть тому не миновать» и упорно продолжал начатое. Ну а в мыслях мелькало: «наведи простое следствие. Хотя бы спроси «где документы? И все погорел. За более мелкие нарушения, вроде навильника сена в телеге под собой и полмешка зерна, останавливают и грозят тюрьмой. А у меня нарушение всех мыслимых пределов - хищение в особо крупных размерах! Подрыв политики партии! В ответственный момент, когда империализм, НАТО и как его… СЕНАТО (Степа имел ввиду СЕАНТО)… Враг государства, не иначе. Сталин изверг еще тот и нынешние не лучше». Но странное дело, стройка шла, а наказание не следовало. Да, проезжающие чины, пучили глаза, некоторые даже останавливались. Рассматривали удивленно, затем молчком забирались в легковушку на мягкое сидение и уезжали. Другие, которые проезжали во второй раз, не останавливались. Были даже такие, которые молча отводили глаза. В чем дело? Видимо в государстве произошло что-то сверх необычное, мощное. То ли какая невиданная беда напала на страну? То ли еще какая напасть приключилась? Да только грозные начальники проезжали мимо и никаких мер не принимали! А нарушение явное. Что-то другое заботило грозных руководителей. Ну, это их дела. И у них проблемы, не одному крестьянину страдать.</p> <p>Наивные деревенские люди. Все они (партийные и советские начальники) знали, все они видели! Не могли не знать и не могли не видеть. В партийные начальники назначали активных, инициативных, острых на слово, знающих. И в другое время наказание бы последовало незамедлительно. Могли дом конфисковать и разместить в нем детский сад, школу, контору. Да мало ли чего. Нужда в помещениях присутствовала постоянно. Могли заставить разобрать и отвезти все строительные материалы на склад. Могли привлечь прокурора и тюрьмы не миновать. Но в 1956году возник короткий период неопределенности. Интеллигенция его метко назвала &quot;оттепелью&quot;.  Хрущев разоблачил культ личности И. Сталина. Взорвалась образно говоря &quot;мина&quot;, под названием 21 съезд КПСС. В КПСС &quot;заматня&quot;. Никто не знает куда все катится и чем грозит. Партийные секретари в замешательстве. Одних реабилитируют, других садят. Просчитывают перспективу, думают как уцелеть. Им не до какого то там дома. Не конь - никуда не убежит. Придет время разберемся. Ай-да, Никита! Ай- молодец! Он по существу спас и дом, и нашего героя. В кои веки глава государства  помог рядовому жителю села. Слава ему! Большое  крестьянское спасибо.  С Хрущевым Степану Николаевичу повезло несказанно. Да только ли ему!</p> <h3>Доставка сосенок</h3> <p>Во последнюю декаду августа небо затянуло тучами, пошел дожди и стало понятно, что непогода установилась надолго. В это время в Сибири,  природа, как бы предупреждает: &quot;не забывайте, осень на носу&quot;. Не даром первые переселенцы сочинили поговорку &quot;в Сибири июнь ещё не лето, июль уже не лето&quot;. Степа  приехал с сенокоса, промокший, продрогший и расстроенный. Простояла бы ведро ещё недельку сенокос бы завершили. Дух немного поднялся, когда увидел, что на  доме плотники не прекратили махать топорами. К нему поспешил Бригадирыч, буд-то ждал:</p> <p>- время удобное сгонять за  соснами на крышу.</p> <p>Степа растерялся и не знал какой ответ дать. Пока голова соображал, поинтересовался:</p> <p>- как работаете, все сыро, скользко, топор в руках не удержать?</p> <p>- нам не привыкать. Меняем одежду. Томиться в избушке без дела, с ума сойдешь. Так как  насчёт поездки, сообразим?</p> <p>Бригадир вообще-то прав. Лучшего времени не выкроить. Но с другой стороны - &quot;дорога! Туда ещё проедем. А обратно возвращаться гружеными? А где наша не пропадала!&quot;. Он кивнул бригадиру - жди, мол, - сам взял бутылку водки и поспешил на конюшню. Конюх, конечно, заартачился и собрался уже послать  его матом, но увидев  презент, махнул рукой:</p> <p>- запрягай бричку. Главное, что бы начальство не схватились.</p> <p>Бросив на телегу соломы для мягкости, захватив полмешка овса на корм лошадям и укрывшись дождевиками, они вдвоем весь световой день добирались до города. И то, благодаря тому, что Степа хорошо изучил дорогу и ловко маневрировал между луж, застрявших машин,  конных повозок. Стволы молодых сосен ему приглянулись: ровные, длинные, высохшие.  Рано утром загрузились, отдохнувшие кони легко тащили груз по городской каменистой почве.  В поле узкие  колеса  погрузились в землю, от лошадей пошел пар.  Дождь бил прямо в лицо и отвернуться, закрыться башлыком не было никакой возможности, приходилось внимательно всматриваться  в местность, менять направление движения. Низаны превратились в непролазные болота. Оставалось напрягать зрение, да повторять про себя &quot; не Германия&quot;. Стоило просмотреть незаметную  ямку,  ложбинку, еле заметное понижение,  как колесо, а то и оба  проваливались по самую ось. Даже поговорить по душам, сблизиться, как нередко случается в дороге не было времени. Оба промокли до последней нитки. Хорошо ещё дождь теплый. Будь похолоднее и простуды не миновать. Но животные, стремясь домой, тянули дружно. И только когда бричка проваливалась до осей,  покорно останавливались. Бить и хлестать  обессиленных лошадей бесполезно. Приходилось  относить сосняк на ближайшую возвышенность. Бригадир, довольный, что побывал дома, по видел жену и детей, таскал сосенки, не отставая от Стёпы. А тот хвалил себя за то, что догадался запрячь двоих меринов: &quot;стояли бы сейчас посреди степи». И тем не менее, приходилось пару раз таскать уже намокшие стволы, затем выручать телегу, загружать ее обратно, непрерывно управлять лошадьми, перекусывая на ходу ... Вдобавок пришлось выручать знакомого бедолагу, засевшего на все четыре колеса.   В общем, мужики подъезжали к месту назначения, выбившись из сил. Стараясь, соблюдть тишину, разгрузились, поели холодную вареную курицу, похлебали такого же супчика.  После чего Бригадирыч ушел к себе и свалился замертво, а Степе пришлось отгонять лошадей и ставить телегу на место. Шел домой и усталости не чувствовал, хотя почти больше двух суток провел на ногах.   Скорее облегчение, и недостающий материал привез, и о самовольстве начальство не пронюхало.  «Ещё одна ноша с плеч долой!». На Западе, между туч, блеснуло что-то похожее на просвет: «Завтра дождь должен прекратиться». Опять радость, «боженька на свете есть!».</p> <p><strong>Стройка близка</strong> <strong>к завершению</strong></p> <p>По утрам в конторе, на разнарядке первым вопросом стоял:</p> <p>– а как там стройка?</p> <p>А потом уже принимались за текучку. Политические новости страны, на третьем плане. Строительство Красноярской ГЭС, лесопромышленных гигантов, Молодежный форум в Москве и так далее колхозников не интересовали. Зрителей, ротозеев в околодке прибавилось. Управляющий не вытерпел:</p> <p>-Степан, ты отгоняй людей. Бегут прямо с поля, на твой дом глазеть.</p> <p>-каким образом? Я с утра на поле и  день деньской  сено метаю. Мотя то же с утра до позднего вечера с телятами возится. Строители торопятся, дорожат каждой минутой. </p> <p>Председатель и сам понимает, бесполезность, а ругается - должность такая. К началу второго месяца, ровно сложенные в правильном порядке, стены радовали глаз. С кровлей плотники повозились. Она довольна сложная. Степа залазил наверх, присматривался, видел, как ловкого плотники вырубали топором, как затесывали, как ставили стропила, как Морьком-бродом с удовольствием вытесывал деревянные гвозди и про себя думал: «я бы никогда до такого не додумался и никогда бы так гладенько не вырубил бы топором – прилегают ведь без единой щели. Как хорошо, что нанял специалистов, и ведь еще сомневался. Денег не жалко, будет здоровье у нас с хозяйкой, заработаем». Весь сруб поставили без единого гвоздя. На крышу же как и предупреждал Бригадир, потребовались скобы. И эта проблема решилась сама собой. Не совсем сама собой. Само собой проблемы редко решаются. Сосед Костя Земцов, кузнец, сам добровольно вызвался выковать нужное количество. Он обсуждал с заказчиками конфигурацию, размер скоб, длину жал, толщину металла. Степа прислушивался к обсуждению и в его душе звучали не голоса, а симфония. Раз в два-три дня Костя притаскивал в мешке скобы и вываливал их на землю. Земец старался не просто так, он откуда-то (в деревне любую тайну трудно сохранить) знал том, что его вечно некормленых и голодных двойняшек Щурку и Костю, соседка подкармливала, то сунет калач, то шанежки, а Степа поймав воришку в стайке не драл за уши, не награждал увесистыми тумаками, не выгонял на пинках, как полагалось, а выводил на улицу и шептал на ухо: «я тебя не видел, беги и больше не воруй». Пойманный на месте преступления исчезал довольный, ибо знал, если дядя Степа пожалуется отцу, то обычным наказанием не отделаешься. Родной отец люто ненавидел воров и мог зашибить или даже выгнать из дома. Добро возвращается. И сердобольность Моти, и мягкость Степы оказали кое-какую поддержку в достижении цели.</p> <h3>По-людски</h3> <p>Люди, когда озабочены одной целью, когда живут рядом и трудятся сообща, становятся ближе друг к другу, сродниваются. Стройка потихоньку подходила к логическому окончанию. Бригадирыч проявлял не характерную ему нервозность. И чем ближе на кровле приближался конец работ, тем он чаще почесывал затылок, бросал взгляды на хозяев. Его явно  донимала какая то мысль.</p> <p>И в конце концов, выбрав момент, пригласил Степу на разговор:</p> <p>- знаешь Николаевич, дело к концу и мы хотим поступить по-людски. Кровлю завтра закончим, останется пол.</p> <p>- я вижу как торопитесь, соскучились по дому.</p> <p>- Соскучились – то соскучились и на работу каждому выходить. Но вот в чем дело! Мы тут посоветовались между собой. Мы уедем, а ты примешься  за сени, кладовую. Материал приготовлен, отложен.</p> <p>- Конечно, - отвечал Степа, не догадываясь куда клонит разговор собеседник, - деньги для расчета есть (он очень надеялся на обещание Моти достать деньги) , не беспокойся, да ещё продуктишек подбросим.  С моей стороны ...</p> <p>- да я не о том. Пойми, одному тебе возится не с руки. Вот мы и предлагаем. Полом заниматься не станем, а пристроим сени, кладовку и крыльцо. Тебе же доски постелить сподручнее. За зиму, потихоньку, полегоньку…</p> <p>Степа сразу ж сообразил выгодность предложения:</p> <p>- пойдет, я доплачу рублей по пять..., - лихорадочно соображая у кого занять деньги.<br /> Бригадирыч успокоил:</p> <p>- ты мужик что надо. Мы тебе верим. Осенью, повезёшь свинью на базар. Так!</p> <p>- Так!</p> <p>- А ты подвези ее ко мне. Дом мой знаешь. Мы с соседями ее и разберём, по 2.10 руб. за кило. И ты получишь деньги, и мы мясо на зиму. Всем облегчение!</p> <p>Перспектива миновать проклятущее место обрадовала. На его крестьянина показалась нескрываемая улыбка.</p> <p>- так, что! По рукам!</p> <p>- по рукам.</p> <p>Высокие договаривающиеся стороны разошлись ещё более довольные друг другом. Крыша, срубленная специалистами, служила около 35 лет. Уже вместо досок – труха, а ни одной капли воды не попало внутрь. Одно слово мастера были, спецы! Услышав разговоры об окончании строительства, Мотя попросила соседей приглядеть за детьми и скотиной, запрягла в телегу лошадь, настелила для мягкости соломы, прихватила, заранее приготовленный узелок с лампасейками (для детей) и отправилась в Краснополье, к своим, соплеменникам. Оттуда вернулась к вечеру, отдохнувшая, довольная. Она всегда хорошела, когда удавалось наговориться на родном языке. Степа поспешил навстречу.</p> <p>-Вот ты посмеиваешься над нами зырянами. А мы народ северный, всегда придем на выручку друг другу. А ваши хохлы только и знают как ругаться. Иди попроси у них рубль - дулю покажут. А наши собрали.</p> <p>-Много?</p> <p>-Хватит рассчитаться.</p> <p>Степа признавал правоту жены и неоднократно убеждался во взаимной заряновской выручке:</p> <p>-а ты запомнила, кто сколько дал, что бы долг вернуть?</p> <p>-Нет! Я и не ходила по дворам. Люди узнали о беде и сами несли. Обратно отвезу такую же сумму, придут и разберут. И никто лишней копейки не возьмет.</p> <p>Осталось порадоваться очередной решенной проблеме. И чем ближе дом к стадии готовности, тем радостнее на сердце и тревожнее в душе. Ведь забот не убавилось. Сердце дома – печь стоит, глаза дома – окна на лицо, низ дома – пол дожидается своей очереди. Однако, требуется окна застеклить, покрасить краской. Стены облагородить, фундамент прикрыть. То есть стекло, дранка, краска, толь – почти последнее, чего не было и что надо было доставать. Скажете, разумнее было бы все подготовить и только тогда начинать строительство. И вы правы. Но это в нормальной стране, в работающей экономике. В жизни, если бы Степа с Мотей так поступили они никогда бы не построились. Тем более женщина оказалось права – специалисты делали как надо и добротно. Земцов Костя расхваливал:</p> <p>-Мотя, умница! Сами бы провозились до белых мух.</p> <p>Плотники торопились. Заканчивается время отпуска, каждому требуется выходить на работу. Пару дней времени, ведро пота и просторные сени готовы, а остатков материала хватило с запасом на крыльцо и даже ворота. Между городом и деревней произошла «смычка», как тогда говорили. Хотя в скором времени правительство объявило войну таким артелям. Уж очень советская власть подозрительно смотрела на то, что бы люди договаривались между собой, кооперировались, помогали друг другу решать проблемы. Горизонтальные связи выжигались каленым железом, устанавливались только вертикальные. Появилась нужда в чем-то, иди к начальству, снимай шапку, проси. И опять, отметим, Степану Николаевичу повезло. К концу лета готовый сруб посрамлял скептиков и вселял оптимизм будущим адептам. Кто стремится, кто сильно желает часто достигает цели.</p> <h3>Проводы хороших людей</h3> <p>- как хочешь Степан Николаевич, обижайся не обижайся. Страда! Дорога каждая пара рук, каждая  не только лошадиная, но и куриная сила. Не отпущу я тебя в город и коня не дам. На преступление не пойду.  Дознаются, по головке не погладят.  Максимум чем могу помочь – лошадью с рыдванкой, а так же &quot;не замечу&quot; отсутствия утром. В твоем распоряжении вся ночь. И что бы был на работе, свеженьким, как ни в чем не бывало. Вертись как хочешь.  Не болит голова у меня с твоими плотниками.</p> <p>Что мог ответить проситель,  то он и ответил:</p> <p>- и за это спасибо. Не переживай, не подведу.   Утром буду как штык.</p> <p>Председатель вдогонку  крикнул:</p> <p>-  люди работящие, требуют уважения. Ты, дорогой, загляни на пасеку, скажи Корейцу, от моего имени, пусть выделит людям на дорожку медка.  Деревня не ударит лицом в грязь.</p> <p>Бригадирыч сразу же заметил   подавленное состояние заказчика,  а узнав в чем дело, заверил:</p> <p>-не переживай! Нам только бы добраться до Согры, а там мы считай дома. Абакан город маленький. Знакомых полно. Доберёмся и через реку переплавимся.</p> <p>Плотники сильно соскучились по дому. Это было видно по их торопливости и даже суетливости. Они почти бегом  носили мешки, узлы и баулы с инструментами и одеждой в широкую рыдванку. Для расчета требовались наличные деньги, которые были заранее припасены, но ведь артель старалась, строила как себе.  Вдобавок   приделали кладовочку и крыльцо.  Вечером рассчитались с добавкой – все чин по чину. Настал час отъезда. Последний раз попили вдоволь утреннего молока. Старший произнес:</p> <p>-ну хозяйка, спасибо за молоко и хлеб. Никогда так вкусно и обильно не кушали и, наверное, больше не придется. Доведется ли еще встретиться?</p> <p>Лицо Моти подобрело, довольная улыбка украсила лицо. Все тяготы сразу забылись и  каторжное  месение теста, и стояние у жаркой печи, и бессонные ночи. Редко она слышала доброе слово. Кстати, глава артели ошибался. Поистине пути человеческие сходны. Через пару лет,  ту же артель  нанял Илья Хисматуллин. И иногда  один из них приходил с пятилитровым бидоном и приветливо говорил:</p> <p>-Матрена Макарова, хозяюшка,  лучшего молока мы не пили. Налейте еще. И хлеба, пожалуйста,  одолжите.</p> <p>Обратите внимание – «одолжите».  Мотя, улыбалась доброй зырянской улыбкой,   наливала  бидон  до краев.  Чего  жадничать, люди хорошие, работящие, хотя и городские. А хлеба отрезала ломоть-  целую булку отдавать уж слишком.    Брать деньги за  продукты со своего огорода (картошка, огурцы), от своей скотины (молоко, сало, масло)  считалось не приличным.  Давали  за просто так.  Такие были нравы.  После    посмеивалась:</p> <p>-надо же! С другого конца деревни идут.  А что бы молоко было вкусным, надо коровенку жалеть, холить,  хорошо кормить комбикормом, вареной картошкой, добавлять в пойло обрат, не жалеть  моркови, отрубей, яиц, -и открывает секрет вкусного молока, - дело же не в корове, дело в уходе за ней. А что бы хлеб был вкусным - вставать пораньше,  просеивать на два раза муку,  дрожжи свои иметь, месить тесто, не лениться, печь хорошо протопить.   Он и  испечётся  пышным, да пахучим.</p> <p>-... дом будет стоять на века, уверено продолжал Бригадирыч, - никакой ветер, дождь и мороз ему не страшен. Старались на совесть..., -  он перекрестил и дом, и хозяйку.</p> <p>Мотя  заранее собрала каждому по сумке гостинца  детям (коровье масло, сметану, творожка,  по курице   и шматку сала).  Все что смогла. Степа принес  от Корейца  бидончик меда. Узнав о времени отъезда городских, потянулись   ближние и дальние соседи. За полтора месяца познакомились, сблизились, сошлись. Люди труда находят общий язык.      Лукъяновцы старались одарить горожан,  несли кто что мог: яйца, переложеннные золой, пожелтевшие куски сала, замотаннные в тряпицу, коровье масло,завернутое в газетенку и даже  вязанные носки.   Баскак  не пожалел  три овечьи шкуры, Устымиха -  узелок с семечками, Пономарева Федора   передала   три  клубка пряжи: &quot;носочки, варежки свяжут жены - смущенно бормотал она. А Земцовы  положил в телегу полведра картошки: «такой вкусной бульбы как наша белорусская нигде не отыщите, мамки - мои&quot;.  Впрочем народу набралось не так  много,   люди работали в поле. Плотники знали себе цену ни от чего не отказывались,  они отвечали одно и то же:</p> <p>-спасибо. Старались на совесть.</p> <p> Хозяйн, вынес ружьйшко и сунул его в солому. На немой вопрос Бригадирыча промолвил:</p> <p>-Что делать? Деньги не малые. У лихих людей на них нюх.</p> <p>-Нас четверо, отмашимся топорами, - возразил было собеседник.</p> <p>-Настовят ствол и топор не поможет.</p> <p>Бригадирычу пришлось кивнуть головой. Береженного Бог бережет. Степа не любил все эти встречи-расставания. Он не стал дожидаться, пока подойдут люди с дальних изб,  подмигнул горожанам: </p> <p>-ну что  в путь? Чего время терять, рассусоливать!</p> <p> Все трое одновременнно отозвались:</p> <p>- и мы про то же. Пора! Пора!</p> <p> Степа легонько ударил вожжами,  по спине  лошади «но пошла», телега тронулась, все четверо вскочили на мягкое сено   и вскоре  повозка исчезла  из глаз в низине.  А люди стояли и ждали, когда она появится. Уж очень понравились работящие, немногословные и  расторопные плотники. В  пути горжане ускоряли движение как могли.   Дорога в гору они   спрыгивали и подталкивали телегу, помогая лошади. Дорога под гору   запрыгивали и радовались рыси.  Уже   в темноте  добрались до парома. Очередь большая. Двое побежали вдоль нее. Вернулись довольными. Нашли знакомого шофера. Быстро покидали свои манатки в кузов, попрощались в последний раз.  Действовали как в лихорадке - уж очень не  терпелось скорее попасть домой.</p> <p>Степа же  возвращаться не торопился. Он подъехал ближе  к реке, распряг коня, завел в воду, помыл и поскреб шкуру животного щеткой. Затем насыпал пару гарнцев овса, а сам занялся телегой. Обильно смазал колеса и передок солидолом, чтобы катили легче и не скрипели, проверил спицы. Взбил солому, положил вилы, под руку, сунул  в сено  под правую руку топор. Дождавшись времени, когда весь овес без остатка конь съест,  навешал на него сбрую и завел в оглобли.   Выехал  уже в темноте.  Во время пути дремал, поспать не пришлось. Он  все время направлял  лошадь не по тракту, а восточнее - там горы положи и  меньше шансов столкнутся с грабителями. С восходом солнца благополучно добрался до  деревни. Выехал из ложбины на косогор и  в глаза бросился его новый дом. За заботами и тревогами не удавалось рассматривать его издали.  Среди низеньких кособоких саманушек он выглядел настоящим дворцом. Ровные стены, высокая крыша, приветливо раскрытые ставни  производили впечатление.   «Витязь среди калек», - мелькнула мысль. Ладони непроизвольно натянули вожжи, голос скомандовал «тпру, стой» и несколько минут рассматривал свое детище. А оно было именно его. И оно ему понравилось. Оно стоило   и бессонных ночей и неустанного многолетнего труда и жульничества и нервов и беспощадной эксплуатации жены, с привлечением родни и старших детей. Только на фундамент и возведение потрачено  почти два года, да еще годик понадобиться довести до ума. И все же главные трудности позади. Цель достигнута. «Стоило ли оно того?»,- задал он себе вопрос и сам же ответил: «стоило, конечно, стоило. А так бы просидел на лавочке да водку пил и возвращался в тесную, душную избу. Главное детям хорошо».  Вместе с тем какая-то червоточина не давала настоящей полной радости. «В чем дело», - задавал себе вопрос, - почему не  хочется веселиться, орать, петь? И вдруг сообразил: причина в   этих неказистых хижинах. Стояли они издавна, к  ним привыкли.  Как буд- то так и надо.  Люди в них жили, теснились, задыхались, мерзли.   Но не  умирали же.  А теперь. вот он, красавец - бельмо на глазу. Он не может не раздражать женщин и мужчин, женщин особенно.  Степа вздохнул &quot; вот что плохо, вот что не даёт порадоваться от всего сердца».</p> <p>-Но, Коська, - дёрнул слегка вожжами, - отдохнём чуток и на работу.</p> <h1>Гл.IV Подводящая к неожиданному выводу о том, как реализованные грезы, порождают новые грезы</h1> <p>Наступает 1957 год, бесспорно, самый событийный и шумный  во всей истории  СССР. Это год рождения космической эры: запущен первый искусственный спутник; выведен в Космос «Спутник –2» с собакой Лайкой на борту.  В Москве проходит IV международный фестиваль молодежи и студентов. Продолжается строительство Красноярской ГЭС.  А введение первого в мире   атомного ледохода «Ленин» разве не эпохальное событие! Продолжается развитие советской науки,  в Новосибирске закладывается академгородок. В этом же году  власти, наконец-то, занялись жилищной проблемой, стартовала массовая застройка городов «хрущевками».  Село естественно, в программу не входит. События исторические, крупные, громкие, настоящие  прорывы! Казалось бы страна развивается, летит вперед, а люди в ней живут  благополучно  и счастливо.  Хотя спусти со стапелей еще хоть пять-десять  аналогичных пароходов,  запусти в космос двадцать  спутников, они  не  остановят будущий развал страны.  И даже размести   по стране  десятки   научных центров они  так же не продлят  существование социализма. Более того эти грандиозные стройки и достижения неминуемо ведут к остановке в развитии и подготавливают развал.  Зададимся простым вопросами. Во - первых, что это за государственное устройство, если из бюджета бесконтрольно можно брать сколько угодно средств на  проекты (хоть и грандиозные), без общенародного обсуждения и  без одобрения Верховным Советом СССР (я уж не говорю о расчете экономической выгоды)?  В СССР так и происходило, по  одним данным  50% бюджета страны, по другим данным 75%   тратилось  по личному распоряжению первого лица страны. Сегодня он пускал народные денежки в космос, завтра  палил их в атомных проектах, послезавтра топил в подводных лодках.   Во- вторых, гораздо больше, отраслей народного хозяйства не получало &quot;подпитки&quot; из бюджета (автомобильная промышленность, сельскохозяйственное машиностроение, электроника, станкостроение, общественные науки и так далее и тому подобнее. Они хирели. В третьих,  условно возьмем численность СССР в 200 млн. человек и  почти 198 млн. жителей отодвинуты от средств производства, от реального принятия решений.  Инициатива, предприимчивость, самостоятельность, свобода принятия решений миллионов тружеников властью подавляются. Такое государственное устройство не отвечало времени и не могло существовать долго.  Рано или поздно данные недостатки привели бы к его смерти. Однако, пропаганда старается изо всех сил. Со страниц газет не сходят сообщения о  ходе строительства, о    рекордах по укладке бетона, о присвоении очередной  бригаде звания «коллектива коммунистического труда».  Радио  трубит о том же и  передают песни  по заказам знатных строителей, сталеваров, трактористов. Безусловно, пропаганда продляет жизнь социализму и СССР. Но какое значение пропагандистский шум   может оказать  на обычных деревенских жителей? Правильно, никакого.  Шумят, кричат где-то там, далеко. А здесь люди   выживают:  тягают  сено и зерно с колхозных полей, выращивают и прячут от властей скотину,    придумывают способы ухода от налогов и трудятся от зари до заката.   Вырастил, выкормил голову скота,  ура!  И сразу же за горло берет более сложная  задача – как  ее родимую превратить в деньги. Удалось, реализовал, можно порадоваться. Тут не до гордости за собаку Лайку или  за  Международный форум молодежи. Сельских жителей заботит более приземлённая проблема о том,  как деньги превратить в школьную форму, учебники, тетради. И даже  располагающая улыбка Гагарина (святая святых), призванная покорять мир, их не очень то волнует.</p> <h3><strong>Главные крестьянские заботы 1957 года </strong></h3> <p>Конкретно,  лукьяновцев заботили три  чрезвычайно  важных и   новых   событий:</p> <p>1. Проведение электричества.  Утром в задымленной  самокрутками конторе, днем -на полевом стане, вечером- на лавочках. Одни и те же вопросы:</p> <p>-на какой улице копают ямы под электрические  столбы ?   Когда начнут вешать провода?  Что с электростанцией? Какие страхи ждать от электричества?  Сколько  ток убьёт  детей, скота и птиц?</p> <p>К концу лета появились в деревне электрики, они заходят в дома,  крепят  проводку,  вешают патроны, прикручивают  выключатели,  розетки.  Незнакомые слова «выключатель», «патрон», «розетка», &quot;фаза&quot; будоражат детей, волнуют   взрослых.   В этот же год в деревне появляется электричество. Лампочка Эдисона, которую у нас назвали на свой лад «лампочка Ильйча» дошла до Сибирской глубинки.</p> <p>2. Новость не менее  сногсшибательна.  Вышли с лопатами на подготовку  строительных площадок   молодой тракторист Илья Хисматуллин, а так же его сосед  домовитый и работящий, отец  большого семейства Костя Ковалев и не менее многодетный, бригадир трактористов, толковый  Щеглов Алексей Степанович. Закладываются  сразу три  деревянных дома!   «Еще немного, еще чуть чуть»  и строительная лихорадка  охватит  деревню.</p> <p>3. Властью доводятся планы –задания каждому  подсобному хозяйству: сдать от каждой коровы -  по 300 литров молока, от каждой курицы – 10 яиц, от свиньй 50 кг мяса и шкуру и так далее. По дворам ходила специальная комиссия и пересчитывала поголовье.   Третья новость коснулась всех, в том числе и  ребятишек.  На их плечи то же ляжет обязательства выполнения планов-заданий. Им придется относить тяжелые  ведра с молоком в пункт приема. Внимание от    «великой стройки»    отвлекается.  И это хорошо! Меньше расспросов, больше дела.</p> <h3>Ответственность давит</h3> <p>После того, как плотники уехали,  сразу образовалась какая то неуютная пустота. Непривычная,  тоскливая, непонятная.  Пока  специалисты из города стучали топорами, шуршали двуручной пилой, переговаривались    душа радовалась.    И стойка у них продвигалась,  и  сруб рос, и  крыше дали толк, кроме того , благородно довели  до ума сенцы и кладовку.     Последним пристроили высокое и просторное крыльцо. Казалось бы заходи и живи. А  вот уехали  и непонятная тяжесть  начала давить. И причина ее не в тишине, не в опустевшем дворе, а в чем-то другом, неуловимым.  И Степа, и Мотя ее ощущали и не могли понять природу. До  въезда   было ещё далековато.  Внутри вид не жилой –не застеленный пол, дырявая крыша,  голые неровные стены,  печь-полуфабрикат.  И любой кто строил  знает,  сруб под крышу – половина объема работ. Другая половина – не менее  трудоемкая, длительная по времени и дорогая в исполнении.    Как ни готовились  строители, сколько запасов (денег, продуктов, водки) не  запасли,  а дом  прожорливое чудовище  требовал и требовал. И    рубероида, и стекла, и краски с олифой, и реек для оштукатуривания,  и скобяных изделий, и так далее.</p> <p>- Вишь как мужик измотался, - показывали на Степу, – еле  ноги волочит.  Кожа да кости. Не живет, а мучается. И жену загнал, в гроб краше кладут.</p> <p>Для крестьянина долги -  хомут и путы одновременно. Они не дают расслабиться ни на день и тяжелой ношей давят на мысли.  Степа ранней  осенью     заколол две свиньи и  через Ковязина Петра (Бригадирыча) удачно их реализовал. За ними пошли под нож три подсвинка – на базаре продали.  Зарезали бычка и сдали в потребсоюз.  Как ни жалко отогнали туда же корову и первотелку.   Пришлось распрощаться почти со всеми овцами, оставили на развод  четыре ярочки и одного баранчика. И тем не менее денег  не хватило  рассчитаться с кредиторами. Мотя, перво- наперво отвезла  требуемую сумму в Краснополье. Оставшиеся деньги разнесли по   соседям:</p> <p>-спасибо, выручили. Дай Бог здоровья.</p> <p>Родня потерпит, всем пообещали «рассчитаемся на следующий год». Как ни трудно, как ни безденежно, а предстоящую  осень, зиму, весну и лето  не придется сидеть сложа руки.</p> <h3>Осень и зима</h3> <p>Первое на первое жизнь диктовала  необходимость   распределения  всего фронта предстоящих работ. Что можно  сделать за осень, что-  за зиму, а  какие виды оставить на лето.  Предстояло утеплить крышу, а это тонны  глины, которую ещё надо  накопать, доставить,  замесить, затащить наверх и намазать равномерно по всей площади толстым слоем. И чем толще слой, тем  теплее в доме. Тепло уходит  основном через потолок  Работа троим на несколько недель.  Ещё не малое времени требовалось на то, чтобы оштукатурить внутренние стены и потолок. А для этого необходимо изыскать тонкие рейки, короткие гвозди. Обрешетку замазать опять же приготовленной по рецепту глиной, высушить и побелить.  Сделать это ровненько и аккуратно.  Предстояло так же вырыть и подготовить подполье. Однако, эта часть незавершёнки умелого землекопа не напрягала. В первую очередь настелить пол - надоело прыгать через матки. Требовалось так же довести печь до ума: переложить несколько кирпичей, промазать и побелить.  И ещё масса на первый взгляд, мелких работ: покраска, побелка, подгонка. Только тот, кто строил дом или дачу,  поймет, как  медленно  продвигаются вспомогательные работы и как быстро бежит время. Оглянуться не успел – а неделя прошла. Вот в чем истинная причина тяжести  вдруг навалившейся,  в  неясности и ответственности. Когда трудилась артель, ей помогали чем могли. А теперь все оставшиеся работы легли на плечи хозяина и хозяйки. Им требовалось самим овладевать  новыми навыками, работать столярным инструментом, приколачивать штукатурку,  красить, придумать технологии, изготовить подсобные инструменты. И довести дом до состояния пригодного для проживания  в свободное от работы время. То есть в третью смену. Степа  решил начать самостоятельные работы  с копки подполья. Выкопать в доме яму, вытащить и вывезти землю  требовало немало времени. Затем    всю осень, в промежутки рабочего времени, занимался полом: подгонял, торцевал, сжимал, приколачивал. Работа с деревом даже  приглянулась. А что?  Не тяжёлая, спокойная, не грязная, продвигаюшаяся.   Не ровно - подтесал топором, прогнал фуганком. Половые доски разной толщины – прикинул в каком месте нагрузка на пол больше, туда и определил потолще, по крепче.  Стружкой приятно пахнет, не то что навозом. Приколотил доску и уже заметно, любо дорого взглянуть.  Никто не подгоняет, устал - перекури, замёрз - подбрось полено в печь. Можно сказать не работа, а отдых.  Если бы не мысли. «Каким образом извернулся? Где добыть средства? Все припасенное закончилось. Утащить, своровать неоткуда. Да и не  пойдем мы    оба на преступление. Хоть выходи на Большую  дорогу. То же преступление».</p> <p>За копкой подполья и укладкой пола прошла осень. Все морозное время строитель отвел под добывание, не хватающих материалов. И как только пришли настоящие холода, глава семьи  принялся  мотался то в район, то в город, то на центральное. Он надевал ватный брюки,  обувал валенки, накидывал полушубок, натягивал на руки  меховые рукавицы,  кидал за спину  котомочку с салом, луком, яйцами, хлебом и  решительными шагами выходил из дома. И вид у него был решительный, словно в бою. Добирался до района, города   пешком, если повезет на попутных подводах. Останавливались в то время, на постоялых домах, чаще всего у своих, бывших деревенских. Телегу загоняли во двор, коня кормили, привезенным сеном. Обитали в одной большой комнате. Кушали за большим деревянным столом, своей едой. Спали тут же на полу на соломенной подстилке. Постояльцы, поочередно выбегали во двор, присматривали за лошадьми. По делам выезжали рано, приезжали поздно. И Степа жил на постоялых дворах, спал прямо на соломе,  не раздеваясь, но не расстраивался, не унывал  и чувствовал  в себе  энергию, ведь грёзы сбывались. Дочь и зять постоянно приглашали к  себе на квартиру. А он отказывался. Не мог находится в замкнутом пространстве, стыдился пользоваться туалетом, боялся «объесть».  Уж лучше на полу, на соломе, среди таких же деревенских мужиков. Отпрашиваться приходилось теперь уже не у председателя колхоза, а управляющего отделением.   Тот  шел навстречу - зима работ в совхозе не много.</p> <p>- Поезжай, -наставлял управ, -  теперича мы не колхозники. Теперяча нам выдали паспорта.  Раньше могли тебя арестовать, а меня  наказать. А  сделали нас свободными  людьми,   любой милиционер не страшен. Спасибо Никите Сергеевичу!</p> <p>В то же время добавил:</p> <p>- в страду отработаешь.</p> <p>Ласковенько так, по-дружески.  И   он отправлялся  знакомится  с нужными людьми, угощать, уговаривать, упрашивать. Как, правило,  подходил к нужному человеку и спрашивал:</p> <p>- с какого ты фронта?</p> <p>Именно так – грубовато и просто. Не  «здравствуйте», «не привет»,   без   пространных вопросов типа  «как погода» или  «ты воевал», « в каких частях». Если человек  называл фронт,  срабатывало фронтовое братство.  Если не воевал,  то,  в свою очередь, слышал в ответ:</p> <p>- а ты что! Фронтовик?</p> <p>Приходилось, скромно, отвечать:</p> <p>-какой я фронтовик? Я - окопник. </p> <p>И ему , как правило, шли навстречу. Мужиков, воевавших на передовой,  уважали.  И почти каждый раз привозил из поездок,  то  керосиновую лампу, то ящичек гвоздей, а то и банку дефицитной краски и банку не менее драгоценной олифы или  еще более  редкое  полотно стекла или  рулон толи.  Бывало, конечно,  возвращался хмурым, с пустыми руками. Тем не менее  кладовочка постепенно наполнялось. Добиравшись  до родного дома,  первым делом брал большую чашку, вытаскивал из печи кастрюлю с борщом, вылавливал поварешкой кусок мяса на кости, размером с половину чашки,  остальной объем заполнял жидкой субстанцией, садился за стол, отрезал от круглой, белой булки, ломоть  хлеба, подносил его к носу, вдыхал запах  и с удовольствием приступал к трапезе. Насытившись произносил:</p> <p>- сало у меня в желудке уже не переваривается, - первую фразу и только потом принимался  задавать вопросы о местных событиях: не захворал ли кто? как учатся дети? спрашивал ли о нем председатель? и так далее. Мотя, толково и неспешно  проговаривала каждую новость, начиная, с самого важного, с детей,  затем переходила на домашних животных    и, в последнюю очередь     освещала деревенский события. Надо заметить,  рассказчиком она была потрясающим.   И тем не менее,   слушатель быстро начинал зевать, кивать головой,  глаза у него закрывались, и, в конце концов,  он засыпал,  положив голову прямо на стол. Жена тянула большое хозяйства одна. Она не ворчала, не жаловалась. Понимала - муж занят важными и нужными делами. В поездках живет впроголодь, ночует где придется, рискует замерзнуть в степи. В СМИ, кино, много рассказывается о трудной доле офицерских жен. Посмотришь, почитаешь, даже разжалобишься. А сравнишь их жизнь и жизнь крестьянских жен, берет оторопь. Да они, офицерские жены, не испытывают и половины трудностей деревенских жительниц. Причем, офицерские жены, становятся майоршами и генеральшами. А доля деревенской труженицы, работать до конца жизни. </p> <p>Утром ему обязательно приходилось идти в контору, показываться начальству и отвечать на животрепещущие расспросы: что в городе толкуют о возможности  войны с НАТО?  Начали ли строить мост через реку Абакан? Какие цены на мясо на базаре?  Что говорят о снижении  налогов на крестьян? Разрешат ли разводить овец? Наслушавшись на постоялых дворах новостей, Степа  подробно старался отвечать. Правда,  слухи ходили в народе не радостные.</p> <p>В самые же неудачные моменты,  хозяин и хозяйка, заходили в новый дом, растапливали печь. Сидели, намечали в каком месте поставят полати, где прикрепят люльку,  в какой угол задвинут сундук, перед каким окном разместят стол. Как просторно разместятся во второй комнате дети и  как  будут сидеть и дружно учить уроки. Посидят, помечтают  и буд-то сил прибавится.</p> <h3>Гусиная сделка</h3> <p>Дом, даже по строительным нормам, должен  оседать, не менее года. Таким образом штукатурные работы на стенах   выпадали на лето, в разгар полевых работ,   что не радовало. Однако,  материал  для штукатурки, необходимо добыть  этой зимой.  Данной проблемой  он решил не загружать ни Бригадирыча, ни дочь Валю и не его зятя Володю.  «У них своя жизнь, им в городе трудно, я и так на их плечи взваливаю  свои проблемы. Решу на месте,  к  высокому начальству не пойду,    договорюсь с  начальником поменьше, с ними проще». Он  убеждался много раз в том, что в любом подразделении, все вопросы решает Сам. Хочешь успеха – ищи подходы  к распорядителю. Он  припомнил  розовощекого молодца с рыжей гривой, прораба, который мотался в тайгу,  и у которого зимой снега не выпросишь  и  которые слово – держит. На этой слабости Степа и решил сыграть. Ответственное и рискованное  дело он оставил на самые морозы, когда добрый хозяин собаку со двора не выгонит.   К концу  января, снега навалило выше крыш, следом  пришли холода под 40 градусов, деревня словно вымерла, даже воробьи  перестали чирикать. В такую погоду никуда далеко особенно не отправишься. Казалось бы, управился по хозяйству и сиди дома в тепле, подчиняй валенки,  приводи в порядок сбрую или  шагай   к Ельчихе, где народ до одурения  режется в карты.  Степа решил- время  лучше не придумаешь, прораб обязательно на работе.  С вечера занес тушу гуся в хатенку, к утру она отошла и он попросил супругу  приготовить птицу в печи.  К обеду, вдвоем они замотали горячего гуся в большое полотенце, затем  обернули в  толстую вязанную шаль,  увесистый сверток едва вошел в котомку. Котомку Степа  положил на сани, накрыл попоной, со всех сторон обложил соломой и отправился в стройцех выполнять задумку.    Он приехал немного раньше обеденного перерыва,  как и рассчитывал,  не торопясь опустил подпругу, ослабил перетягу, развязал супонь, положил перед конем навильник сена, накрыл  от крупа до хвоста коня  попоной. Заглянул в щель забора –  рабочие отряхивались от опилок и тянулись   в конторку или  как называли «прорабскую». «Пора», - приободрил себя, вытащил из соломы  котомку и то же отправился  в конторку или прорабскую.   На всякий случай, для убедительности  спросил у бредущего навстречу хлопца в фуфаечке и огромных подшитых валенках:</p> <p>- подскажи, где прораб?</p> <p>Тот  оторвал рукавицу от носа, махнул в сторону прорабской, быстро пробормотал:</p> <p>- у себя в комнатушке! Где ж ему быть?</p> <p>Клубы пара  вырвались  на мороз, хлопец поднес рукавицу   к носу  и скукожившись потопал мелкими шагами в сторону села. Главный момент в задуманной   затее, близкой к авантюре подошёл. Отступать  негоже.  Он открыл дверь и оказался  в просторной комнате, с лавками у стен и столом посредине.  В дальней дощатой стене -  две двери без надписи. «В одной бухгалтерша, а другой прораб», - сообразил Степа. Люди уже устало расселись на лавках  некоторые  дули на замерзшие пальцы, особо проголодавшие   рылись в своих сидорах.</p> <p>-Здравствуйте! Я   из  Лукяновки, строю дом, - стараясь говорить как можно громче,  произнес первые слова.</p> <p>Народ живо отозвался на разные голоса:</p> <p>- наслышаны, наслышаны. Так вот ты какой есть. Геройствуешь! Орел!</p> <p>-  у меня остановка, нету реек на штукатурку,  выручите!</p> <p>-о!, все отходы у нас  в драку. Мороз стоит, люди в домах ими дырки затыкают. Рады  бы помочь,  но как говорится &quot;грехи в рай  не пускают», -раздался в ответ  простуженный голос, по видимому, бригадира. Умел  он отказывать, что и говорить, но и проситель воробей стрелянный- фронт прошел:</p> <p>-а у меня документ серьезный, заверенный  печатью!- произнес во всю мощь своих легких.</p> <p>-Какой документ?  От кого? Покажи?-  выскочил из своей биндюжки сам прораб. За тонкой дощатой перегородкой  ему хорошо слышалось все, что происходило в общей комнате.   Степану только того и надо.</p> <p>-Пожалуйста, - смело шагнул к столу, расчистил  от пустых кружек место, поставил рюкзак, достал из него,     сверток, затем  развязал узел и на столе, на серой  шали и белом   полотенце оказался крупный гусь, -  вот вам, документ,  начиненный гречкой, чесноком, перцем, луком, морковью.</p> <p>Гусь лежал окороками к верху, блестел янтарной поджаренной корочкой, парил, распространяя аппетитный запах, запечённого мяса.</p> <p>- А вот и печать, - и он вынул из грудного кармана бутылку Московской и как бы ввернул ее в стол, подражая счетоводу, ставящему настоящую печать -  сгодится!</p> <p>Какое впечатление оказала &quot;справка&quot; на желудки намерзшихся и проголодавшихся мужиков не трудно представить. Установилась тишина, все глазели на натюрморт на столе. Гусь еще только входил в моду. О его вкусовых качествах мяса и целебных свойствах жира, ходили легенды. Да что там легенды, масса людей еще ни разу в жизни  не пробовала мясо царь-птицы. Степа с Мотей извернулись (отдельная история) и развели небольшое стадо. По длительному молчанию он определил «наживку заглотили». Выждал паузу:</p> <p>- Если не  подходит, то уж извините, -  и сделал вид, что собирается  сложить, выложенное на стол обратно в котомку. Рисковал, конечно.</p> <p>Прораб   сообразил, какая будет реакция рабочих- «растерзают же  за отказ, да и у самого желудок  стонал и ныл на все голоса», - быстро произнес:</p> <p>-справка у тебя серьёзная и печать что надо. Что мужики, уважим просьбу?</p> <p>- уважим, уважим!! Человек то хороший и документы в порядке, -не замедлил рявкнуть мужской хор.</p> <p>- вот, что Миша, -обратился прораб к розовощекому, кудрявому молодцу в расстёгнутом полушубке. Возьмешь помощника и напилите ему  реек из двадцатки.  Слышишь Миша! По одной  доске в день, не больше. За месяц с небольшим наберем.   Прятать  в  специальном складе. Ключи  будешь брать у меня.  Справишься доложишь, а я  от директора  позвоню управляющему фермой, а он сообщит  тебе, знатоку гусятины. Но  такой оборот не совсем устраивал Степу.  Он опять громко произнес:</p> <p>- так что! По рукам!</p> <p>- По рукам!</p> <p>И только когда в ответ прозвучало по рукам, непривычное и изматывающее напряжение опустило.   Задумка удалась.  Он   вытащил из под гуся шаль и полотенце, сложил их аккуратно в котомку:</p> <p>- я пошел, дела. Счастливо  порезвиться, -   и шагнул к деревянной двери. Он  был доволен, а  то, что прораб сдержит слово, данное, перед всеми работниками не сомневался. В след  донесся знакомый простуженный голос:</p> <p>-жди и    не сомлевайся. В морозы распускать не будем, а потеплеет,  начнем. Мы строители слово держим.</p> <p>Степе спешить особенно не куда,  он переживал за лошадь, оставленную на лютом морозе.<br /> Ждать пришлось довольно долго, Степа уже решил наведаться второй раз в стройцех, как ему сообщил управляющий:</p> <p>-звонили из стройцеха. Ждут! Что у тебя за дела с ними?</p> <p>- да так. Ничего особенного, - постарался отделаться ничего не значащими фразой Степа  и в этот же день  постарался добраться до стройцеха. Прораб сдержал слово, а Миша с помощником постарались. Рейки ровненькие, одинаковой толщины и длинны, связанные в пучки ждали его  в особом  складе. Главная проблема зимы  решена!</p> <p><strong>Весенние подвижки</strong></p> <p>Весной   родился   еще один ребенок. Рожали  тогда на дому. Принимала роды фельдшерица – Синякина Ольга.   Грудничок требует  внимания. Хорошо, что мальчик оказался спокойным. Дадут соску – сосет, нет соски – плачет.  Под соской  в деревне  понимали размоченный в молоке мякиш хлеба, завернутый  в двойне сложенную марлю (кто победнее в любую материю). Весна пришла дружная, сугробы чернели, оседали,  рождали ручьй,  ручьй несли воду в озера и озерки.  Дороги развезло. Степь, на какое то время, превратилась в непроезжую равнину. Вояжи пришлось прекратить. В конце апреля произошло знаковое событие. Тук -тук- тук, вдруг оживил околоток    звук молотка, а из новой трубы потянуло дымком, в окнах заблестел  свет. Дом как бы ожил. Это  хозяин   занёс лампу, подтопив чуток печь, что бы не мёрзли пальцы и принялся обрешечивать  потолок.  Иногда раздавался крепкий мат - попал по пальцу. Но опять тук-тук стучал неутомимо молоток. Труд довольно рутинный и нудный, хотя не сложный. Знай себе прикладывай дранку к  потолку, да приколачивай, да присматривай, чтобы ромбики получались одинаковыми. Ещё бы  молоток по легче, меньше бы пальцы в кровь разбивались, да где его взять.   Забивать гвозди с поднятой вверх головой, когда в глаза летит пыль, мелкий мусор не у каждого нервы выдержат. Болела шея, молоток чаще находил пальцы, изощрённые раздавалась ругань. Соседи уже облюбовали завалинки, слушали и посмеивались. К концу  мая с помощью упорства, света керосиновой лампы и матерной ругани  потолок, а заодно перегородка между комнатами удалось  заштукатурить. И тук- тук-тук прекратилось. Очередной этап пройден и слава Богу.  Далее перерыв: страда – вспашка зяби, посевная компания, начало сенокоса. Но ведь дом притягивал, недоделки мешали и  пахать пашню, и сеять зерновые, и косить сено.  К совхозной работе появилось равнодушие, что было не свойственно Степе и он старался при первой же возможности  отбыть на дом.  Дело дошло до того, что ему пришлось объяснится с управляющим. Вечером, пахари, проходили последний круг, как всегда спешили. Подъехал управляющий, как водится приободрил работников, рассказал о событиях в животноводстве. Затем отозвал Степу  в сторону:</p> <p>- что рано смываешься. Мне донесли, что в семь вечера уже на своем доме. Уж от кого, а от тебя не ожидал.</p> <p>Его ответ удивил даже самого:</p> <p>-так не введу избу, зимовать будет негде, старая избушка совсем развалилась, четвертый сын родился... -надо же,  впервые за столько лет, позволил себе перечить начальству. Управляющий долго молчал и согласился:</p> <p>- делай как знаешь, - дружески промолвил, - в колхозе я бы тебе задал, а теперь мы государственное предприятие.   Посеем не посеем, уберём не уберем, а зарплату государство выплатит, -  он,  до сих пор стоял за колхоз, -   я  маракую, что  ты решаешь так же государственную проблему. Зарплату тебе начислю. Мне не жалко. Но не наглей.</p> <p>И для  собственного успокоения добавил:</p> <p>-в уборочную отработаешь.</p> <p>Управляющий по сути правильно помыслил. В колхозе сколько произвели, часть отдали государству, остаток раздали на трудодни. Совхоз совсем другая организация -  размер оплаты труда не зависел от валового производства. Даже в засуху, рабочим выплачивали заработную плату, хотя и уменьшенную. На том и расстались. Миролюбиво и по –дружески. Степа потом сам долго удивлялся, как он набрался смелости  перечить  начальнику. Получив неофициальное  одобрение, даже не одобрение, а скорее  нейтралитет &quot; царя и бога&quot; деревни, он порадовался возможности уделять достройке больше времени. Опять - таки  перевод колхоза в совхоз обернулся ему на пользу.</p> <h3>Придумки и усовершенствования</h3> <p>На доме  более активно возобновились прерванные работы. В июне  наиболее узким местом, занимающим его мысли была глина. Ее требовалось очень много и если месить ее в корыте, в ванне  лопатой, то работы затянутся.  «Думай Степа, соображай, ищи возможность ускорения заготовки глины». Он старался, напрягал ум и ничего путного придумать не мог, пока не догадался использовать накопленный опыт.  Рядом с домом выкопал неглубокую круглую яму,  в степи отыскал глиняное место, наполнил тачанку глиной,  привез ее и ссыпал в яму. Затем поехал к озеру, наполнял две  бочки водой. Воду вылил в яму с глиной. Вечером, добавил  измельченной соломы, посадил на коня старшего сына. Яма, конечно, не большая, лошади пришлось  крутиться  и она и седок быстро выбивались из сил. Однако, лучшего варианта не просматривалось. На следующий вечер долил раствор водой и  месение продолжалось, в результате которого получался довольно сносный раствор.  От ямы на крышу  соорудил желоб из двух длинных плах. Не гениально, конечно, но что мог, то и придумал. По его  замыслу лучше всего работать   четверым: один человек в яме накладывал бы в ведро глину, второй за веревку по желобу вытягивал его на верх и передавал третьему, который и относил тяжёлое ведро в нужное место. А там женщины бы  занимались привычным делом - выравниванием и замазкой  чердака.  Родни много и позвать на помощь двоих не представляло труда. Придумка не очень уж толковая, но значительно должна была ускорить и облегчить труд.  В первый вечер на зов  откликнулись младший брат Миша, Мотина сестра Дуня и брат Вася. Работали до тех пор, пока не закончилась глина,  с шутками, не устали и прилично продвинулись.   Опять неделю подготовительных работ. Снова  крикнули клич и отозвались помощники и уже треть чердака утеплены надёжно.  Росла уверенность в своих способностях, тяжесть из души улетучивалась. С каждым удачным этапом, отступала тревога,   теснее сплачивалась семья. Хотя ничего не обычного, давно отмечено, что успех (удача) придают уверенность в своих возможностях, а последнее порождает успех. Степа в своих кирзачах, прямо летал и откуда бралась энергия?  Когда отдыхал и спал? Каким образом успевал первенствовать и в совхозе,  и продвигать стройку?  На такие вопросы  сложно  найти правильный ответ. Поистине человеческие силы безграничны.   Дело шло к финишу. Но возникли непредвиденные обстоятельства. В стране началась кукурузная эпопея. &quot;Царицу полей&quot; в первые годы сеяли квадратно - гнездовым способом. На поле требовалось масса народа: сеяльщики, переносчики проволоки, сигнальщики, поливальщики. Коснулась компания и деревни.  По приказу директора всех  от мала до велика выгнали в поле. Степина придумка, рассчитана на четверых, а остались только двое, ровно половина требуемого. Все в поле! Никак не мог он предположить о том, что никто не сможет помочь. Пришлось на ходу  поменять технологию.  Сам накладывал глину в ведро, поднимался по лестнице наверх, затаскивал по желобу ведро и через слуховое окно, подавал его жене. А чтобы Моти было полегче,  положил широкую плаху, смазал ее тоже глиной,  для того, что бы тяжеленое ведро женщина не тащила руками,  а скольжением доставляла к месту назначения,  вдобавок, соорудил ей &quot;совалку&quot;.  Мотя принимала  несколько ведер, затем «совалкой» разравнивала глину. Труд заметно облегчаться, и качество улучшилось. Но тем не менее  производительность труда  заметно  упала, потому, что пока управищься по хозяйству, обработаешь молоко, наступает вечер. Работать приходилось уже в темноте при свете лампы.  Однако, не зря говориться упорство и труд все перетрут.  К концу июля удалось завершить очередной этап. На конечном стадии в воскресение (кукурузу  совхоз уже давно отсеялся) созвали всю родню и за день замазали  обрешетку, стену между комнатами и печь.  Не обрешеченные стены пришлось оставить на будущее. Фактически главные трудоёмкие работы к концу июля закончились. Оставалось мелочевка:   приколотить к стенам рейки, оштукатурить их глиной, побелить, а так же  покрасить пол, подоконники, рамы. Перетащить домашнюю утварь, манатки за работу не считалось. В середине лета, Степе удалось выпросить отпуск. На недельку! В первый раз в жизни! Все отпускное  время было затрачено на оштукатуривание стен, замазку и побелку. Настоящий работящий крестьянин любит ни от кого не зависеть, только от себя, от своего трудолюбия, умения, хватки. Никому не быть обязанным, что может быть соблазнительнее. Трудись, изворачивайся, волохай.  После окончания отпуска он в конторе поделился  ощущением:</p> <p>-отдохнул, выспался, отъелся. Как буд-то на курорте побывал.</p> <p>К концу лета     -  постепенно  переносится    всякий скарб  в новое жилье и сам переход осуществляется  незаметно и буднично. Многолетний сбор денег, экономия каждой копеечки, ограничение в еде, работа с  рассвета до заката, остались в прошлом.  Сбывается мечта фронтовика – что бы как в Германии. Лампочка Ильйча загорелась  чуть позднее и совершила  бытовую революцию среди хозяев. Из темных углов  высветились  груды тряпья, овечьих шкур, старых валенок,  другой хлам. При лучине, керосиновой лампе они не замечались.  Хозяйки принялись старательно наводить порядок, прибираться, рассовывать, выкидывать ненужное.  Ребятишкиже изо всех сил легких  бросились задувать свет, словно  в керосиновой лампе, а взрослые   посмеивались добродушно:</p> <p>- дети! У лампочки  дырки для воздуха нет. Не  потушите. Дуй хоть лопни.</p> <p>В  новой избе  было тепло зимой, прохладно летом и уютно  по  вечерам. Десятилетка трудов и забот,  в том числе ударных и тревожных  почти два года, закончена. Все бы хорошо, да возникло препятствие совершенно иного, непредвиденного  характера. Сработал фактор любопытства.</p> <h3>Паломничество</h3> <p>В деревне люди проявили чрезвычайное любопытство и любознательность к «новым хоромам» и появилось движение, которое можно даже назвать «паломничество». Возникло оно стихийно и как бы само собой. Каждый житель деревни от мала до велика считал своим долгом, побывать в доме и задать пару вопросов. А потом в разговоре авторитетно заявить &quot;сам, собственными глазами видел&quot;, &quot;я посоветовал&quot;, &quot;сени такого-то размера» и так далее. А начало движения паломников положила, конечно, Дуська-мордовка.</p> <p>- Зачем крыльцо? Прыгать как кузнечик. Ты Мотя, представь себя с тяжелыми ведрами. Три ступеньки вверх, три ступеньки вниз. И так каждый раз. Замучаешься, - и дает бесплатный совет (на то она и Дуська-мордовка), - разберите его, не нужное оно. Барам, пожалуйста, посидеть вечерком, полюбоваться на природу, подышать свежим воздухом, отдохнуть от обжорства, а нам крестьянам крылечки не к чему. Зряшное дело.</p> <p>Мотя пытается защититься:</p> <p>-так грязи меньше в избу. Обувь можно оставить.</p> <p>Дуська за словом не лезет:</p> <p>-а чего бояться грязи? Из нее вышли, в грязь и уйдем. Ну веди дальше, показывай.</p> <p>Экскурсовод открывает входную дверь и перед глазами предстает чистенькое, ладненькое помещенице:</p> <p>-это сени.</p> <p>- Понятно, не учи ученого. А зачем вешалка?</p> <p>- для того, что бы в сенях раздеваться и оставлять сырую, грязную, вонючую верхнюю одежду. Зачем ее тащить в избу.</p> <p>-А это?- Дуська показывает на два шкворня на левой стене.</p> <p>-На них будем вешать хомуты, сбрую (седелки, уздечки, запасные гужи, супони), что бы не размокали под дождем на улице, - и предугадывает новый вопрос, - лавка, нужна. Я на ней буду хранить ведра с молоком, кринки, кадушку с хлебом и шанешками, бачек с квасом. Летом в сенях прохладно и темно, мух меньше. Под лавку поставлю грязную обувь.</p> <p>-Это правильно, хорошо,- не находит к чему придраться Дуськаи голос ее звучит миролюбиво,- а дверь вправо для чего?</p> <p>Мотя толкает дверь в кладовку. Глазастая Дуська охает:</p> <p>-вот это, да!</p> <p>-кладовая, поясняет хозяйка, -и не дожидаясь вопросов рассказывает, - в это месте поставим ларь, на него определим ящик для сала. Дальше на жердях, повешаем овечьи шкуры для выделки, в дальнем углу – мешки с зерном. Наверх, видишь полку, закинем мешки с шерстью. На левой стенке полочки, где разместим разные хозяйственные вещи: лампу, сало барсучье, ведро с яйцами, листы для выпечки хлеба, сито, ножовку, щипцы, рубанок, скобы, ящик с гвоздями, «кошку» (приспособление для вытаскивания из колодца, сорвавшихся ведер), баночки с мазями для лечения скота. Кручья под потолком – для гусиных и утиных тушек…</p> <p>Дуська молчит, обозревает, ее лицо пока никаких эмоций не выражает. Кладовую она видит впервые в жизни.</p> <p>- Понятное дело, веди в дом.</p> <p>Мотя закрывает кладовую и тянет за кованную ручку, солидной, широкой, деревянной двери. Перед Дуськой предстает довольно просторная комната. Побеленные свежие стены, печь, два больших окна, сквозь, которые ярко светит солнце, делают ее светлой до боли в глазах. А пол деревянный да ещё покрашенный совсем сбивает с толку любопытную гостью. Дуська явно потерялась. Она не могла  вымолвить хоть словечко. Да и какими словами можно выразить ее потрясение. Сравнить с царскими палатами? Так она не то что в них  не была, но и даже не имела малейшего представления о царских полах. Из дерева они или из золота.  Выразится крепко, так язык прирос к небу.</p> <p>-Это что у тебя? - опомнившись вопрошала Дуська, - горница, гостиная, кухня, - меня мама в детстве водила,  маленькой еще была в господский доме, так у них каждая комната имела название.</p> <p> Когда это она была и в чём  господском доме? - Мотя не стала расспрашивать.</p> <p>- А не знаю. Мы называем Первая комната, Вторая комната.</p> <p>- а ещё вторая комната! - познакомимся, глядика двери двойные со стеклом. Ничего себе девки пляшут. Как в кремлевской дворце. Ну размахнулись, ну даёте!Откуда прорыва денег? Это ж тысяч на сто! Да нет, больше!</p> <p>- не знаю, ещё не подсчитывали. Но прорва!</p> <p>- комната для детей, по углам поставим четыре кровати. В середине круглый стол, стулья. Ребята  будут готовить уроки - мечтательно поделилась хозяйка, ... светло, три окна, тепло - стена печи, духовка, душники. Дай бог выучиться, в люди выйдут.</p> <p>Напоминание о детях портят настроение у собеседницы.  Ее лоб хмурится, глаза разом заблестели от влаги, вот вот появятся слезы.  Женщина мужественно перебрасывает минутную слабость:</p> <p>-это хорошо, это правильно, - подрагивающий голос выдает ее сильное расстройство.</p> <p>А Мотя делает вид о том, что не замечает страданий Дуськи и старается представить, как будет выглядеть комната в идеале. На столе скатерть, чернильница, стопки учебников, сверху льется свет из лампы с абаджуром. На полу половики, на стене зеркало, этажерка с книгами. Кровати застелены покрывалами, на окнах шелковые шторы.</p> <p>Проходит довольно много времени и, наконец, Дуська подает голос:</p> <p>-ну куда, такие хоромы, заблудится можно!</p> <p>И наконец совсем придя в себя, принялась допытываться:</p> <p>-так зачем вам такая громадина, ее же не протопишь?</p> <p>Хозяйка не выдерживает и взрывается:</p> <p>-от етит твою мать! Здесь поставим рукомойник, под ним помойное ведро. Дальше скамейка, на которой я буду перерабатывать молоко, за ней кудель, прясть пряжу я же должна, еще дальше стол обеденный, в дальнем углу кровать, возле нее зыбка. И все!</p> <p>-ну ты подруга размахнулась,- гостья не сдается и вообще на свете еще не родился человек, который ее мог переспорить, - и скамейка для молока, и для кудели, и то и другое. Пропустила молоко, убралась и здесь же взяла кудель. Размахнулись! Размахнулись! И не говори, и не спорь.</p> <p>У Моти нет желания перечить. Она еще не знает о существовании сервантов, гардеробов, гарнитуров, трюмо, стенок, кресел и диванов. Но даже когда узнает, ни разу не пожалуется на большие размеры комнаты. Как и на маленькие. На всю ее оставшуюся жизнь - «домишко теплый, уютный, вместительный».</p> <p>-Мотя, слышь, Мотя, - возвращает ее к действительности Дуськин голос, - а когда переезжать будете- то?</p> <p>-Да скоро, сами ждем, не дождемся. Подполье смотреть будешь?</p> <p>-А как же? Я обязана все обследовать.</p> <p> Хозяйка подняла крышку за кольцо, Дуська склонилась, внимательно все осмотрела и только потом воскликнула:</p> <p>- вот это подполье. На случай атомной войны и даже лестница! С таким подпольем, погреба не потребуется.</p> <p>А печь тебя интересует?</p> <p>Дуська вспоминает свою полуразвалившуюся печь, на которой она спасается от холодов и утвердительно машет головой:</p> <p>-хвастайся, чего уж.</p> <p>И Мотя, словно, казак, водит ее вокруг печи и рассказывает о каждой заслонке, каждой загнетке и не без гордости заканчивает:</p> <p>- самая важная вещь в печи –дымоходы, чем длиннее, тем лучше. Больше тепла остается внутри. А чердак осматривать станешь?</p> <p>-А че не нее смотреть! Еще с лестницы сорвешься. Пойду я, пожалуй, по хозяйству требуется управляться, корову доить, овцам свежего сенца подкинуть.</p> <p>Моти осталось проводить глазами, ее легкую походку и ладное тугое тело молодой женщины. Дуська шла уверенно, так как под напаслась информацией выше крыши. Ей теперь есть чем заняться. Есть с чем подойти к людям. А если добавить ее фантазию, то можно быть спокойным. Дом представит в истинном виде как в отрицательном, так и в положительном. Уж в этом на Дуську положиться можно. С результатами ее работы Моте пришлось столкнуться на следующий день. Сидят, значит, лукьяновцы, на лавочке, беседуют. Самый старший Егор Лихицкий «хвилософствует»:</p> <p>-жизнь- штука не на сытная. Сколько не живи все мало! Все помирать не хочется. Пятьдесят лет- вроде еще молодой, жить да жить. Шестьдесят – вот она, пенсия! Пора бы пожить для себя. Семьдесят исполнилось, а буд-то и не жил. Восемьдесят – солидно. Но я еще ого-го! Девяносто лет – тяжеловато, но Белый Свет люблю страстно, привык, привязался. Сто лет – о! Это дата. Жить уже привык. Ведь не хочется в сырость, темноту, одиночество. Да, сколько не живи, а ложиться в гроб все равно рано.</p> <p>Его поддерживает Румянцев Иван:</p> <p>-другой раз, на сенокосе, так устанешь сил нет. И комары с мошкой донимают, и солнце палит, и жажда мучает, и вилы из рук валятся. Упал бы и лежал. А на тот свет, ни за что!…</p> <p>Так бы и философствовали. Да подбегает неуемное &quot;сарафанное радио&quot;:</p> <p>-Чего расселись. Делать нечего. Только языками чесать. Идите к Степану. Да, поскорее. Хоть на диво-дивное подывитесь. Молодость припомните.</p> <p>-А что мужики, поглазеем?</p> <p>-Пойдем, уж столько наслышался, что любопытство разбирает.</p> <p>И небольшая группа неспешна направляется к месту всеобщего паломничества. Люди подходили ежедневно: по двое, трое, семьями, группами. Ради любопытства приезжали да же из соседних деревень. Отрывали драгоценное время от побелки, покраски, подгонки, приладки… И ведь не прогонишь, даже грубого слова не произнесешь и тем более не накричишь «шляетесь тут, людей от дел отрываете», «вас много, я одна», «надоели, хуже горькой редьки», «век бы вас не видеть!». Не отделаешься лаконичным «некогда» или дипломатично «приходите в следующий раз». Тем более, что в дом неоднократно, наведывались люди помогшие в строительстве.</p> <p>-Моя обвязка, - с гордостью трогал плахи Иван Качур.</p> <p>-Мой кирпич, - напоминал о своем подвиге Кускашев Иван.</p> <p>-Я то же к фундаменту руки приложил, - рассказывал слушателям Колька Зуб.</p> <p>Хозяева всем отвечали одинаково:</p> <p>-твоя, твоя, спасибо, добро помним. В долгу не останемся.</p> <p>Совершила вторично вояж и Небылица. Посмотрела внимательно, проронила любимое:</p> <p>– «о- це, людыны дурны, так дурны! Ой, дурны! Делать им нечего» - и ушла. На этот раз ее проводили, как полагается, улыбками и продолжили хлопоты.</p> <p>И каждой группе приходилось пояснять, показывать, рассказывать и отвечать на самый разнообразные и неожиданные вопросы:</p> <p>-А зачем пять окон? Света не хватает! Лишние.</p> <p>- Подполье! На кой черт оно. Нам погреба хватает.</p> <p>- Рукомойник, воды не напасешься.</p> <p>-Еще комната! Зачем!</p> <p>- А смотри, окна двойные! Вот это да, как в магазине.</p> <p>- Просторно, высоко. Глупо! Не протопишь, зимой замерзнете.</p> <p>К слову сказать, дом получился теплым, еще раз спасибо плотникам – срубили на совесть. В лютые зимы саманушки промерзали, в ветра –продувались. И соседи вечерком походили коротать долгие морозные вечера. На улице мороз, ветер гудит в трубе, а в доме светло, тепло, уютно. Люди вели разговоры, вспоминали прошлую жизнь, защёлкивали неимоверное количество семечек. Одновременно женщины пряли или играли в карты, ребятишки резвились в прятки.</p> <h3>Адепты (последователи)</h3> <p>В самую позднюю осеннюю пору пришли с другого конца деревни Алексей Щеглов, Костя Ковалев и Илья Хисматуллин. Все трое соседствовали и решились на строительство. Щеглов Алексей мужик дельный, обстоятельный. Пожалуй самый толковый во всей округе. Он понимает и в технике, и в полеводстве, разберётся и со строительством. Не для себя, для детей старается. Их у него воз и маленькая тележка, и все головастые, толковые. Костя Ковалев, то же мужик не промах, на все руки дудец. И то же многодетный. Они доведут начатое до конца, другого варианта не просматривается. А Хисматуллин, совсем ещё молодой, только женился. И сразу в омут головой.</p> <p>- Илья, куда гонишь? Подкопи деньжат, материалу,- попробовал посоветовать Степа с высоты своего опыта, -легче дело сладится.</p> <p>Но Илья, если что задумал, то уговорить, отсрочить- дело безнадежное.</p> <p>- а что делать? – звучал в ответ, стальной голос Ильй и его нос краснел, признак негодования, - пропадать зимой в конюховке, резаться в карты. И копить деньгу? Так у нас в государстве то понос, то золотуха, -Илья в выражениях не стеснялся, - власти то затеют денежную реформу, то вместо денег всучат облигации, а то и вообще деньги изымут . С них станет! Власти верят наивные да дураки. Уж лучше я…</p> <p>По своему Илья был прав. Степе еще повезло, с 1947 года до 1961 год денежных реформ не проводилось. Пострадал, конечно, от принудиловки в приобретении облигаций Государственных займов, но не смертельно, не больше и не меньше, чем все. «Вольному воля», решил Степа и перестал уговаривать строптивого. Тройку никак нельзя отнести к паломникам. К последователям, сотоварищам, соратникам? Степа даже терялся в названии. Они приходили с линейками, рулетка и листками, вырванными из  школьных тетрадей.  Старательно срисовывали архитектуру, отмечали размеры. Дотошно  расспрашивали. А почему это так, а не иначе? А это зачем, можно же проще? Все у них вызывало интерес: размеры и количество душников, ширина подоконников,  размеры окон их расположение и расстояние между собой, крепление половых поперечных  маток, породы дерева, толщина досок и так далее. После обмерки и вопросов-ответов еще вели долгие разговоры.  Их  любознательность простительна и понятна. Степа терпеливо, подробно давал пояснения. Он сам ещё не отошёл, еще снился ему брус, горбыль, плотники, поездки в Абакан, он еще не остыл, не отошел, ещё горел.  Треволнения, нервное напряжение не отпускали – пока мало прошло времени. Он понимал какую непосильную ношу мужики взваливают на свои плечи. Он даже им сочувствовал.  Ведь ему удалось подготовить задел. А ребята сразу  головой, да в омут. Отчаянные! Бог с ними, удачи.</p> <p>У супругов свои заботы. Во-первых, рассчитаться с долгами, во-вторых, размножить поголовье. Мотины сестры помогали чем могли. Паша привезла с Летника пару ягнят, Зина из Алтая выделила подсвинка. Дуня то же не отстала от сестер и пригнала несколько уток. Коми-зыряне выделили парочку сгусыньей. Сама Мотя принесла с работы, безнадежно больного сепсисом теленочка. Выпаивала из бутылочки. Осенью и зимой пошел приплод: отелилась корова, опоросилась свинья, окотились овцы. Молодняк разместили в старой избе. Хозяйство потихоньку восстанавливалось.Следующей осенью разнесли остаток долгов и вздохнули свободно.</p> <h3>Обналичка</h3> <p>Казалось бы  простая вещь – обналичка окон.  Ни в одной капиталистической стране  на такие мелочи даже не обращают внимания.  А в СССР -попробуй реши!  Не проблема и  даже  не беда. Просто такого вопроса не стояло, его как бы не существовало. Ставни!  Еще чего захотели! С жиру люди бесятся. И дом под крышей, и пол постелен, и печь  дает дымок, внутри   оштукатурен и побелен.    Все   как полагается. Казалось можно спокойно доделывать, достраивать, довольствоваться, тем, что есть.  Но ведь  крохотной детали не  хватает. И нет покоя. И не спится, не лежится, не отдыхается. Так бывает, такое чувство испытал наверное каждый человек.    Чувство неудовлетворенности мучает, не дает покоя. Наличники и ставни к ним, по сути завершали  стройку, ну или почти завершали.  Эти  деревянные изделия привезли  Степа с зятем Володей.   Последний настоль дорожил ими настолько,   что каждую деталь  обмотал тряпками, бумагами, переложил соломой и стружкой. И когда  погружали на телегу и выгружали  постоянно предупреждал:</p> <p>- осторожнее, осторожнее! Не поцарапайте.</p> <p>Причину такого  бережного отношения объяснил чуть   позже, когда   Мотя   кормила работников сдобными булочками с молоком.</p> <p>- Ставни и наличники мы  изготовили, соорудили диадему, сухарики,  свесы фартука, резные накладки, ушки очелья, декор. Прикрепили их  надежно, хорошо пропитали филенку, - хозяева молча переглянулись. Ни одного слова из сказанного они не слышали и не понимали о чем идет речь. А зять продолжал:- ... работали с увлечением, получилось хорошо. Не хватало для завершения  затейливого орнамента и правильной раскраски. Что бы изделия смотрелись на все пять.  Что делать? Мы же столяры.  А в  нашей мастерской   работает   ссыльный художник, из Ленинграда. Выполняет разные подсобные работы: поднести, подать, придержать, отнести, подмести, прибрать. Человек безобидный и малоразговорчивый. Живет в бараке неподалеку. И вот когда  Степан Николаевич   доставил очередную партию продуктов, все разобрали, а ему не хватило. И он взял то, что осталось – носки. Ну взял и взял, кому нужны летом носки из овечьей шерсти.  Настала зима, ударил мороз. И он  принялся их расхваливать: теплые, мягкие, ноские – вы же их подшили кожей.  И в знак благодарности сам попросился разрисовать и наличники, и ставни. Трудился с неделю. Оставался вечерами и рисовал на бумаге орнаменты, браковал, рвал бумагу, рисовал по новому. Остался на работе и в воскресение:<br /> - у нас в бараке не теплее, чем в мастерской. Главное ноги в тепле.</p> <p>Пришли мы  утром в понедельник и сразу же бросилась в глаза  диво дивное. Его крашенные изделия  расставлены вдоль стены, сохнут. Мы, столяры, как и художники понимаем в красоте толк.  Конечно, оценили. Мастер! Во всем Абакане таких ставень не найти. Нет, вы сами посмотрите и убедитесь. Глаз не оторвать….</p> <p>Длинную речь  Володя закончил сожалением:</p> <p>…эх как бы нам эту красоту не испортить! Как бы наличники  посадить на шурупы! Да где их взять?  Придется приколачивать на сотку. Жаль, гвоздь начнет непременно ржаветь, дерево чернеть…</p> <p>Степа в плотницких делах мало смыслит, тем более в художественных. И все же  высказывает мысль:</p> <p>-солидолом  или карболкой подмазать, вот и не почернеют,  - и внимательно вглядывается в лицо зятя, стараясь определить – глупость сморозил или дело предложил. А тот продолжал  излагать столярские мудрости:</p> <p>-знаешь, Степан Николаевич, предлагаю прибить наличники, а шляпки замазать густой краской. И следить, подновлять подкрашивать. На твой век хватит.</p> <p>На прощание Володя  наказал:</p> <p>- не вздумайте без меня  взяться за тонкое дело- всю красоту испортите. Вырвусь с работы и сделаю как надо.  И прихватив с собой узелок, приготовленный тещей, пошел на тракт дожидаться попутки.<br /> Через неделю, уже солнце почти не грело, он  появился и привез с собой отвес, краску, гвозди, мел и пару приборов, название которых Степа не знал.</p> <p>С первым наличником возились долго. Володя много раз измерял, делал отметки мелом, перемещал наличники  левее-правее, снова измерял, отходил подальше, приглядывался. Никому никакой работы не доверял: сам размечал,  наносил отметки  и даже бронзовым  молотком вбивал гвозди сам: «промажите, попортите мне структуру дерева». От усердия пот лил со лба градом, рубашка вылезла из брюк, а он ничего не замечал. Помощникам оставалось беспрекословно подчинятся, поддерживать, подавать, относить.  А  когда    навешали ставни, отошли и посмотрели со  стороны и ахнули. Вся торцовая стена приобрела нарядный, приветливый вид. Как буд-то вместо  бельма у слепого появился нормальный голубой глаз. Сами наличники, украшенные орнаментом и окрашенные в белый и голубые цвета,  смотрелись как буд-то с лубочной картинки. Смотреть  бы на них и любоваться. Так же много времени затратили на второй наличник, уже на фронтальной стороне. За день удалось  прикрепить  все пять наличников  и  привинтить в ним ставни.  Работа неплохая, не тяжелая и даже увлекательная. До конца Степе  помочь  не удалось.  Приехал бригадир и срочно увез его на конюшню, в помощь конюху для проведения случки  кобылиц. Оттуда хозяин  вернулся поздно, в темноте. Напротив его дома толпилась небольшая кучка соседей, в фуфаечках и дивились на ставни. Ему не до любования. Добраться бы до постели. И уже засыпая, отдал должное Володе: «а он прав. Сами бы столько не мерили, приколотили  и все. А то,  что криво косо, не симметрично (как добивался Володя), гвозди  не подходящие не обратили бы внимание. Крестьянину не до красоты. Испортили бы труд художника. Но опять таки,  незачем нам красота, не пить же с нее. Покрасили бы одним цветом, что бы не гнили и достаточно. Не к месту, не нужна она…». По его убеждению ставни должны были закрывать окна от света в летнее время  и защищать от  страшных по силе ветров, когда    словно какой-то разъяренный бес   кидает  горстями в стекло  песок, землю, семена растений, все что попадает под руку.  Или когда хозяева куда-то уезжали по делам.  И все. В мыслях сказывалась равнодушие к  вычурности, броскости, яркости. Природная скромность  перебарывала. Для крестьянина главное функциональность, нужность, пригодность. Таких ставень  еще деревня не видела. Резанные,  выделанные орнаментом, выкрашенные в голубой и белые цвета, они  украсили  дом, как украшает   породистого коня добрая сбруя, как царицу, золотая диадема. Теперь кто въезжал в Лукьяновку  со стороны Абакана, приостанавливался и любовался домом,  словно храмом, прохожие так же не отводили глаз. Подобная обналичка в наше время выставляется в музеях или на выставках народного творчества,  что бы  люди дивились, любовались,  отдыхали,   припоминали  свои корни. Эта малюсенькая деталь на доме изменила быт целой деревни. Вечерком усталые соседи, выходили передохнуть на лавочке,  садились так, что бы перед глазами были ставни. Если же отправлялись куда-то по делам, старались выбрать путь, что бы проехать мимо нового дома.  Все же люди, как ни говори, а понимают прекрасное и тянутся к нему.   А  в деревне в войну, да и после войны ничего красивого. Рваная одежда, засаленные фуфайки, полумрак в  избах, лужи и грязь на улицах,  тощие коровенки…  Все  неприглядно, убого, хотя привычно, обыденно. И вдруг – красота! Революция сознания! Что думали люди, рассматривая орнамент? Какие мысли возникали в головах? Светлело на душах или мрачнело? Добрели или   озлоблялись?  Желали добра дому или   завидовали?  Кто сейчас ответит? Шли годы, соседи по околотку  потихоньку разъезжались, уходили на тот свет.  А наличники и ставни на них продолжали радовать взгляд свежестью красок, правильностью форм, четкостью линий. Они казались вечными. Но время  всегда возьмет свое. Хозяева умерли, подделывать, подкрашивать стало некому.  Ставни рассыхались, краска коробилась, шелушилась, орнамент блек. Дом терял вид.  Теперь бродить взглядом по орнаменту и разгадывать зашифрованный  в нем смысл  стало трудновато.   История ставней  подтверждая истину «искусство вечно»,  а произведения искусства  тленны…. без человеческих рук.</p> <h3>Инвестиции в инвестицию</h3> <p>Человек обычный  ставит  всегда перед собой цель. На то он и человек,  бесцельная жизнь не для него.   А достигнув цели,  человек  не останавливается?  Запомните. Цель не может быть конечной.  Достигнув одной  цели,  у человека  необратимо вырастает другая цель, как продолжение первой.  С такой цепью целей столкнулись и   наши строители.  Казалось бы,  желанный дом построен, живи радуйся. С долгами то же рассчитались.  По крайней мере,   самое время взять небольшой перерыв.  Увы и ах!   Как сказал поэт «Покой нам только снится».  Первый вопрос возникает уже на  следующий день после перехода в новое жилье. Как в пустом доме жить? Голоса раздаются гулко. Вещи  сложены на полу  или висят на дверях.  Пустота требует заполнения. Закон природы. И нашим героям,  пришлось заняться наполнением дома.  И опять же  на пути все те же почти непреодолимые препятствия: отсутствие магазинов и  возможности приобрести.    Такова  реальность Союза Советских Социалистических Республик. Дом для человека это все, это  главный показатель состоятельности. Ни  заработная плата, ни наличии  автомобилей, ни другие блага,  не могут быть критерием. Въезжая, проезжая деревню,   люди, прежде всего обращают на дома. Какие, из чего,  каким материалом  покрыты, как поставлены  ворота, заборы, другие хозяйственные постройки (бани, сараи, гаражи).    По домам судят о местном начальстве.    Идет строительство, добротные дома – значит успехи, значит хорошо. Дома развалюхи –ни как не докажете, что жизнь хороша, что налаживается и так далее.  Обращайте  на дома – они критерий деятельности власти. Говорят,  иметь крышу над головой, свой угол и так далее,  первостепенная потребность человека.  Я согласен. Не зря придумали ипотеку,  жилищные сертификаты, материнский капитал. Но думаю  и для государства, наличие  собственника         жилья  наиважнейшее условие  экономического и культурного развития.</p> <p>По нашей улице  проходил главный тракт  из г. Абакана в  направлении поселка Майна.  Едущему на телеге или пешеходу по тракту  вид на деревню  загораживала гора Каменушка.  Перед самой деревней дорога опускалась  в ложбинку, а  затем  резко поднималась на пригорок. И сразу  же, перед глазами  представал новый дом. Он сиял, переливался красками на солнце, невольно тянулась ладонь к глазам, в виде козырька. Путешествующий уже не сводил  взгляда, перед неожиданно возникшим зрелищем.  Дом поражал не только размерами, но и выверенными формами, гармонично сочетающими ширину, длину  и высоту, а  по  мере приближений  и  большими  окнами,   украшенными наличниками и ставнями необычайной красоты. От простого, свежевыструганного дерева, человеческий глаз не отрывается, а тут цельное деревянное произведение!    Дом словно укорял людей за то, что они  привыкли к убожеству.  Подъехав поближе путешествующий мог различать более мелкие детали. Наличники, украшенные не заурядными голубками, а замысловатым орнаментом. Затем карниз. Было видно, что он важен, выполняет важную роль и придает строению разнообразие. Прав был Бригадирыч, когда убеждал хозяина в том, что на карниз не обращают внимания, а зря. Без четко выделенного на фоне неба, карниза дом терял изящество. Карниз необходимая деталь. От  карниза  тянется  вверх крутая  кровля.  Чуть повыше кровли труба их красного кирпича. Если вверху карниз, то внизу ему гармонировал фундамент- высокий, ровный, основательный. И то же вносил свою лепту в архитектуру строения. Обналичка, как бы говорила  «заходите гости дорогие! Здесь  проживают хорошие, приветливые, счастливые люди, здесь вас гостеприимно встретят, накормят, выслушают, помогут горю». Не дом – сказка. А если проще -  обычный четырехстенок,  разделенный на две комнаты с крыльцом-прирубом и холодными сенями. Строение  подсказывало власти: «Вот в каком помещении достоин жить твой крестьянин - труженик!  Не ютиться, не мучиться, не тесниться. А вы о ракетах, космосе, успехах непонятного народного хозяйства! Что в них толку, если утром, приходится выскакивать от спертого воздуха землянки на волю, на свежий воздух, продышаться, прийти в норму». С момента похода на экскурсию, не было   женщины в деревне, которая  не толковала бы мужу:</p> <p>- Люди смогли, а мы, что, хуже! И каждый   хозяин,   думал по себя «если  Степа с Мотей смогли – мы  не хуже.  И дети наши то же</p> <p>С другой стороны, дом выглядел сиротливо, одиноко, оголенно. Без забора, ворот, палисадника. Возле него не росло ни цветов, ни деревца. Он, казался, вырванным из родной, привычной далекой планеты и неведомой силой перенесенный в «медвежий угол» Земля. На фоне вросших в землю избенок -чужой, чуждый, неприкаянный. Вот такая раздвоенность. С одной стороны, дом-красавец, образец для подражания, с другой стороны, чужак, иностранец.</p> <p>-бедная деревушка, бедные люди – вздыхал проезжающий. И его вывод точен.</p> <p>Но ведь поставить громадину хотя и подвиг, но полдела. Дом без мебели и не дом вовсе. У человека, в нормальном государстве,  должна быть одна забота – заработать деньги, затем прийти в магазин и приобрести приглянувшуюся вещь. Задача  власти  создать возможность для зарабатывания денег. Все остальное люди  сотворят сами.    И  торговые заведения откроют и наполнят его нужными товарами.  Степа с Мотей  тешили себя надеждой – построим дом,   передохнем. А когда постепенно перенесли  малочисленную утварь и сундук в практически в пустое помещение, то переглянулись. Отдых  придется отодвинуть по срокам.<br /> На первых порах ребята спали на печи, и  им уже там было тесно,  старшие днём занимали родительский топчан. Первая покупка – две кровати. Одна для старшего сына, другая для себя. Кровати не простые, железные, с модной панцирной сеткой.  Когда их собрали, детской радости не было конца – они прыгали, качались на сетках. Если дети восторженно визжат, хлопают в ладоши,  то и у родителей теплеет на сердце и забываются невзгоды. Вторая покупка (и не покупка вовсе, а результат обмена «продукты-стол») круглый большой стол. И не просто стол, а раскладывающийся, с резными ножками. Вещь! К столу нужны стулья. И они так же не застали себя ждать. Оплата -бартер. Следующие приобретения приходятся на год позднее и носят иностранные названия. Первого &quot;иностранца&quot; Степан Николаевич и Мотя  привозят из Абакана. Он настоль громадный, что еле вмещался в телегу.  Подходят  соседи, громадину заносят во вторую комнату. Бандура  оказывается с двумя дверьми и обе двери закрываются на внутренние замочки.  Если ключиком открыть правую дверь, внутри  сплошное пространство  и вешалки. Если открыть вторую дверь, перед глазами предстают полочки. Само собой возникают вопросы:</p> <p>-  в этот большой отдел   что класть? А как он называется? Для чего столь полок?</p> <p>Мотя  мнется, забыла,  Степа приходит на помощь:</p> <p>- это –  платяной шкаф, что бы вешать платья, костюмы, рубашки.     А на верхние    полочки кладут простыни,  наволочки,  пододеяльники. На нижние полочки – подштаники, трусы, портянки, носки. В нижних отделах хранят валенки, сапоги и другая обувь.</p> <p>-Степа! а как это вся  штукенция называется, - любопытствует сосед Василий Лукич.</p> <p>- Гардероб.</p> <p>Вот оно иностранное слово! Сразу же и не запомнишь! И еще долго гардероб стоит пустой и его дети используют для игры в прятки.</p> <p>Месяца через три- новое приобретение.  Называют его комодом.   Довольно красивое строение из фанеры, дерева вызывает  невольный трепет. Опять  знакомство и недоумение – для чего столько полок, ящичков, отделений?</p> <p>-Для посуды, - добродушно отвечает  Степан Николаевич, - в Германии в каждом доме  комод. Без комода  комната не комната. Навроде,  того  бедно, пусто, голо. Ребятишки переглядываются – еще одно удачное   место для игры в прятки. А взрослые, внимательно исследуют глазами, каждое отделение, каждую полочку.</p> <p>-Глупость, - выносит вердикт  сосед Плахотнюк  Колька. Посуда должна быть на полках.  Захотел взял. А тут надо открыть дверцу, отыскать на нужной полке чашку или кружку. Затем закрыть. Нет, мне такая вещь в доме и даром  не  нужна.</p> <p>В следующий раз, дочь привозит в картонной коробочке, заботливо сохраненной, другие невиданные столовые  штуковины. Мотя   прерывает  дела и присаживается к столу. Валя открывает коробочку, достает  замотанную в бумагу вещицу. Аккуратно освобождает ее от бумаги и на свет появляется очередное изобретение цивилизации.  Оно небольшое и  передаёт ее маме:</p> <p>-это блюдце! -и сразу объясняет, -  на  него ставят чашечки, когда пью чай или кофе или кладут конфеты.</p> <p>-красивые,- вертит в руках Мотя, - а я думаю, для чего они? Для супа мелкие, для каши маленькие.</p> <p>По квартире  раздается  довольный  смех. Насмеявшись, Валя спешит удовлетворить любопытство и достает уже более крупные предметы, так же аккуратно запакованные в  бумагу. Вначале один,  за ними  еще три. Освободив от бумаги она их расставляет  по разным углам стола:</p> <p>-тарелочки. Под вторые блюда, - и сообразив, что требуются пояснения,   добавляет, -   под котлеты с гарнирам или пельмени, или рыбу.</p> <p>Чистенькие, беленькие тарелочки с  нарисованными цветочками  по дну  смотрятся оригинально и необычно. Обе любуются. Мотя говорит:</p> <p>-наши с них не наедятся. Я их поставлю в буфет на первую полку.</p> <p>Валя одобрительно кивает:</p> <p>-правильно, мама. Еще разобьют. Ведь не привыкшие. А в буфете им самое место. По праздничным дням или когда гости можно выставить на стол.</p> <p>Рассмотрев все привезенные предметы, Валя    бережно заворачивает их опять в ту же  бумагу, складывает обратно в коробочку.  Вечерком   обязательно подойдут соседки и знакомство со столовой посудой продолжиться.  Начнутся расспросы и о том  как удалось купить, и какая цена, и в каком магазине, и прочие мелочи. И она подробно   ответит  на все вопросы, просвещая  деревенских  жителей. А сейчас  требуется  переодеться  и  помогать управляться по хозяйству. Дело не ждет. С наступоением темноты собираются соседки и начинается вторичное знакомство с посудой.</p> <p>-А это что за тарелки? –  любопытствует Федорка.</p> <p>-Салатницы, вроде.</p> <p>-А для чего?</p> <p>-А я по чем знаю, Степан в Германии насмотрелся-  смеется  Мотя.</p> <p>Каждый новой диковинке находится  место на полке. Хозяйка закрывает стеклянную дверцу и вместе со всеми любуются.</p> <p>-Красиво, - хвалит тетя  Таня Качур.</p> <p>-Красиво, - соглашаются остальные.</p> <p>-Глупости толковал Плахотнюк. На полках посуда пылится, покрывается сажей, засиживается мухами. А в комоде в целости, сохранности и чистоте, - тонким голосом, высказывается за  сервант  Бушуева Танька.</p> <p>-Мужик, чего с него взять, -  поддерживают ее остальные.</p> <p>В следующий приезд Валя, показывает то ли рюмки, то ли стаканы, на тоненьких ножках. Вопросов к ней много:</p> <p>-Для чего? Откуда? Надежные или хрупкие?</p> <p>-Это фужеры, для шампанского, деликатная посуда. Вы их лучше в руки не берите, сломаете ненароком.</p> <p>Ее совета послушались, осторожно поставили оба бокала в сервант. Реакция у собравшихся солидарная:</p> <p>-красиво!</p> <p>Федорка, не нарком критиканула:</p> <p>-совсем люди рехнулись. Хвужеры придумали. С жиру бесятся.<br /> Расходятся соседи  уже в темноте, спотыкаясь о кочки, рытвины, навозные кучки. </p> <p>Кто то толкует:</p> <p>-какая Валя дочь хорошая. Родителей не забывает. Все в дом, все в дом! Мне особенно   небольшие тарелочки, разрисованные цветочками приглянулась. Наши детки когда подрастут, так же будут привозить из города гостинцы, а?</p> <p>-Наши не хуже. Только куда вести? Не в  завалюху же. Строится надо.</p> <p>-Надо,  сам понимаю, а как? –  неожиданно в ответ  из темноты доносится  мужской голос. </p> <p>- Человек же построился. Он же и подсказывает «главное начать».</p> <p>Появление в доме сепаратора создаёт повышенный интерес. Сепаратор вещь не просто  промышленная, технически сложная,  но и чрезвычайно нужная.  Первая сборка и запуск поручаются самому  соображающему в технике, Мотиному родному  брату Черных Васе. Он распечатывает ящик, долго изучает инструкцию и с досадой произносит:</p> <p>-понапишут, сам черт не разберет. Конструкторы  называются. Попробую  собрать   без бумажки.</p> <p>Вася достает из коробки массу деталей, в основном  светлых, стальных и раскладывает их на столе.  Долго смотрит, прикидывает и  ставит перед собой самый  массивный узел. Женщины  даже перестают щелкать семечки. На узел ему удается прицепить одну деталь. Далее дело стопориться. Вася опять изучает инструкцию, чешет голову, и вдруг быстро набрасывает одну деталь на другую. На самый верх ставит ведерную посудину, больше похожую на чашку.</p> <p>- Все сепаратор готов к работе. Сестрица давай молоко и две посудины одна под обрат, другая под сливки.</p> <p>Мотя подает крынку и большую чашку. Он сам заливает молоко, под сливы ставит посуду и  принимается за ручку  раскручивать  новую технику. Та отвечает недовольным ворчанием, затем ворчание сменяется равномерным гулом. Вася открывает заслонку, через некоторое время из одного слива побежала белая жидкость, немного погодя   из второго  слива закапали густые капли.</p> <p>- техника  что надо, - торжественно провозглашает он.</p> <p>Отсепарировав все молоко,  брат в обратном порядке разбирает сепаратор на множество деталей:</p> <p>-каждую деталь требуется промыть теплой водой и просушить, иначе они заржавеют. Я побежал в клуб. Завтра приду учить пользоваться техникой, - и  торопливо исчезает. Мотя  греет на плите ведро воды, тщательно промывает каждую  деталюшку,  стелит на скамью  чистый рушник и раскладывает  сушиться. И все под разговоры:</p> <p>-вот техника! Полчаса и ведро обрата и кринка сливок.</p> <p>-и не говори, сливки же завтра сгустятся, и пожалуйста, сметана.</p> <p>-а мы, отстаиваем, собираем сверху жир. Сутками.</p> <p>-Мотя, можно мне  потом приносить свое молоко?</p> <p>- можно! Можно!</p> <p>К  кроватям, комоду,  серванту,  сепаратору, постепенно добавляются: трюмо, абажур, радио,  белые  простыни, наволочки,   пододеяльники, тюлевые шторы.  Заметили  термины иностранные.  В быт проникали    незнакомые  слова и предметы. Их быстро запоминали и считали уже своими.  Сепаратор повысил отдачу от коров.</p> <p>У хозяина новые заботы и думы: «дом Мотя и дети стараются содержать в чистоте.  Грязь тащится в дом со двора. Следовательно, возникает необходимость завести во двор песка, мелкой гальки, проложить, где надо трапы. А может побегать, порыскать и добыть цементу и забетонировать двор? А для этого придется убрать скотину со двора. Что бы переселить животных, требуется возвести новые, теплые животноводческие помещения. И сам двор огородить забором от чужого скота. Не менее острый вопрос – строительство бани. Грязные простыни, наволочки, пододеяльника надо где-то стирать. И самим париться и мыться...». Много подобных мыслей роится в голове. «Уже не знаешь с чего начинать. То ли со двора, то ли со стаек, то ли с бани…Рук не хватает».</p> <p>Вот так, дом построен, грезы реализованы, но они порождают новые заботы и хлопоты. Добротный дом  превращает Крестьянина  в…гражданина. Володя  Голованов, если забыли - зять,  то же не забывал тестя с тещей. Он   привозил то стул, то весёлку, разделочные доски, а то и кадушку. Когда квартира есть, возрастает потребность в вещах домашнего обихода. Мотя с  удовольствием принимала любую новую вещь,  рассматривала. Настоящее же удовольствие получила,  когда Степа привез от зятя объёмный ларь. Не просто ларь, а всем ларям ларь. Тонкие доски выструганы идеально ровненько, плотно прилегающие, без малейших щелей,  покрыты лаком. Три отделения, на каждом крышки на шарнирах,  с медными ручками. И как приложение -совок,  аккуратный алюминиевый  с деревянной ручкой. Что и говорить подарок царский, особенно для того, кто  подарков вообще не получал. Есть чему порадоваться!  За такой подарок и двух трехмесячных поросят не жалко и даже в придачу гуся. В то же время, сказать о том, что содержание дома - новое ярмо на шее, никак нельзя. Дом, как инвестиция, начал приносить доходы. В квартире стало суше, свежее, просторнее. Сепаратор, серьезно сократил время на переработку молока. Отдельная комната давала возможность передохнуть, набраться сил, дети заметно подтянулись в учебе. Даже подполье, значительно облегчило утро- набрать из него картофель ещё с вечера проще, чем утром бегать и открывать погреб в огороде. А запасенная с вечера вода, за ночь,  прогревались и  животные напоенные теплой водицей меньше болели, лучше росли, давали больший привес. Это не саманушка, в которой лишнее ведро поставить  где. Хороший свет и свободная территория давали возможность в долгие зимние вечера использовать с толком. В том числе собираться всей семьёй и обсуждать злободневные вопросы, принимать гостей, чинить сбрую, вязать. Кладовая так же помогала хранению мяса, сала, птицы. На чердаке летом сохли  шкуры животных, зимой хранились концкорма. А в ларе надежно сохранялась мука от грызунов и так далее и тому подобнее. В хорошем хозяйстве всему находилось место.</p> <p>На  домовитых  государство   держится. Ведь  что движет экономику? Прежде всего личный интерес. Последний опирается на частную  собственность. Частная собственность  дает стимулы, развивает конкуренцию.   На этом и играет капитализм  и  выигрывает. На  таких стимулах  и должно  развиваться  государство. Создавать условия для личной заинтересованности.  В США,    в Европе  соперничество  умело подогревается.  Недаром Америка - благоустроенная страна. Обустроилась бы и  сибирская деревня.   В Лукьяновке  почти все многодетные и полноценные семьи, поставили перед собой задачу – поставить  Брусовой дом.  Деревня была готова разродится. Но, до  «родов», как говориться, дело не дошло.   А почему?   «Дорогой Никита Сергеевич»  переменился. Первый секретарь КПСС и глава правительства  принялся  произносить  иные  речи: «похороним в гробу капитализм», «ракеты делаем, как сосиски», «покажем им Кузькину мать&quot;.   У крестьянина - труженника уши заворачивались. Опять  милитаризация!  Шкурой,   сельский труженик,  почувствовал беду.       Деньги бюджета,  высвобожденные из военной сферы, до села так и не дошли. Начались перебои с хлебом,  обложили натуральными   налогами, вдобавок обрезали огороды,  ограничили поголовье скота, овец вообще запретили держать. Зато «человек с ружьем, обрадовался.  Он опять на первой месте.   Развернулось строительство атомных подводных лодок,  танковых  армад,  ракетных  шахт,  увеличилась численность  армии. Военный начал пухнуть, а крестьянин хиреть.  Рост экономики страны и  благосостояния   народа замедлились. Никита Сергеевич, высек сам себя, как та вдова. Отсутствие хлеба, голодные бунты, расстрел рабочих Новочеркасска,  Кубинская авантюра привели к его   удалению от власти. Как в таких условиях возвести дом? Скотины сколько надо не выкормишь и не реализуешь на рынке,  нужную сумму, не мечтай, не не заработаешь. И как в Лукьяновке сложились дела с  жилищным строительством? Неужели не строились? Невозможно же!  Строились -  куда деваться. Например, построил  большой дом Каменщиков Шурка и Фенька.  Уж очень  обрыла жизнь  в саманушке.  Шурка  крутил баранку – вез во двор  и складировал разный строительный материал, вернее, все что могло использоваться в строительстве – камень, обломки кирпича, саман,  обрубки дерева, доски…  С использованием фантазии  возвел дом, который можно было приспособить для жизни.  А при первой же возможности покинули  жилье и уехали из деревни.  Потом когда стало по свободнее вернулись, получили казенную квартиру. А их дом разрушился. Таким  же  способом построился Ишмаев Дмитрий,  Дуська- мордовка и еще  семьи.  А в основном уезжали,  вернее не захотели ютиться в саманушках:  Надуевы, Карначевы, Мамаевы, Плахотнюки, Земцовы. Были бы    возможности построить собственный нормальный дом,  не  отправились бы за лучшей долей в  другие края.   Степа с Мотей  возвели, так сказать,  «отчий дом» в узкий промежуток времени очередного вождя, между распрекрасным началом и  отвратительным  продолжением очередного главы государства.  И вот что  желательно отметить.  А ведь без Сталина (благодетеля и защитника) о смерти которого горожане  лили слезы, горевали, деревня   ожила, начала развиваться. А сельских жителей в то время насчитывалось   более 107 млн. человек, 54 %  населения страны.  Зажили и не пропали.  Раньше бы  помер, раньше бы, наверное, и зажили.  И главное, ни  Степан Николаевич, ни Матрена Макаровна  ни разу не пожаловались на трудности, на тяжелую работу или усталость. Не зря говориться «своя ноша не тянет». Они делали дело, они строили дом для себя, для детей.  Они обустраивали  Родину.  И так же работали  бы миллионы остальных  крестьян.  Дай свободу, дай стимулы, обеспечь поддержку.  Только таким способом и можно поднять страну «с колен». </p> <p>Встретились Степе и поздравили его бывшие подопечные, которых он отвозил на Лох и привозил. Они поздравили и порадовались:</p> <p>-ну все, теперь в деревне есть дом, как у немцев.</p> <p>Что мог ответить. Согласится, значит слукавить, не согласится, испортить настроение ребятне:</p> <p>- как у немцев, как у немцев. До немцев нам далеко<strong>.</strong></p> <p>Ни одна российская власть не тягается с соседней Европой уровнем благосостояния народа. И даже не заикается. И не случайно, в глубине души наша власть понимает отсталость, а главное, что руководители они никудышные, рылом, так сказать не вышли. Не сопоставляют заработную плату у подведомственного населения с европейский, а так же пенсии, обеспеченность благоустроенным жильем, обеспеченность медицинскими учреждениями, ценами на продукты питания и так далее. Слабо! Зато со времен И. Сталина хорохорятся, доказывают подведомственному населению о том, что «жизнь стала лучше, жить стало веселее». Придумали собственные показатели для сравнения, которые ни о чем не говорят: добычу нефти, выплавку металлов, экспорт зерна. Пускают «пыль в глаза» миллиардами отпускаемых на здравоохранение, спорт, образование. Так же меряются тем, что нельзя проверить: количеством танков, военных самолетов и ракет. Придумывают пятилетки, индустриализации, государственные программы, национальные проекты. Главные хозяева страны- долгожители: Сталин, Брежнев, Путин, никогда ни чем конкретным ни руководили. Ни совхозом, ни заводом, ни даже банком. Не вывели подведомственные предприятия в передовики. Не доказали свою состоятельность делами. Не выносили в себе собственное воззрение на экономику, на пути и методы развития, на государственное устройства. Никаких «козырей» предъявить не могут. Все они пробирались к трону извилистыми, известными, тихими чиновничьими тропами. В научной среде и среди белых воротничков их презрительно называют &quot;аппаратчиками&quot;. И самые квалифицированнные советники и помощники не компенсируют &quot;руководителю-аппаратчику&quot; их невежество. На уме у них собственное благополучие, жажда продлить свою власть, аппаратные игры. Разве допустимо ставить командующим армией, военнослужащего, не прошедшего ступеньки от командира взвода до командира дивизии? Или быть успешным министром промышленности, не поработав в кресле директора завода? А управлять целой страной без опыта, знаний оказывается запросто.</p> <p>Разумеется Степан Николаевич так не мыслил и не мог мыслить, хотя глубоким крестьянским нутром чувствовал. И потому промолвил:</p> <p>-запомните, нам никогда не жить, так как немцам</p> <p>Грустно, тихо, обреченно.</p> <p> Хорошо, что ребятишки, не придали значения его словам. Они радовались тому, что в деревне появился дом как у немцев. И разубедить их не возможно. Степа с Мотей в исторической перспективе ничего особенного не сотворили – возобновили, прерванный в темные годы жесткого  сталинизма – процесс становления в Сибири крепкого крестьянства. В то же время, для своего короткого времени совершили  трудовой подвиг. Но можно ли их дело назвать подвигом?</p> <h3>Трудовой подвиг</h3> <p>Что же такое трудовой подвиг? За который награждали высшей Государственной наградой? Ведь не существовало и не существует в развитых странах понятия &quot;Герой капиталистического труда Германии&quot;, или Франции, или США, или Великобритании.  Там &quot;Герои&quot; или открывают свой бизнес, или продают &quot;идею&quot; и она обогащает владельца, или получают от фирмы, в которой трудятся заработную плату, в соответствии с &quot;трудовым подвигом&quot;. А в СССР и ее преемнице России (изменив название на Герой России) оно жило, живёт и процветает. Привыкли, притерлись, сроднилась. Хотя само понятие трудовой подвиг не определено и абстрактно. Что значит &quot;за особо выдающиеся результаты&quot;? Как выделить это особое? А судьей кто? Здесь целое поле для обид,  несправедливости и не понимания. Отношение к подвигу усложняется по мере знаний.</p> <p>Есть подвиги не нужные. Например, все советские люди  гордились  подвигом  Валерия Чкалова.  А когда  я узнал какие великие трудности Чкалову «со товарищи» пришлось  преодолеть, уважать, преклоняться стал еще больше.  И даже младшего брата предложил назвать Валерием. Труд, безусловно, затрачен не малый, мужество проявлено не дюжинное.  А  будучи зрелым,  задумался над простыми  вопросами: а  за каким чертом   отправился лучший летчик СССР &quot;сотоварищи&quot;  через Северный полюс в США? Какова цель перелета? И что  он  привнес государству? Какой прок от перелета обычным людям?  Я бы понял если бы   возникла  какая - то потребность: нужда в новой  трассе; необходимость испытать мотор;  проверить на прочность человеческий организм; развить собственные технологии самолетостроения.  Однако, ничего  такого правительством не  ставилось. Перелет ради перелета! Рекорд ради рекорда. Цель - пустить пыль в глаза &quot;америкашкам&quot;. Результат нулевой: трасса не востребована до сих пор и не будет использоваться, по видимому, никогда. Новые технологии?  Так их не было, и не появились. Мотор? Откуда! как летали на купленнных по лицензии американских двигателях, так и продолжили . Сами жители Америки, по аплодировали, послушали свист Чкалова, да и забыли. А ведь вбуханы немалые   средства и не вождя, и не новоявленного героя. Они бессовестно отняты у  тех же жителей деревни, на них можно было бы поставить не один добротный дом.   Получается что Валерий Чкалов совершил подвиг ради подвига и во вред народу?   Возникло сомнение, оно росло. К самому Валерию претензий нет. Он конечно, рисковал и рисковал бешено. Но ведь шахтер опускаясь в шахту рискует больше и ему за риск платят деньги, но почетное звание не присваивают. Можно перечислить массу рискованных профессий: атомщики, эпидемические врачи, подводники. Чкалов рисковал, что бы побаловать хозяина Кремля. Потешил, получил Звание.  Полет из СССР в США, через Северный полюс никак нельзя назвать трудовым подвигом.</p> <p>И пример, подвига другого рода-   чиновничий. Директор строительства Красноярской ГЭС Бочкин Андрей Ефимович. Он Герой Социалистического труда, заслуженный строитель СССР и так далее и тому подобнее. Правительственные чиновники дали ему задание, снабдили всеми ресурсами и сделали чиновником высокого ранга. Со всеми, полагающимися властью и привилегиями.  За Бочкиным стояло государство. Не хватало на строительстве цемента, Андрей ехал в Белокаменную, добивался и ему отпускали фонды на строительство цементного завода. Возникала потребность в рабочей силе, он обращался в Москву и ему присылали по путевкам комсомольцев. Столько сколько надо.   Но  смог ли Бочкин построить ГЭС,  на свой страх и риск?  Бросался ли он бы  в реку не умея плавать, сумел бы  заработать там,  где невозможно заработать?  Выдержал бы не спать в сутки по восемнадцать часов? Затратил бы на  свое детище   личные  деньги? У меня ответ один – ни в коем разе.  Конечно, он трудился, конечно,  не  досыпал. Естественно,  сильно  нервничал.   И результат его (и не только его) деятельности на лицо -   Красноярская ГЭС, которая  служит людям. Но опять таки –Бочкин не совершил трудового подвига. Он был государственным служащим, исполняющий волю  власти. За что получал огромную заработную плату, жилье, славу, почести. Одни чиновники, наградили другого чиновника. Чиновники всегда во все времена награждают друг друга. Установилась даже правила, при какой должности представлять к какой награде. Но  причем здесь трудовой подвиг?</p> <p>А вот еще один вид   подвига – придуманный.</p> <p>Алексей Стаханов  за смену нарубил угля  на  четырнадцать  норм. Прямо скажем крестьянина трудно провести, особенно,  что касается  работы.   Почти по две нормы за один час!  На селе  посмеивались, чесали затылок, крутили пальцем у виска «знаем, мол, не дураки!». На вспашке зяби, что бы выполнить норму надо много  пота пролить, коня загнать.  А по Стаханову за один час  вспахать то,  что за два дня с трудом удается.   Конь, как конек-горбунок   должен   порхать по полю  с трехлемежным плугом.  Невозможно! Никак. На той же  на метке сена утром закладывают зарод и ко второй половине  дня   завершают.  Завершив и немного передохнув,   закладывают второй зарод поменьше, что бы  к ночи  успеть завершить. Оставлять незавершенный зарод нельзя – вдруг  гроза или ветер.   Два зарода за день -норма.   Всем мётчикам ставят палочку.  А по Стаханову   за один час  - два зарода!  Ну никак не лезит! Вывод один – дурят нашего брата. Мухлюют.  Но партия ВКП (б) решила  должен быть маяк. Сейчас точно установлено Стаханов подвига не совершал. Его имя использовали для повышения норм выработки остальным горнякам.</p> <p>А вот пример, почти подвига.</p> <p>Жила в нашей местности Анастасия Глазко. Теперь уже не многие ее помнят. А ее слава гремела на всю Хакасию и даже  страну. Великая труженица. Женщина проводила в кошаре с овцами, и день,  и ночь. Она выпаивала и выхаживала каждого ягненочка. Она забросила семью и детей.  Результаты работы ошеломляющие. За трудовые достижения ей присвоили знание Героя Социалистического труда. К ее подвигу претензий нет, ну, или почти нет, ибо червь сомнения грызет. Не должен человек существовать только  для животных.  Не правильно это. Общаясь с животными человек поневоле оскотинивается.  Перед самой Анастасией снимаю шапку, а власть проклинаю. Ну и дает автор! Все наши авторитеты подвергает критике. Не совсем так.  Трудовых подвигов множество и как  любил повторять мой хороший знакомый «в жизни всегда есть место подвигу».</p> <p>Директорствовал в  Красноярском крае Вепрев Аркадий Филимонович. И  принялся,   на свой страх и риск  применять более передовые технологии в выращивании зерна, кормлении и уходе за животными.  Но это  шло в разрез с  «руководящей и направляющей силе» то есть КПСС: «Крамола! Отказ от линии партии!». И как Вепрева только не «ломали»: и срамили, и разбирали на бюро райкома, и выговора объявляли. Снять с работы не могли - результаты уникальные.    А он продолжал гнуть свою линию, проявляя недюжинную смелость. И стали к нему в хозяйство приезжать коллеги директора, знакомится, перенимать   его  опыт.  В конце концов,   сквозь свой  зубовный скрежет, партократы  признали «Вепрев прав». И даже присвоили звание Героя Социалистического труда. Заслуженно? Конечно. А почему? Потому что  строптивый директор рисковал, пошел  против власти, законов, общественного мнения, проявил гражданское мужество.   Я перечислил критерии необходимые для признания «гражданского подвига». Так что такое  трудовой подвиг? По моему  мнению трудовой подвиг  это поступок  во благо, на свой страх и риск, вопреки  сложившимися догмам, под собственные деньги  с проявлением гражданского мужества.  По этим критериям Степа с Мотей – герои. Они действовали на свой страх и риск, тратили  лично заработанные деньги, бросили вызов власти, существующим законам и общественному мнению, их деятельность сказалась благоприятно на  окружающих. Разве не трудовой подвиг?</p> <p>И все же о существовании самого звания сомнения. Нужно ли оно?  Любым критериям соответствуют  миллионы граждан. Миллионы не наградить. Награждаются избраннные. Что делать?  Вариант один - упразднить и не &quot;дразнить гусей&quot;.</p> <p>В семидесятые годы прошлого века государство спохватилось и  разрешило хозяйствам возводить дома для своих работников. И  не от благородства, а от того, что люди массово бежали  из совхозов и колхозов. В селе образовалась нехватка рабочих рук.  Вначале строили деревянные двухквартирные дома. Их  исполнение  отвратительное: углы промерзали, нижние венцы подгнивали, крыши бежали. Затем перешли на бетонные дома и шлако-бетонные. И они  не страдали  теми же недостатками: низкий, не надежный фундамент, плохо изолированные углы, протекающие крыши. Не очень они нравились селянам. И проекты не плохие, как правило,  три комнаты, ванна и туалет, и материалы качественные, а результат плачевный.  Дело в том, что  подрядчики,   как местные бригады, так и «шабашники» нисколько не были заинтересованы в качестве. Для них главное сдать объект и  чем раньше, тем лучше. С течением времени успешные хозяева принялись обкладывать избы кирпичом. Последнее слово в сельскохозяйственном строительстве! Право смотрятся они не плохо. И тем не менее первый деревянный дом выглядит выше, ладнее, приветливее и теплее. До сих пор! Через почти семьдесят лет! А почему сделан с душой. Вот  как  строили в старину и  какие  были плотники. Скажете не трудовые герои?</p> <h3>Сибирь наш общий дом</h3> <p>Как мы уже отмечали, простая крестьянская семья заимела отчий дом. Совершили почти самую главную инвестицию в жизни (дети главнее). Они стали настоящими хозяевами в собственном доме. Инвестиция потребовала новых вложений. Естественно, от грамотных инвестиций пошли доходы, поступления. Выражаясь высокопарно &quot; мощь отдельной семьй приросла&quot;. </p> <p>Мы в праве задать вопрос, а прирастает ли мощь страны, за счёт Сибири сегодня?<br />Начнем с необъятной территории, которой так гордимся. Большая часть ее не пригодна для проживания. Хотя территория и приносит стране  кое какой доход. За перелеты самолетов, перевозу грузов по железной дороге и  морским транспортом по Северному морскому пути страна получает    грошовые доходы, на которые не проживешь. Следующие для анализа на очереди –  богатейшие недра. Мог их иметь ввиду Михаило Васильевич? Представляется, что их он и имел, прежде всего. Однако, о существовании и перспективности нефти и газа  в то время речи идти не могло. Но главное не это, а то что сама Сибирь со времен   востребованности природно-сырьевых недр  не имела шанса  ими воспользоваться.  Стоит только  промолвить фразу о необходимости передать  недра сибирякам, как сразу же  обвинят в «сепаратизме», «желании развалить Россию», «отделиться от страны», «иностранном вмешательстве» и так далее.</p> <p>Для сравнения, на Аляске (США) землю удалось перевести в общественную, то есть принадлежащую  штату.   В результате    удалось сырьевые монополии   взять   под неустанный контроль властей штата и   направить в бюджет природную ренту.  С большими «боями» почти  очистить ветви власти (законодательную,  исполнительную и судебную) от  лоббистов сырьевых  монополий. В результате некогда отсталый, дотационный штат самостоятельно формирует за счет рентных  отчислений     фонды: Аляски, а также страховой,  развития, содержания учебных заведений,     экологический.  Из Фонта Аляски   ежегодно выплачивает  каждому жителю дивиденды и немалые (в 2018 году каждый житель Аляски получил свою долю от нефтяных доходов -$ 1600).   Контроль за деятельностью  сырьевых корпораций  на Аляске очень жесткий. Наши сибирские недра используют сырьевые корпорации, хищнически, бесконтрольно и, практически, бесплатно. Обогащая олигархов чудовищно.</p> <p>Большие надежды возлагались на комплексное освоении сибирских сокровищ. Теория о комплексом освоении  природных богатств  возникла после Великой Отечественной войны.  Все советское время  партийные органы пытались развивать Сибирь комплексно (территориально-производственными комплексами, промузлами).  И все попытки до одной провалились.  Гладкая,  соблазнительная  теория, на практике  не подтвердилась.  Но если «российское могущество» не прирастает  ни территорией,  ни недрами,  ни комплексным освоением природных ресурсов,  то надежды сибиряков остаются на последний рубеж, на наземные ресурсы. С ними сложнее. Экономическим потенциалом обладает  территория южнее Транссиба и на двести километров севернее. Ими, конечно, сибиряки пользовались и пользуются. Однако, «российское могущество ими не прирастает».</p> <p> И ведь больше ста лет прошло, со времени  наивысшего развития крестьянства Сибири и прорастания могущества России за счет сибирского свободного крестьянина. И за сто прошедших  лет ничего лучшего придумать не удалось. И люди стали образованнее, и техника совершеннее и  глобализация. Ан нет! Переплюнуть Столыпина слабо.</p> <p>Вывод один.  Сибирякам  то же придется построить свой дом. И в этом доме они должны стать/быть хозяевами. И вести себя по хозяйски: распоряжаться всеми ресурсами (недрами, территорией, землёй, реками). Отчислять Центру положенные налоги. Допускать /не допускать монополии к своим ресурсам и контролировать их.  Получать от использования собственных природных ресурсов налоги и содержать дороги, школы, здравоохранение другую инфраструктуру. Создавать стимулы  для  нововведений. Каждый сибиряк (от мала до велика) достоин получать дивиденды (прямые выплаты в рублях) из Фонда развития Сибири (который так же придется создать). Проблема ответственная, тяжёлая, рискованная. Но ведь Степа с Мотей смогли! Жителям Сибири так же придется решится на смелые поступки. Во- первых, стать хозяевами всей территории мегаматерика. Во-вторых,  взять управление процессами на территории в свои руки. В третьих, договориться с Кремлем о распределении  прав и обязанностей. В четвёртых, призвать на помощь историю. Изучить подходы Столыпина и столыпинских переселенцев. А также мировой опыт накопленный в аналогичных природно-климатических условий. Решится и пройти весь путь будет не просто. Против выступят мощные силы: Центр, олигархи, многочисленные владельцы рудников, нефте-газодобыдчики и, принадлежавшие им СМИ  и всех те кто присосался, как клоп, к нашим сибирским недрам и наземным ресурсам.</p> <p>А в самые отчаянные тяжёлые моменты брать в руки книгу и вспоминать, какие тяжкие испытания преодолели первые переселенцы,  как сражались двое простых крестьян за светлое  будущее себя и своих детей. И как победили.</p> <p>В добрый путь!</p> leonidkislan:ejDTJnmnK2021-02-14T06:53:52.045Z2021-04-24T05:44:13.283Z

<img src="https://teletype.in/files/3e/43/3e439f80-fdd4-4be0-9343-f585ea830e81.png">22 июня 1941 года, было воскресенье, колхозники «Украинского трудовика» торговали в Минусинске салом, шерстью, коровьйм маслом, валенками, овечьими, выделанными шкурами и когда под вечер, по рядам продавцов пронеслось «война с немцами», сразу же собрали нераспроданные товары и, погоняя лошадей, преодолев 50-километровое расстояние, под утро добрались до родной деревни Куринка. Новость, естественно, всполошила жителей небольшого сибирского поселения, затерянного в степях Восточной Сибири. Горевать никто особенно не горевал, столь крепка была вера в силу Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА). Агитаторы, лекторы и инструкторы ВКП (б) сумели внушить труженикам села веру в то, что воевать придется «на чужой земле...

<h3>Каким образом узнала деревня о начале войны и как отреагировала</h3> <p>22 июня 1941 года, было воскресенье, колхозники «Украинского трудовика» торговали в Минусинске салом, шерстью, коровьйм маслом, валенками, овечьими, выделанными шкурами  и когда под вечер,  по рядам продавцов пронеслось «война с немцами», сразу же собрали нераспроданные товары  и,  погоняя лошадей, преодолев 50-километровое расстояние,  под утро  добрались до  родной деревни Куринка.  Новость, естественно,   всполошила   жителей небольшого сибирского  поселения, затерянного в степях Восточной Сибири.  Горевать никто особенно не горевал, столь  крепка  была вера в силу  Рабоче-Крестьянской  Красной Армии (РККА). Агитаторы, лекторы и инструкторы ВКП (б)  сумели внушить  труженикам села веру в то,  что   воевать придется «на чужой земле и малой кровью», «Красная Армия всех сильней», «наш бронепоезд стоит на запасном пути» и «броня крепка и танки наши быстры», «могучим ударом..». Больше гадали кого загребут в первую очередь,  кого-  во вторую и кого  не  заберут вообще. Первому пришла повестка старшему брату  Гриши Степе, и даже не повестка, он сам,  утром 23 июня, собрал в вещмешок, как  положено,  ложку, кружку, миску,  продуктов питания на трое суток (шмат сала, ломоть хлеба и десяток вареных яиц, большего при всем желании  бы и не нашлось) простился с родными, оставив жену Мотю на сносях и с трехлетней дочерью, потопал пешком, на ближайшую железнодорожную станцию, находящуюся за те же 50 километров.  Массово повестки военнообязанным в запасе  принесли в  конце июня.  Первую группу призывников отправляли всей деревней.</p> <p>Июньское солнце – жарило не на шутку. Люди жались к северной стороне клуба, в тенечек. Проводы как проводы: подвыпившие мужики, пригорюнившиеся женщины и, пытающаяся придать вид праздника, гармоника. Некоторые попытались сладить неизвестно какими судьбами проникшую в Богом забытую, но не большевиками, деревеньку, модную разухабистую песню:</p> <p>Три танкиста, три веселых друга,</p> <p>Экипаж машины боевой.</p> <p>Она особенно хорошо ложилась на голоса и басы распространенного в России немецкого музыкального инструмента. В обычные сборища так и тянуло подпеть, притопнуть, махнуть в такт рукой. На этот раз песня не получалась – народ не подхватывал. Гармонист не унимался, надеясь раззадорить народ, объединить. Голоса гармошки выводят плавно:</p> <p>Взвейтесь соколы орлами,</p> <p>Полно горе горевать,</p> <p>То ли дело под шатрами,</p> <p>В поле лагерем стоять.</p> <p>Но и дореволюционная мелодия не захватывала душу. Редкие запевалы смущенно замолкали, словно понимая - не к месту. Тревога, как  обычно, перед любым  расставанием, печалила лица людей.   Бывалые войны, успокаивали:  «пока  обучат…,  пока доедете…, война и закончится…». Гармоника все ж не успокаивалась. Раздалось всем знакомые:</p> <p>Как родная меня мать провожала.</p> <p>Так и вся моя родня набежала…</p> <p>Она как раз подходила к моменту и ее бы подхватили и гармонист бы заставил себя уважать, да подъехали повозки: три телеги, застеленные соломой для мягкости и один фургон, якобы под вещи новобранцев. Обычные телеги как нельзя лучше подходили для перевозки людей. Хочешь сиди свесив ноги и болтай с товарищами, а устал сидеть, спрыгни и шагай рядом, особенно в гору, помогая лошади, а если не в моготу, ложись на спину и разглядывай белые облака. Фургон предназначен вообще под перевозку сыпучих грузов – зерна, картофеля, подсолнечника, ранеток. С ним у куринцев плохие воспоминания. В этих деревянных ящиках, не так давно увозили раскулаченных, вместе с малолетними детьми, которые стояли, прощались и плакали. С фургона не выпрыгнешь, но и ехать в нем неудобно: стоять трудно, сидеть неудобно. На самом деле конюх, предусмотрительно наполнил ящики соломой, что бы, &quot;перебравшие&quot; новобранцы, не выпали по дороге, а солнце не нажгло бедолагам головы.</p> <p>Григорий Шпартун проронил:</p> <p>-теперяча колхозы распустят.</p> <p>В его голосе слышалась надежда. Окружающие дружно отозвались:</p> <p>-хорошо бы! </p> <p>Повздыхали, помечтали, проводили подводы до первой горочки &quot;Каменушка&quot; и вернулись к прерванным работам. Однако, не успели отойти от первых проводов, успокоится, а в контору вызывают и раздают повестки более старшим возрастам. Первыми большую беду почувствовали женщины. Новую группу новобранцев, уже провожали бабьйм воем, горестными вскрикиваниями, обильными слезами, без песен и гармошки. За ними реквизировали единственные колхозные «полуторку» и колесник. О событиях на фронте в деревне ничего не знали. Ни электричества, ни радио не было, а газеты приходили с большим опозданием. Но им веры мало, особенно после того, как они принялись воспевать колхозную жизнь. Новости получали от проезжающих и с базара. Проезжающие и рассказали, что И. Сталин выступал по радио и порадовал сообщением о том, что «лучшие немецкие дивизии разбиты, скоро войне конец». Вроде бы облегчение, время успокоится. А уже несут новые повестки, запасникам 1880 годов рождения, довольно пожилым и изработанным. В их числе и Николаю Филипповичу –Гришиному отцу, участнику первой ампиариалистической. Он еще в молодости прибыл в Сибирь в числе первых переселенцев с Харьковской области Украины потому и сохранил украинский говор:</p> <p>- война дело блятское, сынку. Чует мое сердце и тебя загребут. На войне главное выжить,- наставлял он Гришу. Деревня заметно опустела. О том, что Красная Армия всех сильней, почти никто не вспоминал. За женщинами тревога охватила правление колхоза. Забирают косарей и стогометчиков. Кому косить сено, метать зароды? Без сена и соломы зимой скотина передохнет. Не за горами уборка зерновых. И если к тому времени мужчин и технику не вернут, хлеб уйдет под снег!</p> <p>Гришу колхозные заботы и жизнь мало интересовала. Он горел фронтом. Все его мысли были там, где «могучий удар», танки, где интересно. «Война хорошо! Там настоящая жизнь! Как бы попасть, да пострелять из винтовки», - мечтал он. Впрочем так же грезили и его одногодки по всей стране.</p> <h3>Ура! Гриша едет на войну</h3> <p>Николай Филиппович, как вводу глядел, в  середине  июля  почтальон принес и вручил повестку Грише.  Неожиданно, ведь ему исполнилось семнадцать лет и, по- существовавшим  законам,  парубку оставалось  гулять на  гражданке почти   год.  Не бесполезный факт - из всех советских мужчин, родившихся в 1923 году, примерно 80 процентов не пережили войну<strong>.</strong>  Гриша родился в  следующем 1924 году,  из которого  осталось счастливцев  не меньший процент.  Его охватила радость - «ура!  Батя в прошлую   войну  повидал Украину, Румынию и Австрию и я  то же подивлюсь на мир. Главное что бы война   быстро  не закончилась. Переколошматят наши немчуру и вернут его с полпути назад, домой. Вот будет обидно».   Повестками осчастливили почти всех его годков, здраво рассуждая, &quot;пока обучаться, пока доедут, то да се, как раз исполнится 18 лет, накакого нарушения Закона нет&quot; Им так же колхоз  выделил, телеги, фургоны и доставил в пункт сбора, города Минусинск. Вопреки переживаниям его,  как и  тысячи  таких как он, а может и  миллионы, долго на призывном пункте не томили,   быстро рассортировали по командам и на следующий  же день посадили в железнодорожный состав,  и почти, без остановок  повезли  на  запад, только колеса отстукивали «тук-тук». Пора  открыть секрет,   по какой причине парубков забрали раньше положенного срока, и почему его  торопливо  везут на фронт.  В первую  неделю-две  войны наша кадровая армия, рассыпалась   под хорошо рассчитанными  и концентрированными ударами вермахта и войск СС. Небывалое количество бойцов и младших командиров добровольно отказалась сражаться за  Сталинский общественный строй-  бросали  винтовки, танки, пулеметы, орудия; уходили в леса; прятались в болотах;  сдавались в плен, а некоторые, предлагая немцам свою помощь, становились предателями. И у них были на это основания. В 1928 году  Иосиф  Джугашвили  стал резко сворачивать НЭП и конфисковать собственность торговцев, предпринимателей, банкиров, в том числе и  многочисленных ремесленников (бондарей, мельников, кузнецов, стекольщиков, плотников). Затем настала очередь справных хозяев (в транскрипции большевиков – кулаков и подкулачников),  у которых отбирали все имущество, а хозяев, вместе с детьми, высылали  из  обжитых места в неизвестность. Последовавшая индустриализация и отбор зерна привели к голодомору 1932-1933гг.  и гибели семи с половиной миллионов людей.  Параллельно проходились чистки  неугодных элементов  - инженеров, техников,  архитекторов, ученых.  Период Большого террора (1937г.), ознаменовался  арестами и расстрелами командного состава РККА и так же крестьян, ремесленников, рабочих. Таким образом, власть собственными руками создавала себе врагов. Все эти миллионы репрессированных  граждан СССР и их дети, оказались обиженными, обездоленными,  «враги народа» по Сталину, превратились  во врагов  режима Сталину. Сдаться  немцам в плен, бросить оружие, отказаться отдать свою жизнь за ненавистную власть в первые месяцы войны для них  не  считалось чем-то преступным. Тем более не так давно,  закончилась  Первая Мировая война. Некоторые побывали  в плену у  австрияков, немцев, ничего страшного с ними не произошло, вернулись  домой целехонькими.  Вермахт  еще  ни в какой стране  не продвигался с  угрожающе быстрой  скоростью и не  встречался с таким  огромным количеством  добровольно сдававшихся в плен, как в СССР.  По сути,  РККА потерпела катастрофу и  рассыпалась. По существу, ее не стало. В  почти безнадежной обстановке, Кремль ужесточил расправы: ввел заградотряды, отказался от признания  красноармейцев   военнопленными,  поощрил репрессии против семей,  пропавших без  вестей  бойцов  и принялся  гнать на фронт необученных,  не подготовленных и почти безоружных вчерашних рабочих и крестьян – молодых и старых, здоровых и больных, годных к службе и не годных. Новое «пушечное мясо»  в  спешке  доставляли   на фронт. Составы  из  Поволжья, Средней Азии,  Урала и Сибири  загружались людьми под завязку. Трагедия начала лета 1941 года усугублялась тем, что  наспех сколоченными подразделениями,  не затыкали дыры и свободные пространства перед наступающими войсками, не изматывали противника обороной,  не  зарывали их в землю (доты, дзоты, траншеи, окопы),  как  вынуждала обстановка.    Это было бы еще понятно и простительно.  Наши полководцы (И.Сталин, Г.Жуков, К. Ворошилов)  придумали контратаковать «зарвавшегося агрессора».  И  гнали вперед  прибывающие массы  в лобовые атаки,    как правило,  неподготовленные,   бесполезные, кровавые. Вот как описывал эти вылазки, непосредственный участник боевых действий Н. Никулин:</p> <p>— Атаковать! — звонит Хозяин из Кремля.</p> <p>— Атаковать! — телефонирует генерал из теплого кабинета.</p> <p>— Атаковать! — приказывает полковник из прочной землянки.</p> <p>И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали, все пристреляли и бьют, бьют, как в тире» (Н. Никулин. Воспоминания о войне). И это вторая  грандиозная  ошибка, высшей власти, за которую они то же, как и за репрессии,  не понесли  не только ответственности, но и осуждения. Это уже  давняя традиция Руси – простой тракторист сломает машину или рабочий опоздает на работу на десять минут,  их  наказывают, а высшее начальство, за самые чудовищные свои ошибки,  не несло и не несет ни каких наказаний и  даже порицаний.</p> <p>В такую мясорубку  или подобную везли переполненный состав новобранцев, а они даже и не догадывались. Выяснят печальную  судьбу  их потомки уже в следующем 21  веке.  Деревенские (в основном ) хлопцы развлекали себя  как могли: играли в карты, кушали сало, устраивали розыгрыши,  хохотали.  Гриша  приходил в восторг от непрерывного движения  Он не задумался над простыми вопросами где начнут учить военному делу?  Когда выдадут оружие и научат стрелять? Как  не  задумывался  и о том, что на фронте  придется   убивать и что  по нему будут стрелять,  и даже возможно убьют.  17- летний сибирский деревенский паренек  торопился  как можно скорее   увидеть  далекие  страны,  иных  людей и их жизнь -  «это же  так интересно» и  испытывал настоящий восторг от того,  как ему повезло.  Напряженная веселость перед незнакомым миром, не покидали его всю дорогу от сборного пункта в Минусинске,  станции Абакан, где их  массу пацанов, посадили в теплушки и за ночь доставили в Ачинск, а там, скоро подцепили  к  другому  составу и, под равномерный стук колес, почти  без остановок повезли дальше. Дюже любопытный призывник мало времени проводил за картами, не  отводил глаз от окна, в котором  проносились, невиданные им раньше  сплошной лес, многоэтажные  дома, паровозы, составы, разнообразные грузы на платформах, взбудораженные толпы людей.  Как они теснятся в многоэтажных коморках? Ни своего двора, ни скотины? И расспросить не у кого. Все из деревень.</p> <h3>Евлампий</h3> <p>Хорошо еще, что в Ачинске посадили городских. С ними необходимо скорешиться, разузнать по больше о городской жизни. Гришино внимание привлек паренек, среднего роста с редким именем, Евлампий, такой разбитной, острый на слово, наглый. На одной станции он пристал, как банный лист, к симпатичной барышне соседнего состава и выпросил у нее яблоко. На другой - на рынке выклянчил в буфете пачку махорки. Евлампий, не стесняясь, с одними торговался, других задирал, третьих привечал, угощая семечками или табачком. Деревенский хлопец почувствовал в мастеровом родственную душу. За время пути они сдружились: «Как мне повезло, с такими орлами, любому врагу хребет переломаем», - размышлял в ночи он. Евлампий показал ему любопытный ножик- складник. Если нажать на кнопку, из ручки выскакивало большое лезвие. Он пояснил:</p> <p>-Ачинск городишка бандитский. Без ножа нельзя.</p> <p>Евлампий досконально отвечал на расспросы любознательного паренька и сошелся с новобранцами из соседних вагонов.   По ночам, какие то шустрики  шуровали по вагону и Евлампий распорядился дежурить по очереди, что бы  не  быть обобранным. На одной станции в вагон подали несколько винтовок -  все же  сообразила  чъя- то умная голова.  Нашлись знатоки, которые учили разбирать и собирать  оружие,  смазывать, заряжать, целится. Недавние крестьяне  сожалели, что патронов не подкинули и   пострелять на ходу не удается.   Гриша   брал в руки винтовку, прислушивался к рассказам   бывалых и   напряженность и  холодок    в груди росли. И в то же время приободрялся: « разве могли такие хлопцы, как Евлампий не бить фашиста? Они же поведут и нас за собой. И я пойду, не раздумывая».</p> <p><strong>Новосибирск - &quot;город городов&quot;</strong></p> <p>В вагоне поговаривали о том, что в Новосибирске задержат,  что бы учить ратному делу. А их всех потрясло своей громадностью   здание новосибирского вокзала,  изумил  фонтан, каменные многоэтажные здания, многолюдность и  озадачили многочисленные люди в форме с  винтовками. Новосибирск произвел впечатление не только на деревенских, но и на призывников из районов, городов и городков. И да же бывалые, такие как Евлампий, не скрывая растерянности, рассматривали фундаментальные здания. Кто-то даже восхищенно выразился «Новосибирск – город городов». В главном городе Сибири,  их высадили,  отвели в баню, подстригли  и  выдали солдатскую форму: пилотки, шинели, котомки.  И вот они уже, как будто настоящие  солдаты РККА,   одинаковые, серые, без знаков различия, только без оружия.  Чудо- богатыри! Все, ребята, жалели о том, что их не провели по улицам Новосибирска, не показали достопримечательности: асфальт, бетонные тротуары, большие универмаги, шикарные театры и кинотеатры, высотные дома, трамваи и так далее. Новосибирск покидали с сожалением. И в то же время, хотелось двигаться вперед, быстрее попасть на фронт. Поглядеть на войну собственными глазами, пострелять, совершить подвиг. А что такое подвиг? Не важно. Главное совершить. Напряженность и радостное возбуждение не покидало организм весь оставшийся  путь. Наш призывник,  не переставая глядеть в окно, торжествовал: «Как хорошо, что война. А так бы  жил в степи и ничего бы этого не видел. В  колхозе одно и то же. Весной сади картошку, сей пшеницу, осенью- рой картошку, хлеб убирай. Зимой,  молотьба. Из развлечений  - посиделки, лапта,  лазание по чужим огородам,  разыгрывание девок. А тут  разнообразие, жизнь бьёт ключом. Ну, когда бы я увидел настоящий город! Взглянешь на крышу, кепки с головы падает. Будет о чем домой написать».</p> <p><strong>Прибытие на фронт</strong></p> <p>Начальство так же волновалось и поторапливолось, что бы новобранцы, не остались без подвигов, спешно подогнало вагоны, и состав, через станции, полустанки, городишки, помчался в неведомую даль.  Катили долго.  И когда, колеса перестали выстукивать, поднадоевшее «тук-тук»,  всех  высадили, сразу же  построили  в колонну и повели   по  мало заметной колее,   вдоль редкого кустарника и бесчисленных  озер, больше похожих на лужи. Шли споро, радуясь возможности размять ноги,  с песней: «Броня крепка и танки наши быстры». Попадись враг на дороге – разнесли бы в пух и прах.   Через некоторое время впереди  показалась небольшая группа людей. Подошли – ближе. Оказались-  военные, которые их нетерпеливо поджидали. Все обратили внимание на  канаву, волнистой линией уходящей вдаль. Кое- где в канаве  просматривались редкие   силуэты бойцов,  лениво копавших землю и, с любопытством,  кидающих взгляды  на прибывших. Знающие подсказали- «роют окопчики-голубчики». Местность поросла редким кустарником, впереди полоса широкого поля, а за ним более плотный лес. На поле неясно проглядывались какие-то многочисленные серовато-зеленые кучки. У Гриши еще возникла шальная мысль: «отара овец на отдыхе. Правда, какая-то не наша, не сибирская. Не дружные. Наши сбиваются в кучу и дремлют, а эти развалились по разным кучкам: где по больше, где поменьше, а есть и по одной. Вот бы в котел…».</p> <h3>Передовая</h3> <p>На войне все делается быстро.  Пополнение, выстроили в линию, в середину четким шагов вышел  начальник  состава и   доложил другому начальнику о том, что  такая -то часть прибыла и ждет дальнейших указаний.   Тот  негромким  голосом  обратился к строю:</p> <p>-бойцы- вы на передовой. Вас скоро  накормят, выдадут оружие. А пока осваивайтесь, отдыхайте.</p> <p>Голос у  местного начальника  охрипший, но властный, даже угрожающий. С таким не пошутишь.  Парни  разбились на группы, некоторые подошли к свежевырытому  «голубчику», и со знанием дела осматривали.   Через некоторое время раздался гул мотора и вскоре подкатила легковушка. Из нее выпрыгнул, лихой парень с автоматом на груди, и открыл заднюю дверцу. А к  машине уже  со всех ног  устремились местные командиры. Бойцы  не сводили глаз с  внезапно возникшей суматохе среди офицеров.   Из кабины   показался   худощавый человек, весь  опоясанный ремнями, с биноклем на шее.  Он  расстегнул  ширинку галифе, облегченно помочился, затем подал каждому подошедшему руку.  О чем они беседовали солдаты не слышали. Поговорив, группа командиров двинулась  вдоль  «окопчика-голубчика», причем главный  иногда прикладывал к глазам бинокль, осматривая местность, остальные почтительно держались сзади.  Когда проходили недалеко от Гриши,  до слуха донесся знакомый хриплый голос:</p> <p>- откуда, мать твою так,  таких дубин    присылают. Это что за бойцы!  Мать твою так, пере так. Как с ними воевать! Простой окоп вырыть не могут, хоть всех расстреливай…<br /> Легковушечник  же, усмехался  и  даже не кивал головой.  А  когда  раскрыл  рот, местный сразу же замолчал:</p> <p>- ето  называется  окопы! Как свинья рылом,-  раздался командирский рык, -  дерн  же отдельно, землю бросать в сторону врага, бруствер, дерном замаскировать, вас самих надо расстрелять…,  - сопровождающие его  люди   согласно кивали головами,… -а  это, это что за чудо? - указывал пальцем командир, …- окоп, позади дерева, а как стрелять? Х…. вояки!  Дерево ж загородит сектор обстрела.  Почему не подсказали  бойцам? Ну,  кретины,  ну, как воевать с малограмотными офицерами?- голос его  звучал уже вымученно и даже жалобно.</p> <p>Главный командир и окружающая его толпа  командиров поменьше рангом,  прошествовали мимо и скрылись за  бугром, ругань и маты стихли.   Легковушка  покатила следом.  В голове возникло сравнение -«как у нас в колхозе. Ругань,  матерщина, угрозы.  Даже хуже чем в колхозе, там хоть не  грозятся расстрелом. Так дело не пойдет».  И впервые,   на передовой,  Гришу  покинуло бодрое настроение.  Евлампий же подмигнул:</p> <p>- не горюй. Весь народ из одних ворот.</p> <p>Пришлось высказать недоумение:</p> <p>- командиры, а грызутся, как собаки, а какое у них звание, какие чины, не понять.</p> <p>Евлампий вздохнул:</p> <p>-а какая разница. Матерятся и ругаются все люди одинаково. Даже комбриги и комкоры. Начальник и есть начальник.  Потом разузнаем, как их отличать. Чует мое сердце, дело наше табак,- он достал из кармана ножик- складник и протянул его Грише, - бери, тебе пригодится. А я себе добуду, не переживай.</p> <p>Таким образом, Гриша,  раньше  положенных лет, оказался не просто на фронте, а на передовой. И не за границей, а в  родной болотистой местности, заросшей редким кустарником.   К тому же необученный и невооруженный. И первое, что он услышал от отцов - командиров – брань и   сквернословие.</p> <p>Не успели сибиряки  осмотреться, как следует, обжиться  и задать вопросы местным солдатам, как   подъехала подвода, с нее соскочили  три бойца: один отсчитывал раз, два, три; второй, каждому  третьему  совал в руки   винтовку, третий – бумажную коробку с патронами. Бойцы работали синхронно и сноровисто. Сразу видно, что наторели.  Винтовок на телеге много, но  желающих взять в руки оружие гораздо больше. Гриши, как и большинству,  ружьйшка не досталась. Он быстро смикитил «и хорошо, легче шагать». Пока получали оружие, разнесся  аппетитный  запах съестного. Подъехала  другая  подвода, командир скомандовал «вольно! Для приема пищи, направо».  Солдаты порядком проголодались, потому команду выполнили не умело, но быстро. Два других  бойца, один в белом фартуке,  то же  работали споро: один  выдавал котелок, другой черпаком в  него   из огромного котла подливал  пахучую густую жижу. Ложки, раздали еще в Новосибирске. Раздались довольные голоса:</p> <p>- хорошо в Красной Армии!  Как отработано! Недаром называется Рабоче-Крестьянская.</p> <p>- да, заботятся  о людях.</p> <p>- война войной, а обед по расписанию.</p> <p>Хорошо - то хорошо, но котелков и супа то же  на всех  не хватило. Новобранцы расположились,  как кому в голову взбредет. Одни хлебали  из  одного котелка  вдвоем, другие,  выбрав траву погуще, разместились на  солнышке и доедали домашние харчи, а третьй, расстелив шинели, наоборот, прятались в тень и сложились в складчину. Никто об опасности не помышлял, командиры же не предупреждали. Вкушали  дружно и  весело,  посмеиваясь над то ли жидкой кашей, то ли над  густым супом:</p> <p>- дома такую бурду свиньям не дают.</p> <p>- Боец не свинья, не на откорме.</p> <p>- Экономят, и суп, и каша в одной посуде.<br /> Мимо проходил запыленный,   худой  человек в гимнастерке,  туго перетянутой в поясе широким ремнем, на котором висела кобура.   Евлампий набрался смелости:</p> <p>-дяденька! А мне винтовки не досталось. Что делать? – его голосок  звучал задиристо, насмешливо.</p> <p>- Дубина деревенская!-  закричал натружено – человек  с пистолетом, -  в  армии нет дяденек. Товарищ старший лейтенант, понял! Оружие добудешь в бою!</p> <p>Гриша, стараясь поддержать товарища то же проявил любопытство:</p> <p> немецкий автомат?</p> <p> Лейтенант пронзил его взглядом и   зло  проронил:</p> <p>-  соображай башкой, чего гутаришь,  балда! К немецкому оружию надо патроны. А игде их брать! Да и свои перепутають, примуть за немца  - пристрелють.  Откуда вас, балдыков,  берут? - и прошествовал дальше.</p> <p><strong>Атака</strong></p> <p>У  счастливчиков пища еще даже не переварилась, жирок не завязался,  как вдруг  раздался гром ружейных  выстрелов, незнакомый свист,  треск  кустарника.  Хотя  подобные  звуки,  многие   слышали впервые, а сообразили, что они  - смертельная опасность.  Инстинкт сработал мгновенно.  Вновь прибывшие,   шустро рассыпались кто куда смог: за деревья, в ямки и ложбины. Большинство мгновенно оказалось в окопчиках. Как только начали свистеть пули (а за что еще можно принять посвистывание), ребята сразу же сникли, куда девался бравый вид, желание надавать невидимому врагу, постоять за Родину. Когда прижмет, патриотизм улетучивается, срабатывает инстинк самосахранения. Самый большой патриот Демьян-Бедный улепетывал из Москвы в октябре 1941 году, Чего уж спрашивать с простого народа? Лежали, гадали «Кто стреляет? Наши или немцы? Откуда бьют? Из чего?».  Размышлять  долго не  позволили.  Откуда- то  возникли  командиры   и,  принялись   выковыривать  солдат из укрытий, материть, пинать, выстраивать в линию.  В первую линию ставили вооруженных, во-вторую и третью -остальных, то есть безоружных. Некоторое время стояли,  ждали, неизвестно чего,  пока вверх не взмыла ракета.   Тотчас  раздались крики:</p> <p>-в атаку, мать  вашу…», «кто останется на месте   получит пулю»,  «вперед!»  и даже «с Богом! Хлопчики».</p> <p>Толпа несмело  сдвинулась с места и медленно подалась вперед. Вначале переступали ногами несмело, затем топот ног усилился. Вскоре  бег  захватил всех до одного,  послышались хрипы, как у загнанных лошадей. И чем быстрее бежали, тем громче топот, слышнее хрипы,  смелее и радостнее на душе. Куда же бежали и зачем мало кто  задумывался. Команда &quot;вперед&quot; -  выполняй не рассуждая. Но как только  оказались на открытом месте, шум и треск выстрелов  резко усилился: солдаты начали вскрикивать,  падать, на одежде  упавших  выступали пятна крови. Передние ряды  замешкались, в растерянности принялись оглядываться,  задние на них напирали, так   как  их, в свою очередь, толкали и ругали командиры с наганами.  А  выстрелы и  огонь сеяли смерть.  Солдатики   валились, словно, снопы от ветра. Только что настроение было боевое, а когда начали свистеть пули и падать люди, от него не осталось и следа. Никто даже не пытался выкрикнуть «За Родину!» или «Ура! Вперед!» или другой лозунг, коих на придумали достаточно. Храбрость куда-то мгновенно испарилась, ее место заняла надежда- мольба «о, Господи! Хоть бы не в меня», «хотя бы мимо», «Мамочка моя, помоги, спаси, так хочется жить!». Просьбы к Богу вытеснили, все остальное, суетное, мелочное. Гриша то же испугался, мало что соображал, хотя хладнокровие его не покинуло, он страстно надеялся, что выживет, что пуля пролетит мимо и он не вскрикнет и не упадет. Бежал он,  находясь как бы в полусне, стараясь сжаться, уменьшится и,  мало что  замечая. Последняя здравая мысль в голове: «так вот она какая настоящая война,  похожая на  кино «Чапаев», но страшнее  и он то же в любую секунду  упадет, тоненькая ткань шинели не прикроет, не защитит от   малюсенького невидимого кусочка свинца.  Сзади доносилось   «ура!», потом еще «ура-а» и еще  «ура-а-а»!,- хриплые голоса командиров, как бы приглашали, нет, приказывали подкрепить призыв своим голосом.  А Гриша  молчал, он каким- то звериным, глубоко спрятанным в веках, понимал, что кричать плохо,   привлекается излишнее внимание противника  и что крик бесполезен,   это как если бы   на озере тонуть и  призывать к пустому берегу  «спасите!». «Нет уж, лучше поберечь силы и меньше хлебнуть   воды&quot;. Вдруг он уткнулся в спину впереди бегущего. На счастье убийственные выстрелы  внезапно оборвались.  До слуха растерянного  вчерашнего деревенского парубка  донеслись  знакомые  осипшие голоса:</p> <p>-назад,  все назад, отступаем.</p> <p>«Ого! Так вот почему немцы перестали стрелять.   Сделали свое дело и могут передохнуть. Нет,  так не воюют», - мелькнула здравая мысль и пропала. Через некоторое время, сознание прояснялось.  В глаза бросились трупы, много убитых,   они - повсюду, некоторые лежат друг на друге. С разорванными животами, оторванными конечностями, изуродованными лицами и вообще непонятные кучки человеческого мяса, перемешанного с шинелями. «Как же я их не видел раньше?  Мы же на них наступали ногами? А-а, я их принял за овец!&quot;. От некоторых доносились просьбы:</p> <p>-братишки, воды!</p> <p>-перевяжите,  хлопцы, кровище хлещет!</p> <p>- хлопчик, пособи, не бросай.</p> <p>Он нагнулся к  пожилому  солдату, что бы  помочь приподняться и мгновенно получил пинок:</p> <p>- не задерживайся.  Хитришь, сволочь! В плен задумал сдаться!   Пристрелю как собаку, – голос злой.</p> <p>Гриша знал, что такое плен. Тятя  был в плену, правда, не в немецком, а в австрийском. Но ничего- вернулся в 1918 году. Однако, Гриша  и не  помышлял о плене, да никто и не предлагал.</p> <p>-Дык,  раненный, не бросать же – пролепетал в оправдание  Гриша.</p> <p>-Не тваво ума дело.  Подберут, кому положено.</p> <p>Когда  сознание в конец прояснилось,  Гришу начало трясти.</p> <p>Он брел и до ушей доносились голоса сзади:</p> <p>- гоним, людей, как скот на убой. Поры бы одуматься.</p> <p>Ему отвечал точно такой же усталые и немного безразличный голос:</p> <p>- молчи. Пришьют неверие в силу РККА, паникерские настроения и шлепнут.</p> <p>А первый голос опять ныл:</p> <p>-идем, немцы нас примут. Давай сдадимся в плен.</p> <p>Ему в ответ</p> <p>-плен, плен. А о детях подумал! О жене! Мы в плену выживем, а они? Их не пожалеют, уморят голодом. Знаешь Яшка. Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал. Забудем. До добра такие разговоры не доведут.</p> <p>«Вот это, да! Вот о чем толкуют офицеры между собой», - мгновенно промелькнуло в Гришиной голове, промелькнуло и спряталась, что бы в определенный момент, возникнуть. Сейчас не до того, так в одно ухо входило, в другое выходило. Инстинкт подсказал не оглядываться. Соображая, что речь не для его ушей, он остановил взгляд на винтовке. Новенькая, с блестящим штыком и свежим ремнем, она валялась на земле, рядом с лежащим на животе человеком в шинели. «Не пропадать же добру», - по крестьянской привычке нагнулся и поднял оружие. Тяжелое и холодное оно погасило дрожь в руках и придало уверенности. И сразу же его пронзила другая мысль: «а ведь прав был кто-то в деревне, когда сказал – война дело блядское. Блядское и есть». Он подобрал так же и еще одну винтовку и положив,   первую под-подмышку, вторую -  на плечо, как вилы и стараясь выглядеть браво,  в составе небольшой группы, возвращался  обратно.  По ним не стреляли, благородно давали пожить.  Около «окопчика- голубчика»  - свежее «пушечное мясо»:  в куртках,  фуфайках, редко в шинелях,  без оружия, словно крестьяне на полевом стане.  О том, что  они бойцы Красной Армии можно определить  по редким звездочкам на козырьке шапок.   Звездочки  неправильной формы, бесцветные,  вырезанные из консервной банки.  Мелькнула мысль «кто их надоумил?». А  новенькие еще не освоившиеся, мало что соображающие,  запуганные командирами с пистолетами, увидев,  его с двумя винтовками,  весело загоготали:</p> <p>-ой, умора, братцы! Аника –войн.  Два ружья (именно так, не винтовки, а ружья), а стрелять то и не умеет. Ха-ха-ха…</p> <h3>Производство в командиры</h3> <p>Гриша не обиделся,  смеются – хорошо. Организм требовал разрядки, смех   без причины не  признак дурачины.  Скорее наоборот. Он снял   винтовку, ту, что лежала на плече и принялся  водить ею, словно косой. Хохот усилился.   Гриша  сам заулыбался, его  взгляд привлек внимание щуплый новобранец, на вид лет девятнадцати,  в замасленной и рваной фуфайчонке,  в непонятной,  из-за пыли и грязи,   обуви   то ли  лаптях, то ли обмотках.  «Значит,  дома его на войну снаряжали по принципу,  одевай рванье – в армии выдадут  новое,  наш крестьянин» -  сообразил Гриша и протянул    винтовку:</p> <p>- дарю.   Бей, гада, фашиста!</p> <p>Новобранец с радостью  принял оружие и принялся его рассматривать, забыв  промолвить «спасибо». В этот момент  к ним подошло несколько    человек в добротной военной форме.  Фуражки,  перекрещенные ремни на  спине,  кобуры, а у одного из них даже  бинокль,  указывали,  что они командиры, высокого уровня. Владельца бинокля  привлек Гришин широкий жест и он спросил охрипшим голосом:</p> <p>-сколько воюешь,  боец?</p> <p> Такое обращение не могло не понравится и потому он громко ответил:</p> <p>-первый день, товарищ старший начальник.</p> <p>- В атаку  уже ходил?</p> <p>Для уже совсем вошедшего в норму сознания дошло, что он ходил в атаку. Но какая-то она оказалась корявая, не картинная<strong>.</strong></p> <p>Командир   ответил сам:</p> <p>- ходил, значит  уже опытный вояка. Сколько классов образования?</p> <p>- Семь, - стараясь  не  пасовать, бодро доложил Гриша.</p> <p>- А фамилия, как?</p> <p> Пришлось почти прокричать свою фамилию. Начальнику видно  она  показалась непривычной, он согнулся дугой,  стараясь перебить кашель, и    выдавил из себя:</p> <p>-солдаты! Вот ваш  командир отделения. Фамилию слышали,  опытный боец,  грамотный.   В атаку ходил. Все что он  прикажет  выполнять без разговоров, иначе расстрел. Ясно!</p> <p>Для уже совсем вошедшего в норму сознания дошло, что он ходил в атаку. Но какая-то она оказалась корявая, не картинная<strong>.</strong></p> <p>Затем, обращаясь уже к новоиспеченному командиру, указал на  невысокого,  кряжистого   военного:</p> <p>-а это твой  взводный, лейтенант. Фамилию узнаешь позже - далее   повторил слышанную всеми фразу, - его приказы выполнять без рассуждений. Иначе расстрел. Ясно! - и прошествовал дальше. Так, неожиданно и просто, солдат-парубок вошел в командный состав, правда в самый младший. После убытия командира окружающие, должны были броситься, как водится, к Грише с поздравлениями «повезло!», «чем не командир», «к концу войны в генералы выйдешь», «с тебя причитается». Однако, ситуация покатилась по иному сценарию. Вновь прибывшие, так же как и они несколько часов назад, принялись задавать  вопросы собственным командирам. И опять в ответ  ругань, матерки, угрозы.  И Гриша крестьянским нутром  определил, что у этих охрипших от крика, измученных, размахивающих пистолетами, одетым в форму из добротной ткани, отцов-командиров не ладилось. И свою злобу, неумение они вымещали на солдатах.«Ну, явно не ладилось. И потому лучше молчать,   не возникать, не лесть с расспросами, влепят пулю  без зазрения совести. Для чего им в руки Сталин вложил пистолет? Не для немца же. До них только из винтовки дострельнишь. И ничего ему за расстрел не будет. Так что слушайся и повинуйся», - хладнокровно рассудил деревенский паренек, - что за армия? только и слышишь «расстрелять», «расстрелять». Так  немца не победить». И он, что бы поделится сомнениями, перекинуться парой слов, принялся   разыскивать глазами  дружка. Но не только   Евлампия,  а кого бы из знакомых по вагону не увидел. «Неужели полегли. Такие веселые, дружные! Быть не может. Позднее пройдусь вдоль «голубчика», разыщу, такого друга терять ни как нельзя. Драгоценный нож не пожалел», - расстроился Гриша.</p> <p>Вновь из соседнего лесочка, выкатила знакомая телега с шустрыми солдатиками, раздали винтовки, затем подвода (и не подвода, а полевая кухня, но новоиспеченный командир Гриша  еще  не знал), с  уже знакомыми поварами. Покушали. Похвалили  РККА.   Все шло к тому, что  их опять  погонят на немцев.</p> <p>«Хорошо им, сидят в окопах,    постреляют, отведут душу, передохнут и снова  за работу.  По  ним не палят, пули не свистят, раненные не  стонут»,  - позавидовал Гриша.  В отличие от первого раза он представлял,  ближайшее будущее  и   становилось страшновато,    сердце усиленно гоняло кровь, лицо пунцовело, на лбу  выступили капли пота. Кряжистый командир усмехнулся:</p> <p>- не ешь! Правильно делаешь. Ранят в живот, больше шансов выжить.</p> <p>«В первый раз не добежали,  так и второй не добежим.  Это не война.    Это самое настоящее блятство», -  припомнилось слово тяти. Предчувствие не обмануло.</p> <h3>Ранение</h3> <p>Охрипшие офицеры, грубовато и напористо, принялись, вновь прибывших и уцелевших, выстраивать в цепь. Грише полагалось занять место в задней шеренге, однако, командирское звание на лбу не пишется, а винтовка в руках налицо, и его вытолкали в переднюю цепь. При виде отрытого пространства, массы трупов, Гриша почувствовал холодок в груди. «Тогда повезло, сейчас укокошат за милу душу. Будь она проклята это винтовка и зачем я ее подбирал». В то же время тяжесть и холод металла, как и любому мужчине, придали уверенности и он шагнул вперед. Человечество воюет изначально и за несколько тысяч лет накопило столько знаний и опыта, что военное дело превратило в профессию. Десять профессиональных вояк, могут совладать с сотней не обученных. Подготовка новобранцев превратилось в неотъемлемую часть повышения боеспособности армии. Та страна, которая потратила больше времени и средств на обучение, та и теряет меньше своих сыновей. Другого не дано. Не мужество и отвага, не лозунги и призывы, не угрозы и расстрелы, а именно профессионализм военнослужащих. Гришу, как и других крестьянских парней, не обучили и даже теоретически не рассказали, как идти цепью и выдерживать направление, как каждому отделению держать свой ориентир, что бы не сбиваться в толпу. Их хотя бы пару раз, прогнали по полю в учебную атаку и уже потери в разы были бы меньшие. Но ведь не научили, не подсказали. И противник порезвился. Массу народа положили ни за понюх табаку. Об этих боях лета 1941 года, историки напишут и правду, и кривду. Теоретики, типа А. Исаева, расскажут о больших потерях и поставят свой вердикт – &quot;они погибли, но внесли свой вклад в будущую Победу. Они задержали немцев, не дали им шагать свободно по нашей земле, уничтожили часть живой силы. Ценой своей жизни, дали возможность подготовить резервы&quot;. Ну разве не чепуха! Каких немцев Гриша и его товарищи задержали? Кому дали подготовиться? Их положили в спешке и в страхе.</p> <p>Другие, типа гнусного В. Мединского, напишут еще надменнее, что в 1941- 1942 годах, наша армия училась воевать. А научившись уже напоминала хорошо сработанный механизм и чесала фашистов в хвост и гриву. Как научились воевать, если почти всех положили в землю? Что за новый вид учебы! И как чесали вермахт, если потери Красной Армии в конце войны, превышали (и намного) потери противника! Вольно или невольно те и другие оправдывают высшие власти, генералитет и таким, образом предают погибших и подготавливают будущие поражения. Причем и те и эти умолчат об отсутствии стимулов у солдат воевать, и об огромном количестве добровольно сдавшихся в плен, и о «винтовку добудешь в бою» и о прочих преступлениях «власть имущих» во главе со Сталиным. Наш герой бы точно погиб, но что- то у  противника сбилось, что- то пошло не так, а может, наоборот,     они  изменили  способ убийства на более результативный и это изменение    продлило  фронтовую жизнь  Гриши. Он даже постарался навести дуло в сторону врага и нажать на курок, но раздался выстрел или нет, не помнит. Огоньки выстрелов  внезапно потухли, пули  перестали жужжать.   Из нашей стороны  то же не стреляли. Да и каким образов из винтовки  на бегу   выстрелить?  Да еще прицельно!  Без навыка никак не возможно. Установилась тишина. Таинственная и страшная. Даже командиры перестали кричать «вперед!». Только  вздохи и  хриплые  выдохи из легких. В голове Гриши мелькнула спасительная  мысль – «струсили –драпанули.  Умницы командиры!  Применили психологическую атаку!»,  как раздался свист и взрыв,   земля  полетела  вверх. Потом еще свист и взрыв и еще.  В воздух летели комья земли, палки,  люди. А Гриша бежал,  бежал пока сбоку, близко не раздался очередной взрыв, его подбросило вверх и…  дальше темнота. Так погибают  солдаты. Миллионы простых солдат. Он не знал,  да и не мог знать о том, что   фрицы, отбив несколько атак русских, просчитали  ход дальнейших действий, заранее   подвезли минометы, которые   и перемешали  с землей атакующих.   Немцы воевать умели.</p> <p>Итак,   за один день на передовой Гриша  один раз покушал, два раза сходил в атаку. Потерял (по-видимому)  хорошего друга,  вышел в командиры, возможно ни разу не выстрел, оказался подброшенным  вверх страшной силой и   обрушенным снова на землю.</p> <h3>Борьба за жизнь - начало</h3> <p> Новоиспеченный командир (хотя и без лычек) Красной Армии,  оказался живучим.   Его   не убило, а ранило и оглушило.     Через неизвестно какое время   парубок- боец начал   медленно   приходить в сознание. Вначале в голове  возник    монотонный и  низкий звук,  потом звук    стих, темнота не проходила,   а  в мыслях появились  уместные  вопросы: «где я? Что со мной?».   И  мгновенное просветление -  « нас гнали в атаку, я оглушен взрывом… и, радостное, -…я  жив». Чуть позднее  пришло осознание  в  том, что   тело его  распластано по земле,   рот чем-то забит, и пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже головой,  он не в силах.  Глазами,  вернее зрачками, насколько     можно,    поводил  по сторонам.    Тот же кустарник,   тела людей в разных позах, кое-где  безобразные  части  человеческих органов.  До слуха донеслись жалостливые, просящие человеческие голоса: «помогите»,  «мама», «боженька умилостивись»,   «ой-больно» и просто «братцы, братцы», а совсем    рядышком  тоненький, болезненный голос   просил «пить,… пить…». Именно жаждущий заинтересовал приходящего в себя оглушенного: «у кого он просит воды?  У санитара,  у товарища?     Хорошо, значит рядом люди.   Надо обратить на себя внимание  -   пошевелить чем ни будь, выдавить из себя звук, дать знать  о живой душе&quot;.      Он открыл рот, но вместо звука из него повалились   комочки земли,  тело  пулей пронзило острая боль   и  он  потерял сознание. Очнувшись,     услышал    ту же просьбу «пить…, пить».   Здравый смысл, подсказал, что  ни санитаров, ни просто людей вокруг нет.  Иначе давно бы  напоили.   Боец  в забытьи.  &quot; Я  понапрасну потратил силы, пытаясь  привлечь   внимание.    В реальности  два варианта на спасение: надеяться и ждать или выбираться самостоятельно&quot;. Так молодой и неопытный &quot;фронтовик&quot; начал личную борьбу за выживание.</p> <h3>Шутник и аспид</h3> <p>Пора  плотнее познакомится с бойцом, который  бросил вызов смерти,  на покинутом поле брани. Гриша, появился на свет в  многодетной крестьянской семье.  Его можно считать   обычным деревенским пареньком, если бы природа не наградила  его    прекрасной памятью, умением  проводить в уме  все четыре  арифметические действия с двухзначными цифрами (складывать, отнимать, умножать и делить), логикой,   изобретательностью и… каллиграфическим подчерком, редкостным даром. Эти способности  беспощадно эксплуатировались: учителя знали, что стоит ему прочитать пару раз стихотворение и запомнить и потому  на концертах в клубе  Грише  поручали  декламировать длинные стихи. И  были спокойны -   прочтет  самое сложное стихотворение без запинки (не знаю почему, но тот чтец считался  достойным, который  ни разу не запнулся), хотя монотонно, без пауз и выразительности; учетчик,  упрашивал  помощи при расчете объемов зародов, в «закрытии» нарядов; продавец магазина,  приглашал  для составления отчета, так что бы все цифры по столбцам и строкам сходились до копеечки.    Буквы у него выходили ровненькими, мелкими,  читабельными, не надо перепечатывать на машинке, которой, кстати, в колхозе не было. Сам председатель  «ломал шапку», перед Николаем Филипповичем:</p> <p>- отправь своего мальца в контору, пусть поможет  счетоводу составить  баланс и  сочинить бумагу в район, совсем запутался, бедолага.</p> <p> Лучший ученик мог бы выйти в профессора (его так и иногда подкалывали « профессор») или даже академиком, да только в 1940 году тов. И. Сталин ввел плату на обучение в 8-10 классах. Размер - 150 руб. в год. Для колхозника, который трудился не за деньги, а за &quot;палочки&quot;, сумма неподъемная. Тятя посоветовался с мамой и вынес короткий вердикт:</p> <p>-сынку! В колхозе быкам хвосты крутить грамота не треба.</p> <p>И после 7- лет обучения Гриша, как и его одногодки, пополнил трудовые ресурсы колхоза. Если бы он имел 8- лет и больше обучения, его, возможно, определили бы в привилегированные части (артиллеристы, связисты, летчики, танкисты), а так, как всех крестьянских парней направили в самый дешевый, опасный и массовый вид войск – пехоту. О его выходках и  проказах  судачили в конторе, перед разнарядкой, на полевом стане во время обеда, на зернотоке,  на лавочках старики и старушки. Шутили в деревне по-разному.  Часто вместо розыгрышей - издевательство, вместо шутки - унижение. Например,  Кривенко Сашка надел на гирю футбольную покрышку, договорился с таким же обалдуем Васей Черешней, подкараулили момент, когда в проулок въедет парубок на фургоне и разыграли спектакль с одиннадцатиметровым.  Хлопчика охватывает азарт, он  выпрыгивает  из  фургона и упрашивает:  «парни, дайте мне пробить, я забью». Ему милостиво разрешают. Он с разгона и ударил голой ногой по скрытой гире. Два месяца ходил хромая. А обалдуи  ржали  от души. Или  в  выходную трубу печи,  набросают кирпичей, а еще хлеще живую кошку.  Если кирпичи - печка дымит,  семья задыхается, если кошку -  из  печи дикий писк.  Хозяева -  в панике, а шутники опять хохочут, за животы хватаются. У Гриши и его подельников розыгрыши  с фантазией.  Идут девки вечером по улице Балдохина, в белых кофточках, черных юбочках, с гармонистом под ручку, песни напевают. Взрослые отходят ко сну, прислушиваются «а ведь славно  спивают».   Вдруг из- за избы поднимается великан в белой рубашке, маленькой головой, на которой ярко светятся глаза. Девки с визгом разбегаются.  Это его проделка.  Он с товарищем Лоцким  Мишей соорудили крест. К перекладине прибили простыню. На верхнюю часть креста  прилепили свечу, на свечу надели огромную тыкву, в тыкве вырезали отверстия.  Если  зажечь свечу, да взять в руки крест, то ночью, колышущаяся  простынь (рубаха и горящие глаза) перепугают любого смельчака. Хотя ничего   сверхъестественного в шутке не было, во многих деревнях,  таким образом наводили на старых и малых страху парубки. Или зимой с ребятами, ночью, у  Сицких  перетащили треть зарода сена в стайку, и протрусили   след  от  огорода Сицких к огороду Ельчихи.  У нее,  в свою очередь,    сено   накидали в арбу и припрятали    за забором.  Сицкий вышел  задать корму, а треть стога то и нет.  Покликал соседа Васю Белаша.   Принялись   расследовать  кто стырил  коровий корм.   Обнаружили   следы на снегу.  Следы привели к Ельчихи. А та  сама, озабочена пропажей то же сена. Начинается ругань:</p> <p>-ты, всю ночь таскала наше сено!</p> <p>- Сами носили, а следы не  додумались изничтожить и попались.</p> <p>Как вдруг бежит Глаша  Сицкая, в любимой фуфаечке:</p> <p>-нашлось, нашлось наше сено!</p> <p>Чуть позднее нашлось и арба. Вся деревня со смеху умирала. Его шутки  частенько были  на грани фола,  потому  смертельных врагов  Гриша не нажил.</p> <p>И вот  наш шутник,  неподвижно лежит на земле лицом вниз с ничтожными шансами на спасение.</p> <h3><strong>Борьба за жизнь – продолжение</strong></h3> <p>Крестьянский ум подсказал ему, как действовать в данной ситуации.   Первое на первое   определить   – что с ним?  Целы ли руки и ноги? Ранен он или  оглушен? Течет кровь или  запеклась?  Второе -  установить, что  происходит вокруг?  Ждать  своих или немцев?  Или не ждать никого. Гриша  пошевелил пальцами правой ноги -  они отозвались. Хорошо.  Согнул ногу в колене - получилось. Прекрасно. Он повторил то же с другой ногой. И на ней шевелились пальцы и она сгибалась.  Значит ноги целы, даже боли нет. «Ногами я уйду куда хочешь». А как с руками?  Он скосил  зрачок  на правую руку и она цела. Пошевелил пальцами  - отозвались.  Другую руку  не видел.  Но  почувствовал  повыше локтя  - мокроту, холодность, при  шевелении боль.   Гриша  сделал невеселый вывод – его ранило в руку и сильно оглушило.  А так здоров. Уже ладненько. Правда, ныл затылок. Почему? Взорвалось впереди, слева. А причем тут затылок? Теперь вторая задача -  выяснить что вокруг. Но как? Голову не поднять.  По  стонам, понятно- на поле боя.  Выручать не кому, надежда на себя. Через рану в руке  потерял много крови.  От потери крови у него слабость и  самому ему не пройти ни шага, ни даже встать.  Отсюда третья задача, беречь энергию-меньше шевелиться,   не стонать, не призывать, а  ждать, ждать и надеяться.  Бойня свершилась, раненных много и обязательно кто- то придет на поле брани. Или свои - выручать, или немцы - добивать. Гриша  спасал себя, ни Родину, ни партию, ни Сталина. О них у него не возникло даже и мысли.   Не возникли мысли  и о Боге, которого пришлось бы  упрашивать: «Господь помоги! Господь, выручи!»  и тратить силы. А в общем-то, он  умирал, как  умирало большинство бойцов, но боролся, то  приходя в сознание, то  забываясь.  В минуты просветления,    как ни  напрягался,  не мог поднять головы, оглядеться.   При  каждой попытке  кровь выходила из него и он понимал, что с кровью уходит  и  жизнь. А жить хотелось. Простой деревенский паренек  призывал  себя как можно меньше  напрягаться, шевелиться  и просто лежать. И думать о хорошем. О маме, тяте, братьях Степе, Илье, Миши, о сестрах, Ульяне, Нюре, Нине.   Где воюет Степа? Жаль не вместе,  старший брат бы его нашел.   Он такой.  Не один раз приходил на выручку.   Схватились  как –то   куринские парни  в драку с  хлопцами из  соседнего села Новомихайловка. Последние  в большинстве,  принялись  теснить  куринцев.  Те отступили, а Гриша- по моложе - отстал и   его моментально  окружили. И попинали бы вволю.   Да им помешал брат Степа. Он  возвратился, прорвался в круг и они вдвоем, получая тумаки, пинки,   крича и  кусаясь, прорвались из окружения. «И здесь бы,   день и ночь,  обшаривал местность и  обязательно бы нашел. Он такой, он брата никогда не бросит. Эх, жаль Степы нет». А  то,  что  дивизию, где служил брат  перебрасывают   с фронта на фронт и она чешет фашистов в хвост и гриву  младший брат  знать не мог, как и куда попал тятя. От воспоминаний родных, стало  буд-то бы легче.   Как  если бы побывал у себя в деревне.   И он принял здравое решение  лежать и вспоминать   что ни будь  веселое, светлое, ободряюще.   На память пришла знаменитая шутка с коровой.</p> <h3>Корова на крыше</h3> <p>За полночь,  хлопцы часто возвращались с посиделок   и приметили, как   возле дома Мамаева Бориса тенью   бродит вокруг дома тощая коровенка,  одни ребра и щиплет траву. Им стало жалко животное. Кто- то даже произнес:</p> <p>- хозяин то же выискался. Издевается над животиной.   Ей, бедолаге,  ночью    отдохнуть бы, полежать, жвачку пожевать, а она пасется.</p> <p>Я сразу же предложил, проучить нерадивого  владельца парнокопытного – затащить корову на крышу. Выставить на  всеобщее обозрение. Постыдить  за ленивость. Товарищи поддержали. Крыша у Мамая  односкатная, с  небольшим уклоном.  Нижняя сторона не высоко от земли.     Втроём и придумали каким маневром заманить голодную животину на верх... Вспоминая,  он, то отчетливо слышал стоны, то ничего не слышал,  по-видимому, сам терял сознание.  Когда приходил в себя, отмечал   светло или темно.  Светло- день, темно-ночь.   С каждым разом, стоны и голоса   доносились реже и реже. И Гриша понимал –раненные-  отдавали богу душу. Настанет час и  он умрет. Иногда он слышал скрип телеги – по видимому,  рядом находилась деревня.  Жители  проезжали и никто не догадался наведаться на место боя.  А ведь сколько солдат  уже умерло, сколько изошло кровью?  Им бы первую помощь, их бы просто перевязать. Отлежались бы и сами дошли, доползли до людей.  Мы, деревенские, не гордые, живучие, к трудностям привыкшие. И  мне бы кто перетянул руку жгутом и я бы нашел в себе силы  выйти к своим. Всего делов то. Плевое ж дело, вернуть бойца в строй. Без помощи остаётся надеятся на чудо, да на себя и не стонать,  не шевелится -  сохранять  силу и кровь.    Так на чем я остановился, а?</p> <p>….Мамаевы мирно досыпали ночь  на полатях. Первой услышала  глас   из трубы мамаиха. Ничего не соображая толкнула в бок  главу семьи:</p> <p>-Борис, проснись! Слышишь!</p> <p>Мамай открыл глаза, прислушался, моментально подскочил   и  в чем был, в том и выскочил во двор. Глядь на крышу – труба развалена,  коровенка, расшеперев ноги ревет изо всей мочи.  Мамай   остолбенел, хотя крикнул в окошечко:</p> <p>-Манька, выноси детей. Корова  забралась на крышу. Завалит! Я ее сведу на землю.</p> <p>Манька  торопливо, поочередно,  вытащила двух ребятишек и положила на  телегу. Малолетки проснулись и заголосили. На неистовый коровий  рев, детский плачь прибежали   ближние соседи…</p> <p>Новый  тип звука  отвлек внимание  Гриши от  приятных воспоминаний.   Он  уже  изучил на слух  окружающие звуки:  карканье ворон, шелест листьев, звон комаров, шум ветра. А тут тихий скрип телеги, тяжёлый топот сапог? Пришлось напрягся сверх силы,  приподнять голову. В глаза попались люди в  незнакомой одежде. Это же немцы! Вражьи солдаты сноровисто и даже воровато,   быстренько кидали на телегу своих раненных и мертвых. Так,  Гриша  не повоевав,  как следует, увидел  настоящих фашистов. Люди, как люди. Никаких рогов, свиных рыл, о которых рассказывали в  дороге  политруки. Почти как наши.   «Немцам хорошо, у них порядок», - с завистью подумал Гриша, - «а  у нас  - оружие добудешь с бою,   ранен  - выбирайся. Но откуда  здесь раненные фрицы? Их же не было? Что произошло, с тех пор как  меня оглушило? И  куда   наши запропастились? Почему не  подбирают  раненных тот кому положено?». Если бы Гриша знал о том, что служба спасения раненных в Красной Армии была, но  вся она в строю. И что тысячи раненных, которых  вынесли бы из поля боя и вылечили,   умрут.  «Ну их чертей,   лучше о деревне».</p> <p>…  Легко сказать «сведу на землю», а как?  И вот картина -корова ревет,    Мамай  в серых от грязи  подштанниках  мечется, его жена  голосит,   дети рыдают,  а  со всех сторон подбегают       уже  далекие соседи,      подкатил,  на тарантасе,     сам председатель, прискакал конюх.   Переполох!  Никто не может сообразить,  что предпринять. Каким образом  вызволить животное из беды?   Люди   толкутся, переговариваются, показывают пальцем,  кое-кто посмеивается.      «И  я с друзьями   тут как тут и  то же хохотал…», а Мамай в панике, он    то заскочит на крышу и пытается тянуть  бедное животное за рога, то спрыгнет  на землю, что бы побегать, порыскать глазами в поисках неизвестно чего и снова   взобраться  на крышу, причитая:</p> <p>- стерва!   Сука! Зачем ты туда забралась! Земли мало. Слезай, слезай  кому говорю.</p> <p>Корова же человеческий язык не понимала, она продолжала призывно, вытянув шею, истошно мычать:-  му – му… Да если бы понимала, то  тяжелое животное  не приспособлено природой к прыганью  и скаканью. Корова не коза - прыгнет – поломает ноги. Ее предназначение – гулять по лугам, хрумкать травушку-муравушку,    вырабатывать молоко. Зря  Мамай  хотел ее столкнуть, покалечил бы  животину. А  мамиха, в   холщевой рубахе на голое тело, вопила:</p> <p>- ой, люди добрые! За что   Бог наказал! Вот дура! Навязалась на мою голову. По крышам лазит.  На небо захотела!   Ни молока, ни покоя.   Ой, что делать! Завалит крышу,  мондавошка!  Манда парнокопытная, чучело  ходячее, кровопийца титькастая, бусурманка рогатая…</p> <p>Люди любопытные (и не добрые)  смотрели, дивились богатому набору слов  и не понимали, то ли смеяться, то ли  проявить сочувствие.     Толпа росла.  Одни, увидев животное на крыше,   принимались хохотать, другие -  давать советы.  Чем больше народу, тем сильнее беспорядок.   Мамайха   продолжала  бесплатное представление:</p> <p>-  соседи дорогие! – заламывала она  руки, -  разве не наказание. За что   Господь  прогневался!  У всех коровы, как коровы, а у нас дура дурой.   Взобралась на крышу. Ну делай ты хоть что, -  накинулась она за хозяина, - чего бегаешь,     балбес, народ смешишь. Два  сапога – пара - корова непутевая, да мужик  раззява. Навязались на мою бедную головушку.<br /> Мамай   попытался надеть на  коровью голову узду и потянуть за поводья, как  лошадь. Корова  в уздечке –  картина  невиданная. Теперь уже хохотал и стар и млад.  Парнокопытное  уперлась ногами в землю, мотнула головой по сторонам, поводья вырвались из рук. Мамай обескураженный, спрыгнул и  присел на  бугорок  земли.  Особо  жёлчные подсказывали:</p> <p>-зануздай! Зануздай.  Верхома  скаканешь….</p> <p>Тяжело раненный повеселел. Но  стоило только улыбнуться, как потерял сознание.  Через некоторое время   пришел в себя, прошедшие картины возникли сами собой.</p> <p>…Более степенные мужчины   принялись толковать -  каким образом   опустить  кормилицу с  небес на землю? Само собой  образовался кружок.  Одни  предлагали соорудить наподобие журавля на колодце,  на  короткий конец привязать вожжи,  пропустить  их под брюхом животного,  навалится всем миром  на  длинный  конец -  поднять в воздух  коровенку и   приземлить.  Другие   надумали  разрушить заднюю стену и крыша  упадет на землю вместе с   любительницей высоты.  Третьи, взять лопаты и насыпать к задней стене землю, по которой коровенка спуститься сама. Четвертые,  критиковали и этих, и тех. Мужское общество   вошло в ступор. Голов много, а придумать как  спустить напуганное животное с двухметровой высоты не могут. А тем временем, стараниями Мамая, коровьи копыта расшевелили  глину, которой обмазывали в несколько слоев крышу. Она теряла плотность и крепость. Еще немного и  копыта  до буравятся до досок и тогда….</p> <p>- Мамай, Мамай,  крыша у тебя провалиться, - подсказывали доброжелатели, - ты  не тереби коровенку то. Мамай бросился в избу и выскочил, как ошпаренный:</p> <p>-помогайте, че стоите, - накинулся он на мужиков, - рты поразевали. Все сыпется. Момент критический. Коровьи копыта все больше погружались в  глину, беда близко.  Я тогда  с надеждой принялся  прислушивался к  советчикам. А они кроме, как журавля  ничего путного не предлагали. «Ведь, так просто. Неужели не  додумаются. Сколько  голов…».</p> <h3><strong>Освобождение животного из плена</strong></h3> <p>Незаметно переглянулся с друзьями.  Печального исхода они  не  предполагали.   Догадаться, как затащить   рогатую скотину  на крышу, ума    хватило, а как   стащить     вниз?   Не подумали.     Что  предпринять? Как поступить?    Володя Ещенко тогда  прошептал:</p> <p>-Гриша, как скажешь, так и сделаем.</p> <p>Помню, как   замешкался.  Провести те же манипуляции в обратном порядке, значит выдать себя. Попадет и ему, и корешам.  Но другого выхода же нет.       Животина   может запросто провалить крышу, сломать ногу, упасть с высоты. Да мало ли что? Семья  лишится кормилицы и крыша над головой?  Начнут вести следствие, дознаются. Тюрьма!      Я тогда еще подмигнул Демину, затем  Ещенкову.  Отошли в сторонку:</p> <p>-че, пацаны, выручим  коровенку?</p> <p>Парубки переминались:</p> <p>-дык же попадет. А в общем решать тебе.</p> <p>-Ну мне, так мне.   Вы займитесь арбой и трапом,  а я смотаюсь за пойлом…</p> <p>«Где сейчс мои дружки? Забрали их вместе, а потом рассортировали. Может так же лежат,  подыхают. А возможно чешут немца в хвост и гриву... </p> <p>Гриша, боец Красной Армии не сдавался – боролся за жизнь – огромным подспорьем оказались   прежняя жизнь, вернее воспоминания о ней. Сказано сделано. Люди   шумели, спорили, матюгались  и не    обратили внимания на  исчезновение  трех парубков.  Заметили уже,  когда  арба с трапом оказалась недалеко от дома. Вся толпа замолчала и изумленно глазели на суету.  Хлопцы зачем-то подкатили к задней стенке дома  арбу, из соломы вытащили  трап и перекинули на  крышу.   В это время  появляюсь я,  с бадьей в руках  (Мама, как раз, готовила толченку свиньям.  Пришлось схватить свободную бадью, вылил в нее   месиво,    схватить за душки и  бегом к Мамаю). Вдвоем с Володей,  затащили    источавшую пар, посудину на  верх. Один  принялся  успокаивать животное,  почесывать  ее шею и бока, другой подставлять под морду  корыто.    Корова продолжала истошно мычать до тех пор, пока     пленяющий   запах  вареной картошки и обрата   не проник в ноздри и,     опустив  голову,  не увидела  собственными коровьими глазами  вкуснейшее блюдо.  Голод дал о себе знать.  Голод победил страх, животина     сунула голову  в корыто.  Далее дело техники – парни потихоньку двигали корыто  к трапу, а коровенка  мелко переставляя ноги  тянулась за ним.  Постепенно  ее заманили на трап, потом в арбу,  другие ребята, перекинули трап на другой конец с арбы и землю,   что бы  ничто не мешалось под копытами.  Селяне молчали. А ларчик-то  оказывается открывался просто.  Помню,  кинул взгляд на Мамая,   лицо его ничто не выражало, ни злобы, ни благодарности.  Пользуясь растерянностью,     я громко еще  сказал:</p> <p>-ну хватит, своим не достанется. Парни помогите, -  и вся наша троица  с корытом вместе,  настороженно  оборачиваясь,  ретировалась с поля боя. На время их выручила   мамаиха, не врубившаяся в ситуацию:</p> <p>-ебалызни, ебалызни,  ей  меж глаз, - тащила    она за рукав  главу семьи  к   приземленной корове, - в силу стресса, деревенские люди не стеснялись в выражениях,  – засвети ей промеж глаз, что бы не повадно было лазить по крышам. За что так обозлилась мамаиха на  самое  полезное животное во дворе     никто из   народа не понял. Ведь  без  кормилицы, ни одна семья не выживет. От  нее родимой  и молочко, и обрат, и сметана, и творог, и масло, и мясо. По видимому, рассудок покинул голову и  женщину понесло, и она  не могла остановиться. Убежали  они во - время, ибо даже малолетним стало  ясно, как в солнечный день,  кто   устроил   светопреставление. Самое интересное закончилось и люди  принялись  понемногу рассеиваться – дел у каждого по утрам  невпроворот. До парней доносились обрывки разговоров:</p> <p>-вот черти! Додумались же-шкоды! - Энергию девать некуда. В   плуг их запрячь. Сразу бы ума набрались…</p> <p>За что так обозлилась мамаиха на  самое  полезное животное во дворе     никто из   народа не понял. Ведь  без  кормилицы, ни одна семья не выживет. От  нее родимой  и молочко, и обрат, и сметана, и творог, и масло, и мясо. По видимому, рассудок покинул голову и  женщину понесло и она  не могла остановиться. Убежали  они во - время, ибо даже малолетним стало  ясно, как в солнечный день,  кто   устроил   светопреставление. Самое интересное закончилось и люди  принялись  понемногу рассеиваться – дел у каждого по утрам  невпроворот. До парней доносились обрывки разговоров:</p> <p>-вот черти! Додумались же</p> <p>-шкоды! Энергию девать некуда. В   плуг их запрячь. Сразу бы ума набрались…</p> <h3><strong>Черви</strong></h3> <p>От коровьей проделки, как буд-то прибавилось сил. Полуживой страстно не хотел умирать, цеплялся за жизнь. Продолжал ныть затылок. Он старался беречь каждую граммульку  жизненной энергии:    не стонать, не просить пить, не звать на помощь, не шевелиться.   &quot;Зря -  вон сколько стонут, скрипят зубами, взывают о помощи. И что толку!&quot;.   Каждый   раненный    заслужил право  на то что бы подольше  остаться на белом свете.  Вдруг новые ощущения! Он почувствовал, как в руке повыше локтя,  что-то   зудит, буд-то бы там возникла какая-то иная жизнь.   Боли не доставляет, но  ворошится, даёт о себе знать. Голова сработала в правильном направлении– в ране завелись черви. Мухи, черви, вороны –  вечные  враги солдат. Мухи, приносят червей, черви, привлекают воронов, вороны выклевывают глаза. И прощай жизнь! Раненный не мог предполагать о том, как ему повезло с червями. Они высасывали  гной из раны и  препятствовали заражению крови.    Сердце усиленно гоняло кровь по артериям, сохраняя жизнь. И опять мыслями оказался в деревне. </p> <p>...Мамай так и не понял намека. Не просто так же, именно его, Зорьку, заманили на крышу. Пусть еще скажет спасибо, что не увели совсем. Скотина так жадно набросилась на толчонку с молоком!....</p> <p>Боец Красной Армии даже  втянул воздух  ноздрями, пытаясь представить вкуснейший запах:&quot;ах! Сейчас бы    картошечки с молочком, побежал бы куды хошь не хуже коровы&quot;. Стоял ранний август и ночи  еще были теплые.  Однако,  сколько он пролежал  ни живым, ни мертвым, сказать не может.</p> <p>…  Мамай    радовался! Но спасибо не сказал, черт…</p> <p>Невозмутимый    односельчанин ходивший  и зимой и летом в фуфайке и шапке,    словно живой предстал перед его взором , казалось протяни руку и достанешь.  Стало  тепло, буд- то бы  побывал в своей степной деревушке.</p> <p>…Сколько голов,  а не догадались, как  доставить корову на высоту. Мы  взяли арбу, предварительно смазали, солидолом колеса, что бы не скрипели, разобрали заднюю и переднюю стенки, застелили дно соломой, положили, заранее изготовленный трап из трех  пятиметровых  плах.  Подкатили арбу к задней части  саманушки,   потихоньку просунули трап на крышу. Получилась пологая дорожка. Поставили перед мордой животного корыто с толченой картошкой на молоке.  Вкуснятина!     Голодная коровенка и зашла сама  вслед за пойлом.  Оголодавшее животное  даже и головы не высунуло из корыта. Скоренько накинули веревку на шею, привязали к трубе,  раскидали вокруг  сено, из   корыта пойло вылили на сено и крадучись  сошли вниз по трапу.   Затем тихонько сняли трап, положили его на  арбу и откатили   на  конюшню.   И  довольные отправились спать. Все очень просто.   Коровенка сжевала   что было, прилегла и задремала. И думалось ей, наверное, «вот она каково настоящее коровье счастье!&quot;.   А утром, когда солнце встало, пригрело, дремота ушла,  животное открыло глаза и страшно напугалась. Она мотнула головой так, что   кирпичи посыпались.  Затем громко замычала…</p> <p>«Черви  -  будоражат руку, но не больно, вороны  -каркают, смерть близко.   Скоро я умру, а как  мама, тятя, сестры?   Поплачут, горе  же! А если не умру, если выживу, попрошу прощения  у Бориса, задал я ему забот: трубу чинить, крышу  восстанавливать…». На этом решении на раненного навалился сон. Проснувшись, Гриша продолжил поддерживать свои силы веселыми проказами.</p> <h3><strong>Проделка, грозящая тюрьмой </strong></h3> <p>«А вот еще  нерядовая проделка. Как-то сговорил соседа Володю Ещенко и они  темной ночью, сняли  с   фронтона Сельсовета   лозунг, на котором было написано: «Верной дорогой идете, товарищи!» <em>В.И. Ленин</em>. Перетащили к единственному в деревне    туалету и молотками накрепко прибили  к  карнизу.  Сделав дело,   довольные, ушли домой. Идут  утром люди в контору на разнарядку, а на деревянном туалете на  два очка висит плакат с улыбающимся лицом    вождя. Смешно ведь.  Да, только, народ шутку не оценил, с юмором в колхозе  слабовато. Колхозники, неожиданно,  встали на защиту Владимира Ильйча,  чего Гриша  никак не ожидал.  В конторе шум: «хулиганы!   Судить их! Над кем надругались! Совсем совесть потеряли! Сообщить в милицию!».    Да что там люди,  даже  родной отец пришел из конторы и принялся рассказывать  маме (Акулине) о том, как какие- то негодяи  надругались над Лениным и как   секретарь партийной организации, принялся   накручивать ручку телефона, а  председатель   уговорил его погодить. Сам спешно направил людей,  ликвидировать посмешище…  Мама охала, причитала и повторяла « вот пакостники, вот безбожники, наказания для них нет…».  Я  все слышал, хотя прикидывался спящим.      Как только отец ушел  ринулся к дружку и строго настрого наказал никому ни при каких обстоятельствах не раскрывать тайны и даже в милиции стоять на своем:</p> <p>- спал, мол. Ничего не знаю. Видеть не видел.</p> <p>Гриша припомнил,  как он на конных граблях сгребал сено под горой Боиновкой  и  как подъехал на своем тарантасе  главный начальник деревни  и провел с ним беседу:</p> <p>-ты, хлопец  озорной, шутить любишь. Я что тебе сказать хочу. Шутки шути, да знай меру.  Ты думаешь не дознаются?   И дознаваться не станут. Вон  у Матвея  Синякина, сломался трактор.   Кто-то сообщил в район. Приехали  карающие органы. Думаешь разбираться стали?  Пришили вредительство и увезли, даром, что один тракторист. И стоит теперь трактор. И  Матвея нет.  И семье горе. И колхозу убыток. У них понимаешь свой план. Как у нас собрать урожай, так у них посадить людей. Понимаешь!   Плакаты перевешивать – диверсия. Сам запомни и  друзьям накажи.   Ты можешь харьковать (лазить по огородам), озорничать с девками, шутить над верующими, чудить.  Дело молодое, понятное. Разберемся внутри деревни.  А   в политику не лезь.   Ни  отец тебе не выручит, ни я,  никто ….</p> <p>Воспоминания приободряли  Гришу, но сил уже не прибавляли.    До его слуха уже не   доносилось ни одного стона, ни карканья ворона, уж не отличал в забытьи он или в сознании.  В мыслях были мать и отец, родная деревня и пустота.  Парубок-солдат  умирал. Умирал брошенным и  забытым.   Перед самой смертью начались видения.  Возник хор учеников Куринской начальной школы,  явственно  послышалась  песня:</p> <p>- но от  тайги, до Британских морей, Красная армия всех сильней, - пели звонко, от души, как все дети поют. Видение исчезло и горькая мысль:  «а вот оказалось, что  винтовок  даже не хватает в Красной Армии.  Раненных и изувеченных некому подобрать. Отдали душу, бедолаги. Немцы, своих, гады, собрали.  А ведь многих, можно подлечить и опять на фронт, все дешевле, чем новых набирать». В  его мыслях сказывался крестьянский рачительный подход.</p> <p>Итак, в бою  Гриша оказался оглушенным взрывом,  ранен в руку и до последних сил боролся  со смертью, проявляя  крестьянскую сообразительность и терпение.</p> <h3>В госпитале</h3> <p>В очередной раз, умирающий боец, очнулся и привычного вороньего карканья не услышал.  Поворочал, по привычке зрачками.  О матерь божья! Знакомый ландшафт исчез. Вокруг  сновали, беззвучно, живые, настоящие  люди в белых халатах,  на расстеленной соломе, телегах и  на земле лежали   такие же как он солдаты,  в  гимнастерках и галифе,  некоторые раздетые и   почти все перемотаны бинтами, тряпками и даже веревками.  Скоренько  возвращалось сознание, начинали доносится звуки: стоны,  зубовный скрежет и привычное «воды, пить...».   Гриша сообразил, он то ли   в медсанбате, то ли   в переполненном  госпитале,  опустил глаза и увидел   левую   руку. Она была забинтована и непривычно короткой. Сразу же    пришла мысль - &quot;отрезали, вместе с червями&quot;.  Черви, черт с ним, а руку, конечно, жалко.  И ещё как жалко! На ум пришли слова песни, которые напевал его отец:<br /> этой жизнью колыхаюсь,<br /> занавеской на окне,<br /> руки ноют, ноги ноют,<br /> будто щас они при мне.</p> <p>&quot;Обрубок»  будет ныть на непогоду, точно&quot;.  Потом он принялся припоминать   каким образом попал сюда с поля боя. И вспомнить не смог.  Решил, что его или подобрал местный крестьянин-мародер,  или  долгожданная  похоронная команда появилась,  или сам  выкатился к людям. Других вариантов в голове не возникало. Свое появление в госпитале представил следующим образом: «Как в народной сказке Иванушку-дурочка спасали медведь, лиса и заяц, так и меня, ворон долбанул в звтылок, тело дернулось и он улетел. Спасибо птице. Потом появились черви и принялись очищать кровь. Мерзкие твари, а и им спасибо. Далее неведомая сила , доставила в госпиталь. Хирург слелал, что умел - отпилил часть руки. Есть, оказывается в русских сказках глубокий смысл». А как иначе он мог объяснить возвращение к жизни. В  этом переполненном  лечебном учреждении то ли санбате, то ли лазарете,  все  сосредоточены, заняты,  бегают туда сюда.   «У кого спросить?  К кому обратиться? Неудобно людей отрывать на глупые вопросы. Лучше  полежу, присмотрюсь, ознакомлюсь.  Подойдут,   кто-то же должен перевязать,   подать водицы».</p> <p>Прощался, прощался Гриша с жизнью, а не простился.     И сейчас лежал  под  навесом, на брезенте, расстеленном по   мягкой соломе и наблюдал жизнь  лечебного учреждения. Вот длинная очередь  из  бойцов,  окровавленных носилок и таких же   телег со стонущими, мечущимися в лихорадке, грязными солдатиками. А  подальше врачи в бело-красных халатах, трудятся,  не разгибая спины. А очередь к ним  не уменьшается, прибывают и прибывают новые раненные. Мимо молчаливые  санитары,  проносят ведра и тазики, с  видевшими  человеческими конечностями.  По соседству лежат, такие же как он, забинтованные, перебинтованные, мучающиеся.  Это была жизнь! Она протекала как бы помимо Гриши и,   в то же время Гриша был непосредственным участником событий, живым свидетелем. И такое время препровождение увечному страшно понравилось, это    не лежать на поле боя, беспомощным, стараться веселить себя и  ожидать  вечной темноты, небытия. «А ведь не худо, - мелькнуло в его голове, - буду приспосабливаться». Хотя и начало августа, а по ночам  холодило, утром  рано светило солнышко, пригревало, к обеду - заходило и холодок не заставлял себя ждать.  По солнцу Гриша определил, в каком направлении Восток и, следовательно, родина, а  где Запад  -  откуда  опасность. Ему  страшно захотелось   домой.  С одной стороны, радость: «Вырвался из мясорубки, прощай  командиры,  посылающие  безоружных, необученных людей на убой. Зачем?  Накопи силы, вооружи людей и уж тогда «Ура! Вперед!». Немцы, гниды,   сумели подтянуть минометы, а где наши хваленые танки, орудия, самолеты?    Достаточно одного танка и  дело пошло бы веселее.  Немцам надо  наступать, пусть бы и нападали.  А мы бы  стреляли по ним».   Высшую военную мудрость с контратаками Гриша никак разгадать не мог, как ни силился. «Эх, не повезло мне! Плохие командиры. В других местах дела веселее. Ребята бьют гитлеровцев, и командиры у них хваты, и винтовок вдоволь, и патронов полно». С другой стороны,  молодой парень, а без руки.  Кому нужен?  Как к девкам приставать?  Кто за него замуж пойдет?  Чем вилы  держать?  Поднимать кули? Косить траву? Чистить стайки? В борьбе  грустных и радостных  мыслей, одерживало верх  природное жизнелюбие.  «Да и черт с ним, без руки, да человек. Не на такую войну он  рвался. Ты  безоружный, а в  тебя палят.   Увижу  маму, родную деревню уже хорошо!». На войну  Гриша ехал с мечтами о загранице, а теперь  все мысли  о доме. «Как там они?</p> <p>Ведь   троих  мужчин забрали.    Дома остались  взрослые мама да сестра Ульяна, остальные малолетки:  Нюра, Илюша, Миша, Нина. Если здесь бардак и неразбериха, то  в колхозе не лучше. Трактора и лошадей -  на фронт. На чем пахать, сеять? Да и кому? Какой же он  эгоист! Уезжал… радовался. А о  матери, сестрах и братьях не подумал. Пропадут же. Любыми путями - домой». На  четвертый  день, к навесу  подошли люди в белом.  Принялись,  каждого   осматривать, у некоторых развязывали бинты, посыпали чем-то и снова завязывали. Работали молча и сноровисто, видно торопились. Солдаты от боли скрипели зубами, ойкали, вскрикивали, матерились. А  врачи и их помощницы,  не обращая внимания,  выполняли   важную медицинскую работу.  С Гришиной культяпки  то же размотали  окровавленную повязку,  помазали чем-то пахучим  и обратно забинтовали. Растревоженная рука  отозвалась болью. Вечером плохо поел, ночь спал  дряно. На рассвете   попытался подняться и сделать несколько шагов, получилось. Довольный прилег. Утром  госпиталь пришел  в движение: забегали   врачи и санитары; сестры  бросились собирать  развешенные бинты;   появились машины и телеги; солдаты принялись таскать носилки и  грузить тяжелораненных. Молоденькая медсестра  подбежала к навесу, подала  Грише небольшую котомку и скороговоркой выпалила:</p> <p>- госпиталь эвакуируется. Здесь документы и материал для перевязки.  Ты паренёк комиссован, оправляйся домой, поздравляю, - и убежала. Коротко и понятно.  По-видимому, девушку привлекло   круглое и излучающее доброту лицо  Гриши.  Мелькнула мысль –«кисть потерял, котомку приобрел». Мелькнула и пропала. Медсестра единственное светлое воспоминание Гриши от пребывания и на войне, и в госпитале,  где  он даже   не успел разобраться, что к чему. И даже познакомится с кем ни будь,  перекинутся парой слов.   Что скажешь – время военное.    Его соседям повезло  меньше.  Их  безжалостно, как кули с картошкой, закидывали на подводы. И побрел раненный, пошатываясь, по единственной дороге, которая вела неизвестно куда. Шел не долго. Разбитая дорога привела к железной насыпи. На путях стоял эшелон из которого спешно выгружалась военная часть. Солдат спешно построили и они маршем отправились по той же дороге, в том направлении откуда только, что прибрел Гриша. Пришлось подняться по насыпи, кое как забраться в вагон и, паравоз тут же тронулся обратным ходом, набирая скорость. Вместе с Гришей разместилось некоторое количество раненных. У одних, не хватало рук, другие ковыляли на костылях, были и с изуродованными лицами. Ранения разные. Его рука давала о себе знать, но не она портила ему настроение. Осознание себя инвалидом, неполноценным человеком, предметом сочувствия окружающих огорчало его больше. И хотя он успокаивал себя тем, что другим хуже, что рядом настоящие калеки и что масса ребят осталась на поле брани навечно, дрянное состояние не проходило. Он не думал о том, как будет питаться, где перевязываться, каким способом добираться в Сибирь. Злость на немцев и на своих командиров перебивала. Поезд катил, давая гудки, люди в вагоне молчали. Каждый переживал трагедию сам по себе. Так бы и катить без остановки до самого дома. Настала ночь, народ потихоньку прикемарил. Утро встретили веселее, начали общаться, появились общие темы. Где здесь туалет? Как бы пожрать? Куда их везут?</p> <p><strong>Суматоха и неразбериха</strong></p> <p>Но вот поезд начал сбавлять ход, сильнее и чаще давать свисток. В окне замелькали закопченные кирпичные дома, люди. Состав почти остановился и они увидели строй солдат. Немедля в вагоне оказались все те же командиры с громкими голосами, приказывающие всем срочно покинуть вагон. Если кто-то замешивался, его подталкивали в спину. Все стало ясно. Состав совершал челночные рейсы. Выгнаные из вагонов раненные, оказались среди бушующего моря людей. Словно все человеческое горе собралось на этой прифронтовой станции: женщины с детьми, раненные, бойцы с оружием, гражданские в костюмах, цыгане. У всех лица испуганные, растерянные. Потолкавшись в этой стихии, Гриша, по обрывкам фраз, разговорам, определил, что люди хотели и не могли уехать подальше от фронта. Их паническое настроение усиливало отсутствие хоть какой то достоверной информации. Охрипшие железнодорожники сами ничего толком не знали. Между военными и работниками железки шла грызня. Мелькнула даже мысль «лучше бы остаться там, чем оказаться здесь». Одновременно получил и ободряющую информацию - на привокзальной площади работает перевязочный пункт, а у водокачки, бесплатно наливают кипяток. Значит кое какой порядок наводится, а, следовательно, начальство есть, оно старается, оно что-то придумает. Люди не брошены… К вечеру подошел состав, толпа ринулась занимать места и Гриша оказался то же в вагоне. Ехали опять очень медленно, словно чего-то опасаясь, всю ночь, а наутро на большой станции всех выгнали из вагонов. Попутчики подсказали, что они прибыли на транссибирскую магистраль. Здесь людей значительно больше, панических настроений меньше, неразбериха та же. Тонкая линия железной дороги явно не справлялась. Подвозить на фронт пополнение, вооружения, боеприпасы и так далее, вывозить обратно оборудование, технику на ремонт, раненных и беженцев, оборудование заводов Трансибу не по силам. В результате фронт воевал на голодном пайке, а масса людей ютилось на вокзалах, привокзальных площадях и близлежащих переулках. Огромная страна в хаотичном движении. Кто, куда едет и зачем едет не разобрать. Люди живут на вокзалах неделями. Тут же питаются &quot;чем бог послал» и не подалеку ходят в туалет. Когда прибудет и отправится пассажирский, никто дать справку не может. О том, что бы купить в кассе билет, даже и не мечтали. В проходящие составы прорывались с боем. Некоторые умудрялись путешествовать на крышах вагонов. Они отличались черными от сажи лицами. Бардак. Среди этой массы ему требовалось выжить и добраться до дому. И все же пока в Кремле бонзы узнавали проблемы и их непозволительно медленно и даже лениво решали, народ сам организовывался, сам придумал правила, сам решал насущные вопросы. Патрули не вчитывались в документы, а с любопытством спрашивали</p> <p>-как там, браток? Бьём фашиста? Сталин по радио объявил, что лучшие немецкие дивизии разбиты, скоро войне конец.</p> <p>От таких вопросов Гриша предпочитал отмалчиваться - отводил в сторону глаза и кивал головой «да, - мол,- так и есть». Не мог же он перечить Сталину и с ухмылкой сообщать «расколошматили, держи карман шире, только не немецкие дивизии, а наши». Через несколько суток бестолочного шатания и безуспешных попыток прорваться в вагон, к нему подошел такой же почти как он солдат с рукой на повязке:</p> <p>-один не уедешь. Давай к нам в команду. Последним будешь.</p> <p>Команда инвалидов продавливала толпу, стараясь посадить своего- очередника. На его место подыскивали другого инвалида. На следующий поезд, уже садили другого очередника. Технология работала. На ней Гриша и убедился в преимуществе одноруких над одноногими. Его очередь подошла на третий день. Уезжая он махал коллегам пилоткой и совестливо размышлял: «я то, с горем пополам, уехал. А как же женщина с четырьмя малыми детьми. У них никаких шансов пробиться в вагон. Нехорошо! А безногий? Его ж в команду не примут. То же останется. Женщина пойдет побираться. Инвалиду везде плохо. Уедет он или останется&quot;. Поезд ехал медленно, с остановками. В вагоне тесно, душно, грязно. Одни бережливо перекусывали и запах сала, соленых огурцов, лука разносился по вагону, другие, как Гриша, плотнее закутывались в одежду, стараясь экономить энергию и заглушить недовольное ворчание кишек. Но ведь с каждым километром Гриша приближался к дому. Катил бы себе и дальше. Тесноту, смрад терпеть можно. А голод не перетерпишь. Несколько дней у раненного бойца не было ни крошки во рту. Вопрос о пропинании занимал все мысли, все существо. Просить, выпрашивать он не мог. Не позволяла человеческая натура. Да и у кого просить? Денег, что бы купить краюху хлеба не было и быть не могло Питание раненных на станциях не организованно. Выйти на станции, чтобы заработать он то же не мог. В душе жалел о том, что рядом нету Евлампия – с ним бы не пропал. В результате долгих рассуждений, он пришел к единственно правильно выводу - придется стибрить. И однажды решился. Поезд подкатил к какой -то крупной станции, Гриша взял свой рюкзачек и покинул вонючий, шумный, переполненный, ставший родным вагон.</p> <p><strong>Добывание пищи</strong></p> <p>Очнувшись на перроне, он задохнулся от свежего воздуха, голова закружилась, ноги подкосились. Пришлось прилечь. Слава Богу никто к нему не кинулся. Придя в себя, голодающий провел рекогнесцировку. На его счастье, станция оказалась узловой и все поезда останавливались, и города не было. Гриша потихоньку отправился по единственной дороге в неведумую даль. Через некоторое время двухэтажные закопченные дома закончились, щебенистое покрытие то же и перед ним оказалась обычная проселочная дорога с накатанной колеей, рытвинами и лужами. Грише того и надо, значит, он на верном пути. Скоро начались поля, на которых росли зерновые: пшеница, овес, ячмень. Но его глаза разыскивали зеленый цвет. За пригорком, вдалеке от тракта, мелькнул долгожданный цвет. Гриша свернул с дороги и пошагал по тропинке. Он подошел ближе, убедился в том, что перед ним поле картофеля. Сообразил пройти мимо залечь в ближайшем кустарнике. Он прекрасно понимал – &quot;второй хлеб&quot; манит не одного его. Потому, картофельные поля обязательно сторожит объездчик. Знания его не подвели – поля, действительно охраняли два объездчика и оба верхом. Близилась уборка и урожай колхоз строго оберегал. Похвалил себя за осторожность. На крестьянскую солидарность он не уповал – если застукают, то поведут как расхитителя колхозной собственности, под победоносный удар бича в контору. Вызовут миллиционера... И не посмотрят, что инвалид и голодный. И никуда не денешься – от коня не убежищ. А уж Гриша прекрасно знал, каких решительных и безжалостных мужиков отряжают в объездчики. Шансов уговорить, разжалобить никаких. Осторожность прежде всего. Он выглядывал из кустов, изучал передвижение и время появления охраны. Заодно, выстругал из ветки, что-то похожее на лопатку. Выбрав момент, согнувшись добежал до первых кустов. Заготовленное орудие с острым концом не помогало. Все же ничего лучшего, чем человеческая рука природа не придумала. Жаль, что она у него одна. Гриша потянул за стебель. Куст не поддавался. Сильнее тянуть, смысла ни какого - вытянешь, а картошка останется в земле. Пришлось интенсивно лопаткой углубить борозду вокруг куста. Опять потянул. Привстал огляделся. Еще раз прошелся по борозде. Культя уже не кровоточила, хотя при каждом неловком задевании острая боль пронзала все тело. Гриша вытащил нож и нажал на кнопку. Евлампий буд-то предвидел будущее и одарил не зря. С его подарком дело пошло удачнее - удалось вытащить несколько стеблей. На их концах висело несколько картофелин величиной с гусиное яйцо. Сознание отметило, что еще картошка не созрела, она крепко цеплялась за корни. Потому и вышла из земли. В сентябре плоды бы остались в земле. Рассуждать некогда, Гриша торопливо сорвал картофелины и рассовал их по карманам. Лезвием, для убедительности, прощупал почву. Котомку благоразумно припрятал в лесу. Если поймают, накажут за небольшое количество. Затем постарался шустро закопать куст обратно. Внимательный объездчик заметит проплешину. С добычей, пригнувшись вернулся в лес и сложил добычу в котомку. Опять лежал, выжидал, а в голове крутилась мысль: «готовились, готовились, а не приготовились. Каким образом раненный боец станет пробираться домой? Где питаться? На какие денежки приобретать билет? Вот так и приготовились, что боец Красной Армии вынужден мародерствовать».</p> <p>Любому нарушителю, преступнику требуется моральное оправдание. Гриша оправдывал и набег на колхозное поле. «Это картошка теперь не принадлежит колхозникам. Принцип «все для фронта, все для победы» и урожай то же. Колхозники ее выкопают и увезут на фронт. Я просто сократил ее путь. Я же боец Красной Армии, хотя и демобилизованный». Гриша совершал рейсы «лес- картофельное поле» до тех пор пока не наполнилась котомка. Уже вечерело, когда он отправился с добычей в обратный путь. Довольно тяжелая ноша настраивала на хороший лад. Уже почти в сумерках, он свернул с дороги, набрал кучу хворосту и разжег костер. Когда пламя прогорело, Гриша разгреб палкой золу, высыпал в центр, половину добычи, вторую - приберег для обмена на огурцы, капусту, морковь. Очень сожалел о том, что не нашел старого ведра: в нем картошка сохраннее и печется равномернее. Аккуратно присыпал плоды углями и прилег на шинелишку. Усталость давала себя знать. Очнулся Гриша, уже под утро, угли давно потухли, он торопливо руками раскидал кострище- добыча и надежда не сгорели. Слава Богу! Аппетитнее и вкуснее он еще не ел. Подкрепившись, экс- солдат отправился на станцию бодрый и энергичный. Рано утром он появился на вокзале. Картошка, «второй хлеб» не даст умереть от голода. Станция хотя и крупная, но все же не город, здесь и народу поменьше, и порядок кое какой. Разведав обстановку, Гриша принялся дожидаться проходящего поезда. От нечего делать бродил по привокзальной площади. Заглянул в торговые ряды. Вдруг до ушей донеслось:</p> <p>-куды путь держишь, «калека»?</p> <p>Слово «калека» прозвучало приветливо, по свойски. На Гришу смотрел из-за прилавка давно не бритый мужик.</p> <p>- в Сибирь.</p> <p>-ой, браток как далеко. Ты какой будешь?</p> <p>Гриша пожал плечами, растерянно взглянул на вопрошающего.</p> <p>-Не понял? Тебя в каком месяце ранило?</p> <p>Тут-то &quot;калека&quot;сообразил о чем спрашивают:</p> <p>-в августе.</p> <p>-а я июньский, - с гордостью произнес небритый, и продолжил:… небось денег нет, пайка - нет, а жрать хочется! Знамо дело. Он порылся у себя под прилавком, воровито вытащил огромную морковину и прошептал:</p> <p>- вот тебе конский хрен. Спрячь.</p> <p>Сообразиловки раненному не занимать так он и поступил. Как все крупные плоды морковка была сочной, сладкой и твердой. Гриша ее разделил на шесть частей. По одной части в день. Морковина добрая добавка к картошке! Чувство собственной значимости выросло на длину морковины. Он открыл для себя одну истину. «Мир не без добрых людей,- не раз слышал поговорку от родной матери. За всю дорогу ему встретилось немного таких людей, с десяток, не больше. Потому он теперь дополнял: &quot;беда в том, что их катастрофически мало». Поезда, которые останавливались, а которые мчались без остановки. Те которые останавливались, стояли несколько минут. Гриша уже не смог прорваться в проходящий несколько суток. На четвертые полез напролом.</p> <p>-Какой у него может быть билет, - защитил Гришу случайный доброхот, - его проездной, пустой рукав, будь, человеком, запусти в вагон.</p> <p>И проводник, кинув взгляд на худого и бледного парня военной форме, нарушал правила пассажирских перевозок. Ох, долгая дорога! Хватит ли котомки картохи, что бы добраться хотя бы до середины? Гриша ехал ли в поезде или томился на станциях мысленно хвалил себя, за предприимчивость. «Второй хлеб» уже осенью 1941 года – ходовой товар. На рынках его можно было обменять на соль, яйцо, огурцы, капусту и даже хлеб. Нельзя сказать, что инвалид ехал с комфортом, побаливала рука, его так же высаживали из вагонов и он сутками жил на узловых станциях, но добирался все ближе и ближе к дому и с голоду не подыхал. Потихоньку приспособился к станциям, быту, прилавкам, торгующими однородной снедью, истошным крикам, измученным людям, ругани, плачу детей. Чем плохо ожидать поезд? Расписания нет. От вокзала далеко не отойдешь – пропустишь поезд и на вокзале тошно: ни присесть, ни прилечь. Инвалиды старались знакомится и поддерживать друг друга. Вместе ожидать проходящие поезда, добывать кипяток, протискиваться в вагон – сподручнее.</p> <p><strong>Привокзальные костры 1941 года</strong></p> <p>Ночами уже становилось прохладно и на небольших станциях старались недалеко (что бы не пропустить поезд) от вокзала разводить костры, дабы обсушиться, обогреться, спечь картофелину, гриб и просто скоротать время за разговорами. Около огня, развязывались языки и коллеги (если так можно назвать) откровенно рассказывали свои приключения. О! эти костры у вокзалах. Сколько там можно было наслушаться реальных человеческих историй, что записанные они внимательным слушателям, составили самый правдивый документ первых месяцев войны. Не один увесистый том. Пожалуйста, историки изучайте, потомки знакомьтесь. Инвалиды, отработанный материал, для власти только обуза. Его в бой не пошлёшь, к станку не поставишь. И ночью у привокзального костра раненные выкладывали свою душу, не боясь ни НКВД, ни милиции, ни особых отделов, ни многочисленных сексотов. Фамилии то же здесь никого не интересовали, в редких случаях имена, а клички давали самые разнообразные: «колченогий», «интеллигент» или» очкарик», «костыль», «танкист».</p> <p>- Лежим мы в окопах и вдруг по нас начали палить из орудий, - передает пережитое, очередной рассказчик в шинельке, - выглядываю, вижу черные машины двигаются, рычат, изрыгают огонь. И прямо на меня. Что за страх! Я ведь даже трактора не видел. А по окопам истошные крики «танки! танки!». Мне не по себе, по спине мурашки, рук и ног не чувствую, голова ничего не соображает. Я и бросился наутек, и другие так же. Меня срезало. Лежу, а он мимо ползет, на гусеницах кишки. Танки страшная сила. Мне повезло, прогрохотал мимо. А других давил, как котят, проклятая немчура. В лазарете одну ногу восстановили, другую оттяпали. Я счастливчик из такого ада вышел живым.</p> <p>-Куда ж наши танки делись? – задумчиво вопрошает голос из полутьмы.</p> <p>-Куда, куда,- загорячился неприметный инвалид, - я лично видел колонну танков: стоят, как мамонты и никого вокруг. Разбежались три танкиста, три веселых друга.</p> <p>-Да ну, скажешь то же!</p> <p>-Че, да ну. Сам видел собственными глазами. Вот тебе и да ну.</p> <p>-Может у них горючка закончилась. Не будешь же сидеть и ждать когда тебя заживо зажарят, вот и разбежались, - с надеждой вопрошает тот же голос.</p> <p>-Ага, а пушки, пулеметы для чего? Мы голодные были, обшарили все. Нашли и снаряды и патроны, и горючее в бочках. Всего полно. Только жратвы не было. Ушли и ее забрали с собой.</p> <p>-Танки что! Я собственными глазами видел артиллерию. Пушки стоят, ящики со снарядами лежат, а ни одной живой души, - подтверждает, массовое бросание техники хрипловатый, унылый голос.</p> <p>-А мы, когда на нас напали, не сразу и сообразили, что надо стрелять. Немцы это ж наши союзники, нам так внушали. Предательство, братцы, предательство на верху, не зря говориться «рыба гниет с головы»…, -делился очередной &quot;колченогий&quot;.</p> <p>В те трагичные дни, правду о том, что творилось на фронте, можно было узнать только от раненных и увечных. Правду матку резали так, что уши заворачивались. Инвалиду – море по колено. Вместе с частью тела, каждый, словно, потерял страх. А на утро, такой правдоруб растворится на вокзале в людском море и ищи ветра в поле. Всего не упомнить, чего наслушался от своих коллег экс-боец РККА. Многое не укладывалось в голове. Но ведь товарищи по несчастью не могли врать и какой им смысл сочинять небылицы? И чем больше Гриша слушал невеселых солдатских историй, тем больше приходил к выводу о том, что не только ему не повезло с командирами. И на других участках фронта приходилось не слаще. И там гибли люди не за понюх табаку. У костра Гриша услышал довольно редкую историю.</p> <p><strong>Оптимистический рассказ</strong></p> <p>…. нашу часть отправили на фронт через неделю. Идем походным строем. Пехота марширует по полю, по дороге кони тащат пушки, паралельно грохочут танки, - говорившему трудно. Речь прерывалась каким то сипением и высоким просвистом. Костер затухал, подбросить дровишек добровольцев не находилось. Гриша очень хотел рассмотреть очередного рассказчика, однако, лень покидать пригретое местечко. А еле различимый коллега с трудом продолжал:</p> <p>-стреляем, бежим, падаем, боимся, а наступаем. Немец не выдержал и бросился наутек. Наши танки палят, догоняют и давят. Страшно и радостно…, опять долгая отдышка, сипение и присвист, все слушают никто не торопит, уж очень необычен рассказ …,- всех бы перебили, да командиры начали кричать «Стой! Назад! Куда дураки прете!». В общем, остановили нас и повернули обратно. А жаль, мы бы им показали…. Рассказ увлек всех, слушали с интересом, никто не поторопил и не пошевелился. Слишком отличался от того, что каждый видел своими глазами.</p> <p>Отдышавшись, от свистев, в очередной раз, рассказчик продолжил: … молодцы командиры оказались. Потом объяснили, что фланги открыли и могли попасть в окружение. Немец дюже умело окружает и сжимет &quot;клещи&quot;….</p> <p>При этом рассказчик, старается смотреть лицом не на костер, а в сторону. Пришлось дать ему кличку &quot;солдат-победитель&quot;. </p> <p>-Потом нас перебросили на другой участок фронта. И там мы вдарили и опять германец на утек.</p> <p>-ну и сочиняешь! Германец же не дурак.</p> <p>-Не дурак, да только и он боится. Сила силу ломит. У нас была сила мы и ломили.</p> <p>-А что потом?</p> <p>-Потом у нас забрали артиллерию, а за ней отправили куда то танки. Как по мановению волшебной палочки налетели стервятники. Остатки техники расколошматили. И остались мы, пехота. А что пехота против брони, стали? Немцы нас и пропахали. Что я скажу? Дураки командиры. Они виноваты. Но скажу побеждать мне понравилось. Раненных и убитых много. А все равно гордишься.</p> <p>В это время послышался гул, приближающегося поезда и все увечные, хватая котомки, заторопились к перрону. Грише очень хотелось рассмотреть солдата-победителя. На фоне общего уныния, неудач. И когда тот проходил мимо ему бросилось в глаза красная изуродованная половина лица, ее словно, снесли саблей. Отсутствовала щека, зубы и десны открыты, вместо носа, две маленькие дырочки, уха то же не было, на шее - безобразный бугор. Теперь понятно, по чему солдат победитель, отворачивал правую часть лица. Пару раз его красное, обезображенное лицо мелькнуло на вокзале. И пропало. Куда девался – уехал или ушел в город, вопрос не праздный. От встречи с победителем Грише вдруг полегчало. И в чем причина? Во-первых, вокруг уныние, пораженческие настроения, человеческое горе. И казалось они везде и навсегда накрыли нашу землю. Разговоры в основном о вчерашнем, свежем, только что пережитом. О поражениях, отступлениях, ранениях, колоннах пленных. И на лицах, плохо скрываемое тревожное ожидание: как примут дома? И как вообще строить свою жизнь, добывать пропитание? И вот, оказывается не все так плохо. И мы бьём германца! Значит, не все пакостно и бесперспективно. Во-вторых, не такое уж у него самого невеселое положение. «Зря я убивался. Я еду домой, меня встретят, не отвергнут, я способен трудиться. А если бы я оказался на месте солдата-победителя? С обезображенным лицом? Я бы еще подумал появляться на очи родных или нет? А если бы не хватило смелости, то кому бы пристал? куда бы путь держал? У меня полбеды, беда у него» - такие мысли пришли в голову. Встреча с солдатом-победителем придала молодому инвалиду уверенность, подняла его, как говориться, боевой дух. И еще он убедился, в который раз, как ему повезло и повезло сказочно и что его ранение не конец жизни. Да и не было на фронте солдата-окопника, который бы не мечтал о легком ранении. Ранение – марш с передовой, туда где тишина, сон, еда, жизнь. О легком ранении (оторвало кисть левой руки, повредило плечо, прошило ногу ниже колена) мечтали. Но и тяжелое то же давало шансы на жизнь. У привокзального костра Гриша встретил интересного попутчика.</p> <p><strong>Грамотей Игнатий</strong></p> <p>На очередном вокзале, название, которого он не запомнил, ближе к ночи, разглядел костерок. Туда и направился. Вокруг костра на чем придется сидели коллеги, грелись. Все небритые, потрепанные, замурзанные. Он снял котомку, долго возился с узлом. Костровики молча наблюдали. Гриша неловким движением вытащил три не крупных картофелин, потом еще столько же и еще раз. Непривычные движения причиняли боль, от которой лицо морщилось.</p> <p>-Недавно ранило, давай к нашему шалашу, - прервал молчание голос из полутьмы.</p> <p>В ответ он произнес:</p> <p>-каждому по штуке.</p> <p>Кто-то торопливо забрал, даренный в общий котел продукт питания, и положил в золу, приговаривая:</p> <p>-вот это правильно, вот это настоящий боец, присаживайся, милок, не стесняйся.</p> <p>Люди потеснились, Гриша уселся на освободившееся место, поставив драгоценную котомку меж ног. Слушатели вернулись к прерванному разговору:</p> <p>-…Фрицы, значит, нас окружили. Кричат «рус, Иван, сдавайся», - рассказывает свои злоключения раненный, - а у нас командиры разбежались, винтовки не у всех, патронов кот наплакал. Мы и подняли руки. Куды деваться. Жить хочется. Все, весь полк или больше. Немцы нас построили в колонну, конвоировать поленились. Показали куда шагать, а сами, сели в мотоциклетки и покатили дальше. Мы винтовки побросали и пошли, а я взял да и свернул в лес. Зачем и почему, сам не знаю. Побоялся плена, наверное. Блуждал, оголодал. Вышел случайно к своим. Спасибо ребятам накормили. Не успел освоится, как налетели самолеты, принялись кидать бомбы и строчить из пулеметов. Меня контузило, глаз вышибло, - заканчивал с грустью оратор.</p> <p>Слухи о колоннах сдающихся в плен, доходили до Гришиных ушей, однако им как-то не верилось. Он их отметал как глупости и относил к паникерским. Не может быть такого, что бы солдат РККА поднимал руки вверх перед врагом. А здесь костра их подтвердил очевидец, которому врать не было никакого смысла. </p> <p>Кто-то, словно услышав Гришины мысли, просипел угрожающе:</p> <p>- брешежь, пёс собачий!</p> <p> И тут же раздался примиряющий голос:</p> <p>-перестанте собачится. За какой хрен им воевать? За колхозы- крепостное рабство, за заводы с нищенской заработной платой, за стройки с системой выживания пота.</p> <p>Вот загнул, «крепостное рабство», «система выжимания пота», грамотный, - отметил Гриша. А по виду ничем не выдающийся. Та же шенелюшка, истощенной лицо, рука на повязке, а ловкий на слово. А ничем не приметный солдатик продолжал:</p> <p>…за землю? Так ее отобрали. За советскую власть? Так от нее все беды. За Сталина и коммуняк?</p> <p>Его перебивает из темноты разудалый голос: «Коммунист, коммунист, вместо дела один свист».</p> <p>-Правильно. Да, я никогда ни за одну партию биться не стану. Лучше посидеть в плену и вернутся живым, чем пасть на землю и сгнить. За что погибать? В германскую сдавалась в плен. Затем возвращались. Здоровыми и невредимыми.</p> <p>- Складно ты говоришь. Я скажу проще. Был у нас одна семья, муж, жена и четверо парней. На своей мельнице зерно мололи. Так мельницу у них отобрали. А всех пятерых на войну загребли. Я собственными ушами слышал, как отец шептал ребятам: «дай Бог, немцы отменят колхозы, вернут мельницу…».</p> <p>-Нам, братцы страшно повезло. Хотя и калеки, а живы. А сколько погибло! Сколько остались без рук, без ног и вообще «самоварами».</p> <p>Перед глазами Гриши возникло поле, с валяющимися телами убитых, которых он вначале принял за овец.</p> <p>-Да точно, готовились, готовились, да не приготовились,- подытожил разговор властный голос из темноты.</p> <p>Тот же шустрый разгреб угли, хворостинкой протыкал и раздавал по очереди. Каждый принимал, обжигая пальцы, освобождал плод от кожуры. Кушали не спеша, стараясь растянуть удовольствие. Одна картошина пустой желудок только раззадорит. И все же пища. В конце, чей-то голос из темноты, властно, но не громко объявил:</p> <p>- заканчивай рассусоливать. Пора спать.</p> <p>Его послушались: кто прислонился к боку соседа, кто, положив руки на свои колени, склонил голову, задремали. Гриша так же уткнулся головой в колени, забылся, отмечая про себя: «а ведь правильно, готовились, готовились, да не приготовились». С грамотным он решил познакомится поближе. Утром, невыспавшиеся инвалиды потихоньку уходили на вокзал. Собрался и дюже грамотный.</p> <p>-Собери двух одногогих,- быстрее не побегут, а собери двух одноруких, любому дадут сдачи.</p> <p>-это точно, - приветливо отозвался, тот к кому предназначались слова, - нам повезло. Ты куда путь держишь?</p> <p>-На Восток.</p> <p>И мне туда же.</p> <p>Познакомились. Грамотного однорукого звали Игнатий. И они стали добираться вместе. По дороге заводили разные разговоры, питались из картофельной котомки. Игнатий особенно ругал крестьян за колхозы:</p> <p>-вы не глупые, вы неграмотные, темнота. Скажи, зачем крестьяне пошли в колхоз?</p> <p>Гриша отвечал:</p> <p>-а куда деваться. И ты бы пошел, не пошел, заставили бы. Рассуждать каждый горазд.</p> <p>Игнатий гнул свою линию:</p> <p>- есть же люди, не пошли и все.</p> <p> Колхозник оправдывался: </p> <p>-вы городские сильно умные. А сами? Трудитесь за гроши, ходите в лохмотьях, живете в бараках и еще нас поучаете…</p> <p>-я считаю вас крестьян, виновными в бедах страны. Вернее не вас, а вашу покорность.</p> <p>-как так?- невольно вырывается из деревенского жителя, - мы кормим страну, из нас набирают рекрутов, нас посылают на стройки! Мы соль земли русской.</p> <p>- Отсталость деревни выгодна царю, военным и городу. Власть при всяких затруднениях выколачивает от туда средства. Бесконечное количество раз нападали на турок, несколько раз ходили на Наполеона… Вижу по твоему лицу не согласен. Тогда скажи, а что делал Суворов в Италии в 1799году? А армия Римского-Корсикова в Швейцарии? Мало этого, скажи, что делал Кутузов с Александром I в Австрии в 1805 и 1807гг.? Какого черта они там забыли? Не было бы у царей средств, хрен бы ходили в заграничные походы или мечтали о черноморских проливах. Занимались бы своей страной.</p> <p>-Но ведь в русско-японскую войну, японцы на нас напали и мы защищались, - вспомнил Гриша курс истории.</p> <p>-Не на нас, а на Порт-Артур, российскую военную базу. Заметь не на Владивосток, не на Петро-Павловск- Камчатский, не на Сахалин, которые брались голыми руками.</p> <p>- Как! – воскликнул оторопевший слушатель, - они же половину Сахалина оттяпали.</p> <p>-э, брат, не путай Сахалин - военная добыча. В русско-японской войне, опять же просматривается вина крестьянского населения. Царь и его придворные собрали деньги с села и, с дури, построили в Китае базу. Зачем? Японцы издревле считали Далянь, зоной своих интересов и потому объявили России войну.</p> <p>-С властью понятно, а причем военные?- поинтересовался Гриша.</p> <p>- Офицерье – жирует: получает высокие оклады, форму, казённые квартиры, рано выходит на пенсии. Повисли хомутом на шее трудящихся. Я тебе, мой дорогой деревенский друг, приведу один пример. Для того что бы обмундировать полностью гусара, требуется труд целой деревни в течение года. А уж тяжелой кавалерии – кирасир, конногвардейцев – не менее уезда.</p> <p>-А город?</p> <p>-Пожалуйста, город покупает у крестьян продукты дешево, а продает дорого. И еще кричит, почему продукты дорогие! И эти, и те, и третьи беспощадно эксплуатируют сельских жителей. В этом они солидарны, вместе они сила! При бунте крестьян выступают одним фронтом, подавляют беспощадно. Вдобавок презирают деревню: что власти, что военные, что пролетарий. Презрительно называют «неотесанной деревенщиной».</p> <p>-А что делать? – растерянно спрашивает слушатель, который о таких вопросах даже и не задумывался.</p> <p>- О, мой деревенский друг! Если бы я знал! Выскажу только свое видение, - в этом месте голос его затих и замедлился, затем последовала пауза, - прежде всего сам крестьянин обязан понять о том, что главный в государстве. Не офицер, не чиновник и не партийный бюрократ. Крестьянин - кормилец. Без него государству погибель.</p> <p>-Так я об этом и толмачил! - поневоле вырвалось из Гриши.</p> <p>-Толмачить мало, это же истина. Против силы, нужна сила. Поставить дело так, что бы военный приходил и упрашивал кормильца выделить средства на оборонные нужды, чиновник то же на свою контору и жалование. Сам царь, «ломал шапку» перед крестьянином и доказывал необходимость пополнение казны. Скажешь фантастика! Но так дело поставлено в Североамериканских штатах, в государствах Центральной Европы. Представители народа, парламенты, решают поднять налоги или нет. А наши крестьяне одурачены пропагандой, забиты, разъединены.</p> <p>-Откуда ты столько много знаешь?- изумляется, бывший лучший ученик школы.</p> <p>-Ходил в библиотеку, читал, размышлял.</p> <p>Забегая вперед замечу важную деталь. Гриша доберется до дома. Его стараниями в деревне возникнет обширная библиотека. Самая богатая библиотека в области.</p> <p>Так по каким причинам на нас напал Гитлер? – допытывался Григорий, - то же крестьяне виноваты или как ты говоришь их покорность.</p> <p>-Про Гитлера я не расскажу, еще не дотумкал. Приведу один факт, а ты парень не дурак, сам сообразишь. И. Сталин отбирал у крестьян зерно и отдавал Гитлеру. Сами жили впроголодь, а фашистов подкармливали. Взращивали пса на свою шею. Почему? Это что? Близорукость? Предательство? Глупость? Ответь? И еще подлили масло в огонь, в 1940 году напал на Финляндию и на Бессарабию. И. Сталин послал армию и с народом не посоветовался. Армия есть, большая. У самого дури, как у дурака махорки. Дураки же, как правило, агрессивные.</p> <p><strong>Набег на колхозное поле</strong></p> <p>Так в разговорах и спорах перевалили Урал. Гришина котомка-кормилица опустела. Где –то уже под Новосибирском, он предложил сойти с поезда и повторить набег на колхозное поле. Голод не тетка и новый знакомый согласился. Довольно долго шли от стации по проселочной дороге, пока не показались посевы. Возле картофельного поля, залегли и долго высматривали сторожа. Томились. Ни кого в поле не появилось. Рискнули, заползли на ближайший край. Один посматривал по сторонам, другой добывал картошку. Гриша пришло на ум, повеселить и себя и попутчика.</p> <p>-Готовились – и нож вонзается в землю с одной стороны куста, - готовились, - лезвие ножа входит в землю с другой стороны, - да не приготовились, - и нож уходит в землю с третьей стороны. Куст подрыт. Откладывает в сторону холодное оружие и единственной рукой вытаскивает подрытые стебли, на концах которых висят земляные плоды, величиной с добрый кулак.</p> <p>-Добрая картошка и чистая, сибирская, - радуется добытчик.</p> <p>- деревня! Дай- ка мне, сам наблюдай.</p> <p> Игнатий взял в свою сухую и длинную ладонь, нож:</p> <p>-смотри как надо: вот тебе маршал Буденный, вот тебе маршал Ворошилов, вот тебе товарищ Молотов и вот тебе рябой и усатый, - нож с каждой фамилией по самую рукоять входит в нетвердую землю. С последним ударом, попутчик тянет за стебли, словно мертвеца за волосы и торжествующие вытаскивает клубни.</p> <p>С такой нескрываемой ненавистью к высшим начальникам страны, деревенский паренек встречался впервые. Лицо его даже зарумянилось. Однако, не желая ударить в грязь лицом, он поддерживает честь села:</p> <p>-гляди, город! Вот тебе партия за мою руку, вот тебе советская власть за жизнь Евлампия, вот вам командиры Рабоче-крестьянской армии за бесславную гибель моих корешей.</p> <p>-Молодец! Приободрил попутчик, - перенял нож и принялся подрывать куст, приговаривая:</p> <p>-вот тебе власть за коллективизацию, вот тебе власть за индустриализацию, вот тебе власть за шашни с Гитлером!</p> <p>Пара одноруких расхитителей колхозного имущества, забыв об опасности, стоя на коленях, азартно состязались в остроумии. Проклятий хватило, что бы наполнить котомки. Причем ощущали прилив сил и уверенности. Новоявленные карбонарии - отправились обратно по знакомой дороге. Как только до слуха стали доносится хорошо различимые  гудки паровозов, свернули в ближайший лесок. Выбрали подходящее место для костра и принялись таскать валежник и обустраивать место для начлега. Работа для одноруких не лёгкая. Грише повезло  он наткнулся на какую-то струю посудину. Управились до темноты. Разожгли костер. Гриша насыпал в посудину добычу, перевернул ее и обложил валежником. Спокойно возле костра, мирно. Сидели беседовали. А когда пламя исчезло, Гриша палкой расчистил золу вокруг ведра, Картошка получилась испеченной ровно, без пригорелости и сырости. Оба накинулись на бульбу.</p> <p>-А я дорогой мой деревенский друг еще никогда не ел такой духмяной и вкусной картошки, - сделал паузу и добавил, - да что там говорить, после того как покинул дом, никогда так сытно и спокойно не кушал.</p> <p>-То -то и оно, - торжествующее отвечал его товарищ, - а ты деревня, деревня. Без нас вы в городах давно бы передохли. .</p> <p>-Да так, к слову. Я же и сам деревня</p> <p>Уже по ночам холодало. Но если постелить одну шинелишку на ветки, другой укрыться, тесно прижавшись друг к другу, то заснуть можно. Где-то там, за тысячи километров, составы подвозят и подвозят новое топливо войны, ребят гонят вперед и они бредут, подставляя ноги, руки, груди, животы под свинец, а совсем рядом на вокзале встревоженные, растерянные голодные люди, детский плач… А здесь тишина и покой.</p> <p>-Вот оно Григорий Николаевич что такое настоящее счастье!</p> <p>-Да. Я как раз подумал об этом, - ответил Гриша, сквозь навалившуюся дремоту.</p> <p>На утро, сытые и затоваренные экс-бойцы появились на станции, теперь сесть на поезд не представляло труда. Составы в восточном направлении везли оборудование, беженцев, раненных. Наши попутчики, запросто договаривались с охраной, печенная картошка –универсальный пропуск.</p> <p>Беседы, а честнее просвещение лучшего ученика школы продолжалось. Откуда было знать деревенскому пареньку о том, что, и прошлые, и нынешние, да и будущие властители страны, постоянно хорохорились и постоянно оказывались не готовы к войне. Такое наблюдалось в крымскую компанию, русско-японскую, Первую Империалистическую, финскую, отечественную, в любую другую.</p> <p>- Не верь, мой «деревенский кормилец» официальной пропаганде. Не будь примитивен. Относись критически. Обманывали нас власти и будут обманывать. Не готовы мы к войне ни в прошлом, ни сегодня, ни в будущем. Это наше перманентное состояние.</p> <p>-Что такое перманентное, объясни мне, темному крестьянину? - иронизировал слушатель.</p> <p>-Это значит, постоянное, одинаковое на все времена.</p> <p>-А, понял.</p> <p>-ну раз понял, чем мужик бабу донял, слухай дальше.</p> <p>Приходилось слушать, даже с удовольствием и сожалеть о том, что такого учителя истории не было в Куринской школе. По ночам Гриша просыпался, или от громкого храпа, или невыносимо жалкого плача маленьких детей, или духоты и смрада. Колеса выбивали бесконечное «тук-тук», а в голове Гриши отстукивало «го-то-ви-лись, го-то-ви-лись, да не при-го-то-ви-лись» и горечь и обида заполняли все его существо. Так в беседах, питаясь «вторым хлебом» и коротали время в пути, пока не докатили до станции Ачинск. В Ачинске их пути расходились. </p> <p> -Поеду к себе в Бурятию. Знаешь. какая на Байкале рыбалка, хариус!<br /> Его соли, копти, употребляй свежим, вкуснятина!<br /> Гриша попытался уговорить попутчика ехать с собой.<br /> -а нас баранина, да свежая, да жирненькая, да приготовленная в котле - за уши не оттянешь.<br /> - Да у нас  в Бурятии знаешь какие барашки?  Килограмм прд тридцать. О, курдючий жир, да мясо. А мясо на кости! Ел ел, утром встал, а остывшее  так и просится в рот - уминаешь, не хуже свежего хариуса.<br /> Больше Хакасией попыток Гриша не предпринимал. Понял бесполезно.<br /> Расставались без сожаления - так надо, у каждого свой дом. Гриша свободно сел в проходящий поезд и, наутро, добрался до Минусинска. Считай уже дома. За пару с небольшим месяцев он узнал столько, сколько бы не узнал за всю колхозную жизнь. До родной деревни (считай до дома) добрался уже видавший виды и уверенный в себе восемнадцатилетний мужчина. Не зря говориться -дорога – это жизнь.</p> <p> </p> <p><strong> Выживание колхозников</strong></p> <p>Быстрое  возвращение инвалида с фронта произвело  в деревне суматоху.  Иначе и быть не могло.   Ведь новости с далекого  фронта скудные, с базара, солдатская почта ещё на наладилась, газеты присылать перестали, радио не работало. Колхозники- в неведении, а  ведь из каждой семьи  мужиков забрали на фронт. Главным образом питались слухами от проезжающих. А они разные. Гриша первый кто  в тощем рюкзачке притащил нерадостную   правду. Он, не  таясь, рассказывал о том, что видел собственными глазами и  о   массовой гибели солдат  в боях, и об отсутствии  боеприпасов и  о   грубости  командиров. Родные оказались в шоке – на Гришу успела прийти похоронка. С ним уже  попрощались, а тут явился- не запылился. Явление во Вторую Мировую редчайшее и радостное.    Мамая, у которого он собрался просить прощение, забрили на фронт. И вообще   в деревне одни женщины, девки,  да дети. Грустно, малолюдно, тревожно, смутное предчувствие голода и холода. Как звери и птицы предугадывают землетрясения, так и советский крестьянин каким-то глубоким нутром предчувствовал наступление роковых перемен. Хотя ничего их не предвещало. Урожай почти весь удалось убирать и свезти в два огромных склада (подтоварника), а оттуда уже отправляли обозами в город. Выгребали все под чистую. Вот это как раз и настораживало. Хорошо, что на приусадебных уродилась картошка и овощи. Скот мирно пока пасся на пастбищах, на чем его кормить зимой? И не пойдет ли он под нож для нужд РККА?Вопросы. Работали детские ясли. На подтоварнике уже висел лозунг «Все для фронта, все для Победы». А в деревню зачастили проверяющие различных мастей (инструкторы райкома, сотрудники НКВД, милиционеры, члены партийного и рабочего контроля). Потому предвестники, наступающего голода появились уже осенью 1941 года. Фургонами, телегами, грузовыми машинами вывезли все, что родили колхозные поля и дало животноводство: зерно, растительное (конопляное) масло, мед, ранетки, яйца, коровье масло, мясо, шкуры. На трудодни никто не получил ни грамма продукции. С осени 1941 года началась ежедневная борьба, каждой семьи, вдовы, каждого дома за выживание и продолжалась она не только до окончании войны, но и после. К костлявой руке голода добавились холода Куринка – степное поселение – дров нет, уголь далеко и по лимитам, а местные источники энергии (кизяк, каргатник) малокаллорийные. Ради выживания в печах за время войны пожгли все дерево: заборы, фронтоны крыш, коновязи, туалеты, скамьи, лестницы, ставни и проч. Можно сказать, что мужья, отцы и братья на фронте бились с немцами, матери, сестры и дочери в тылу сражались с голодом и холодом. Общее состояние Куринки в войну прекрасно передается народной частушкой:</p> <p>Девок много, девок много,</p> <p>Девок некуда девать,</p> <p>Когда кони передохнут,</p> <p>Девок будем запрягать.</p> <p>Здесь и об отсутствии техники, и женщинах, запрягающихся вместо тягла в плуг. Не зря, «власть предержащие», искрометное народное творчество, запрещало.</p> <p><strong>Председатель и счетовод</strong></p> <p>С приходом Гриши оживился председатель Зародыш Лазарь Ефимович. Если бы  ему дали право, отозвать одного солдата с фронта он бы выбрал завзятого писарчука. Война войной, а  бюрократию, отчетность,  никто не отменял. На данной стезе - бурная деятельность. Вышестоящее начальство требовало  подробных  отчетов, сводок, балансов, в последних счетовод путался, районники грозилось применить меры военного времени.     Зародыш  сразу же назначил   Гришу  счетоводом  и  взвалил не него сильно, запущенные  бумажные работы:   вести бухгалтерский учет,   мерить сажнем пашню,  составлять и отвозить отчеты в район, вести списки живых, больных и умерших     и так далее.   Он же посоветовал Грише:<br /> -ты, хлопчик,   язык-то по прикуси. Напишут куда надо. Приедут и заберут. Не посмотрят, что комиссован.</p> <p>Зародыш Лазарь  Ефимович, происходил из середняков, трудяга,  по характеру спокойный, любил справедливость и пользовался большим уважением среди односельчан. Зря советовать не станет.   С Лазарем интересно общаться. Новый счетовод с удовольствием принялся выполнять многочисленные обязанности. Теперь с восходом солнца, он шел на конюшню, запрягал коня, собирал работников и отвозил на дальние поля. На ближние - работники добирались пешком. На полях сажнем измерял вспаханную землю, собирал данные о выработке, мерил зароды, возвращался в деревню докладывал председателю. Потом уходил на ферму и помогал животноводам. А вечером до полуночи подбивал балансы, начислял трудодни, сочинял справки, заполнял статистику.  Вместе они «ломали головы» как не выполнить строгий, секретный Указ о ежедневной выработке трудодня, каждым колхозником. Значение не имело болел ли человек, хоронил ли родного ребенка, а трудодень выдай. Совместно ломали головы над тем, чем отапливать детские ясли, а так же курятник и помещение для молодняка крупного рогатого скота. Каким образом утаить хотя бы часть колхозной продукции? В общем саботировали сталинские Указы и распоряжения. Если же они бы принялись добросовестно выполнять все директивы, спускаемые с верху, то деревня бы уже зимой 1942 года вымерла, а следом за ней и героические бойцы РККА. Сельский тыл ковал Победу, вопреки указаниям Верховного и распоряжениям правительства. Как-то на поле Гриша спросил у председателя, по каким причинам людей согнали в колхозы, тот показал на два длинных ряда складов:</p> <p>- гляди - они главная причина. Все что производится, что выращивается свозиться в них. И уже не наше. Главный резон - у колхозника легче отнять. Только разбойник мог придумать систему грабежа.</p> <p>Гриша возразил:</p> <p>- колхозы – совместный труд. Хорошо! Весело.</p> <p>На что Зародыш улыбнулся:</p> <p>-молодость - глупость. Частник пахал и пахал столько, сколько сил есть. Пропадал в поле с утра до ночи. А сейчас придумали нормы. Посадили учетчика, завскладом, сторожа, счетовода, объездчика. Они ж ничего не производят. Опять же работящий выполнит норму и перевыполнит. А лодырь найдет тысячи причин в поле прохлаждаться: лошадь устала, лемех тупой, стерня густая…. Знаешь сколько земли раньше обрабатывали частники? Сейчас колхоз половину не в силах осилить. А ты, колхозы - весело. Весело спору нет. Вся радость улетучивается тогда, когда на трудодни …</p> <p>На второй год войны люди уже не доедали. Лазарь Ефимович   отважился   отпускать лежачим больным  кое какие припасы: то пол ведра пшеницы или картофеля, то литр  рыжикового масла, а иногда килограмм мяса.   За нарушение принципа «Все для фронта, все для Победы!»   на него донесли (и все  догадывались кто),  вскоре появились люди с кобурами на поясах, председателя  увезли  в Минусинскую тюрьму.</p> <p><strong>Суд над председателем</strong></p> <p>Через пару дней, в небе затарахтел самолетик. Происшествие редчайшее. Колхозники принялись вглядываться в небо. На удивление самолетик, снизился и сел на ровном поле перед кладбищем. Все побежали – посмотреть на летающую птицу. Заглох мотор, открылась дверь, из нее опустили на землю железный трап. Вначале по трапу спустилось несколько человек в шляпах и с портфелями. Затем, показался солдат с винтовкой, а позади него узнаваемый земляк Лазарь Ефимович. Насмешил людей другой солдатик. Через чур длинная шинель, а так же винтовка, с примкнутым штыком значительно превышали его невеликий рост. Солдатик наступал на полы, не мог протащить винтовку через дверь. По всему было видно, что ему ловчее управляться вилами, чем Мосинкой. Под охраной двух солдатиков, арестованного доставили в колхозный клуб. Вечером там же собрали  людей. Зажгли пять ламп (керосина не пожалели) и   устроили показательный суд. Судили по ненавистному, анти крестьянскому &quot;закону закон о трех колосках&quot; (от 7 августа 1932). С обличительными речами выступил областной  прокурор, затем районный  партийный секретарь и, последним,   единственный местный коммунист. Их речи нагоняли страху. Председателю «приписывали» (как говорили в деревне) «вредительство», «подрыв Советской власти», «пособничество фашистам», «диверсию», «государственное преступление».  Все время Зародыш сидел неподвижно на стуле, опустив голову и лампа еле освящала его серо-бледное лицо. Народу молчал. Под конец подсудимому дали слово. Лазарь долго молчал, собирался с духом. Затем обратился к доносчику:</p> <p>-я умру - люди попомнят добрым словом, а на твою могилку и ворон не сядет. И детям твоим, и внукам твоим – позор. Попомнишь мое слово.</p> <p>И замолк. Не стал просить, ни у людей, ни у власти прощения. И ни одного слова не промолвил в свою защиту. Понимал - все решено, судьбу не изменишь. На ночь, «государственного преступника» отвели в родную хату, у дверей поставили   тех же    двух солдатиков. Начальство коротало ночь в конторе. Летчик сторожил самолет.   Гриша, конечно,  мучился, над проблемой как  вызволить начальника из беды и придумать не смог, а    утром Лазарь Тимофеевич из дома не вышел…(это уж совсем другая история). К обеду, прилетевшие чины, представили кандидатуру нового  председателя, из местных, то же бывшего середняка Лихицкого Егора. Ему строго настрого наказали похоронить покойника скромно, народ не собирать, речей не произносить, креста на могилу не ставить, поминки не справлять.  Быстренько забрались в деревянно- брезентовый самолетик и улетели.</p> <p><strong>Лох – спаситель </strong></p> <p>Егор  немногословный,  не пьющий, представитель многочисленных  Лихицких. Он, как и  погибший,     так же оказался      между молотом и наковальней.  Молот- районное начальство, грозно требующее отдавать фронту все до единого зернышка , наковальня – колхозницы и их дети, которые     все чаще умирали от голода и болезней. Шел третий год войны, предчувствие голода не обмануло. Весь урожай, под строгим контролем, вывозили. На трудодни ничего не выдавали. Выживали кто как мог. Одни умудрялись в темное время (в светлое трудились на полях) возделывать огород и за счет него поддерживать жизнь, другие (пастухи) переходили на подножный корм (собирали в степи заячью капусту, щавель, лебеду, землянику, полевые огурцы, выискивать птичьи гнезда с яйцами, отлавливали и жарили сусликов. Третьи, по ночам таскали с полей, все что может сгодится в пищу. По вечерам в деревне рано  наступала тишина.  С наступлением темноты, люди гасили лучины и  ложились спать. Что бы спастись от холода  валенки и одежду  не снимали, накидывали на себя одеяла, фуфайки, полушубки, овечьи шкуры.  Некоторые семьи  загоняли в хату мелких животных собак, коз, овец.  Вонь, конечно, зато теплее.  </p> <p>И только из  окошечка  конторы  мерцал слабый свет. В небольшой холодной  комнате – двое: председатель колхоза и счетовод.   Лихицкий морщит лоб,  старается припомнить  кто из женщин и  где трудился,   Гриша   записывает в конторской книге, щелкает костяшками счетов. Они   начисляют трудодни, на которые ничего не полагается, сочиняют справки в район, которые безбожно врут, заполняют амбарные книги, далёкие от действительности, подбивают балансы и итоги. В маленьком помещении конторы холодина. Обоих спасают от холода валенки, ватные брюки, полушубки. Уши у шапок опущены, а воротники полушубков подняты, так теплее. Иногда Гриша просит председателя: «брось в печь чего ни будь, чернила стынут». Легко сказать «чего ни будь». Председатель проявляет фантазию и находит то кусочек завалявшейся материи, то старую газетенку. Любая бумага начальству обязательно должна быть написана не карандашом, а чернилами.</p> <p>-Что за дурные головы у начальников, - жалуется   главный начальник деревни, - умори всю деревню голодом, всех до единого и мне ничего не будет, пальчиком разве погрозят, а  отпусти  колхознику литр  растительного масла, спаси его от смерти, сразу же  загребут и в лучшем случае отправят на фронт.</p> <p>-Да людей у нас не жалеют. На фронте  солдат бросают в огонь, как солому,- соглашается Гриша, - я думал мне не повезло, а пока добирался домой,  таких      горемык - инвалидов навиделся, сколько истории наслушался!…</p> <p>- Масса проверяющих? Уполномоченные, инструкторы, НКВД. А толку!   Люди болеют, голодают, умирают, а им дела нет, - не отходит от болезненной темы председатель.</p> <p>Гриша молчит, сверяется с предыдущей справкой. У него в семье трудятся все – от мала и меньше,  и то голодно и холодно, от ветра шатаются.    А  другим еще  горче. Санки, тележки почти еженедельно тянутся в сторону кладбища,  а  в  них покойники, завернутые в холстину.</p> <p>Лихицкий не только ругает начальство, но и задает вопросы:</p> <p>-что делать, Гриша?    1941 год еще  пережили, никто не умер, в 42 году уже начали болеть, а   зиму  43 года только успевай хорони …</p> <p>-Ну вымрут и вымрут. Тебе же лучше, план уменьшат или  отстанут, -  подбадривает собеседника  Гриша.</p> <p>-Людей жалко. Что они там наверху, совсем с ума по сходили, хуже фашистов.  Угля выделяют,  на неделю  по подводе, только и хватает  подтопить детские ясли, да курятник…</p> <p>Голос его тихий, грустный. Время от времени, он  прикручивает фитиль, бережет  керосин. В конторе становится еще темнее.</p> <p>- Нутром чую- не перенесут  следующую зиму, вымрут как мухи, от холода.  Что делать?</p> <p>В свое время В. Ленин   опубликовал брошюру под названием «Что делать?».   В ней  он давал наказ членам партии.  Ее изучали в институтах.   Справедливые  мысли  высказывал вождь.  А  встал вопрос  власть или люди,   выбрал  первое:  послал продотряды отбирать зерно у крестьян,  чем обрек  их на голодную смерть.   Для Ленина и Сталина  никакого  угрызений совести -нет человека, нет проблемы. А малограмотный председатель колхоза  мучился сам и донимал помощника. И не один  он такой, десятки тысяч  руководителей  колхозов и совхозов  ломали головы над   проблемой сохранения жизни  подведомственного населения. К полуночи итоги  подбиты, справки  сочинены, трудодни разнесены - гаснет лампа, полуночники расходятся по домом. В  деревне мертвая тишина, ни скрипнет калитка, не залает собака, не зашумит  коловорот колодца. Люди  -  берегут энергию и тепло. Иногда приезжали чины из района и области. Собирали людей в клубе, выступали, призывали потрудится на благо родины, рассказывали о том, как на фронте солдаты героически сражаются и гибнут с именем Сталина на устах. А Гриша думал: «Призываете к патриотизму, к труду на благо Победы! А сами сидите в конторе. Идите в поле, помашите вилами, покажите пример. Видел я патриотов на фронте. Только начинались выстрелы – патриотизм ветром сдувало. Как побледнели бы вы, сжались и начали шарить глазами в поисках безопасного места». Гриша придумал,  наверное, единственный  выход из безнадежной ситуации. В очередной печальный вечер, председатель, жаловался:</p> <p>-демобилизовали тракторы, автомобиль, коней. И чем убирать урожай, как его вывозить? …</p> <p>Счетовод его перебил:</p> <p>-давайте организуем отдельную небольшую бригаду из двух - трех надежных  женщин. Спрячем ее подальше от ненужных   глаз.  Пусть выращивают картошку, огурцы и капусту, что бы  особо нуждающихся  подкармливать. Егор  замотал головой:</p> <p>Спрячем ее подальше от ненужных   глаз.  Пусть выращивают картошку, огурцы и капусту, что бы  особо нуждающихся  подкармливать. Егор  замотал головой:</p> <p>-что ты, что ты! Прознаются. И все! Крышка. На Ефима самолета не пожалели.</p> <p>-Да что мы, земледельцы,  инструктора района,  НКВДешника не обманем? Запросто, как два пальца…  Я   пару женщин   не буду включать в ведомости,   они  же считают по головам и сравнивают  со списками.  Все у них срастется.  А в конце года, внесу в ведомости и задним числом начислю трудодни. На них все равно ничего не положено. Никто и не пикнет. Ты дай согласие.</p> <p>Председатель краснеет, молчит. Все же семья, сыновья на фронте да и трагичный пример, предыдущего председателя еще в памяти. Решится на явный обман советской власти не легко. Гриша не торопил – ждал пока плод созреет. Как ни странно помогла трудному решению сама власть. Из района пришло указание, отрядить подводу в Минусинск, за семенами. Вот это да! Никак не ожидали. Все привыкли к тому, что из колхоза только берут и ничего не выдают в обмен. И вдруг привычный ход вещей оказался нарушенным. Председатель отправился сам лично. На другой день, к вечеру привез, действительно, семена – картофеля. Не наши, а американские. И необычные. Не клубнями, а ростками, фиолетового цвета. Новые семена сразу же назвали «американкой». Утаить от надсмотрщиков, часть ростков не представляло трудностей. И Лихицкий решился:</p> <p>-  слыхал! Пришла повестка Куманку. Одним соглядатаем меньше.  Займись бригадой,  рискнем!</p> <p>В 12 километрах от деревни,  вдали от тракта,    существовала  когда –то кулацкая заимка, а после раскулачивания, там основали полевой стан. Местность называлась – Лох. После уборочной страды 1941 года, его забросили – пахать нечем и некому. Туда начальство сроду не заглядывало. И  как  только потеплело, учетчик   посадил на телегу  и отвез     на «поле боя»   секретную бригаду. Но  с этого времени, наступили тревожные минуты ожидания. Просигнализируют или не просигнализируют туда куда надо и кому надо. И до сих пор не выяснено, поступали ли доносы из колхоза «Украинский трудовик» и их клали под сукно, или не поступали. Пришлось бы повторить обман, оба бы отказались. Ожидать ежеминутно ареста, врагу не пожелаешь. Оба время от времени, бросали взгляды на гору Боиновку, со стороны которой могла прийти опасность. Да проявить здравый смыл, спасти людей, помочь фронту было не так то просто. Американка дала богатый урожай. Никогда еще так картошка в Куринке не родила. С куста почти по полведра. На следующий год, в личных огородах богато наросло «второго хлеба». Ленд-лизовские поставки сильно выручили во время войны. Образно говоря, спасли от голодной смерти массу людей. После войны «спасительницу» сажали до тех пор, пока не выродилась. Три  сезона (с 1943 по 1946год)   «секретная дивизия»   вскапывала землю,   садила огурцы, капусту, картошку. Урожай ссыпали там же в глубокую яму.  Когда  колхоз убирал с полей урожай,  а из амбаров вывозили все под метелку, &quot;надзиратели&quot;  забывали о деревне. До весны.    Гриша,  с женщинами, без боязно наведывались к заветной яме, загружались и  раздавали  лежачим больным кому куль, кому два-три ведра картошки, да еще  пару-тройку вилков капусты.    От  них     не растолстеешь, но и от голода не помрешь.  Председатель  и остальные колхозники, делали вид, что не в курсе.     Колхоз и  планы полнял и  убыль людей уменьшил.    После войны деревню постигла засуха, голод (1945-1947гг.) и Гришино «изобретение»    продолжало выручать колхозников.   После  1947 года оно модифицировалось – часть сена и соломы тайком распределялось  по  домам. Вот почему никто из наших жителей после войны ни разу не брал в руки косу. Гриша станет поджидать своих друзей-товарищей. Но ни один из них  не вернется: ни   Дороженцев Вася, ни Заико Вася, ни Пономарев  Шура, ни братья Бушуевы Ванька и Витька, ни почти отделение братьев Деминых,   ни Худяков Вася, ни Терещенко Гаврил,   ни Лоцкий Денис,  ни  Заика Максим, ни Грушев Володя,  … Да разве всех  перечислишь!    На одних придут похоронки, другие пропадут без вести, ушел и   с концами. Не придется ему больше почудить с лучшими друзьями Мишей Авдеевым, Андреем Бойко, Гавриилом Ещенко. Всех их положили, сгубили  в бесплодных контратаках   И. Сталин   и его маршалы.  Им бы  всем вместе,  во главе с генералиссимусом,  одеть арестантскую полосатую робу, встать на колени на площади и просить прощения у народа, как призывал великий русский писатель Виктор Астафьев.</p> <p>Как только по деревне разносился слух о пришедшем солдате с войны, Гриша бросал все дела и шел в надежде увидеть бывшего коллегу по проказам, хохмам и играм. Даже не шел, а бежал, насколько позволяла культя. Демобилизованные войны наполняли деревню рассказами о войне. И рассказывали много такого о чем не напишут в газетах и не передадут по радио. Например, о том, что Гитлер не распустил колхозы. И он в который раз припомнил грамотного попутчика. Игнатий (да, и деревенский Зародыш) оказался прав<strong>. </strong> Действительно, колхозы создали, что бы легче было грабить крестьян. Разница в том, что И. Сталин обирал своих, а Гитлер грабил чужих. Следовательно, родной вождь и учитель И. Сталин хуже врага Гитлера. Вот это да! Открытие! С кем поделится, с кем обсудить? Игнатий неизвестно где, а Зародыш -в земле. Он, конечно, предпринял попытку вызвать на откровенность самого грамотного односельчанина, Терехова Мишу. Тот посмотрел на него с подозрением, покрутил пальцем у виска и прошептал:</p> <p>-ты в своем уме! Каленым железом выжигали память о лучшей жизни при единоличном ведении хозяйства. И все мало! Находятся еще желающие, разобраться с прошлым. Мой совет - выбрось эту дурость из башки и забудь.</p> <p>Гриша попытался обсудить тему с Щегловым Алексеем, приписанным в кулаки, за одну корову, лошадь и плуг. Алексей Степанович покачал головой:</p> <p>-ты бы знал, каких мужиков выкорчевали? Каких хозяев уничтожили? Нам не чета! Их не вернешь, а старую жизнь не восстановишь. Не мучайся и не расспрашивай. Никто тебе ничего не скажет. Женись, заведи детей и живи как все. А время само расставит по своим местам.</p> <p>Гриша начал хлопотать о библиотеке. Вечерами уговаривал председателя выделить побольше помещение, будучи в городе покупал на колхозные и личные деньги книги. Проявил внимание к улучшению жизни, приглашенной библиотекарши. Сам читал книги, увлек односельчан. Со временем библиотека стала лучшей в области, а куринцы, самой читающей деревней. Став  инвалидом, он не потерял того,  что дается от природы - чувства юмора. О его чудачествах,   снова  принялись рассказывать и сочинять легенды.     Передам     самую  достоверную.</p> <p>Пришли фронтовики с войны, погуляли, как полагается вдоволь и включились в работу. А ее накопилось, как у несчастного окопника вшей в гимнастерке. Заборы чинить, крыши укрывать от дождей, разводить скот, не говоря уже о работах в колхозе.  Каждый час дорог. Потому никто не потратил время съездить в районный комиссариат и встать на учет, все откладывали: «после посева»…, «заготовки сена»…, «уборки картофеля»…, «с наступлением тепла»…. Нарушители? Безусловно! в Советское время военообязанному (а таковы были почти все мужчины) не вставшему на учёт в военном комиссариате в установленный срок срок, грозило серьезное наказание.</p> <p><strong>Танкист – соблазнитель</strong></p> <p>Под осень, в деревне появился бежавший от голода 1946-1947гг. из Саратовской области в Сибирь, бравый, фасонистый, в галифе и видавшей виды гимнастерке, над карманами, которой красовались Ордена «Красной Звезды и «Славы III степени», а так же ряд медалей, демобилизованный танкист Кускашев Иван. Первым делом, беженец, принялся наводить знакомства с местными мужиками. Он доставая картинным жестом из глубокого кармана галифе пачку сигарет «Беломорканала:</p> <p>Первым делом, бывший вояка, принялся наводить знакомства с местными мужиками. Он доставая картинным жестом из глубокого кармана галифе пачку сигарет «Беломорканала:</p> <p>- налетай, орлики, угощаю. Хватит вертеть самокрутки. Тов. И. Сталин нас фронтовиков уважает, за Ордена и Медали денежку подбрасывает.</p> <p>За дармовщиной, естественно, тянулись. После самосада, отличавшегося крепостью, ядовитостью и вонючестью, дорогостоящее изделие табачной промышленности, верх блаженства. Конечно, любимый вождь (а других в природе не бывает) платил мизерные деньги. За самый дорогой Орден -25-30 руб. на них не купишь на базаре даже булку хлеба. А уж за медали и того меньше. Пара обуви в то время на рынке стоила 260 руб. Даже на заветный Беломор не хватало и щедрый танкист из Саратовской области, добавлял свой, фронтовые, но травил душу:</p> <p>- деревня есть деревня. Че тянете, работу всю не переделаешь, отправляйтесь в военный комиссариат, предъявите награды и то же будете папиросы покуривать. От лени травите свои легкие.</p> <p>Мужики-фронтовики курили, кивали головами, хвалили папиросы, но не торопились.  Ведь деревенские труженики    отродясь не получали от государства никаких преференций, привилегий, льгот, бесплатного проезда и другой  дармовщины. Наоборот, за их счет остальные  барствовали:  судьи и прокуроры, генералы и офицеры, власти и чиновники, режиссеры и артисты.  И вот, впервые  за тысячу лет существования России,  доплаты «хронтовикам»!  Работал или не работал, а  шагай  на почту, снимай деньги.  Ежемесячно!  Не верится! Быть такого не может! Правда,  ни за то, что ты  кормилец народа, за тяжелый труд.  А чохом, как всем фронтовикам, за награды. Но и то равенство, и то  справедливость. В конце концов танкист добился своего, не зря говорится капля камень точит. Среди фронтовиков началось брожение:</p> <p>-А че, дело толкует сержант. Хватит гробить здоровье! Пальцы и зубы желтые от махорки. Дети отворачиваются. Надо ехать становится на учет. Товарищ Сталин, нас уважает. Участникам войны   требовалось только  прибыть в военный комиссариат и подтвердить  документами, медалями, орденами  свои заслуги. И все дело сделано. Но вот проблема! С доказательствами - беда.  Дело в том, что  ратники   награды  не  ценили, серьезного значения им не придавали и по  возвращению с войны, отдавали детям   в качестве игрушек.    Медали подвешивали  перед младенцами в люльках.  Черно-оранжевые ленточки солдатских орденов Слава, заменяли девочкам цветные тряпочки.   Металлическими   Орденами, пацаны,   играли в чику,  пристенок, зоску.       С документами дело обстояло еще хуже.  Жили бедно, мебель   в домах  отсутствовала. В свое время, в каждой избе, в переднем углу, стояла божничка, за которую прятали   важные  бумаги,   за   иконы   теперь срамили.   Бывшие солдаты   туго перевязывали   фронтовые  документы  резинкой или  шпагатом, кидали    пачку   на деревянную полочку в сенях, брали литовки в руки и шли на луга  совершать подвиги на трудовом фронте. Глиняные крыши протекали, вода попадала на  бумагу,  чернила   расплывались, кроме того   мыши зубками превращали бумагу в труху.  В общем, у всех до одного  ни целых документов, ни самих наград. Как подтвердить?  И принялись   куринские участники, боевых действий,  чесать затылки, думать,  искать выход.   Небольшие деньги, а  деньги же. Про  то  время говорили «было время и цены снижали». Поразительное лицемерие.  В 1947 году провели грабительскую денежную реформу,  а затем  вместо заработной платы, добровольно-принудительно втюхивали облигации.  Так что  хоть снижай, хоть повышай - денег у народа все равно нет, покупательная способность на уровне папуасов Новой Гвинеи. Простые калоши купит не на что,  а уж о мясе,  рыбе, масле и не мечтали. Пачка махорки – цена бросовая – копейка – так и на  ее грошей нет, самосад «дюже крепкий» сеяли и курили. И те копейки, которые родное правительство решило выплачивать за награды, для крестьян кое что значили. Одни, как  Грушевой,  предлагали послать запросы в военные  части.  Но   языком легко сказать, послать запрос в военные части. Это же надо его грамотно написать,  купить конверт, бумагу, узнать адрес,  поехать на почту  и так далее. А кто умел писать? Где взять адрес части?  Как отпросится у председателя    на поездку в район? Вторые,  советовали, посылать запросы через   районные комиссариаты: &quot;-они власть,  на то поставлены. Путь сами наводят справки&quot;. И опять таки, для этого надо ездить в районный комиссариат, писать заявления. А кто позволить оторваться от работы? Да, кроме того,  как указать уже забытые номера и адреса военных частей? А если солдата переводили из части в часть, куда обращаться? Третьи, как  Заико Иван, тихий и спокойный чабан, вообще махнул рукой:</p> <p>-живы и слава Богу.  Правды в нашем государстве  не добьёшься.</p> <p>И все же  мечты о халяве   не давали покоя.  Нет, нет, да  в разговорах и  проскальзывало:</p> <p>- на табачок! Как бы бесплатно.</p> <p>- а я Беломорканалом побаловал  бы себя.</p> <p>-А я бы хоть раз в жизни курнул Герцеговину Флор.</p> <p>«Мечты, мечты, где ваша сладость?», - сказал поэт. Гришино лицо, при таких разговорах, выражало ухмылку. Оно как бы утверждало «-вояки!   В головах   не мозги,  а мякина. Дело же  проще пареной репы».</p> <p>Посмеивался, посмеивался, да  накликал беду  на свою голову. Как-то вечером, он чистил двор (приспособился управляться лопатой).  Вдруг подала голос    Жучки.   Пришлось отложить инструмент и выйти. На завалинке дожидались трое. Сразу же сообразил: &quot;просители&quot;.    Один, уже скрутил цигарку:</p> <p>-кури, браток.</p> <p>Гриша затянулся крепкой махоркой, соображая, что ж им надо от него. Грушевой сразу же и выдал:</p> <p>- у тебя башка -  дом Советов,  выручай. Пожалей людей,  воевали, а деньги   получить не можем.</p> <p>Ваня Лоцкий добавил:</p> <p>-Григорий Николаевич,   на тебя надежда. Как быть с  железками и  бумагами?</p> <p>«А вот зачем пожаловали, - промелькнуло в голове, - понятно».  Вежливое обращение польстило и  он,  словно во хмелю,     произнес:</p> <p>-я помогу. Только все должно быть шито-крыто. Ясно! И  вы должны мне помогать, - за которую потом винил сам себя.</p> <p>Делегация   мгновенно повеселела:</p> <p>-конечно Григорий Николаевич…, как скажешь Григорий Николаевич…, все сделаем Григорий Николаевич…,  никому ни гу-гу Григорий Николаевич….</p> <p>- тогда потихоньку сообщите  остальным, да принесите мне все, что у кого что сохранилось. Я  посижу, поломаю голову, может  и помогу вашему горю. Довольная троица  удалилась.</p> <p><strong>«Восстановление» документов</strong></p> <p>И уже следующим вечером на улицу Балдохина (где жил Гриша)  фронтовики повалили валом. Введу в курс дела, во Вторую Мировую войну  солдатам выдавали солдатские книжки,  орденские книжки и удостоверения к медалям.     Грише нанесли  - кто листки погрызанные мышами, кто  только  сохранившуюся обложку, а кто наполовину  истлевшую, наполовину уцелевшую солдатскую книжку  и вообще  непонятные лохмотья бумаг, а кто просто  пачку крепко сросшихся  бумаг.  Засиженные мухами, загаженные муравьями, пахнущие мышиной отвратительной  мочой  письменные свидетельства воинских подвигов. И все это надо было разобрать, рассортировать, привести в божеский порядок!   Работа предстояла колоссальная,   но назвался груздем,  отступать поздно.  Григорий Николаевич, теперь, только так и не иначе,  выпросил  у местного фельдшера Синякиной Ольги пинцет и осторожно, кропотливо все выходные и  вечера   разбирал  макулатуру. Потихоньку  на столе вырастало три кучки.  Знакомясь с бумагами, Гриша поразился неразберихе в   наградных документах и вообще в солдатских книжках.  В  одних  награды вписывались чернилами, и даже карандашами, рукой неумелой,  в других вообще не вписывались. В некоторых наградных листах,   просматривались только буквы, напечатанные машинкой, в  других   -  расплывчатые пятна от химического карандаша.  Попадались обрывки  документов, заверенные одной или двумя подписями и даже  штампом,  и  попадались документы без росписей и штампика, и даже  с   не заполненными  страницами. Печати  также встречались  редко,   а  вместо положенных росписей командира и  политрука, зачастую стояла одна.    Удостоверения к наградам оформлены еще проще и небрежнее –или  корявый  неразборчивый подчерк,  или чистая строка, без  указаний, чем награжден и  за что. Обычная маленькая книжечка с  звездой на лицевой стороне и все. Вписывай что хочешь!  «Неразбериха войны, - решил Гриша, - я ничего не пойму,   а как тогда военкомат разберется?». Рассматривая наградные документы, Гриша поразился подвигами своих односельчан. Так в наградном листе Максимова значилось «героически проявил себя на поле боя. Подбил фашистский танк, затем артеллерийское орудие и огнем из табельного оружия уничтожил пятнадцать фашистских автоматчиков…». Додумался спросить у самого Максимова «каким тому удалось положить столько гитлеровцев?». Тот, будучи человеком честным, добродушно признался:</p> <p>- писарчук придумал. А я этот танк в глаза то и не видел.</p> <p>Гриша, при случае, попытал своего брата Степы, про награды, который и просветил:</p> <p>-все зависит от командира. Понравишься, захочет поощрить, скажет писарчуку, а уж тот распишет, дай Бог. Бумага стерпит. Максимову оторвало ногу. Вот командир и помог ему, чем мог. А не захочет командир, хоть лопни, подбей самолёт, а Ордена не видать».</p> <p>Логика подсказала, начинать придется с легкого – с восстановления поврежденных страниц. Проще всего их убрать и вставить  новые. Но где  взять  нужного цвета и качества бумагу? В колхозе из бумаги были только разлинованные  конторские книги, да  черные чернила. Гриша    упросил  Мишку Варнашкина (то же инвалида)  подменить его по работе.   А сам   на добром коне, запряженном  в тарантас с рессорами, помчался в город.   Там он на колхозные деньги,  подкупил  разной серости и плотности бумагу,    канцелярские скрепки,  синие   чернила, а так же  тушь,  карандаши, линейку и даже рейсфедер. Мужики, а точнее  еще молодые парни,  переговаривались,  шептались,  собирались небольшими группами и привлекли к себе внимание. В деревне вообще трудно, что то скрыть   от глаз народа,  а уж такое! Кто-то шепнул другу,  другой под большим секретом  разболтал  жене, те в свою очередь, то же под большим секретом, передали  другим надежным людям.    Тайна перестала быть тайной скоренько.  Люди с чрезвычайно огромным  любопытством следили за всеми перипетиями наградной эпопеи. Сам председатель, выделил Грише стол, разрешил вечерами в конторе жечь керосин.  Теперь домашние работы не отрывали его от деликатного труда.  Бывшие фронтовики помогали,  чем могли.   Все вечера Гриша занимался  тонким и творческим трудом. Тем, у кого книжки не сохранились – изготовил новые:  разлиновал страницы, скрепил их скрепками,  обрезал  края.  У кого  бумага подмокла, а чернила расплылось, заменил  испорченные  страницы.   Тушь, конечно, черная, линейки выглядели свежо, привлекали не нужное внимание. Гриша развел сажу с кипятком в разных пропорциях и красноармейские книжки, удостоверения к Орденам, смотрелись правдоподобнее. Особую трудность доставила обрезка краев. Пришлось  привлечь к работе    мастеровитых мужиков. Те соорудили специальные тиски, зажимали в них бумагу и   острейшим, как бритва, тесаком   отрезали  лишнее. Не легко, оказалось вписывать ордена и медали. Пришлось у каждого  бывшего война расспрашивать какими  орденами и медалями награжден.    Мезин Митька, Лихицкий  Иван, Точилкин Илья, Букин Иван,  Федя Синякин, Иван Качур  да и все остальные честно  называли  или медаль  «за Отвагу», или «орден Славы III-ей степени», или медали «За взятие Будапешта»,  «За взятие Кенигсберга», «За  освобождение Польши».  Гриша, сохраненной рукой старательно  вписал  в первую солдатскую книжку то,  что ему назвали и сам же  расписался.    А потом смикитил  о том,  что подчерк  не может быть одинаковым, наметанный глаз сходство сразу же обнаружит на  разных документах одну и ту же руку. Пришлось ездить по соседним  деревням  и уговаривать  грамотеев. За зиму  все испорченные  листы удалось восстановить,  а вместо,  не подлежащих восстановлению, изготовить новые.   Готовых документов  набралось  на полную  хозяйственную дерматиновую сумку.  Можно  бы порадоваться и передохнуть. Но возникла  очередная трудность.  Она заключалась в звездочке.  Обычной  небольшой звездочке,  красного цвета, украшающей  лицевую сторону  красноармейской книжки. Ее штамповали на типографии.  Типографии в деревне  не было.  Но нет трудностей, которые бы не преодолели  смышлёные  крестьяне. Они  испокон веков  боролись  с властью.  Власть надумало  обрезать огороды, крестьяне  принялись  распахивать  вдали от деревни  секретные деляны, власть, обложила налогами каждую голову скота, каждую птицу – крестьяне  наловчились припрятывать  часть скота, власть, распорядилась  уменьшить выдачу норм сена и  соломы на каждый двор, крестьяне принялись ночами возить их  с полей, власть додумалась уменьшить выплаты по трудодням, крестьяне начхали на трудодни и стали больше трудиться в личном хозяйстве.  И так далее, в общем в деревне с властью шла известная борьба ядра и брони.   И если бы крестьянство не придумывало пути преодоления дурацких распоряжений правительства–    оно бы вымерло.</p> <p>Бывшие фронтовики потратили много времени и все же  додумались  как поставить на бумагу злополучную звездочку.  Для чего  пришли   к помощнику  кузнеца Земцову Косте,  показали  образец и попросили изготовить  подобной формы и размера  из железа. Костя вначале отнекивался, мол,   малюсенькая,  опыта нет,  инструмент соответствующий потребуется, да и  зрение не то.  Но, братва    под насела, угостили  чем надо и уговорили. Конечно, если бы кузнец  узнал для каких целей, он бы отказался. Дело подсудное.  Но он же, как бы,  не того...не знал.  Над заказом Костя трудился  с месяц,   раз за разом показывал образцы и  каждый раз их выбраковывали.   Заговорщики  уже отчаялись, уже  собрались  ехать в соседнюю деревню  к другому  более искусному  молодцу. Однако,  Костя  сам не отступался -  от так  потратил  много времени, изготовил специальные щипчики и молоточки, что  стало жалко своего труда. Кроме того  им завладел спортивный азарт «смогу или нет, победю или  опозорюсь».   И  не отступился пока не  изготовил железяку что  надо. Но опять таки с недостатком. Если присмотреться в центре звездочки изображены серп и молот, а их кузнец никак изобразить не смог. Пришлось Грише напрячь свои извилины. Они и подсказали вырезать их из бумаги и прикрепить на звездочку.   Работа тонкая, филигранная для обычного человека, а для инвалида втройне сложнее. Но, слава Богу работа сладилось. Далее дело техники.    Кто ни будь из мужиков  лицевую сторону звездочки (кроме бумажных серпа и молота) подкрашивал, заранее  подготовленной крошкой от кирпича, прикладывал    ее   в  нужное место на  листе бумаги, другой ударял молотком по   обратной стороне,  с такой силой, что  бы на бумаге оставался отпечаток, и вот она, желанная звездочка - не отличишь от настоящей.  Успех  воодушевил, заставил  поверить в    задуманное предприятие.  </p> <p> Дармовые деньги –  некоторым снились – протяни руку и достанешь. Однако, радоваться, торжествовать еще не время.  На всех новых документах не стояло ни печати, ни простого штампа. Солдатская книжка или  удостоверение к медали без печати или  самого простенького штампика –  вызывает подозрение. В колхозе была печать, но ведь ее  не поставишь. Самим  изготовить печати или штампы – невозможно. Нет ни материалов, ни умельцев, ни знаний. Гриша перебрал массу вариантов, плохо спал, мучился,  экспериментировал.  Можно, конечно, было отправляться в военный комиссариат, с   тем что есть, тем более на  уцелевших документах стояли  злополучные   штампики. Но очень уж ненадежно. Для больше уверенности,  на подписях обязаны стоять  синенькие, кругленькие печати или невзрачные прямоугольные штампы. Им вера.  Есть печать- никаких вопросов. Нет печати –  опасайся разоблачения. И Гриша придумал.  Все гениальное просто. Я выдам секрет  моего дяди, только вы им не злоупотребляйте. Печать и штемпели   оказывается возможно  поставить на документы, с помощью обычного куриного яйца.   Для этого  сваренное в крутую яйцо очищается  от скорлупы, горячим прикладывается  к  оттиску печати, на белке появляется точно такая же копия.  Не мешкая прикладывайте    ее  к нужному месту на бумаге.   И вот она, печать, штапм, которые  даже наметанный глаз, не отличит от настоящих. Технология довольно в мире известная, придуманная  мошенниками. Но в деревне же  о ней не знали.       И  вот печати поставлены, документы готовы, комар носу не подточит. И тем не менее, велено каждому  поносить в грудном кармане, что бы приобрели поношенный вид. После   преодоления последних препятствий,  да же самые  непримиримые скептики, окончательно  поверили в успех задуманного  дела.  Еще бы – документы ни за что не отличишь от настоящих, со звездочками,  росписями, печатями. Фронтовики даже  в уме  принялись  подсчитывать деньги.  Цифра приятно грела душу.    Само собой возникла мысль -  почему бы  количество  дармовых денег не увеличить. Очень же просто. Приписать себе лишнюю медальку, а лучше Орден. К Грише обратились двое (фамилии не называю):</p> <p>-впиши мне Орден Красного Знамени, чего тебе стоит.</p> <p>-а  мне Богдана Хмельницкого.</p> <p>А Гришу  подучил заранее  старший брат Степа:</p> <p>-  уж я  Гриша натерпелся от особиста.  Пойдут  к тебе с просьбами, чует мое сердце. Не вздумай, жульничать!</p> <p>Потому Гриша   резко отказался:</p> <p>- кому надо, вписывайте сами, а от меня отстаньте.   Сказал, не буду, значит, не буду.</p> <p>И был прав,  восстанавливать документы одно, а  подделывать- другое. Если за первое могут пожурить, оштрафовать, то   второе – уголовно наказуемо. И все же он совершил  ошибку, нельзя было  говорить «вписывайте сами». Его слова поняли  как приказ.  И принялись фронтовики вписывать, на свой страх и риск, ордена Красного Знамени, Александра Невского…     Что, конечно,  нанесло непоправимый  вред столь  благородному  начинанию.</p> <p>Что сказать о проделанной работе? Труд проделан большой, кропотливый, творческий, полезный. Слава рабочим рукам, что пахнут мышинным пометом, чернилами и бумажным клеем. Труд затрачен не впустую и должен воздастся. За пахотой и  сеянием зерновых  прошла весна.  В начале лета, бывшие  фронтовики предстали перед председателем  Лихицким, с просьбой дать подводу и отпустить  на целый день в  районный комиссариат. Председатель  ответил  просто:</p> <p>- посевная  не закончилась,  остались еще многолетние травы.  Закончим полностью, перед сенокосом  возникнет пара свободных деньков,  тогда и поезжайте.</p> <p><strong>Поражение</strong></p> <p>И слово сдержал, как только  посеяли  последние гектары    -    выделил лучших лошадей и то же понятно, что бы быстрее  обернулись. Оставлять деревню без мужиков плохая примета, да и начальство нагреет шею.  Желающих  курить бесплатный Беломорканал набралось на две подводы. На одной- молчаливый  Катков, степенный Точилкин, шумный и певучий Терехов, доброжелательный Лихицкий Егор, здоровяк Букин  и другие ивановцы.  На  другой-  разместились  куринцы: Авдеев Николай, Петя Каменщиков, Дороганов Захар,  Румянцев  Иван, Колька Зуб,  Федя  Синякин  и др. Простите,  если кого  запамятовал назвать. Мужики волновались. А вдруг облом!  Ну не может же быть что бы тебе платили не за труд.  Не зря же пройдоха Григорьев  нагло, глядя в глаза, рассмеялся:</p> <p>- держите  карман  шире. Нет уж, я время даром терять не буду. Пойду лучше косой помахаю. Не верю ни И. Сталину, ни правительству. Дурят они нашего брата, а вы рты поразевали…</p> <p>Но больше всего Гришу  расстроил  родной брат Степа. Он, как всегда в делах и заботах, руки всегда заняты или вилами, или литовкой. И поговорить-то некогда. Но младший братишка все же ухватил момент. В ответ услышал:</p> <p>-некогда мне  тратить  время на ерунду, это ж целый день пропадет!<br /> Пришлось  искренне   удивится:</p> <p>-у тебя  же Орден Красной Звезды, Ордена Славы II и III cтепеней, две медали «за Отвагу»,   а еще за  взятие Кёнигсберга, за Победу над Германией и другие уж не помню какие. Это ж  сколько  денег!</p> <p>На что братан мудро отвечал:</p> <p>- власть дурная, да! Вначале  медали раздавала, а затем за них платить? Нас фронтовиков миллионы.   В  полку, писарчук, сколько хотел, столько и выписывал   себе наград. И таких   тысячи. Никаких денег в государстве  не хватит.</p> <p>Гриша уговаривал:</p> <p>-Кускашев же получает.</p> <p>-Слухай больше. Кускаш еще не то наговорит. Выкормлю порося - мое, не выкормлю- зубы на полку. Никакой «отец народов» гроша ломанного не подаст.</p> <p>Гриша к Моте, жене брата:</p> <p>-помоги, уговорить. Не верит что дадут деньги за награды.</p> <p>А та будучи женщиной домовитой ответствовала:</p> <p>-дадут, держи карман шире, а потом догонят и еще поддадут.</p> <p>И как всегда, женщина, оказалась права. Так он не добился от брата согласия. С подпорченным настроением, но с песнями, шутками  и  оптимизмом  остальных  подводы поднялись на Боиновскую гору. И тут случилось необычное. Молчаливый Лавриков, соскочил с телеги, закинул  рюкзачок на  плечо:</p> <p>- хлопцы! Ехайте   без меня. Ну их к черту, начальство это. Не люблю я их, - и зашагал в обратном направлении. Останавливать, уговаривать не было никакого смысла.  Ездовые  подхлестнули лошадей и кавалькада двинулась  вперед. Уход Лаврикова, восприняли как плохое предзнаменование. Песни  орать расхотелось, хорошее настроение  как корова языком слизнула. И чем ближе подъезжали к Белому яру, тем  больше напряжение проступало на лицах. Это в степи, на поле, дома,  крестьяне сильны, смелы и остроумны.  А в начальствующих кабинетах  тихи,  робки, немногословны.</p> <p> В военном комиссариате, в его темном коридоре, толпится народ, раздаются зычные голоса офицеров,   идет  особая жизнь, не похожая на крестьянскую.  Хорошо, что приехали  толпой, один бы посидел, посидел, да плюнул бы на  все надбавки и отправился  восвояси. Все вместе  заняли очередь,  кучей завалили в тесный кабинет начальника  1-го отделения.   Гришу оставили в коридоре. Суровый и доброжелательный  мужчина, в чине  капитана  рассадил всех на стулья и сразу же объявил:</p> <p>-за то что вовремя не стали на военный учет, понесете наказание,… - голос властный, командирский, даже Гриша в коридоре услышал. Понурили фронтовики головы, … а за то что военные документы, сохранили в аккуратности, огромное спасибо. Другие приносят, мышиную мочу, в руки брать срамно.</p> <p>Посетители приободрились. Офицер принялся листать солдатские книжки, изредка задавая вопросы:</p> <p>- за что  медаль за Отвагу?  или – а где сам Орден?</p> <p>Получал робкие  ответы и продолжал, перелистывать странички, вчитываться и чем больше листал, тем больше хмурился. Опять уныние на лицах посетителей «чего хмуриться? Что не нравиться?».</p> <p>А у начальника отделения свои мысли: &quot;Работы много, до вечера. Отпустить – пусть побродят до конца рабочего дня? Так может не успею. Зря продержу людей. Может отправить домой, что бы через пару-тройку дней наведывались?&quot;.</p> <p>Куринские фронтовики, вели себя словно ученики с невыученным уроком перед строгим учителем.  Краснели, потели, мяли кепки раздавленными работой ладонями, переглядывались, в душе, каждый проклинал себя на мухлевание и    мечтал выскочить из кабинета на  свежий воздух, на раздолье. Так и не приняв решения офицер посмотрел в окно. Знакомый мотоцикл с коляской начальника районной милиции и соседа по дому, на месте. Позвоню ему, что бы дождался, а то придется на обед топать на своих двоих. Он   повернулся к приставному столику, стоящему  по правую сторону от стола  и  принялся  энергично накручивать  ручку  аппарата:</p> <p>-барышня! Барышня, дайте милицию! Услышав слово «милиция» бывшие вояки запаниковали. А ведь войну прошли, некоторые в атаку ходили. Откуда такая робость? С царских времен? Или большевики страху нагнали? И ведь начальник отделения не велика шишка. Так или иначе сбежали, почти позорно покинули поле боя куринские орденоносцы. Почти потому что сообразили прихватить с собой пачки документов. Гриша, подхваченный общим потоком, то же оказался у коновязи. Когда военком обернулся –  стулья пусты,  документов нет и только гулкий звук тяжелых кирзовых сапог, доносился из коридора. Догонять, возвращать уже поздно, да и не зачем. Беглецы   районный центр, прокатили быстро и молчаливо.  Мысли у всех были одинаковые «Где прокололись? Хорошо отделались! Скорее бы домой. Григорьев- то не дурак!».</p> <p> Услышав слово «милиция» бывшие вояки запаниковали. А ведь войну прошли, некоторые в атаку ходили. Откуда такая робость? С царских времен? Или большевики страху нагнали? И ведь начальник отделения не велика шишка. Так или иначе сбежали, почти позорно покинули поле боя куринские орденоносцы. Почти потому что сообразили прихватить с собой пачки документов. Гриша, подхваченный общим потоком, то же оказался у коновязи. Когда военком обернулся –  стулья пусты,  документов нет и только гулкий звук тяжелых кирзовых сапог, доносился из коридора. Догонять, возвращать уже поздно, да и не зачем. Беглецы   районный центр, прокатили быстро и молчаливо.  Мысли у всех были одинаковые «Где прокололись? Хорошо отделались! Скорее бы домой. Григорьев- то не дурак!».<br /> Возле солонцов, остановились  испить ключевой воды и  попоить коней. Гриша из соломы, достал бутыль мутноватой жидкости. Все оживились:</p> <p>-у  кого взял?  Как догадался! Не голова, а дом Советов!</p> <p>Гриша наливая в стакан, отвечал:</p> <p>- у Ельчихи, для обмывания.</p> <p>Федя Синякин,  одной ладонью (пальцы  потерял  на войне),  зажал стакан, произнес тост:</p> <p>-без пальцев  тружусь, живу, дочерей ращу. Без ихних  копеек то же проживу.</p> <p>И он, действительно,  изловчался запрягать и управлять лошадью,   орудовать лопатой, выполнять многочисленные крестьянские работы. И вырастил и поднял четырех дочерей.</p> <p>-Советскую власть захотели обмануть! – скопировал голос  начальника 1-го отделения, Точилкин Илья, -  то что она нас всю жизнь   обманывает, как бобиков, ничего!</p> <p>-Ишь, как покраснел у  него нос, как у тваво  индюка,   Иван!</p> <p>-Ага,   расценки доведут одни, а к зарплате уменьшат и ничего,  - подтвердил красноносый Кравченко.</p> <p>- Могли иметь  дармовой табачок, а погнались за сигаретами, офицерскими. В результате, ни того, ни сего, - горевал   Белик Иван, - вот беда-то.</p> <p>-Ребята, я хочу сказать о том, что нас предали. Какой-то гад накатал «телегу», высказал предположение Николай Зуб.</p> <p>Гриша слушал, посмеивался, да наливал  стакан за стаканом  деревенского  наркотика.</p> <p>- А на фронте, потерпите, потом отдохнете. Сколько угробили, народу…, - Федя Заяц.</p> <p>-Этим  бы салом, да по их мусалам.</p> <p>-Да подавись они со своими копейками. Я больше ни ногой в район, жил около коней и буду жить - крикнул на всю степь  Митя Мезин, -и я, и я…, - поддержали другие.</p> <p>С тех пор никто из наших фронтовиков даже ногой не вступил на порог военкомата.   Вот почему по данным военкомата,  куринские фронтовики, без военных орденов и медалей</p> <p>-Хлопцы, дознаюсь кто на нас накатал,  умоется кровью, -не  унимался  воинственный Зуб.</p> <p>Между тем, бутыль подошла к концу,   под июньским солнышком народ, хмелел, забывал о фиаско, начинал хорохориться. К деревне уже подъезжали с песней:<br /> Одержим победу, к тебе я приеду,<br /> На горячем, боевом коне..</p> <p>Голоса звучали  воинственно, залихватски. Странный характер у степняков. В район  отправлялись с  частушками,  обратно возвращались  на конях не горячих и не боевых, а порядком измученных,  но с радостью и оптимизмом, хотя и потерпели поражение. К &quot;родителю документов&quot;  никаких претензий. Они выправлены   грамотно.</p> <p><strong>«Сталину мы не нужны»</strong></p> <p> В  конце войны из Германии разрешалось высылать посылки. Так солдатам  установили норму не более   8 кг.,  в месяц, а офицерам   16 кг.  И как объяснить разницу? Чем офицер лучше солдата? Может больше рисковал? Нет, скорее, наоборот. Возможно профессиональный защитник родины больше обнищал? Конечно обеднел, но гораздо меньше солдата. Так за что двухкратная привилегия? На этот вопрос логического ответа нет. Плата за награды то же разная: за офицерские - выше. Однако, в этом случае объяснение нашлось, правда изуитское, кастовое, генеральское: «солдат же долго на фронте не живет. Всего несколько дней. И за столь короткое  время платить  деньги, никакой казны не хватит». Один маршал так и выразился «обойдутся копейками и еще спасибо скажут». И все же признаем, Гриша потерпел поражение. Он посчитал его временным. И все лето уговаривал фронтовиков «повторить» поездку в район. Праздновать труса рано. Но тут случилось неожиданное, хотя и закономерное. В деревне каждая мелочь отмечается людьми. Бравый танкист, вдруг перестал угощать «дармовым» Беломорканалом и перешел на обычный самосад. Курящий народ принялся подкалывать:</p> <p>-зажилил. Денежку жалко на папиросы, а еще «танковые войска, танковые войска…».</p> <p>Бравый танкист отмалчивался, вздыхал, отводил глаза в сторону. И не выдержал:</p> <p>- отменил Генералиссимус доплаты. Была нужда, были нужны. Нужда отпала, стали не нужны. По получали, пора и честь знать.</p> <p>И в голосе его слышалось столь досады и горючести, неизвестно на кого, что курильщики постыдились ерничать. В деревне над  «хронтовиками»  посмеивались: «могли  иметь маленькие деньги,  а погнались за  большими и остались на бобах».</p> <p>Постепенно наградная эпопея стала забываться, ей на смену пришли более серьезные новости – налоги на домашнее хозяйство, добровольно-принудительная подписка на облигации внутреннего займа, денежная реформа, обрезание огородов, смерть вождя. Тема ушла из разговоров, как исчезает вихрь среди бела дня. Ни с того ни с сего возникнет, пошумит, покрутит и тут же затихнет. Так наградная эпопея подошла к своему логическому концу.</p> <p>Люди легко прощают, других людей, которые хотели им   счастье. Москвичи  обожали Лжедмитрия I, за   хорошее отношение   к простому народу, крестьяне полюбили Никиту Хрущева, за что    снизил налоги (на первых порах).  Гриша, правда, не    царь  и  не  Первый секретарь КПСС, но  и не последний человек в деревне.    Он так же хотел людям  благо. Его  уважали по-прежнему</p> <p><strong>&quot;Ваньки не имеющие родства&quot;</strong></p> <p>Потихоньку и как-то незаметно инвалид освоился в жизни и своей неполноценности почти не замечал. Работы полно – хоть учетчиком, хоть счетоводом, хоть учителем. С девками то же проблем нет – после войны мужики в спросе. Он, на ровне с здоровыми, принимал участие в обще деревенских гулянках и торжествах, спорах и танцах. Правда, когда дело доходило до драки, а какая гулянка без нее родимой, отходил в сторонку, зато и не красовался с разбитой мордой. Главное наловился управляться по хозяйству: запрягать лошадь, ухаживать за скотом, гонять верхом, управляться в огороде. А еще веселее стало, когда власти додумались присылать инвалидов войны в колхоз. Пусть, мол, отъедятся на колхозных харчах. Прибывали в деревню, и одноногие, и однорукие, и с вывихнутыми шеями, и обезображенными лицами, и с тяжелейшими ранениями черепа и др. К неполноценным привыкли, инвалидность не стала чем-то не обычным. В 1948 году пришел тятя. При советской власти повелось брать не умением, а числом. Николая Филипповича после войны не демобилизовали, а направили в трудовую армию (были такие). Три года волохал на восстановлении заводов, зданий и шахт.</p> <p>-Дурни и есть дурни, нагнали народу…, толкаемся… роем канавы, таскаем камни…. Жрать нечего. Народ мрет, трупы подбирают, хоронить не успевают. Там же целый город. Сами все бы сделали. Вот дурни! А у нас семьй, домой тянет. Продукты производить треба. У начальства тямы нет, о-це, дурни.</p> <p>Николай Филиппович высказывал правду по своему, по крестьянски, грубо и точно. Каждый должен был заниматься своим делом. Шахтеры, металлурги, жители городов восстановили бы заводы, шахты и домны сами. Солдаты- крестьяне рвались домой, к семьям, а их в трудовые армии. После войны главное еда. Накормить, подлечить, соединить разлученные на годы семьй главная задача. Та же Польша, разорена не меньше Украины и Белоруссии, а восстановились быстрее и лучше. И без мобилизационных армий и Голодоморов. И без И. Сталина с Молотовым. Наши полуграмотные бонзы устроили Голодомор 1946-47гг. И до войны творили глупости, и после войны продолжили. И никакого спроса. Только литавры в честь вождя.</p> <p>Прошло время. Фронтовики   потихоньку уходили на тот свет,  состав деревни  менялся.  День Победы  принялись праздновать в 1965 году. В  девяностые годы,  государство возвело в деревне  стелу в честь  участников ВОВ, когда уже ни одного из ветеранов не осталось в живых.   И перед нами, возможно, потрясающая, а, скорее всего, обычная история с привычным финалом. Кому как. Дело в том, что ни фамилии, ни имени наших героев на стеле не указано. Ни Зародыша, ни Лихицкого, ни Гриши. И на кладбище ни крестика, ни могилки не сохранилось. И на торжествах посвященным Победе они не упоминаются. Их как бы не было. Как бы не жили, не спасали людей от голода и болезней, не умирали и не рисковали личной свободой. </p> <p>А что бы вы не сомневались  в правдивости истории,  в качестве доказательства представляю единственную фотографию  Гриши 1962 года, чудом   найденную. На ней наш дядя Гриша никогда не унывающий и с юмором. Я ее не ретушировал, не обновлял, а оставил такой, какой она сохранилась до наших дней.</p> <figure class="m_original"> <img src="https://teletype.in/files/3e/43/3e439f80-fdd4-4be0-9343-f585ea830e81.png" width="179" /> </figure> <p>Остается добавить о том, что многие очевидцы излагали правду о том времени, но их в советское время не публиковали. Я ничего не придумал, не исказил и не приукрасил. Описал только то, что видел собственными глазами и слышал своими ушами. Читайте, знакомьтесь, познавайте. </p> leonidkislan:x1FzEev5Z2021-02-11T03:36:00.208Z2021-03-16T07:59:29.592Z

<img src="https://teletype.in/files/dc/f8/dcf8e03f-cee4-4c80-b53d-19800817bc9e.png">Отцу, матери и всем крестьянам посвящается

<p><strong>Отцу, матери и всем крестьянам посвящается</strong></p> <p><em>&quot;</em>Кто не способен работать по 16 часов в сутки, тот не имел права родится и должен быть устранен из жизни как узурпатор бытия&quot;<em>&quot; В.О.Ключевский, 9 том. стр. 378.</em></p> <p><strong>Содержание</strong></p> <p><strong>Гл.I Вводная. Освоение Сибири земледельцами</strong></p> <p><strong>Гл.II Рассказывающая о том, как безобидные рассказы, порождают грезы</strong></p> <p><strong>Гл.III Повествующая о трудностях превращении грез в реальность</strong></p> <p><strong>Гл.IV Подводящая к неожиданному выводу о том, как реализованные </strong></p> <p><strong> грезы, порождают новые грезы</strong></p> <h3><strong>Гл.I Вводная.Освоение Сибири земледельцами</strong></h3> <p>Жители Сибири любят  приводить фразу М. Ломоносова &quot;Российское могущество прирастать будет Сибирью». Ох, любят! С придыханием!  С особым пиетитом! И приводят месту и не к месту. Произнесена она была более двух с половиной века назад, а до сих пор идут споры,  что имел ввиду &quot;первый  русский университет&quot;.  Либо гигантскую территорию, либо  её недра (руды, газ, нефть), либо наземные природные ресурсы (почвы, леса, реки, озера, животный мир), либо все в сумме. Пока ни то, ни это, ни другое   не помогли  российскому  государству. Начинаешь сомневаться, а произносил ли &quot;первый русский университет&quot; крылатую фразу&quot;? Не придумана ли она бравыми парнями в знаменитом Новосибирском Академгородке? На самом деле, глядя в Санкт-Петербурге на карту, на которой Сибирь &quot;белое пятно&quot;, да же Михайло Васильевич, с его прозорливостью, не имея никаких данных, никак не мог предугадать будущее Сибири. Такое подвластно предсказателям типа Нострадамуса или Ванги. Ломоносов же был учёным.  Гуляет же фраза в различных словосочетаниях (иногда расширяется &quot;...и Тихаго океана&quot;) больше похожая на миф  и никто, и нигде не ссылается на первоисточник.  Вся история Сибири перегружена мифами.  Однако это не снимает с мирового сообщества, и в частности россиян, и особенно сибиряков искать ответы на вопросы о месте Сибири в стране и мире, о ее конкурентных преимуществах и о том,  каким образом поднять уровень жизни проживающих здесь  людей. Причем мифы мешают объективному, научному (с учётом  опыта других стран), не предвзятому поиску ответов. В этом  произведении  разрушается миф о том, что Сибирь  главным образом  территория золото- медь-никеле-нефте- газо- алмазо - добычи.</p> <p>«Открою Америку», простите, оговорился – «…Сибирь». Вы  представляете Сибирь  царством тундры, тайги,  рудников, запасов нефти, алмазов и, следовательно, сибиряки это охотники, золотари, нефтяники.  Конечно, они есть, но,  Сибирь – это   прежде всего  степи – Барабинская, Кулундинская, Ишимская, Уйбатская, Алтайская, Минусинская и так далее.  Сибирь -  миллионы гектаров сельскохозяйственных угодий и тысячи сел и деревень, население, которых занимается выращиванием скота и  культурных растения,  точно таких же, как в европейской части страны.  Взгляните на карту - территория  южнее и да же севернее Транссиба – зона земледелия.  Запомните! В  аграрном секторе занято большая часть населения Сибири, а самый распространенный сибиряк  -  крестьянин.  И не его    ли имел ввиду Михаил Васильевич!?   Для подтверждения или отрицания  рассмотрим историю освоения мегаматерика. Сибирь, по сути,  Российской империи была не нужна, с самого начала ее завоевания. Ну,  какой прок от заснеженно - ледяного царства царю, государству, народу? Удалена на тысячи километров, холодна, сурова, как ни одна территория в мире, не обжита и так далее и тому подобнее. Пригодилась Сибирь один раз, когда Грозный продлил неудачную Ливонскую войну, благодаря поступлению, пользовавшимся  огромным спросом в Европе, мехам из Сибири и каюк.   Но когда это было? В доисторические времена.   С тех пор в Европе потеплело, спрос   на меха упал.   Правда, приспособили ее под ссылку и каторгу и ничего более. Толчок к  настоящему, реальному заселению и освоению Сибири придала Транссибирская магистраль.  Необходимость ее строительства  обсуждалась семнадцать  раз. И все семнадцать раз очевидность трат гигантских сумм из казны  не была доказана.  В конце концов, в восемнадцатый раз рискнули.  Выделили ассигнования,  назначили царевича Николая Александровича   куратором (говоря современным языком), построили.  Что же получилось? Транссибирская магистраль существует, поезда  мчаться, пугают аборигенов,  доходов нет, а расходов выше крыши. Да и откуда  доходам взяться? Ни объемных грузоперевозок, ни массовых пассажиров.   У властей затеплилась надежда на крестьян, на столыпинских переселенцев, которых  почти насильно отправляли  в вагонах имени премьер-министра   с домочадцами, скотом, лошадьми, семенами в почти неизвестность. В общем о Великом переселении имеется достаточно материалов. Однако, в чем и как жили «сибирские робинзоны» обойдено вниманием и не заслуженно.</p> <p><strong>Землянка – первое жилье</strong></p> <p>Крестьяне прибывали в Сибирь и на первых порах ютились   в переселенческих лагерях. По весне, группами, по нескольку десятков семей, получали подорожную и отправлялись  в назначенный пункт. Останавливались, главным образом, в чистом поле. Никто, естественно, жилья для них заранее не притотовил. А дел наваливалось невпроворот.  Надо спешить: вспахать целину,  посеять, запасти сено животным на зиму,  соорудить  укрытие для животных, выкопать  хотя бы один колодец,  подготовить топочный материал, продумать где хранить собранный урожай  и так далее. На первых порах, спасались в непогоду под телегами, самодельными навесами и трудились, трудились.  Меж собой переговаривались: «вот,  злодей (Столыпин), отправил нас на каторгу умирать». Приближались  холода, переселенцы принимались копать землянки (а кто не хочет жить), как правило, на несколько  семей. Для  чего  рыли  в земле яму,  приблизительно размером 3 на 4,  сверху ее перекрывали жердями, досками,  на них наваливали дерн, который засыпали сверху землей.    С  наружи  капали  ступеньки вглубь,  до  самого  пола ямы и  приделывали дверь,  на лето ее заменяли накидкой. Вход готов.  Помещение обустраивали по минимуму: нары, печь, стол, скамья, и, конечно, в переднем углу божничка, за которой хранили документы (подорожные, свидетельства о рождении, наградные  листы). В землянке  всегда полу темень (свет еле проникал сквозь  крошечное  окошечко, если оно  было, а чаще всего отсутствовало), грязь, сырость, смрад от молодняка животных (спасаемого хозяевами в холода), от  лучин и керосиновых ламп, от  скученности и немытых тел. Условия жизни варварские.  Не помыться, не постираться, не поесть, не раздеться и отдохнуть по-человечески. В землянках зачинали детей, рожали, болели и умирали. В первом жилище новоявленных сибиряков жилось труднее, чем в пещерах в доисторическую эпоху, там хотя бы было по суше и просторнее. И такое бедствие длилась не год и не два. Ибо на следующий год  жизненно важно было увеличить пашню, и на другой следующий год то же. И так до тех пор, пока не объемы производства не достигали товарности.  Конечно, не все переносили  нечеловеческие  условия, часть переселенцев уходили в бега. Далеко не каждый  современный человек выжил бы в тех скотских условиях. Будущий наполнитель казны совершал подвиг, начиная с отъезда из родных мест и заканчивая выживанием в экстремальных условиях, ввода в оборот целинных земель, обустройством. Через землянку прошли все первые переселенцы. Другого варианта, попросту, не существовало. Землянки не бросались, их передавали, по доброте души,  новым переселенцам или приспосабливали под бани по-черному. О землянках вспомнили во время Великой войны. В Сибирь прибывали беженцы, их, конечно, размещали на первых порах в школах, на подселение, клубах, конторах. Свободных помещений не существовало. Потом, бедолаги, вынуждены были создавать собственное отдельное  жилье и начинали с рытья ям под землянки. Новые сибиряки переживали первые тяжелые времена и совершили радостное открытие -  в  здешних местах прекрасно родило зерно. Его хватало и самим, и на продажу. Но внимание! Зерно- сырье -вывозить не переработанное сырье – глупость. А как тогда развиваться внутреннему рынку? Зерно основа  молочной, мясной, хлебопекарной, комбикормовой, пивоваренной, кондитерской,  фармацевтической, нефтеперерабатывающей, целлюлоза-бумажной, текстильной промышленности.  Вывоз зерна ставит крест на их развитии!</p> <p><strong>Коровье масло – «сибирское чудо!»</strong></p> <p>Царское правительство поступает по- государственному – запрещает вывоз зерна из Сибири. Но как? Каким образом? Зерно же принадлежит не царю, а новому собственнику? Да и  «запрещать и непущать» – порождать коррупцию! Столыпин и его министры вводят Челябинский тариф. По которому    перевозить зерно по «железке» до Челябинска один тариф, после - в три дорога. Логика понятна. Транссиб построен за счет казны, принадлежит государству – правительство вправе менять тарифы. Принялись чесать бороды  пионеры- поселенцы, соображать - урожай &quot; сам-десять», «сам-пятнадцать», а куда его сбывать? Думали недолго, сообразили быстро.  Вариант один - перерабатывать зерно в масло, мясо, сыры, жиры и их экспортировать.  И покатила сибирская качественная, дешёвая, вкусная продукция в  Петербург через Москву,  а откуда в Ригу, Амстердам. Из последнего по Европе: &quot; всепожирающий Париж&quot;, Лондон, Берлин, Милан и далее по списку. Особенно полюбилось европейцам сибирское масло (сыры ещё  осваивали, их экспорт в разы увеличивал доходы).</p> <p>Пара слов о продукте завоевавшей Европу сразу и безоговорочно, без демпинга, рекламных компаний, яркой упаковки и прочих маркетинговых приемов. То, дореволюционное сибирское масло нисколько ни в малейшей степени не похоже на современное.  Наши предки производили уникальный продукт.  Его  вкусовые и целебные качества основаны, не на современных технологиях, не на искусстве маслоделов, не на секретном &quot;ноу-хау&quot;, (хотя знания и умения использовались), а  на специфическом составе сибирских трав, углу падения солнечных лучей к земле, химического состава почвы и воды. Сибирское масло - продукт естественной монополии. Мне посчастливилось видеть и вкушать то сказочное масло! Оно представляло &quot;головку&quot; размером диаметра сантиметров сорок, высотой двадцать - двадцать пять сантиметров и весом 4-4,5 кг. (Размеры приблизительные, &quot;на глаз&quot;), белого цвета, с чуть заметным желтоватым отливом. &quot;Головка&quot; относительно легко разрезалась ножом, не крошилась.  Отрезанный «сегмент», можно было брать в руки и не замаслить пальцы. На вкус  оно нежное, приятное, не сладкое и не горькое, не соленое и не пресное, с привкусом: &quot;немного&quot;, &quot;чуточку&quot;, &quot;еле-еле&quot;. Кстати, никто из  гостей кого угощали  не мог определить,  какой продукт  вкушает, называли: &quot;твердая сметана&quot;, &quot;сыр&quot;, «новый сырной продукт», &quot;несоленая брынза&quot;. Ни у одного не возникло даже подозрение на то, что  в его руке  коровье масло. Представить себе,  что масло можно есть просто так, без хлеба они не могли. По правде говоря, у любого такая картина вызывает тошноту. Эта головка  выручала нас двоих пару недель – по утрам с чаем, часто без хлеба. Еще раз уточняю – это было настоящее дореволюционное сибирское коровье масло, изготовленное в ограниченных количествах к приезду первого лица государства в Новосибирскую область. А вообще его экспортировали в бочках. Важно заметить о том, что монополистический   продукт обогащал, не десятки владельцев  рудников и заводов, а сотни тысяч крестьян тружеников. Хочешь жить в достатке - заводи неприхотливых коровенок (и чем больше, тем  доходней) и сдавай молоко на маслозавод. Кстати, отмечена «негожая» тенденция, при которой  чиновники, учителя и офицеры бросали службу, и, стыдно сказать, даже священники,  ради  занятия доходным масляном бизнесом. Явление не бывалое в русской  истории и не укладывающееся в  голове современника. Но было! было!</p> <p>Сибирское масло  в Европе пользуется бешеным спросом, цена растет. Оно по карману посетителям фешенебельных ресторанов  и  состоятельным слоям. Обычному люду в Европах,  так же достается частичка «счастья». Коровье  масло из Сибири используется, как улучшитель вкуса к датскому, голландскому, французскому, швейцарскому (разве не убойный факт!) маслам. Расцвет сибирского маслоделия  -  отдельное, полновесное  произведение.  Предпримем усилие, что  бы вернутся к основной теме. А обратно в Сибирь пошли составы с сельхозтехникой, граммофонами, патефонами, зеркалами, посудой, тканями.   На первых порах, переселенцы   покупали  не очень дорогие товары: плуги, бороны, веялки, косилки.  Укрепившись переходили к приобретению более серьёзной технике: молотилок, сеялок, клейтонов. На тракторы, комбайны, капиталов еще не хватало.  Выгода  сибирским единоличникам двойная,  во-первых, решили проблему сбыта, во-вторых, приобщались к европейским ценностям (выражаясь по современному).  Перевозки усовершенствуются, удешевляются. Логично импортировать  сельхозтехнику в разобранном виде, больше входит в вагон. Так  образовались  в Сибири первые сборочные пункты.  Около них  размещалось производство простейших запасных частей.  У некоторых наших и  иностранных  предпринимателей   возник вопрос «а зачем возить технику за три-девять земель, не лучше ли организовать ее производство на месте?». И в Сибири начинают основываться совместные предприятия по производству сельскохозяйственной техники. Итак: сборочные пункты → пункты  технического обслуживания  →изготовление простейших запчастей → собственное производство. Такова диалектика развития. Поднакопив «жирок» переселенцы безлесных районах принялись возводить саманные избы. Саманная изба – революция в быту переселенцев, саманушка –счастье и самое распространенное жилье столыпинских переселенцев (подробнее о ней ниже). Зажил сибирский  единоличник: помещиков и других эксплуататоров- нет; земли много – паши и держи скотины сколько хочешь;  приобретай &quot;заграничные диковинки&quot;, полюбил Сибирь, перестал проклинать Петра Столыпина. Техника повышала производительность труда, увеличивались доходы. Сибирь  превратилась в привлекательный  регион. Неграмотный, неотесанный новый сибиряк по техно вооружённости быстро догонял фермеров Европы и США.</p> <p> Пора, - сделали вывод наиболее крепкие хозяева,- и принялись возводить настоящее жилье- из бруса, бревен, кирпича. По внешнему виду дома, да еще крытыми железом, с большими окнами, резанными наличниками, расписными ставнями, как по книге, рассказывали о хозяевах: его обитатели - старо жители, трудолюбивы, осели в данной местности всерьез и надолго.  Чем больше в населенном пункте  настоящих  просторных жилищ, тем зажиточнее деревня и тем, сильнее государство.  Итак, от землянке, к саманной избе и от нее к деревянному дому, решалась жилищная  проблема в сельской местности Сибири, причем  без помощи от государства, каких либо льгот, банковских кредитов, ипотек   или  других заемных средств. Дом из бруса апогей степного земледельца- переселенца.</p> <p>Порадовались   столыпинские министры - добились ровно того чего замыслили. В казну  рекой потекли деньги (экспортные пошлины, налоги). Доходы от экспорта сибирского сельского хозяйства превысили доходы от всей золотодобывающей промышленности страны + от продажи мехов, рыбы, леса.  Сельское хозяйство Сибири превратилось в чрезвычайно выгодную отрасль. Подчеркнем -сбылось  предвидение  Михайло Ломоносова (если оно было) - &quot;России могущество приросло Сибирью&quot;.  Но это произошло единственный раз, за всю историю территории &quot;за Камнем&quot;. Наступил Золотой век сибирского  аграрного производства, роста благосостояния его труженика и, соответственно, наполнение  царской казны.  Жаль, что век этот оказался чрезвычайно коротким. Для этого &quot;открытия&quot; нам и понадобился исторический экскурс. Военные утверждают, что пока пехота не займет территорию она вражеская или ничейная. Я то же скажу о том, что пока земледелец не осядет на землю - она не освоена. Сибирь ввели в реальный  оборот не землепроходцы, не чиновники, не казаки и не купцы,  а  замурзанные, неграмотные, дурно пахнущие пассионарные переселенцы. Запомните! Только крестьяне (в том числе, северные народы -эвенки, чукчи, камчадалы и другие кочевые народы) вводят землю в оборот и грамотно ее используют. Всеми другими пользователями территория подвергается  эксплуатации, грабежу, истощению,  загрязнению и так далее. Первым  поставили памятники, а истинным покорителям- героям Сибири я не встречал. </p> <p><strong>Крах «сибирского чуда»</strong></p> <p>Возгордился царь- батюшка,  казна звенела золотишком, и…принялся увеличивать армию, заказывать за рубежом броненосцы, полез в европейскую политику, первым вступил в &quot; ампиарилистическую&quot; войну. Прервалась связь с Западной Европой, врезался Транссибирский экспресс на полном ходу в доты, дзоты, колючую проволоку. Прервалась  выгодная кооперация  Сибири и Европы. Иссякли поступления в казну. Остановилось развитие сибирского сельского хозяйства. Транссибирская магистраль перестала давать и половину эффекта  того для чего была задумана. Европа, как бы даже, и не заметила исчезновения сибирского деликатеса. А Сибирь ощутила по полной - затормозилось развитие масло - сыроделия и всего прочего. Но не сдались энергичные  сибиряки.  Попытались наладить торговлю  в обратном направлении - с США.  Особенно пришелся в пору  железный плуг из Америки: простой, легкий, ремонт пригодный, с  качественным лемехом, он подходил, как нельзя лучше, к каштановым почвам степной части Сибири.  Да только конкурировать с высокопроизводительным фермерским хозяйством оказалось не по силам.  Приуныли, пали духом  сибирские робинзоны. Только ведь зажили по-людски.  Только  долго горевать не пришлось. В. Ленин и ВКП(б), объявили  новую экономическую политику (НЭП). И опять пошли составы из Сибири в Европу и возобновился рост благосостояния сибиряков,  потекла  валюта в госбюджет государства. Дело оживлялось. Однако,  не успев набрать курьерской скорости врезался второй раз сибирский паровоз со всего хода в непреодолимое препятствие, в 1929 год – год великого перелома.</p> <p><strong>Крестьяне при И. Сталине</strong></p> <p>Вождь всех народов и его «тонкошеие вожди» застали Сибирь, как птицу на взлете. Они ее и подстрелили.  В Сибири ломали крестьянство: раскулачивали (разоряли), высылали, сгоняли в колхозы.  Раскулаченных выселяли из домов, отбирали  скот, утварь, одежду и, большинство, высылали в неизвестном направлении, а некоторых  оставляли жить  и им приходилось повторно проходить знакомые этапы – временно рыть землянку, а потом - ставить саманную избу. При И. Сталине время ренессанса «саманушек». В освободившихся домах размещали конторы, сельские Советы, клубы, школы, сельпо. Ставить нормальные дома в сталинское время запрещалось и не только раскулаченным, но и среднякам и беднякам. Почему крестьян сгоняли в колхозы? Да чтобы легче отобрать у труженика плоды его труда (зерно). &quot;Мы грамотнее распорядимся&quot;. А как распорядился Иосиф, мы знаем, вождь один в один повторил ошибку &quot;Николашки&quot;, принялся увеличивать армию, выпускать танки, военные самолёты, пушки (произвел больше, чем в сумме все страны мира), бряцать оружием, нападать на соседние страны и также влез теперь уже во Вторую мировую войну. И  второй раз  сибирский крестьянин, как та же пушкинская старуха, остались &quot;у разбитого корыта. Мог зажить как боярин, а стал жить, как… колхозник, в саманной избе и при колхозе.  При И. Сталине стадия в жилищном строительстве,  одна -саманушка! О лучшем и не мечтай, а о худшем то же - за тебя побеспокоиться  &quot;вождь&quot;.</p> <p>Заметим о том, что 70 процентов населения СССР  крестьянство. И оно же единственный  социальный слой,   который  не получил от лично тов. Сталина ни грамма ни внимания, ни малейшего послабления. Только – репрессии, налоги и бедность.  От НЭПа выиграло крестьянство, оно зажило, у него появился стимул  производить продукцию и потому  житель деревни мгновенно накормил  молоком, мясом и хлебом горожан.  Именно И. Сталин свернул НЭП и первым ударил справных хозяев. Он же создал новую общность подневольных людей – колхозное крестьянство.  Вторым шагом  еще не великий вождь устроил Голодомор в деревне (1932-1933гг). Опять же второй удар по уцелевшему труженику села.  Умирало голодной смертью  главным образом, крестьянство.  Целое государство уморил голодом – 8 млн. чел. А что бы не убегали  и подыхали на месте,  компактные районы голода окружали спецотряды красноармейцев, не выпускали, отобрали паспорта.  Партия ВКП озаботилась, что бы голодающие умирали тихо, без привлечения общественного внимания. Не то что в Голодомор 1921-23гг. когда Максиму Горькому разрешили  попросить помощи у мировой общественности.  В 1940 году «вождь все народов» ввел оплату за обучение в восьмых классах и выше. В многодетных крестьянских семьях, деньги для   оплаты взять было не откуда,  ведь  колхозное крестьянство  трудилось за  «палочки». В войну, самый малограмотный и многочисленный крестьянин, призывался в пехоту. На передовой в среднем жили три дня.  Большинство потерь в ВОВ это крестьяне. После война опять Голодомор 1946-1947гг.  и опять голодают и умирают  люди села, кормильцы. В 1947 году проводится денежная реформа. И она бьёт главным образом по крестьянину. Здесь и округление  в большую сторону, и лимит обмена сумм  старых денег на новые, и спешная, в три дня,  реформа. В деревни и того меньше, два-три часа.  В этом же году новая, еще большая беда - добровольно-принудительное размещение  облигации Государственного займа. Попросту вместо,  части натуральной оплаты в конце года,  всучали   облигации (индульгенции) с  девизом «сегодня потерпите, в будущем заживете».  И уже в который раз - страдает крестьянин.  Потом атомная гонка и она опять на плечах  бедолаг  тружеников села – налоги и та же  работа за палочки. Без   возможности переехать, из-за отсутствия паспортов,  в поисках лучшей доли. Хозяин страны  ни разу не поехал на село, ни разу не встречался с крестьянами. Ни одного Указа или  государственного закона, направленного на защиту (помощь) самой большой и обездоленной группы населения страны за время правления И. Сталина не было. Ни каких льгот, привилегий  труженик села  не получил.   Уж кому- кому,  а крестьянам  благодарить И. Сталина не за что.   И пусть  не надрывается   коммунисты,   какие не придумывают сказки  все это глупости, &quot;сказки&quot;, желание выдать желаемое за действительное. При И. Сталине – колхозник – раб двадцатого века. Но и  совхозы не далеко ушли.</p> <p> Вожди коммунистов любят повторять летучую фразу, высказанную, якобы, английским премьер-министром Уинстоном Черчиллем: «И. Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой». Звучит образно, красиво. Так и видится дореволюционный крестьянин, изо всех сил склонившийся над сохой, тощая, выбившаяся из сил лошаденка.  А ведь бессовестно врут. Поганки выглядят красиво. Раньше врали и им люди верили, но сейчас его Величество Интернет, проверить легко. Не произносил Черчилль такой фразы. И все равно продолжают вводить народ в заблуждение. Именно во время правления. Сталина крестьянство было растоптано, ограблено, униженно и, по сути,  угроблено. Тот рачительный, трудолюбивый хозяйн, хранитель национального характера, мастер на все руки, соль земли русской исчез, переродился, вместо него  появился затюканный, запуганный, послушный, раболепный, вороватый колхозник. И всего- то понадобилось четверть  века! Нет, не согласен, за столь короткое историческое время   раскрестьянивание не возможно. И, конечно, я нагоняю лишнего, настоящий крестьянин есть, он выжил, да я и сам его встречал не единожды. И каждый раз невольно рука тянулась снять головной убор, перед великим тружеником, кормильцем. Сегодня  плутует, мутит Зюганов, завтра ему на смену, рано или поздно,   придет   другой лидер и так же начнет пудрить мозги молодежи. И ведь выбрали самого авторитетного политика середины 20 века и вложили ему в уста, придуманную самими же фразу. «Мертвые сраму не  имут». Уж если на то пошло, Черчилль всегда отзывался о коммунистах и фашистах   в отрицательных выражениях. Но по каким причинам коммунисты  не перестают врать? Ответ простой – что бы создать впечатление о том, что при них народу было хорошо.</p> <p><strong>Дайте людям &quot;удочку&quot;</strong></p> <p>Много лет повторяют летучую фразу, одного американца: «дайте людям удочку, а рыбы они сами наловят». Однако, постичь ее смысл  дано далеко не каждому. Она не так  проста, как кажется. Разберем на двух примерах.</p> <p>Первый</p> <p>При царе создали инфраструктуру (дорогу) и сделали невыгодным вывоз сырья (зерна). Но приветствовали вывоз переработанной продукции (готовой, конечной). В  данном  примере  ответ напрашивается: Трансиб – «удочка», экспорт  - «рыба».</p> <p>Второй</p> <p>Как бы поступили в наше время. Во-первых, разработали нацпроект (за счет бюджета), во вторых, создали бы огромную корпорацию (за тот же счет), в третьих, построили бы трассу (опять госбюджет, как и при царе), в четвертых, выделили гранты производителям сельхозпродукции (из уже тощего бюджета) Последние начали бы жаловаться на высокие тарифы. Власти, в пятых, благосклонно ввели бы льготные тарифы на вывоз сырья (зерна) (сами понимаете за счет кого). Естественно, в интересах власти объявить об успешном выполнении целей программы.  А далее трава не расти.  Попробуйте  разобраться,  на этом примере где  «удочка»? а где «рыба»?  «Рыба» понятно – из бюджета. А удочка?</p> <p>Главный вывод! В  аграрном секторе занято большая часть населения Сибири, а большинство сибиряков, не золотари и нефтяники,  а   обычные    землепашцы. Чем и сильна Сибирь.</p> <p><strong>Саманная изба</strong></p> <p>Самое массовое жилье столыпинских переселенцев, изба из самана - символ освоения Сибири крестьянами. Каким образом ее возводили? Что в ней хорошего и что плохого? Рассмотрим подробнее. На примере типичного степного поселения. В степи с местными строительными материалами  плохо: земля, песок, глина, камни. Землю и песок отбрасываем сразу. Камни – если они были, конечно, использовали для возведений оград и стаек. Глина, как нельзя лучше подходила для нужд  сибирских робинзонов: ее много, она дешева, эластична, не портиться, не теряет своих свойств, длительное время, плохо пропускает влагу, при высыхании прочна.  Отыскать ее на местности не сложно.  По ее имени назвали целую эпоху  в истории развития цивилизации. Однако глина имеет и отрицательные свойства: легко разрушается, в том числе при затяжных дождях, не дышит. Из одной глины долговременное жилье не построишь. К ней нужен другой материал, что бы нивелировать отрицательные свойства глины.  И такую добавку люди нашли. Это обычная солома.  Как и глина она дешева, ее достаточно много оставалось после уборки зерновых. Глина+ солома = саман. Последний добротный строительный материал: дешевый, местный, крупный, легко изготавливаемый.   Саманную избу  быстро переименовали в «саманушку». Заметьте звучит одновременно и ласково, и презрительно.  С саманом  новоявленным степнякам повезло. Без  него еще долго ютились бы в землянушках и чумах.   Семья переходя из землянки в  избу из самана, совершала крупный  скачек к цивилизации. Саманушка  заняла место самого распространенного жилья у столыпинских переселенцев. Из самана строили так же общественные и подсобные помещения. После НЭПа    в сельской местности Советского Союза случилось две известные беды – раскулачивание и создание колхозов. одних высылали, других оставляли на месте и приходилось  повторно проходить знакомые этапы –  временно рыть землянку,   а потом  -  саманушку. В  освободившихся домах размещали контору, сельский Совет,  клуб, школу, сельпо.  Ставить нормальные дома в сталинское время запрещалось и не только раскулаченным, но и  остальным жителям села. Народ же плодился (если  грубо выразиться), создавались семьи, которые  спешили отделиться от родителей.  И тут возникала главная проблема.  Каким путем создать «крышу над головой»? Степные сибиряки, времен И. Сталина   принялись ставить « саманушки» методом народной стройки  - «помочью».  Так возникло в Сибири время ренессанса избы из самана. О том, как  возводили   хибары под названием «саманушка», и как долго в них ютились, я расскажу на примере  родной  деревни  Лукьяновки. Возникла она, как  небольшое поселение,  в Хакасии,  на юге Минусинской котловины,  в степной глуши.  Отцы -основатели  -  прошли, а лучше сказать пробежали, положенные этапы – землянушка  (2-4  года), саманушка ( лет  семь- десять), деревянный дом. Во время  раскулачивания  у справных единоличников (Зайкиных, Щегловых, Измайкиных и др.) отобрали все движимое и недвижимое имущество, семьй целиком с детьми и стариками,  посадили в фургоны и вывезли из деревни в неизвестность,  а  их  дома приспособили для колхозный нужд. В  самом просторном и светлом  доме единоличника  убрали пятую стену, разделяющую  внутреннее помещение на две половины,   к трем  стенкам прикрепили деревянные полки, вдоль полок оставили проход и возвели широкий и длинный прилавок. Особо постарались приделать к дому просторное крыльцо и, как завершающий штрих  - приколотили и  на фасаде  выструганную деревянную доску с надписью черной краской  «Сельпо».</p> <h2>Сельпо</h2> <p>Входящий с магазин  должен был  подняться на три   ступеньки вверх (что уже было необычно), поздороваться с зеваками на крыльце, открыть на половину стеклянную дверь.  Внутри  сельпо  левая половина отводилась под промышленные товары, которых никогда не было кроме гвоздей и скоб.   Мануфактура – отрезы  простенького сатина и  саржи  – лежали не полках.  Саржа  шла  на штаны мальчикам. Как исполнилось 6 лет, ему шили  коротенькие брюки  на лямке, а до этого все пацаны бегали голышом. Сатин шел на платья девочкам.    Если привозили ситец, то  в деревне новость моментально распространялась из уст в уста и  магазин моментально   наполнялся женщинами,  рассматривающими ткань,  мнущие ее руками, причмокивающими,  почти стонущими «Где бы взять денег? купила бы сразу».  Однажды, после 1952 года,  случилось  событие надолго запомнившееся людям, продавец выложил кусок крепдешина. Материя незнакомая,  красивая и слишком дорогая. Крепдешин долго лежал на полке,  притягивая глаза покупателей.  Но в общем-то в  отдел промышленных товаров  очереди не стояло   и единственному продавцу не приходилось бегать  из одного конца прилавка к другому. На  правой половине, отдел продовольственных товаров, более насыщенный и привлекательный. На прилавке, ближе к окну,  под стеклянном кубом, от мух,  красовались в тарелках  соблазнительные медовые пряники и лампасейки. Около «куба»  всегда  отирались   мальчики и девочки с надеждой что кто ни будь из взрослых раздобрится и угостит лакомством.    И если повезло, то  приходилось наслаждаться лампасейкой в магазине. Выйдешь на  крыльцо – отберут  старшие  пацаны. И пока не дососешь, остаешься внутри помещения. Бывало случаи у пацанов вытаскивали конфетку изо рта.  Если  был младший брат Коля, то выходили смелее, готовые драться с самим чертом за лакомство.  Жаль, что моя родня и дядя редко показывались в сельпо, все работали. Больше всего везло Миши Синякину – его  родня  чаще заглядывала в магазин и отзывчивее откликалась на его красноречивый взгляд. В продовольственном отделе никогда не было ни молока, ни мяса, ни яйц, ни хлеба, ни других продуктов, а если бы и появились, то вызвали бы потрясение у людей и только.  На полках, лежали коробки спичек, бело-синие  пачки сигарет Беломорканал и желто-коричневые  кульки махорки, стояли бутыли керосина.  На самом верху  привлекали взгляд  пол литровые бутылки, запечатанные сургучом. Внизу ярлык с надписью от руки 25.20р. «Сургучную» брали редко и в  основном два человека: Васька Дудник и Колька Зуб.  О них ходили легенды.  Приведу самую  невероятную. Буд-то бы они среди бела дня выпили  целую бутылку и на своих ногах добрались до дома.    Никто в то время  не мог поверить в колоссальные возможности человеческого организма. На самой верхней полке   притягивали взгляд  красочные пачки кофейного напитка. Как их расставили когда то  в шахматном порядке,  в таком состоянии они и находились. Кофе в деревне не пользовалось успехом. Зачем его привезли и почему держали мне непонятно. Скорее всего для антуража. Торговля шла главным образом  спичками, керосином (хотя они относились к промышленным товарам, однако, продавцу так было удобнее),  махоркой и кое какими рыбными консервами.  Не единожды привозили консервы с китовым мясом. Умудрялись в те годы завозить мороженную рыбу. Тогда по деревне моментально распускался слух – «рыбу привезли!».  С каким названием не имело значения. Хозяйки бросали все дела и бежали в центр деревни, занимали очередь.  Привозили, кстати,  два вида либо селедку, либо камбалу.  И ту и другую,  расхватывали  в драку.  Питание однообразной пищей, требовало разнообразия.    Сельпо  служило дневным центром жизни  (утренний центр -  контора, вечерний - клуб).  К нему,  принарядившись отправлялась за покупками, обменяться мнениями, на крыльце постоянно толпились зеваки.   До войны и после войны продавцами были мужчины из местных, затем стали присылать из города  образованных молоденьких девушек. К ним  часто приезжали подруги. На сельповском крыльце, мгновенно   прибавилось  парубков и парней.  Масса  романов с трагическим концом (слушалось даже повешение)   произошло на глазах у  односельчан. Любовные  романы, не редко заканчивались  трагично: топились в озере,     вешались, травились уксусом.</p> <p>В  кулацком доме по меньше разместился Сельский Совет и фельдшерский пункт. Сельский Совет, по нынешнему администрация, занимался регистрацией  браков, выдачей свидетельств о рождении и еще кое какой мелкой работой.  Он почти всегда пустовал.  Вся общественная жизнь протекала   в конторе, где и размещалась реальная власть. В фельдшерской половине хозяйствовала Ольга Синякина.  Основная ее работа – принимала роды.  Роды проходили на дому.  Потому и это помещение пустовало. Оля наверное единственная женщина в деревне, которая знала всех ребятишек в деревне, мыла руки с мылом и ходила в чистом белом халате. Пользовалась огромным уважением.</p> <p> Под контору так же приспособили доме раскулаченного.  В дальней комнате щелкал на счетах счетовод и  заполнял наряды учетчик. Там же хранили свои бумаги  зоотехник и агроном. Но их в колхозе до войны не было. В передней комнате  председатель и его заместитель, вместе с бригадирами (двумя) обсуждали хозяйственные работы, проводили планерки и раздавали наряды на работы.  По утрам в конторе, людно, шумно, накурено. И школу с детским садиком разместили в домах несчастных. Однако, количество детей, после войны увеличилось, потому  колхоз простроил более просторное учебное заведение. Заходя в школу, магазин, детский сад,  сельский совет, житель деревни оглядывал просторное, светлое помещение,  невольно крякал «Жили же люди», чем отдавал должное  уважение, бывшим  хозяевам домов. Но что бы в голове возникла мысль, построить  собственный  просторный деревянный дом, такого не было. Крамола. Да и возможности не возникало. Русский человек привык жить как все. Все ютятся в  саманушках,  значит,  так и  мне статься.</p> <p>Хотя после революции успели поставить пару-тройку домишек. Небольшие и из толстого горбыля. Их заштукатурили, обмазали толстым слоем глины,  крышу покрыли дранкой. Ничего тепло держали. Изловчились Петя Каменщиков, Володя Гололобов и Никола Кислан. Потом колхозы….</p> <h2>Изготовление самана</h2> <p>В Сибири лето короткое, солнце жжёт – не более двух – двух с половиной  месяцев.  Время  заготовки местного строительного материала ограниченное.  Потому  с первым   майским солнцем,  колхоз, формировал бригады по четыре-пять человек, так называемых «саманщиков» (не путать с сакманщиками).  Точно так же, как в таежных деревнях  формировали бригады  лесозаготовителей.  Каждая бригада,  в степи, желательно поближе к   деревне, возле озерка,  очерчивала круг в диаметре метров 10- 15, снимала верхний  слой дерна, убирали чернозем,  до глины.  Вскапывали глину поглубже, лопаты на  две-три и принимались в эту  круглую яму  носить   воду,  трусили  солому, добавляли, как арматуру «жирной» земли(навоз)  и  загоняли лошадь. На лошади садили мальца, и он, управляя,  заставлял ее двигаться по окружности. Четыре копыта животного прекрасно  продавливали глину и  перемешивали   ее с соломой. Глина постепенно  вбирала воду, набухала.   По мере готовности  (как ее определяли я уж не знаю)   взмыленную лошадь (работа тяжелая), стреножив,  выпускали на волю – передохнуть,  попастись.  А приготовленное месиво, ведрами, вычерпывали из ямы и заливали в специально приготовленные из досток формы.  Затем снова, вскапывали в яме слой глины,  вливали  воду, бросали солому, загоняли лошадь, месили, а  месиво разливали по формам. И так до такой глубины, что бы лошадь могла выбраться  из ямы.  Затем опять очерчивали круг и операцию повторяли.   Недели через  две- три,  на горячем и жарком солнце,   влага  испарялась и получался саман.  Размеры приблизительно  30 х 30 х 50 см. Работа у саманщика каторжная:  целый день на жаре под палящим солнцем,с  бесчисленнными атаками безжалостных комаров, мошки,  слепней.  Труд ломовой: копать  землю, таскать тяжеленые ведра с глиной, переворачивать саман. И  низкооплачиваемая. Много зависело от бригадира, который на свое усмотрение   ставил  в тетрадку кому палочку, а кому половину. Детям и того меньше. На самане много не заработаешь. Среди колхозников, саманщики  выделялись   черной от загара кожей, худобой.</p> <p>Параллельно молодожены, отыскивали  место в деревне,  желательно   вблизи родни (отца с матерью), расчищали площадку.  Если  места не находилась, перемещались на край деревни, что то же  считалось не плохим местом- скотине воля.  Камнем – плитняком, с Кастусовой горы (ныне),  укладывали  фундамент.  По мере готовности самана его  подвозили и складывали   рядом.  В  различных емкостях (деревянных или железных ящиках) или просто в ямах в земле  запасали   глиняный раствор.  Выполнив подготовительные работы – объявляли    о  дате «помочи». Обычно   на  воскресение, в  сухую погоду.</p> <p><strong>«Помочь»</strong></p> <p>На  зов люди откликались    (сегодня ты помог, завтра- тебе), особенно  - молодежь. Она  даже ждала «помочь». И даром что  бесплатный труд, зато целый день на людях, шутки,  смех, флирт, а вечером угощение, танцы.  Повелось,  приходить в  нарядной  одежде.  Точнеее в  выходной кофте  у девушек или чистой рубахе у юношей. Разделение труда, кооперация возникала сама собой. И по-другому не бывает. Одни, что по старше  и повыносливее – готовили раствор -   размешивали глину лопатами, другие, что помоложе,  подносили саман, третьи, мастеровитые,  возводили стены.  Кладка самана, ответственное дело. Надо что бы стены выходили ровненькими, на загляденье и  что бы  слой глины,  скрепляющий  ряды саманов, ложился  равномерно,  требуемой толщины и  что бы углы выводились  под прямым углами и так далее. На ответственную  операцию    ставили  братьев Черных - Василия  и Алексея.   Внутри, будущей хатенки,    трудился немногословный  и всегда чем-то недовольный – печник- аристократ деревни.   Острословы, веселили  рабочий народ,  стены росли, дело спорилось.  На высоте около метра, устанавливали  два  небольших оконца, одно с видом во внутренний двор, другое- на улицу. Уже вечером,  укладывали матку, толстую, лиственную жердь. От краев боковых стен,  на матку  стелили довольно тонкие  досточки.  На этом этапе, печник, начинал протестовать,  темень, затрудняла кладку кирпича.    Солнце уже закатывается,   реже шутки, тише  голоса и смех. Но заиграла,  за веселила  уставших людей долгожданная гармошка. Это приглашенный специально к вечеру подросток Глухарев Володя (Дороженцев), на своей двухрядке приглашал – время танцев –  скорее умывайтесь, прочищайтесь, перекусывайте и… водить хороводы, танцевать польку, краковяк,  спивать песни.   И до  рассвета  молодежь общается,  развлекается, шухарит,  шумит на всю  округу.   Трудовая  деревня спит -  бессонницей  не  мучается. На следующий день,  раньше всех приходит печник с подручным, доделать печь, вывести трубу,  встроить  душники. Позднее подтягиваются   остальные, принимаются застилать  крышу досками   и  слой за слоем не менее пяти раз  намазывать глиной. Такая крыша будет  отлично держать тепло и неплохо  - воду.  В других деревнях и в европейской части страны  на крышу стелили солому. В Лукяновке соломенная крыша не прижилась, так как степный ветра сдували солому напрочь. К обеду второго дня, домик  приобретает симпатичный вид. Плотник усиленно, работая топором, подгоняет двери.  Будущие хозяева принимаются  улыбаться больше обычного,   энергичнее хлопотать по  хозяйству. По мере окончания работ, освобождаются трудовые ресурсы.  Люди добровольно переходят на  другие виды работ, оказывают  помощь.  С приближением конца работ, интенсивность труда и дружность увеличивается.  Еще один напор, еще немного и дом будет готов.  Последние штрихи -  пол из красной глины,  так же в несколько слоев,  штукатурка  снаружи и внутри то же глиной,  побелка, ковыльными щетками   стен и печи. И вот она  такая желанная, чистенькая, ладненькая,  пахнущая известкой,  избенка,  небольшая  размером  3 × 5  м или  крупная  4× 6 м.,  в которую уже  приятно войти,  спрятаться от зноя и кровопивец – комаров.  Но жить в ней еще не время. Только после того как  подсохнет глина на полу,  выветрится запах известки – пожалуйста,  сооружайте нары, заносите  немудренную утварь и, «что бы елось и пилось, и хотелось и моглось».  Обычно домик строился за два дня, но  нередки случаи, когда укладывались за день.  Довольные результатами труда  «помочники»  умывались, брызгаясь и обливаясь.  Опять – желанные  звуки гармошки.  Измотанные, уставшие хозяева, но  не устающие хлопотать, ставили две табуретки, на них  клали три доски, застилали материей,  подставляли  с одной и другой стороны скамьй, занятые у соседей.  На стол выставляли  самогон, бражку (а кто побогаче – бутылку,  другую водку «Московская»), квас.  На съестное - окрошка, куриный суп с лапшой, сало, яйца. Начинался пир.  В то время новосельем он не назывался, да и такого слова   в лексиконе не существовало. И то правильно. Как можно назвать новосельем – въезд во временное жилье. Недостатки, саманной избы, как то не замечались, вернее с ними смирились.  И  то, что пол глиняный, холодный, и  то, что в затяжные  дожди крыша подтекает,  и  теснота, и проеденность мышами и крысами.  Ну, подтекает, ну, холодно, ну, тесно. Так у  всех  же.  Где течет, подставим тазик,   что проели,  замажем глиной, где поддувает, закидаем землей.  Чистоплотные  хозяева пол  подметали веником и   белили  внутри и снаружи каждое лето.  Зимой   спасали ноги   валенки.  О мебели и понятия не имели:  простейшие скамьи, табуретки, полочки из  выструганных  досок. Самое ценное хранили в сундуке и обязательно под замком.  На нем же и спал старший ребенок, младшие  теснились на печи.  Вот и все богатство.  Потому дома и не запирались, да и замков то не было. Если возникала потребность в расширении –  пристраивали три стены, используя,  известную технологию – «помочь». В саманушках люди не жили, а ютились. В теплое время практически все светлое время проводили, как говорили «на улице»,   умывались,  варили на плите-времянке, обедали, копошились в огородах, сидели на лавочках, внутрь заходили только, что бы переночевать. В холодное  и дождливое время  в  микроскопических землянках принимали пищу и быстрее  укладывались спать, что бы маме высвободить стол, для стряпни, а бабушка могла свободно прясть.</p> <p>В тридцатые годы прошлого века всех согнали в колхоз,  назвав, по большинству жителей «Украинский трудовик», затем, присоединив, соседнюю деревеньку, переименовали в «Победу», в честь  окончания Великой отечественной войны.   В колхозе (передовом,  гремевшем на  весь юг Красноярского края),  хозяйственные постройки возводились  из того же   самана: коровник, птичник (курятник), свинарник,  конюшню, клуб.  Это в Сибири, где леса навалом, где войны  сроду не было. Вообще более 60 - 80% домов и хозпостроек в деревнях, вплоть до 70-х годов, возводилось из самана.</p> <p>После Великой Победы  деревня выглядела особо убого. Приземистые саманушки, обложенные до половины землей,  не беленные, облезлые, без ворот и калиток, заборов, коновязей и  даже без фронтонов -  поражали своей корявостью. На первых порах, попортили немного нервов    жителям фронтовики. На общих гулянках  (в то время если праздновали, то   всей деревней в одном месте), они  рассказывали,  как живут за границей,  какие  там дома: - не дома, а дворцы!  Сколько и какая техника в доме! Телефоны, патефоны, сепараторы. Какие подвалы! Не подвалы, а склады! Какие дворы! Не дворы, а крепости. Рассказы   - удивляли,  женщины охали и ахали.   На утро  рассказы забывались, дела и заботы захватывали. Особенно живописно расписывал житье немцев Ленька Синякин (Нонна), отец моего друга Миши. Нонне повезло – он  попал в плен в первые дни войны (то ли сдался, то ли попал в окружение), но не в концлагерь, а в работники к «бауэру» и пробыл  у  того до  полной Победы.  После рюмки, другой Нонна громким голосом (перебивая других) предавался воспоминаниям:</p> <p>- Нас, пленных, не садили за один стол с хозяевами. Нельзя. А кормили той же едой, что  и сами лопали:  копчености,  колбасы, конфитюры, салаты, винегреты, тортики по праздникам..., - и  долго перечислял  незнакомые название разнообразных продуктов.  Женщины  живо и подробно расспрашивали  о  «заграничных лакомствах». Пацаны страшно  завидовали бывшему военнопленному,  вкусившему в волю неведомых винегретов и конфитюров.  Вообще- то Нонну должны были приструнить компетентные  или партийные органы. Но ни тех, ни других в деревне почему то не оказалось и Нонна  продолжал восхвалять германские порядки до конца своей жизни.</p> <p>На очередных торжествах, фронтовики опять   затевали  одну из любимых тем:</p> <p>-А вот в Германии…</p> <p>И  благодарная аудитория  (женщины и дети),  внимала во все  уши. И скоро забывали.   Это же  где- то там, бесконечно далеко. Глаза ж не видят.</p> <p>В саманушках- халупах  жили, рожали детей, уводя старших детей к соседям, что бы не слышали крики  роженицы, справляли свадьбы, отмечали религиозные (тайком) и советские праздники. А по радио рассказывали о том, как плохо живется рабочему люду при капитализме ( бастуют, выходят на демонстрации, сидят без работы) и  об очередных победах, рекордах и успехах социализма. Конечно, саманушка  сделала свое дело, рано или поздно, саманушка должна была уйти. После войны архитекторы, специалисты, разработали проект деревенского дома с центральным отоплением, с водопроводом, отдельными комнатами (дети и взрослые) для российского села.  Правильный, нужный  проект. Власть принялась считать потребность в металле, кирпиче, цементе, трубах, электроэнергии. Подсчитали – прослезились.    Руки опустились! &quot;Жирно заживет деревня, а на что строить подводные лодки, танки, атомные бомбы?&quot; Родное советское правительство наложило запрет. Вердикт, путь живут как жили.  А в газетах и по радио все уши прожужжали об успехах социализма,  росте производства, ввода новых домен, прокатных станов, металлургических заводов.   В Германии, не имеющей собственных природных ресурсов,  и до войны, и после  для обустройства хватало и металла, и энергии, и горючего. А в СССР (баснословно богатом природными ресурсами)  -  нехватка!  И большинство жили в саманушках, без удобств. Воду носили ведрами из колодцев, каждый заготавливал себе дрова и так далее. Школы без питания и без удобств.</p> <p><strong>«Колосс на глиняных ногах»</strong></p> <p>Если разобраться,  то  саманная изба  на 90 %  и больше  из глины (местный строительный материал). Такие жилища  из самана  во времена И. Сталина,  ставились  в рядом стоящих деревнях (Ивановка, Герасимовка, Березовка, Краснополье) и  по всей степной территории  страны (в  таежных и подтаежных местностях, естественно,  положение другое).  К недостатком саманушек относится их недолговечность- то корова почешется и завалит угол,   то  хозяйн,  разворачивая телегу заденет колесом стену, то  наветренную стену промчит,   затяжной дождь    и так далее. Помните в  сказке «у  меня избушка  лубяная, а у  тебя ледяная».  И  когда вы услышите  отзыв о СССР китайского  то ли Мао Дзэ-дуна, то ли   Линь Бяо, как о «колоссе на глиняных ногах»,  перед глазами возникает обычная степная деревни того времени. А ведь выражение точное! Строили ракеты, называли себя «великой державой» и даже сверхдержавой, конкурентом Западу.  В то же время рядовые  «державники»-ютились  в допотопных жилищах   времен  тысячелетней давности до нашей эры (Месопотамии, Ассирии, Древнего Египта).  Сходство с  Древним Миром, дополняла одежда из шерсти библейского животного- овцы – кофты, юбки, платья, шали, в которой заводились насекомые (блошки, вши, гниды). Не говоря уже, о варежках и носках. И посуда то же  глиняная посуда (крынки, горшки, чашки).  Все теплое время ходили босиком, не боясь наступить на продукцию индустрии (гвоздь, проволоку, острое железо, стекло).  Подошва  ног   толстела, грубела, спасала от уколов соломы, сена, стерни.  Как хорошо, что мои односельчане не изучали историю Древнего Мира. Сообразительные и смекалистые они бы увидели себя.  Даже соль местная.  Питание- самоедское. То есть  те продукты, которые производили в домашнем хозяйстве, те и потребляли. Основу рациона молоко, хлеб и картофель. Вспоминаю  распространенные блюда: галушки, лапша, каши.   Галушки – варенное в молоке тесто, лапша  и каши – то же.  Пацаны уплетали за обе щеки – творог, смешанный со сметаной (основа молоко), сырники, жаренный картофель, запивали молоком.  </p> <p>Нет, ребята,  СССР был не сверхдержавой, а  колоссом на глиняных ногах, совершенно точно. Спасибо товарищу Сталину за детство счастливое наше!  При сохе встретили советскую власть при ней  и остались.  Крестьянину хвалить И. Сталина не за что. А проклинать – выше крыши.</p> <h1>Гл.II Рассказывающая о том, как безобидные рассказы, порождают грезы</h1> <p><strong> Беда и выручка деревенских детей</strong></p> <p>Лог ( по деревенскому - лох) – это название деревенской, как бы заимки, которая находилась приблизительно в 12 км. от колхоза Победа. Лох располагался в необычайно живописном месте на опушке большого березового леса. От леса начиналась равнина, упирающаяся в высокие, отсвечивающие белым мрамором Восточные Саяны. На горах просматривался даже в самый жаркий день белый снег и темнно-зеленые деревья. Новичкам казалось, что протяни руку и достанешь до гор. Им объясняли, про чистый воздух, про обман зрения и что до гор не доедешь за целый день. Лог - место настолько красивое, что, с непривычки, захватывало дух. Лох любили, им гордились. Трудится в поле человек, устал, надоело, разогнулся осмотрелся. Вокруг разнообразные, разбросанные по необъятному полю группы таких же как он, тружеников. В одном месте завершают зарод, в другом жатка, убирает ячмень, в третьем, трактор, возле, которого малюсенькие фигурки тракториста, его помощника и бригадира, в четвертом, обрабатывают пары. Добавляют краски в общую картину: полевой стан, медленно движущаяся бочка водовоза и повозка учетчика. Везде люди, все в работе. Полюбуется Западными Саянами и как бы отдохнул, набрался сил. Лох находился как бы на отшибе, вдали от тракта и районное начальство, а так же многочисленные проверяющие и надзирающие там не бывали и неизвестно по какой причине. То ли не знали о его существовании (что маловероятно), то ли ленились мотать по бездорожью лишние километры, а возможно специально закрывали глаза. Лох - беда и выручка и колхозников, и колхоза, и районного начальства. На Логу производилась, собственно, неучтенная продукция и часть ее сдавалась государству (и помогала выполнять и перевыполнять планы-задания государства), а часть утаивать и распределять на трудодни среди колхозников, а так же особо нуждающимся (инвалидам, многодетным семьям, вдовам с детьми). Неучтенные гектары посеянной земли спасали от голодной смерти не одну семью в войну, да и после войны, но в войну особенно. Таким образом, Лох не заимка и не полевой стан. Лох это полусекретное оружие в вечной войне власти и крестьян. Первое что видел подъезжающий к Лоху - верхушку журавля колодца. От колодца в противоположные стороны отходили длинные колоды (они показывались на глазауже вблизи). Из одной поили животных, другая с чистой и свежей водой, предназначалась под забор воды на хозяйственные нужды (залить в рукомойники, зачерпнуть ведром и облиться в жаркий день, набрать нагретую на солнце воду под стирку или мойку посуды). Воды требовалось животным и людям много, потому назначали дежурного, который тягал почти весь день тяжелую бадью. Затем показывалась остроконечная круша балагана, разделённого на женскую и мужскую половины, потом уж глаза рассматривали отдельный деревянный домик, в котором жили две поварихи, хранились продукты и инвентарь. Последними разглядывались очертания невысокого навеса и кухни, а рядом длинного обеденного стола, а так же дощатое сооружение туалета, внутреннее помещение, которого обильно посыпали известкой, пытаясь изничтожить запах и мух.</p> <p>Беда же от этой «колхозной полусекретной базы» исходила детям, так как их всех на лето вывозили туда на полевые работы. Колхоз кормил малолетних работников своими продуктами. На завтрак поварихи готовили пшенную кашу, тюрю, реже варенную картошку со сметаной. Иногда картошку толкли и заправляли поджаренным свиным салом с луком. Вкусно! Реже выдавали по полкружки густой сметаны. В обед варили полевой суп. Если корова или телка наступала на барсучью нору и ломала ногу, ее резали и тогда в суп добавляли мясо, к великой радости ребятишек. Свой курятник позволял в полдень же подкреплять растущие организмы парой яиц. В жару баловали окрошкой. Не редко выдавали каждому, независимо от возраста, полстакана конопляного масла или такое же количество меда. Дети любят сладости. А мед, единственный сладкий продукт в колхозе. Жаль, что медом угощали редко, по понедельникам. На ужин часто перепадали оладьи, блины со сметаной или коровьим маслом, выбирай. Сметана быстро скисала, потому выбирали масло. А так же оставшиеся от завтрака и обеда продукты. От ужина до сна долгое время и, что бы дети не ложились с урчавшими от пустоты животами, выставляли флягу с кислеткой (по нынешнему кефиром) – пей сколько душа пожелает. Правда, хлеба давали только по ломтю. Питание довольно скудное, без свежих овощей, фруктов и соков, но ведь домау многих на столе и того не было. Гостинцы от мамы ожидали с нетерпением. Редко устраивали праздник, привозили кино. О нем узнавали по подготовке. Если на стену балагана начинали крепить белую простынь, то ребятишки радостными голосами сообщали друг другу « ура! Сегодня кино!». Название никого не интересовало. Кино и все! Любое кино, хорошо! Посмотрев один, упрашивали киномеханика повторить. Одну и ту же картину готовы были просматривать до утра. Дети трудились целое лето: поливали капусту, пропалывали огурцы, большинство же ребят занимались сенокосом: сгребали сено в валки, валки подбирали вилами в копны, копны свозили к зароду. Некоторые свыкались с работой настолько, что закончив три-четыре класса шли работать в колхоз. Насмешка или ирония судьбы (да и не судьбы, а власти) заключалась в том, что детский труд в СССР был запрещен, хотя масса детей работали наравне со взрослыми и в деревне, и в городе. И когда придет время оформляться на пенсию (мужчины с 60 лет, женщины с 55 лет) родное государство зачтет в стаж работу только с 15-летнего возраста. Несколько раз за лето, разрешалось на воскресенье, навещать родителей: сменить одежду, повидать родителей, поесть домашней еды, искупнуться в озере. Отвозить домой и привозить обратно поручили работящему и дисциплинированному колхознику Степану Николаевичу (в народе Степе). Вечером в субботу очередных счастливчиков он привозил, а утром в понедельник увозил. Работа не трудная, если бы другие заботы не одолевали. С этих собственно поездок и началась наша история.</p> <p><strong>«Вначале было слово…»</strong></p> <p>Домой «отпускники», ехали после рабочего дня, усталые, с нетерпением поглядывая вперед, стараясь быстрее увидеть очертания родного дома, предчувствуя радость встречи с родителями или одной мамой. Голодные желудки заставляли упрашивать: «че- то лошадь плетется еле – еле, погоняйте». Однако, возница берег коня и отвечал одинаково:</p> <p>- приедем - дорога уже на спуск (уже сад показался, уже подтоварники).</p> <p>В понедельник у Степы день начинался раньше всех. Надо объехать каждый дом, каждого родителя, разбудить «отпускников», собрать «посылки» от родителей, по пути заехать в начале на склад и получить продукты, затем в сад, прихватить бидон с медом и все это доставить на Лох. У кого родители побогаче (то есть был отец) передавали узелки с ватрушками и шанешками, а кто победнее (главным образом вдовы) не могли передать родному дитятки и того. Степа постоянно расстраивался, когда обиженно надув губы и опустив глаза отходили от раздачи дети, которым ничего не передали. Рано утром ребятишек, совместно с родителями, приходилось будить, выходили из избы они сонными и сразу же валились на солому, досыпать. В саду, пасечник, заранее выносил, приготовденный бидончик. Соблазнительный, густой запах меда будил дремлющих. Теперь уже добраться до места не торопились, освистывали сусликов, разглядывали в небе коршунов, шутили, хохотали. Никто не просил: «Погоняйте!».</p> <p>- У нас в классе,- раздался вдруг голос Коли Кривенкова, - висит карта, так СССР ого-го, от Бреста до Владивостока, а Германия такая крошечная, непонятно даже как все немцы на ней помещаются и мы меж собой спорим, каким образом Гитлер решился напасть на нашу великую страну?</p> <p>Коля, сам того не понимая, задал вопрос, на который четко и толково не смогли ответить ни сталинские пропагандисты, ни современные историки. Бывший фронтовик чаще на эту тему отмалчивается. Но иногда его припирают к стенке и он вынужден припоминать речи политруков:</p> <p>-земли им мало, вот и решили нас поработить.</p> <p>-Как мало! – восклицает тоненьким голоском Коля, - он же захватил Чехословакию, Польшу, Францию, Румынию, Норвегию и все мало?</p> <p>«Вот привязался, дотошный»,- мелькнула мысль у мужчины и он, стараясь придать голосу уверенность, произнес:</p> <p>-жадность фюрера и сгубила!</p> <p>-Вот-вот и училка так говорит, только я не верю.</p> <p>-дядя Степа, расскажи лучше, как ты воевал? – раздался спасительный хрипловатый голос Лени Купченко, по прозвищу Хома. Прозвище ему прикрепили, когда он смешно сыграл роль незадачливого охотника в пьесе «Ерема и Фома». Все ребятишки оживились «расскажи», «интересно», «задал немчуре», «автоматом их косил?». Они хотели услышать о подвигах, разных героических свершениях, а Степа о войне вспоминать не любит:</p> <p>-че о ней, проклятой, рассказывать! Вспоминать даже не хочу. Лучше я вам расскажу о том, как живут немцы. Меня после Победы, на год задержали в Германии.</p> <p>-Да ты нам расскажи о подвигах, о том, как фашистов громили беспощадно, - не отставали подростки. Войну они видели только в кино и она им казалась, легкой, приятным время провождением, победоносной. На войне, главное смекалка, находивость, немцы же дураки. Степан Николаевич провоевал на передовой (не считая госпитали и лазареты) с начала войны и до конца. Ему было о чем поведать. А он отнекивался:</p> <p>- а что о ней, проклятой рассказывать. Не хочу даже вспоминать. Дурное дело не хитрое.</p> <p>Подростки не отставали - «расскажи, да расскажи. Интересно же».</p> <p>Степан Николаевич уступал, надо же занять чем ни будь дорогу.</p> <p>-Будет вам. Не о войне, а о Германии. Там все не как у нас. Все по другому.</p> <p>-А что, что по другому?</p> <p>-А все. Например, дорога. У нас дорога – это когда телеги, кони, люди протаптывают по земле след. Со временем след расширяется, укатывается и, пожалуйста – дорога. Зимой ее снег заваливает, наметает сугробы, ехать не возможно, летом, дожди, лужи, вода, развезет так, что из колей не выскочишь. А в Германии дороги – сказка. Они специально насыпают на землю песок, гравий, равняют их, а потом накрывают твердым покрытием, называется …? Забыл. Битум что ли. Ехать мягко, кочек нет. В дождь вода скатывается на обочину. Зимой про сани забудь. Ни снега на дороге, ни сугробов. Регулярно чистят. Кати себе на здоровье. Коню легко. Красота! У нас таких дорог я не видел. Всю страну проехал, а ни разу на глаза не попадались. Да они и не называются дорогами, а банами. Почему у нас дороги не делают? Хвастовство одно. Только по радио хвалятся.</p> <p>Рассказчик воодушевляется, в его речи сквозит восхищение перед Германией. И он дальше не замолкает расписывая виденное:</p> <p>-я же говорил у них все по-другому. Даже телеги не похожи на наши. У нас колеса деревянные обитые железным ободом, слышите как стучат на кочках, а у них резиновые, накачанные воздухом, как на велосипеде, ступица на подшипниках, крутятся легко, мягко, опять же коню польза. Да и лошади другие. Для перевозки тяжестей одни, битюки, называются. О это-то кони! Громадина! Под седло другие -скаковые. В телегу третьй - хозяйственные.</p> <p>Рассказчик припоминает новые мелкие подробности, которые обычный человек пропускает мимо внимания, а сметливый крестьянский глаз подмечает, запоминает, делает выводы. Лошади же вообще любимая тема. Он подробно описывает содержание, кормление и уход за лошадьми. Не заметно от лошадиной темы переходит к сбруе, от нее к конюшне… И сам так так увлекался, что забыл о слушателях. На этот раз опомнившись, повернулся, посмотреть. Ребятишки вздыхали привычный запах душистого чабреца, венечной полыни, перемешенного с конским потом и дегтем и слушали его воспоминания о далекой стране. Самый младший высматривал в степи сусликов и увидев мелькающий в траве пушистый хвост грызуна, закладывал в рот пальцы и освистывал. Володя Глухарев, лежал на соломе и наблюдал в небе за коршуном, парящем в восходящих потоках и высматривающих добычу. Рядом, с закрытыми глазами располагался Коля Кривенко. У всех отцы не вернулись с фронта. Причем Шура Белик лежал на соломе с полузакрытыми глазами и не понятно или он слушал, или подремывал. Ленька Земцов, свесил ноги, и напряженно высматривал в траве сусликов, которых он ловко добывал. У Шурика Гуркова горели глаз, в которых читалась интерес к неизвестной стране. В голове мелькнула мысль: «Завидуют! А сами не знают, как им повезло, что не лежали в лазаретах, не терпели боль, не голодали. Если бы не война, я бы так же дальше деревни носа не совал. Завидуют, а чего завидуют и сами не знают. Глядя на спящего Колю Кривенко, рассказчик отвлекся: </p> <p>-прошухарил ночь. Отдыхаешь!</p> <p>Ему бы жалко детишек, все лето в работе, другой жизни не видят. Вот и Коля приедет и сразу на конные грабли и будет сгребать валки до самого захода солнца. Немецкие дети то же работают, помогают родителям, но и отдыхают…».</p> <p>Колька отзывается:</p> <p>- какое там. Клуб закрыт. Вся молодежь на Логу. Я, дядя Степа, все слышу, очень вы интересно рассказываете.</p> <p>-Ну ежели не спишь, то слухай дальше. У них почти в каждом доме пианина. В Германии считается зазорным если фрау не пиликает на пианине.</p> <p>Ребята на минуту затихали, соображая. В музыкальных инструментах они кое что понимали. Знали, на пример, что такое бубен, домра,балалайка, гармошка и даже аккордеон. А о других инструментах представления не имели.</p> <p>-Дядя Степа, а что за пианина?- обратился любознательный Шурка Гурков.</p> <p>Рассказчик словно ждал такого вопроса:</p> <p>-о! это огромный черный ящик с белыми клавишами, как у аккордеона.</p> <p>- Если он большой, как же немцы его носят?</p> <p>-А они не носят, оно стоит в зале, что бы вы знали залой у них называется самая большая комната, себе спокой-не-нь-ко. Надо поиграть, фрау садится, открывает крышку и принимается играть. Хорошо пиликает, громко. Чудно! Захочет изобразит бурю, гром, дождь, - отвечал довольный произведенным эффектом знаток Германии и продолжает:</p> <p>- у них специальные школы, где мальчиков и девочек учат музыке. У нас ведь как? Самоучки. Взял гармошку и нажимает на клавиши. А у них по- научному. Есть специальные книжки, где написано, в какой момент, какую кнопку или клавишу нажимать. Вот как! У нас то же, Володя Дороженцев заиграет, ноги в пляс идут или сестры Тоцкие хорошо играют (были такие одна играла на домре, другая на балалайке, а третья на бубне), душа радуется. Любят в Германии еще флейту. А скрипка – заиграет немченок, душу наружу выворачивается. Жили мы у одной семье постояльцами. Мальчик у них дет одиннадцати, нам играл. Не понятно о чем, музыка немецкая, а нутро чувствует. Некоторые бойцы даже слезу пускают. Вы такую музыку не слышали и не услышите. Вот.</p> <p>От воспоминания у самого появляется румянец на лице:</p> <p>-ну пошла,- прикрикивает на лошадь ездовой и лощадь ускоряет шаг – полевой стан близко, там отдохнешь. Рассказы о Германии будили воображение молодежи, хотелось своими глазами посмотреть на диковинки на эти твердые дороги, пианины и так далее. Однако, паспортов не было. А без паспорта дальше родной деревни не поедешь. Германия оставалась в мечтах. Фронтовикам даже завидовали. «Им повезло. Побывали за границей, посмотрели, как другие люди живут». Постукивают о дорогу железные обода колес, поскрипывает телега, неспешно течет рассказ бывалого война. Но вот издалека, проглядывается вначале журавель, затем остроконечная крыша балагана. Скоро конец пути. Приедут и сразу же за работу: мелюзга будет возить волокуши, постарше усладятся на конные грабли, еще старше возьмут вилы и примутся сгребать сено в валки. О Германии пока забудь. До следующего раза, когда отпустят на побывку. Перед Логом, дорога ныряет в длинную лощину и разом все исчезает и журавль, и балаган. Они долго еще едут, пока не поднимаются на пригорок и весь стан не предстает как на картинке, вместе с людьми. И как только повозка оказалась на виду, как, нетерпеливые ребятишки побежали на встречу с криками:</p> <p>- ура! подарки из дома!</p> <p>- дядя Степа, отдайте мамин узелок!</p> <p> Он раздает гостиницы, в том числе родной дочери Вале узелок с кусочком сахара и калачами, передал бидон с медом кухарке, они лучше разделят у них есть мерная посуда- стакан, мгновенно образовалась очередь из пацанов и девчат, вооруженных кружками, чашками и припасенными заранее кусками хлеба. Сам распряг лошадь, спутал, отправил пастись и занялся починкой инвентаря. Скоро приедут стогометчики и начнется настоящая работа. А пока есть время подготовить к работе вилы и грабли. В следующую субботу он привезет ребятишек к мамкам и папкам (редко у кого были), а в понедельник утром опять соберет сонную команду и повезет обратно. И так же его они попросят рассказать что ни будь о войне. Бывшему фронтовику есть, что рассказать, чем поделится, однако, эта тема его не волнует. А начнет рассказывать о Германии, припоминать новые подробности. Год в Германии – срок большой. Крестьянский ум многое подмечал. И так почти все лето. И он припомнит, почти напрочь забытые немецкие поселки и городки, переулки, самих немцев их быт. Германия, как бы станет ближе, видится отчетливее, со всеми мельчайшими подробностями. Рассказы детям не несли никаких последствий. Ну, вспоминал, ну занимал время. Получается, просвещал, образовывал. Ребята слушали, раскрыв рты, делились с товарищами.</p> <p><strong>Карты до добра не доводят</strong></p> <p>После буйного на краски лета и труда без выходных и проходных, наступает ранняя, страдная осень. Для крестьянина в уборку дорога каждая минута. Он с детства всосал в себя мудрость &quot;день работы, год кормит&quot;. В это время трудятся не разгибая спины все от малых детей до, не потерявших силу, пожилых. С утра до позднего вечера, движутся полные фургоны с полей на подтоварник. Подгонять или уговаривать &quot;поднажмите! Урожай преступно оставлять под снег&quot; никого не надо. И все же приезжают инструкторы из района, заставляют председателя собирать людей на Собрание, где произносят именно такие речи. А земледелец проглядывает на небо с единой мыслью &quot;как выкроить время на кнопку своего картофеля, как бы не пошел дождь и не промочил валки сена и где ночью стибрить возок соломы?&quot;. К концу сентября работы на поле, на полевом стане, на подтоварнике и в саду потихоньку и даже незаметно приближаются к окончанию. Председатель вольно или невольно вынужден закрывать глаза видя, как колхозники все большее время уделяют внимание своему огороду. В октябре колхозные поля в основном убраны, упор переносится на подвоз кормов в личное подсобное хозяйство. Когда выпадает первый снег, все крестьянское нутро подрагивает от радости скорого наступления времени передыха. В поле труд уже закончен, для своего крупного рогатого скота и мелкого скота корма запасены, время выспаться, отъесться, повеселиться на свадьбах, поиграть в игральные карты, &quot;поточить языки&quot;, лузгать семечки, прясть пряжу, вязать теплые носки, варежки, шали. А главное резать скот, лакомиться свежиной, везти мясо на проклятый базар. В декабре- январе мужики принимались резаться в &quot;подкидного&quot;, &quot;дурака&quot;, &quot;шестьдесят шесть&quot;. Играли азартно, по трое суток не показывались на свежем воздухе, особо азартные умудрялись проводить за картами неделю. В перерыве покушают сало, принесенное собой и опять присаживаются к раздаче. Карты затертые и замасленные, с оторванными углами. Рассмотреть масть и статус карты стоило больших трудов. Вспоминается первый российский экономист Иван Посошков. Свое дело он основал, построив завод по выпуску игральных карт. Доходы позволяли жить безбедно. А Иван не успокоился и принялся писать Петру I соображения по поводу, каким образом должна развиваться экономика. Царь, на то и царь, чтобы не читать своих подданных. Тогда новоявленный капиталист, написал и опубликовал книгу &quot;О скудности и богатстве&quot;, за что был арестован, посажен в Петропавловскую крепость, где и умер. Идеи Посошкова так и остались не реализованными. А заводик продолжал функционировать, россияне коротали длинные зимние вечера за картами. Советской власти, не только идеи, но и заводик не понадобились. Купить новую колоду оказалось и дорого и не где. Степа то же иногда заглядывал поучаствовать в картежный баталиях. И то же его охватывал азарт и никто и ничто не могло заставить оторваться от азартной игры. Однако, неумолимо наставало время, когда карты приедались, от них дурели, требовалось отвлечение, небольшой перерыв, другое занятие. Тогда и вспоминали о фронтовиках, остальные почти никуда из деревни не выезжали, ничего не видели. А участники Великой войны иное дело.</p> <p>-А что Степа, в твоей Германии играют в карты?- раздавался вымученный голос, из темного угла, куда свет керосиновой лампы не достигал, но все прекрасно знали чье там место. Вопрос на который мало кто мог правильно ответить во всей стране. Степа так же тушевался:</p> <p>- я же стоял в караулах, разбирал завалы, с немцами мало общался. Играют или не играют, не скажу. Не видел.</p> <p>- А как же они зиму проводят, чем занимаются?- не отставал от него чрезвычайно усталый картежник. Если его вывести на солнце, глаза моментально ослепнут. Степа отвечать не торопится, морщит лоб, припоминает и только тогда неспешно произносит:</p> <p>- которые на заводах - работают, а наш, брат, крестьянин...Помню квартировали у одного. ..толкется по двору, занимается с детьми, ездит по гостям, торгует на рынке… А что еще?</p> <p>Говорят один дурак задаст столько вопросов, что десять мудрецов не ответят. На знатока Германии так же сыпался град вопросов:</p> <p>-а какие у них лампы? А как по-немецки на коня будет «но, но, пошла»? Много водки глушат? Ругаются между собой? Валяются пьяными на улице? Растут ли в Германии огурцы? Чем занимаются в выходные?</p> <p>Ну разве на все ответишь! Степа старается рассказывать о том, что видел собственными глазами:</p> <p>-нету у них ламп, у них электричество, светит в сто раз ярче. Пальцы прислонишь к лампочке, не обжигает. А пьяных я не видел. Это у нас в Абакане у рюмочной валяются бедолаги немытые, обоссанные, вонючие. В выходные они ходят в кирху. Это как у нас церковь. Мы свои разрушили, а у них Богу помолиться в выходные святое дело. В каждом населенном пункте кирха обязательно.</p> <p>Большая часть вопросов касалась жилья:</p> <p>-а из чего они строят дома? Саманные или деревянные, а может каменные?</p> <p>-А зачем немчуре много комнат?</p> <p>Именно так, немчуре, высокомерно и презрительно.</p> <p>- Почему дети живут отдельно от родителей?</p> <p>Но и у бывшего солдата, жилье, дома любимая песня. Они ему запали в самую душу. О заграничных жилищах он мог рассказывать бесконечно. Рассказывать удивлять и удивляться.</p> <p>-У каждого немца собственный дом на одну семью с туалетом внутри и ванной. Крыльцо - в каждом доме. Как у нашего сельпо, только еще навес от солнца и дождя. Что бы подняться, надо две - три ступеньки перешагнуть. На крыльце скамеечка, кресло. Сиди наблюдай за живностью. Любили мы, солдаты, отдыхать на крылечках.</p> <p>-Дети у них отдельно от родителей - приучают к самостоятельности. Мальчики и девочки тоже раздельно. Для гостей другая комната, большая. Есть спальня с широченной кроватью и комодом. На окнах тюлевые занавески и шторы, на кровати шелковые одеяла. Наши ребята срывали шелк на портянки и нижнее белье.</p> <p>-Для чего?</p> <p>- Вошь, гниды нас заедали. А на шелке насекомые не держаться. Пищу готовят в кухне, кушают в столовой. Обязательно телефон, как у нас в конторе. Посуды не счесть: салатницы, тарелочки, блюдца, соусницы… - молотил он безостановочно, - ...во дворе мотоцикл или велосипед. Чистота, животные на заднем дворе…</p> <p>Разоренная Европа производила ошеломляющее впечатление на советских солдат. Они увидели, что там даже бедняки жили как буржуи. Потому с капиталистами Сталин быстро раздружился. А зачем? Великобритания и США свое дело сделали, помогли выстоять СССР и расширится социализму. Пришла пора изолировать советских людей от тлетворного влияния Запада. Неразумные же, насмотрятся, потребуют того же. Вождь прервал помощь по ленд-лизу, отказался от сверхвыгодного &quot;плана Маршалла&quot;, запретил граждан своей страны общаться с бывшими союзникам и вообще закрыл границы для выезда и въезда. Однако, пребывание простых крестьян в Европе (а воюющая Красная Армия сплошь крестьянская), не могло не оставить следа в их поведении. Фронтовики, не стесняясь пересказывали, увиденное. Нередко даже приукрашивали- хотелось поразить слушателей. Власти терпели, а что делать &quot;на каждый поток, не накинешь платок&quot;. Описания Германии в деревне воспринимались как нечто диковинное, как сказки. Да он и сам не замечал, что в его рассказах проступает неподдельная зависть, и не знал, и предвидеть не мог, какими последствиями обернутся безобидные, на первый взгляд, воспоминания. Да и никто не мог предположить. В писании сказано «Вначале было слово…». Осторожно обращайтесь со словами. Степа, сам того не понимая, бередил свою душу. Слова именно слова подтолкнули его к поступку отчаянному, безрассудному, неслыханному. Без этих рассказов у него бы не возникло и мысли о предприятии, взбудоражившем всех односельчан. Пожалуй, с момента основания деревни ни кто не предпринимал равные по уровню риска и безрассудства шаги. Хотя нет. Во времена, раскулачивания, одна семья (намеченная к раскулачиванию) вдруг исчезла. Вместе со скотом, лошадьми, инвентарем. Оставили родной дом и растворились в степи. И с тех пор о ней ни слуху, ни духу. Прямо скажем, поступок на грани безумства.</p> <p> Нашему герою не ходить бы играть в карты, не предаваться азарту и лишний раз не вспоминать бы неметчину, И вероятно не сделал бы второго шага к безрассудному поступку. Ведь не зря говорится &quot;карты до добра не доводят&quot;.</p> <p><strong>Лучшее время для отдыха</strong></p> <p>Рассказы детям и заядлым картежникам могли бы забыться, исчезнуть из головы, как ветер в степи. Все же работы много, все время занят, заботы одолевают. Но кроме них у Степы имелся еще один слушатель – это жена. Какое время дня любит крестьяне? Когда они могут поговорить спокойно друг с другом? Послушать интересные истории, разоткровенничаться, посмеяться. Думаете, вечером на лавочке? Не правда, там посиживают престарелые, больные или лодыри. И говорят они о деревенских новостях, обсуждают, каждого проходящего, проезжающего, вспоминают прежнюю жизнь. Хозяевам рассиживаться некогда. Скотина, двор, стайки, огород, дом постоянно требуют человеческих рук. Скажите, утром в конторе, на разнарядке? Опять ошибаетесь. В это время обсуждаются производственные дела, последние деревенские события, в основном ругаются: начальство на нерадивых исполнителей, колхозники на начальство. На работе? Там разговаривать некогда, знай, махай литовкой или вилами если на сенокосе. Паши землю, если на посевной. Молоти зерно при уборке. Перекинутся парой слов, пожалуй, пошутить, рассмешить тем более, даже приветствуется. Но так что бы неспешно поговорить по душам, выслушать отковение, времени в поле у крестьянина нет. Есть еще общие Собрания, но там выступают говорливые, которые больше краснобайствуют.</p> <p> Выходит так, что жители деревни, хранители самобытной культуры, народных обычаев, национального характера ни когда не искренни, они или «зубы точат» , или ругаются, или зубоскалят, или краснобайствуют. Но это же поклеп на хранителя русского характера и быта. Так в каком месте и когда труженики села откровенничают, раскрывают душу, делятся сокровенным, высказывают правду?Есть такое время и место! Раскрываются люди тогда когда едут в поле на работу: муж с женой, сосед с соседом, небольшая группа. Ранее солнышко еще не жжет, а ласкает, роса светит рубиновыми блесками в траве, жаворонки в небе радуются наступающему дню, отдохнувший организм торжествует. Усталости еще нет. Тело бодро и готово к физическим нагрузкам. Сидишь на мягкой соломе, свесив ноги с телеги, колеса поскрипывают, жмуришься от солнца. Благодать. И есть время перекинутся словом, рассказать или выслушать занятную историю. Вот в такое время и предпочитают крестьяне раскрыть душу, обменятся самым сокровенным. Так же ехали в поле, так же наслаждались минутами безделья, лупились на природу Степа, с женой Мотей. Мужчина сидел впереди и управлял лошадью, женщина позади него. И так же бывший войн удивлял своими рассказами жену. А что было делать? Как скоротать время? Вот он и брался за любимую тему</p> <p>-не поверишь, Мотя, а у немцев в каждом доме велосипед и еще мотоцикл!</p> <p>-ты ври, да не завирайся, - слабо защищалась она , - придумаешь то же. Как можно? В каждом дворе! Богатство! Быть такого не может!</p> <p>Сказки Пушкина ей не рассказывали. Про кота ученого, белочку, которая грызет золотые орешки. И рассказы о далекой стране, она воспринимала за сказки:</p> <p>-не может быть! Да я, если хочешь, сам видел. И не только видел. У нас один солдат сел на мотоцикл и поехал с горки. А остановиться не знает как. Врезался в столб и погиб. Война кончилась, а он погиб. Что родным сообщать? Я такого придумать не могу.</p> <p>-Зачем же они на нас напали? Чего им не хватало! Че с нашей нищеты было взять? – недоумевала полуграмотная женщина.</p> <p>Вопросы в точку и на которые он не знал ответа. </p> <p>-Гитлер погнал. Он гад. И пошли, куды денешься.</p> <p>&quot;Но так ли это? Может со Сталиным что-то не поделил?&quot; И что бы не потерять авторитет, не ответив на другие вопросы, ударил вожжами лошадь по крупу и прикрикнул:</p> <p>- но, но, пошла!</p> <p>Повернулся к любопытной собеседнице и проронил:</p> <p>- не нашего ума дело! Я ж тебе о Германии.</p> <p> Жанщина посмотрела на степь и кивнула: «о Германии, так о Германии. Мели, мол, Емеля пока твоя неделя». Сказать, по правде, ей нравилось слушать такие истории. И про широкие, гладкие и ровные дороги, и про сепараторы, и про радио с телефоном в каждом доме.</p> <p>-А знаешь в Германии как живут?</p> <p>И не слушая ответа, продолжает:</p> <p>-не так как мы. Вот, например, где мы храним летом мясо?</p> <p>Мотя недоуменно отвечает:</p> <p>-где, где? где все, там и мы. В колодце. На веревке опустишь глубоко вниз, там холодно. Сам знаешь.</p> <p>-Знать то знаю. В Германии по другому. У них есть такие деревянные ящики. А в них холодно, даже изморозь на стенках. Они и кладут в эти ящики продукты и мясо, и молоко, и яйца.</p> <p>И он долго и терпеливо рассказывает про эти дивные деревянные ящики. Расхваливает, до самого поля. Картошка, как известно высаживается быстро, не то что копка, будь она неладная. В следующей поездке начинает рассказывать о посуде. Здесь то же многое диковинного можно рассказать, похвастать своей эрудицией.</p> <p>-Знаешь ли ты, что такое салатница? – спрашивает Степан Николаевич. А сам аж светиться от удовольствия. Словно внутри у него фонарик. Не дождавшись ответа, поясняет:</p> <p>-посуда такая, для салатов. А ты же не знаешь что такое салат. Мы же порежем огурцы с помидорами, смешаем их, добавим сметаны и называем огурцы с помидорами. На самом деле это салат. И для него специальная посуда. Да из стекла. Цветного.</p> <p>- Как из стекла! Да еще цветного? Оно же разобьётся?</p> <p>-Ох, темнота деревенская, как вам тяжело объяснять? - торжественно показывает свое превосходство бывший вояка, - ты думаешь немцы дураки! Врут все наши начальники. Они не дураки. Стекло закаленное. Упадет не разобьётся. Это мы дураки так думаем.</p> <p>И далее разъясняет разницу между винегретом и мармеладом. А Моти все ново и интересно. Рассказывает он и о люстрах, диванах, обоях, салфетках. Не забывает обрисовать немецкий сортир, гардероб. И рассказы действовали на единственную слушательницу, которая из мебели знала четыре предмета - скамья, стол, табуретка и сундук.</p> <p>Но особый восторг вызывали у Моти рассказы о колодцах.</p> <p>-а в Германии нет колодцев, - промолвил, в первый раз, буд-то ненароком муж и замолк. Сам сбивает бичом головки одуванчиков, посвистывает и украдкой кидает взгляды на жену.</p> <p>Она молчит, соображает, затем говорит:</p> <p>-быть не может. Сочиняешь! Как без колодцев? Думаешь раз побывал за границей, можешь болтать разную чепуху.</p> <p>-А вот так. Колодцев нет. Даже напиться нельзя. Хочешь верь, хочешь нет.</p> <p>-брешешь, как собака, - и ее звонкий девичий смех разносится далеко по степи, - придумываешь сказки. А скот поить, а варить, а стирать? Без колодца, без воды жизни нет.</p> <p><strong>Колодец- признак отсталости</strong></p> <p>В русских песнях воспевается колодец. «Колодец, колодец, дай воды напиться». Колодец - колорит русской деревни. Воспевают типы колодцев с «с журавлем», «с коловоротом». На самом деле колодец признак отсталости. Колодец в небольшом поселении на два-три дома, нормально, но наличие колодцев в селе, в деревне, как и крытая соломой крыша, верная примета отношения к селу государства, неустроенности жизни, тяжелой женской и детской доли. Отсутствие водопровода означает, что власть не создала условий для того что бы люди смогли купить трубы, колонки, краны и провести в каждый дом в воду. А при социализме, отсутствие водопровода, означает, что государство пожалело выделить материалы для своих крестьян кормильцев. Потому колодец критерий отсталости деревни. Таскание ведер полных воды из колодца в избу и из избы во двор, сопряжено с расплескиванием воды, сквозняками, ежедневным нерационалным трудом. И весь этот труд переложен на плечи женщин и детей. А так как носить ведра с водой приходилось от колодца к дому постоянно и каждый день, то носильщикам не позавидуешь. Особенно доставалось зимой. Если молодняк скота, первотелочек, бычков, можно было подогнать к колодцу и напоить, то дойных коров и телят, следовало поить теплой водой. Иначе коровы перестанут давать молоко, а телята расти. Каждая корова выпивала минимум три- четыре ведра в день. Попробуй потаскай, да еще согрей. А кроме них требуется вода свиньям, курам, для приготовления пиши, стирки, умывания, мытья в бане, хозяйственных нужд. От трети до половины рабочего дня уходило на путешествие с ведрами «дом-колодец». В любую погоду, в снег, метель, мороз, одевай валенки с галошами, гони скот на водопой и крути бесконечно коловорот, надевай коромысло на плечи и носи по два ведра за раз в дом. Чуть мальчик подрос – уже на нем лежала обязанность помогать родителям – носить воду, поить скот. В Центральной Европе еще до Первой мировой войны, почти в каждом населенном пункте пробурили землю, соорудили водонапорную башню, протянули магистральные трубы, поставили колонки, а к каждому дому провели водопровод и, пожалуйста, открыл кран и лей сколько душа желает. А желаешь горячей воды, к твоим услугам замечательное устройство – Титан. Это же какое великое облегчение! В СССР и России даже после войны не имели понятия о водопроводе. Плановое же хозяйство. Танки, пушки, тягачи в первую очередь. На нужды крестьян и рабочих опять металла не хватало. И рассказы о том, что в доме, в огороде может находится такая штуковина, которая называется кран, поверни его против часовой стрелки и вода побежит, даже не будоражили воображение. Это где-то там, так далеко-далеко, что не достать при неимоверном желании. А раз так нечего болтать напрасно, отвлекаться от дел, мечтать. При дедах носили воду и мы будем носить. Куда ж деваться. У них так, у нас так. Да что вспоминать прошлый век. В 21 веке в российских деревнях таскают воду на себе. Если, проезжая мимо, Вы увидите, тяжело ступающую женщину с двумя (одним) ведрами – рабу вековой отсталости нашей деревни- посочувствуйте или еще лучше помогите.</p> <p>- Я брешу! Да если хочешь знать в каждой избе два крана – один отвинтишь – холодная вода течет, другой открутишь – горячая. Наливай сколько влезет, никаких забот.</p> <p>Мотя насмеявшись, слушает внимательно и иногда задавала вопросы, ставившие видавшего виды мужчину в тупик.</p> <p>-А откель она в трубы набирается?</p> <p>Или</p> <p>-Так воды на весь мир не напасешься.</p> <p>Он пропускал меткие замечания и продолжал расхваливать немечину;</p> <p>-нет в Германии колодцев. На улицах чистота, как в доме. Коровы не бродят, дома пьют вволю.</p> <p>Моте трудно угнаться мыслями за рассказчиком. Что такое краны? Какие они? И что значит винтить? Она от роду никуда из родной деревни не выезжала и ничего кроме домашней утвари (чугунов, ухватов, ведер и ковшей), а так же конной упряжи (хомутов, седелок, уздечек, телек) не видела. Но живо ухватилась за основное – &quot;вода в доме! Да еще вволю, да еще и горячая. Не требуется таскать за пятьдесят метром из колодца&quot;. И первое что ей пришло в голову, она высказала вслух:</p> <p>-Я бы завела лишнюю корову, пару бычков и пару телят – озвучила свои мысли вслух, - а че не завести. Вода есть, корма наготовим. Будет тогда в чем детей отправлять в школу, на что покупать учебники. И вторую керосиновую лампу купила бы. И еще в сельпо купила бы ситца…».</p> <p>«Мечты, мечты, где ваша сладость, - сказал поэт. Мечтать надо, мечты облегчат жизнь, ставят цель, мечты отличают человека от животного. Мечтателей не любят, их просмеивают. Но бьюсь об заклад, каждый человек мечтатель. Он только стыдится высказывать свои мечты в слух.</p> <p>Степа рассмеялся:</p> <p>- у нас этого нет и не будет. Для кранов нужны трубы, водокачка, колонки и много еще чего. У нас колхоз.</p> <p>И тем не менее представить жизнь без обязательного, привычного колодца, коромысла выше ее воображения.</p> <p>-так твои немки, коромысла не знают? Ври да не завирайся.</p> <p> Он сам удивляется «я же ни разу не видел немку с коромыслом и полными ведрами. Жил и не обращал внимания, Не задумывался. Буд-то так и надо, в порядке вещей. Вот это да!». Иногда любознательная женщина задает вопросы, ставящие в тупик знатока немецкой жизни:</p> <p>-А как они сбивают масло?</p> <p> Знаток немечины задумывается. Он ни разу не видел, что бы немцы сидели с маслобойкой и колотили молоко. А как, же они получат масло? Так и не припомнив, и что бы не ударить в грязь лицом перед женщиной, дает неожиданный ответ даже для себя:</p> <p>-а они не сбивают масло. Они вывозят молоко на молокозавод, получают деньги, идут в магазин и покупают все что хочешь.</p> <p>Он и сам не понимает, что не далек от истины. Но слушательницу трудно уговорить, она принимается критиковать заграничные порядки:</p> <p>-а если в магазине его нет? А если оно дорого? А если продавец заболел?, – перечисляет бесконечное «если», - я тебе так скажу – свое есть свое, немцы твои поступают неправильно!</p> <p>В то же время она верила и не верила рассказам мужа-фронтовика. Она даже стеснялась пересказывать их подругам «засмеют, же. Обвинят в брехне». В то же время они будили воображение. И так хотелось посмотреть хотя бы одним глазком на заграничную жизнь, побывать в просторных домах, послушать диковинную пианину.</p> <h2>Не разгибая спины</h2> <p>Вот и поле. Разговаривать уже некогда. Степа распрягает лошадь, путает, ставит в тень лагушенок с водой. Мотя уже соскочила с телеге и окучивает картошку. Степа так же берет тяпку и так же приступает к работе. Солнце уже высоко. В его крепких руках, тяпка словно сама обгорает кусты, Мотя не отстает. Тяпка режет сорняк и окучивает кусты как бы автоматически, а голова размышляет, то же как бы отдельно. Старается представить: «Вода в доме! Открыл кран и течет, сколько надо! Вот уж повезло немецким женщинам. По утрам не стоять в очередь у колодца. Вся скотина и птица пьют в волю. Стирайся хоть каждый день. Не таскать тяжелые ведра на коромысле, не возить во фляге на тележке. Какое великое облегчение! Быть такого не может. Сказка! Придумывает муженек». И так до вечера, под палящим хакасским солнцем, с короткими перерывами на водопой. Не замедляя темпа и не разгибая спины. К заходу солнца ровные обработанные кусты «второго хлеба» ласкают взор. Картошка – без нее не выжить. Она и корм скоту, и себе. Хороший урожай картошки, хорошо всем, плохой урожай – затягивай пояса. В этом году виды на урожай «второго хлеба» неплохие. Стебли толстые, листья зеленые, крупные. Но любоваться на результаты труда некогда. Хозяйн запрягает коня, выливает остатки уже теплой воды на кусты, хозяйка устало взбирается на телегу. Скорее домой. Дети и скотина брошены. Надо хлопотать по хозяйству.</p> <p>На обратном пути она возвращается к прерванной теме:</p> <p>- хвалишь своих немцев. Придумки!</p> <p>Степа горячится:</p> <p>-Если хочешь знать, наши солдаты досконально изучили. Ходили толпой по деревне, рассматривали, руками щупали. Удивлялись. И ахфицеры с нами.</p> <p>И задавал вопрос:</p> <p>- немцы че, по твоему, дураки?</p> <p>И сам же отвечал:</p> <p>-Нет, далеко не ду-ра-ки. Народ культурный.</p> <p>И каждая поездка, каждый разговор по душам и рассказы дивные о Германии приближали и его, да и ее к роковому решению. Это же было недавно, протяни руку и достанешь.</p> <h3>Вызревание грез</h3> <p>Ничто не происходит просто так и ничего не проходит бесследно. И воспоминания о Германии, на первый взгляд ребятишкам, картежникам, жене не проходили даром. Мудрейшее изречение из Библии, вернее часть его, которое знает почти каждый человек «вначале было слово» воспроизводиться не осмысленно, вспоминается походя, не нарком, высказывается почти автоматически. А зря. Библия мудрая книга! Всю мощь и ее воздействие ощутил наш персонаж. Рассказывая о Германии, о быте и жизни немцев, он сам того не понимая подвигал себя к смелому и даже отчаянному решению и обрекал себя и жену на многолетние хлопоты, страдания, унижения, уважения и зависть. Конечно, немецкие дома так же разные есть поменьше и беднее, есть побольше и побогаче. И некоторые из них являлись во сне или в минуты забытья, в поле. Степа, в который раз, проснувшись среди ночи представлял эти немецкие дома. Постепенно воспоминания, перетекли в яркие картинки, а затем в грезы. &quot;Как им доказать, что немецкие порядки не мои выдумки? И не сказки? Что за народ! Ничему не верит? Поднимают на смех. Дети и женщины проявляют интерес и на другой день забывают. Нам бы так жить!&quot;. И однажды вдруг пришла шальная мысль: «а не построить ли мне дом, как у немцев? Что, мы, русские хуже!». От мысли стало жарко, выступил даже пот на лбу. И он постарался себя успокаивать: «ну, не такой солидный, конечно, но все же настоящий дом с широкими окнами, двумя комнатами, с высоким крыльцом, настоящей мебелью. Не скамейками и табуретками, а стульями, столами и комодами. И что бы не занавесочки, а настоящие шелковые шторы на окнах. И людям показать, пусть убедятся, что он не брехал, не придумывал и не травил побасенки. Пусть собственными глазами поглазеют как живут на Западе, получше, чем наши «кулаки и подкулачники».На его ум так же приходили воспоминания о прошлой жизни: «эх, как хорошо было, когда жили единолично. Вырастил скот ли, зерно ли, повез на рынок, продал. И что хош покупай. Хош - сенокосилку, борону, хош -патефон, хош - пиломатериал. Чем не жизнь! А теперь колхоз, будь он проклят. Только и слышишь «на работу», да «чего расселись». Его размышления приводили к неожиданным открытиям: «а ведь раньше же строили! Много! Единоличник, продавал товар, на вырученные деньги покупал на лесопилке все нужные материалы, нанимал артель и они возводили дом, конюшню, стайки все, что душа пожелает. Никаких проблем. Люди договаривались между собой. Начальство не встревало. И какое ему дело? Да и начальников не было. Сам себе хозяин. Всем было хорошо. И крестьянину, и лесопереработчику, и строителям&quot;.</p> <p>Далее его мысли перетекали к нынешней жизни: &quot;почему людей согнали в колхоз? Не стало хозяина единоличника. По какой причине закрыли лесопилки? Почему запретили артели? И не с кем договариваться. Кому от этого лучше?». Он долго вынашивал мысль, о строительстве дома и попутно задумывался о политике, которую проклинали вместе с высшими причиндалами. Однако, мысль росла, приобретала реальные очертания. Росла как бы сама по себе, как вырастает трава в огороде. Помимо его воли. Постепенно она заняла большую часть головы и сила жить как бы самостоятельной жизнью. И ее не выбросить и не вырвешь, как тот же сорняк. Она начинала им руководить, направлять, подсказывать. Что делать? С кем советоваться? Кому доверится в столь ответственном деле? Ему оставалось только послушно подчинятся.</p> <p>-А зачем раньше времени советоваться? - подсказывала мысль и Степа соглашался &quot;и никому не доверяйся. Надейся на себя&quot;, - и он опять соглашался, &quot; вначале собери деньги и только потом распускай язык&quot;.</p> <p>И в этом отношении не поспоришь. И сам он прекрасно понимал о том, что его мечта в нынешних условиях невозможна, ну, или почти невозможна. А если мечта превратиться в быль (реальность), то ему и его семье житья не станет. Люди примутся тыкать пальцем, обзывать богатеем, завидовать, надсмехаться. Друзья- товарищи перестанут здороваться. Детей обидными кличками наградят, затравят. И решение приходило само собой «жить надо как все, не выпендриваться». А по ночам продолжали являться во сне немецкие ладные дома, будоражить душу. Так много дней и ночей в сознании боролись мечта и страх. Они мучали, состязались между собой не давали покоя. Жена даже полюбопытствовала:</p> <p>-чего ходишь сам не свой? Прямо смотреть тошно. Извелся весь.</p> <p>Пришлось отмахнутся:</p> <p>- со мною все нормально. Свои дела по хозяйству исполняю, трудодни вырабатываю. Болеть не болею.</p> <p>А мысли уже летели вперед и ставили вопрос о том, как подступится к дому?</p> <p><strong>Главные трудности</strong></p> <p>Три большие трудности к осуществлению задуманного волновали и не давали покоя. Первая трудность – жена. Если женщине сказать сразу «буду строить дом, как у справного единоличника», она испугается. Обругает. Женщины они такие, они бояться коренных изменений. А без поддержки второй половины, да же думать не о чем. Вторая даже не трудность, хотя могла усложнить проживание всей семье жизнь в деревне - это сплетни, обсуждение, показывание пальцам - &quot;смотрите, люди добрые, немчура шагает&quot;. От того как люди отнесутся к его затее зависел успех задуманного. Если большинство воспримет хорошо, станут помогать, дело сладится. А если плохо!? Да ещё начнут вредить? Пустят &quot;красного петуха?&quot;. И третья трудность, и не трудность, а непреодолимое препятствие – помощь председателя. От главного начальника в деревне зависит любой житель – благополучие, судьба детей, заработки и так далее.</p> <p>Первую проблему он придумал решить с помощью военной хитрости. То есть не сразу, а подвести к мечте потихоньку, незаметно. Очередной раз поехали на поле и Степа, как бы невзначай промолвил:</p> <p>-стареет наша хатенка. Пора думать о новой.</p> <p>Мотя живо отозвалась:</p> <p>- мыши стены проточили, крыша протекает. Надо думать. То ли строить новую, то –ли эту подладить.</p> <p>-Вот и я о том же.</p> <p>Дальше развивать мысль не стал. Только незаметно улыбнулся, хитрость удается. Откуда-то выскочил суслик, так неожиданно, что лошадь вздрогнула, перебежал дорогу и скрылся в траве. Степа заложил пальцы в рот, свистнул:</p> <p>-ах, каналья, ах, сорванец!</p> <p>В следующий раз продолжил разговор:</p> <p>- дети подрастают, на печке уже тесновато. В школу пойдут, уроки учить не где. Надо ставить новую. С двумя комнатами.</p> <p>Мотя еще не догадываясь к чему клонит глава семьй, подхватывает мысль:</p> <p>-и я так думаю. У самой голова болит. Скопим денег, кликнем «помощь», дети растут, Валечке уже тесно на печке, а там Ниночка подрастет, за ней Ленечка…. Как любая мать она называла детей ласковыми словами.</p> <p> Он ее не перебивает, пусть выскажется, а только прикрикнул на лошадь «но-но, пошла». Развивать тему не стал специально. И в третий раз выбрав момент пока они наедине, Степа задумчиво произнес:</p> <p>-саманушку-то поставим. Слов нет. В одной комнате мы начнем хозяйствовать, в другой комнате дети будут учить уроки. Так?</p> <p>-Так – отозвалась радостно хозяйка.</p> <p>-да только ноги будут у них от пола замерзнут. Не до уроков.</p> <p>-ничего, валенки обуют, - раздался добродушный ответ. Она нисколько не чувствовала подвоха.</p> <p>-Валенки обуют, да с крыши вода на тетрадки капать начнет, учителя срамить примутся. Стыда не оберешься.</p> <p>- крышу я глиной замажу, - готовый ответ у нее на языке.</p> <p>-Замажешь! А я предлагаю пол постелить и крышу покрыть, досками. Станет тепло и сухо.</p> <p>На это Мотя отозвалась:</p> <p>-хорошо бы. Да только где досок добудешь. Как в войну пожгли, так и живем.</p> <p>Мечтательные нотки в голосе, приободрили главу семьй и он выпалил заготовленную заранее фразу:</p> <p>- не твоя забота. Я знаю где добыть.</p> <p>-Че ты знаешь! Хвастун. За тысячи километров ни одной щепочки не валяется.</p> <p> Вторично глава семьи замолчал и не стал пререкаться с женщиной. Пусть постепенно привыкает, сроднится с мыслью. Подводить ее надо осторожно. А как хотелось высказать свою задумку. Решающий разговор состоялся в очень удобный момент. Вечером прошел дождь, утром они отправились на пашню, светило солнце, зеленели вокруг поля, все обещало хороший урожай. А что больше располагает крестьянина к доброте, хорошему настроению, если не виды на стопудовый сбор зерновых? Степа решил о том, что лучшего момента не дождаться и приступил к изложению заключительной части своей военной хитрости:</p> <p>-мы собрались строить дом, так.</p> <p>-давно пора! Саман запасти, к «помочи» денег, водки и еды... навозить хорошей глины и песка…, - принялась негромко, но внятно перечислять Мотя.</p> <p>- А зачем саманушку!- перебивает ее уверенный голос, - если пол постелем из дерева и крышу накроем досками, то может и стены возведем из дерева. И получится у нас дом деревянный! А что давай забацаем. Расходы те же, а результат…. Строить, так строить. Мы умрем, дети не останутся без угла.</p> <p>И замолчал. Принялся наблюдать за лицом, чтобы прочесть какая реакция последует на его слова. Лицо женщины почти не изменилось, а ответ последовал незамедлительно:</p> <p>-деревянную!? С ума сошел! Все бы так строили, не один ты такой умный. Да где дерево то взять?</p> <p>Пришлось поддакнуть:</p> <p>-то -то и оно. А деревянную бы неплохо.</p> <p>И еще раз дал женщине время на осмысление. И уж еще позднее высказал:</p> <p>-дерево я достану. Главное твое согласие.</p> <p>- Мы же нищета из нищет, беднота из беднот. И вдруг настоящий дом! - высказывала вслух свои мучения женщина. Ей действительно было трудно воспринять сразу революционную идею. Он ничего не отвечал, реакция его не удивила. Наступило неопределенное молчание. Казалось ничего не изменилось. Так же на востоке поднималось солнышко, конь нехотя преступал ногами, поскрипывала телега, в небе неслышно кружили коршуны. А люди, переваривая серьезнейшую проблему, и попросту приходили в себя. Она размышляла: -«дети подрастают, еще появятся. И что! Им жить как мы жили! Тесниться на печке, уроки учить на коленке. Так не выучится и в люди не выйдут. Хочу что бы у них была своя комната, круглый стол, как у Каменщиков, что бы спали на собственных кроватях. Жизнь после войны все одно наладится. Может муж и прав. Строится так строится…». К тому же внутри ее кто-то нашептывал на ухо: -«грамотным что ни жить. Вон счетовод Варнашкин. Хоти в костюмчике. Сидит себе в конторе в тепле, щелкает счетами. Горя не знает. Спину не надрывает, мошку не кормит, пот ручьями не проливает…».</p> <p>Степан Николаевич, словно услышав ее мысли, прервал молчание:</p> <p>-да детей выучить надо. Как мне грамоты не хватало на фронте! Как горевал. Офицерам хорошо. Давали масло, сахар, консервы. А нам солдатам варили бурду. Командир часто сокрушался «Эх, сержант, было бы у тебя семь классов образования, послали бы тебя в офицерскую школу. А с четырьмя нельзя». Так и проходил вочти рядовым всю войну.</p> <p>Мотя то же отозвалась:</p> <p>-детей надо обязательно выучить. Выйдут в люди. Валя хорошо учится. Учителя хвалят.</p> <p>-Так где ж мы возьмем на дом прорву денег, вот чем грызут мою душу сомнения?</p> <p> Она вдруг переняла «вожжи разговора» в свои руки:</p> <p>- копить станем. Свиней, овец, бычков выкармливать и на базар. Овцам корма мало надо. Лето ходят пасутся в степи. Выгодная животина. Так понемногу и накопим денег. А там дай Бог жизнь наладится. Лес появится. Москва не сразу строилась. Построимся и мы.</p> <p> Инициатор торжествовал. Получалось готовил, готовил, а Мотясобразительная и перехватила его мечту. «И зачем я использовал обходные тропы, тянул время?».</p> <p>И тут же, не откладывая на потом, высказал второй свой страх:</p> <p>-а как люди отнесутся? Вон Иван Гончаренко, на комбайне за сезон заработал немыслимые деньги. И сразу изменилось отношение «куркуль», «богатей», «деньги лопатой гребет». А то, что он всю зиму его ремонтирует на холоде, за копейки, мало кто видит.</p> <p>Действительно комбайнеры в то время зарабатывали хорошо.</p> <p>- А что люди, - нашлась Мотя,- поговорят, поговорят да и забудут. Страшно, конечно. Но как ни будь переживём.</p> <p>- если отстанут хорошо, а если подожгут?</p> <p> Она и тут не растерялась:</p> <p>-далеко заглянул. Построй вначале.</p> <p> Прищлось высказать и третий свой страх:</p> <p>-как председатель отреагирует?</p> <p> Она молчала, разглядывала дальние холмы, медлила с ответом. Страх председателя и ей оказался не по зубам. Через некоторое время, произнесла пересохшими губами:</p> <p>-тут уж ничего не поделаешь. Без помощи председателя не построим, - ее голос звучал тихо и грустно, а потом вдруг преобразился, -саман направим на новую избу, построим стайки. Делов- то.</p> <p>Больше они уже не говорили. Требовалось время прийти в себя, подумать хорошенько. Целый день провели супруги копкой картошки, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Степа не переставал сомневаться и задавать себе вопросы: - «дерева же нет? Как без него!». И утешать себя ответами: - &quot;Так на фронте часто голодный. Пойдешь по рыщешь по местности обязательно раздобудешь съестное. Патроны кончились? Проверь у мертвых, спрашивай у соседей. Ползи на нейтралку, в тыл, ищи. Только не сиди. И здесь также, сложишь ручки, материал сам собой не появится&quot;. Ни разу не строил? &quot;Научусь. Жизнь заставит, как говорится. В крайнем случае артель плотников найму&quot;. У Моти в голове больше радостных мыслей: «чем мы рискуем? Да ничем», «мы не живем, а гнием. Хоть дети наши увидят жизнь», «дом деревянный, настоящее жилье, всей семье счастье. А не получится? Что потеряем! Ничего, только приобретем», и так далее и тому подобнее. Вот так, действительно неожиданно, обычные деревенские жители решились на подвиг. Не красуясь и без лозунгов - жизнь положить, а дом добрый построить, просторный, светлый. В котором всем хватает места, и детям, и Мотиной матери, старенькой изработанной Екатерине и самим. Конечно, без кранов из которых бежит горячая и холодная вода. А как по другому они должны были откликнуться на рассказы о заграничных диковинках? Соорудить водопровод было выше их сил. Дивное электричество провести то же они не могли. Приобрести ящик, в котором бы летом можно хранить продукты –фантастика, так же, как накупить посуды из стекла или фарфора, велосипед, патефон, сепаратор. А дом возвести, настоящий деревянный шанс у них был. И не как у немцев- двухэтажный из кирпича с подвалом и бетонированным двором, а обычный пять на пять из бруса. Построить дом то же шансов мало, один из сотни. Но ведь был. В этом доме не будет протекать крыша и не надо в дождь расставлять по полу тазики и кастрюли. Всем хватит места….. Муж и жена мечтали по отдельности и представляли, как будут в просторном доме размещаться, как счастливо счастливо и богато заживут, стесняясь признаться в этом друг другу.</p> <p><strong>«Потом было дело…»</strong></p> <p>А что бы мечту претворить в жизнь, принялись расширять хозяйство, разводить скот. Человек самая великая тварь, созданная Богом. Он достигнет самой недоступной вершины, главное что бы цель захватила его целиком по самую душу. Степа- старший сын в большой семье. В семь лет отец отправил его в школу. «пусть побегает, грамотки наберется». Четырехлетка размещалась на весёлом месте: в центре деревни, рядом с конторой, на высоком пригорке. Из окон класса хорошо просматривалась вся жизнь колхоза. Вот на телеге едут люди с косами и граблями, смеются, а вот конюх прогнал стадо фырчащих лошадей, а это шумит фургон - надо обязательно рассмотреть, кто за вожжами? что везёт? Учитель ругается &quot;нечего вертеться, решайте примеры&quot;. А как? За окном свобода, жизнь. Учеба его не интересовала, с трудом пробегал три с половиной года в школу и пошел работать в колхоз. И трудиться понравилось: запрягать коня, перевозить грузы, пасти скот, помогать мужикам на сенокосе. И вставал утром с удовольствием, и любая работа не в тягость. И его одногодки то же так поступили. Закончил три- четыре класса - уже грамотный - иди работать. Молодой колхозник, мальчишка подрастал, а вместе с ним отшлифовывалась и крестьянская хватка (умение быстро и без усилий выполнять крестьянские работы). Поедут мужики зимой за сеном. Подъедут к зароду. Степа, как младший на верху, укладывает воз. Двое внизу орудуют навильниками. А сено спрессовалось, вырвать его из зарода требуется сила, навык. Ходят, топчутся, суют орудие труда в сено, пытаются найти слабое место. Вытаскивают, а там клок. Один раз клок, другой раз клок. Тот, который наверху мерзнет. Наконец, не вытерпливает, опускается:</p> <p>-че вы вертитесь, подаете воздух. Втыкает вилы в одно место, в другое, в третье. Нащупывает место, только ему известное. И вот он полный навильник! А за ним другой и пошло дело. Укладчик опять залезет на воз, мужики выберут начатое сено и опять топчутся с почти нулевым результатом. С кряхтением, ворчанием второй раз спускается вниз и повторяет:</p> <p>-работнички! Вам только на тракторе рычагами ворочать.</p> <p>Парни краснеют, интересуются:</p> <p>-ну как у тебя получается?</p> <p>А он бы и ответил и рассказал, да и сам не знает. Колхозники убирают урожай картофеля. Насыпают по шесть ведер в мешок. Полный мешок – куль. Куль тяжелый, эдак под семьдесят килограмм. К вечеру эти кули мужики сносят на телегу и везут на склад. Действуют так. Двое накидывают одному на спину куль и он, тяжело ступая, переносит его к транспортному средству. А Степа таскает кули один. Он приседает на колено, сваливает куль на то же колено, через секунду куль сам по себе оказывается на спине. Ловко и без усилий. Опять мужики допытываются:</p> <p>-как у тебя получается, расскажи?</p> <p>А что рассказывать! Смотрите, учитесь.</p> <p>Смотрят, просят повторить. Начинают копировать не получается.</p> <p>В 18 лет женился на голосистой и привлекательной девушке из бедной семьи. Мама с тятей выбор не одобрили, совместная жизнь в отчем доме не получалась и тогда молодые возвели на окраине деревни небольшой саманный домишко. Однако, пожить нормальной жизнью не удалось. В 1937 году в девятнадцать лет главу небольшой семьи призвали на действительную. Попал в артиллерию. В те времена в войска «Бога войны» слабых не брали. После службы заняться любимым делом (работой в колхозе) не довелось, началась война. Степа все лихолетье провоевал на передовой, попадал в окружение, тысячи гибли, единицы прорывались к своим, в том числе и он, несколько раз был ранен, одна пуля даже прошила насквозь, а он выжил, пару раз умирал в лазаретах, но бог миловал. В разведке из 12 человек, ему и ещё двоим удалось вернутся к своим, остальным не оторвались от преследовавших фашистов. В конце концов, вернулся с фронта здоровым. И не спился от радости, как некоторые односельчане.</p> <figure class="m_custom"> <img src="https://teletype.in/files/dc/f8/dcf8e03f-cee4-4c80-b53d-19800817bc9e.png" width="237" /> </figure> <p>Чем бывший артиллерист славился, так это трудолюбием. В деревне так и говорили «деревня еще спит, а у Степы уже рубашка мокрая от пота». Природная выносливость, здоровье и хватка позволяли ему трудится без устали от зари до темна. На пахоте коня -на отдых, сам – точит лемех, смазывает колеса плуга, подкрепляется. На сенокосе во время перерыва не падает замертво, а также находит дело- починить вилы, поправить грабли, подобрать клоки сена. На уборке зерновых и там во время отдыха находит дело. То косу правит, то теплую воду меняет на свежую… Никто никогда не видел его отдыхающим, изнеможённым. Все время на ногах, на ногах… Мужики вначале советовали:</p> <p>- от работы кони дохнут, трактора ломаются. Присядь, передохни.</p> <p>И еще отличали азарт, страсть быть первым. И исходил из себя если его кто-то опережал: в косьбе, подготовке поля под посев, метке сена, обработке животных, копке картофеля и др. Сам Господь наделил его чемпионским характером. &quot;Но какая польза от олимпийского чемпиона?&quot; - задаю я вопрос. По сути никакий. Только, что больше расходов на экипировку, еду, медицинское обслуживание, переезды, жилье и так далее. Обуза, другой «пользы» не вижу. И какая польза от крестьянского чемпиона? Увеличивается производство еды, одежды, лекарств. Крестьянский труд всегда на службе народа (не власти). Однако, Олимпийские чемпионы, как и другие чемпионы, обласкиваются «власть предержащими», осыпаются государственными наградами, ставятся на пожизненное обеспечение, славятся, избираются даже в представительные ветви власти (для хохмы что ли), в то время, как работяга крестьянин не получает и сотой доли того, и все его труды идут на обеспечение всяческих чемпионов. Явная, кричащая, не бросающаяся в глаза, несправедливость! Устранить бы ее. Поставить трудягу на первое место, вот, лозунг дня. В одних странах он уже осуществлен, в других осуществляется. В России даже не звучит и решится тогда, когда к власти придет руководитель государственник. Но когда это случится? Может завтра, а может через сто лет. А может и никогда. И жена у Степы выжила в голод и холод и сохранила детей. Опять удача. Зря тятя с мамой косились на Мотю. Хозяйка хоть куда. На его месте любой бы поверил в себя, собственные силы и удачу. Были у него и недостатки. Как им не быть. Идеальных людей на свете нет. Например, не мог Степа колоть своих свиней, обязательное условие хозяйственного крестьянина. И как над ним не потешались, а недостаток не мог, да и не хотел преодолевать. «Ну не могу я обездвиженному животному всаживать в сердце нож. Не мое это дело. Обработать тушу, пожалуйста. А убить не в моем характере» -оправдывался. Во время общих гулянок, он так же доставлял компании хлопот. Стоит принять грамм сто-двести алкоголя и сразу же из него лезла агрессия. То затеет борьбу на руках, то его одолевает желание побороться. Ну, никакого угомону. Несмотря на недостатки, Степа верил в свою звезду (выражаясь поэтично), как верит, каждый нормальный человек на земле.</p> <p>Мотя родилась в бедной многодетной семье и так же первой. За ней появились на свет еще три девочки и два мальчика. Старшим детям больше других достается. Летом бегала босиком, а зимой одни валенки на всех пятерых. В школу ходила ползимы. Отец сказал: «девкам грамота не нужно, читать, считать научилась и хватит. Пусть матери помогает». Мотя отличалась прекрасной памятью и логикой размышлений. Учитель даже приходил к ее родителям и упрашивал:</p> <p>-пусть девочка ходит в школу. Из нее толк большой получиться. Одаренная природой.</p> <p>Мама Екатерина была не против, однако решал все вопросы отец, который твердил, словно попугай</p> <p>- бабам грамота как козе гармошка.</p> <p> И когда организовали колхоз, Мотю отец отправил работать в поле. К сожалению, в СССР детский труд был запрещен, потому приходилось выполнять взрослые нормы выработки. Ничего особенного в том не было. Большинство ребятишек с раннего детства трудились наравне с взрослыми. Незамысловатая формула «быкам хвосты крутить, грамота не нужна», главенствовала. Лозунги о всеобщей грамотности – обман. Войну встретила, по существу, малограмотная армия – проблема кого посадить за рычаги танка или штурвал самолета. Да что танкисты, генералы с десятью классами не редкость, что не лезло ни в какие ворота. Собственно все работали и Мотя трудилась. И другой жизни не видела и не знала и не представляла. Это как в каком ни будь племени Папуа – Новая Гвинея. Все племя ходит голышом. Так привыкли и другого не представляют. Ходить голым нормально. И если им показать человека в одежде – удивятся. Что за диво! Так и в сельском хозяйстве тех лет. Все трудились с детства. Так сложилось от роду. А то, что можно продолжать обучение, уходить в отпуск, болеть, даже и понятия не имели? Вот еще выдумки. Человек рожден для работы. Отдых, отпуск, сидение на лавочке, ничегонеделание – неведомы деревенским людям. Надо особо сказать о том, что талантливые и красивые дети рождаются не зависимо от того в бедной или состоятельной семье появился ребенок на свет. В 16 лет Мотя превратилась в хорошенькую, работящую, голосистую девчушку. Петь, прогуливаться по деревне под руку с подругами, водить хороводы пришлось недолго, всего пару лет. Судьба ей подарила эти беззаботные два-три счастливых года, как бы для будущих воспоминаний о вольной, и веселой молодости. В восемнадцать лет, вышла замуж, как почти все ее ровесницы. На приданное (обязательного в то время) отец и мама выделили ей сундук. Вещь довольно необходимая в то время, сработанная мастером краснодеревщиком. Этот сундук она берегла всю оставшуюся жизнь и хранила в нем самые дорогие вещи: новую шаль, деньги, Степину красную рубашку, кусок драпа, красивые коробки от конфет, в которые собирала нитки, пуговицы, кусочки ткани, кусковой сахар, замотанный в белый платок. Только родила дочь, как мужа забрали на действительную. Муж пришел со службы, а на третий день -война. И опять – одна, хотя теперь уже с двумя дочерями на руках. И до 1946 года воспитывала их одна. Мужа отпустили с фронта поздно и детям пришлось к с ним знакомиться. Но ничего общая работа, заботы, тесный домишко ускорили время привыкания. Само собой сложилось, что умением вести рационально хозяйство, рачительностью, пониманием животных, нахождения выходов из трудных ситуаций она превосходила мужа. Он хотя и хорохорился, но во всех ответственных моментах пасовал и поступал как предлагала жена. В крестьянском хозяйстве, в очень простом и рутинном на первый взгляд, постоянно возникают головоломки: хватит или нет припасенного сена до весны, пора пускать тёлочку в запуск или повременить, сколько оставлять поросят себе, а сколько продать, пора колоть свинью или рановато, какое количество ярочек оставлять на зиму, как уладить дело, если собака укусила соседскую корову, забредшую во двор, что подарить молодожёнам, будучи приглашенными на свадьбу и так далее. Мотя их решала и, всегда, толково.</p> <figure class="m_custom"> <img src="https://teletype.in/files/dc/90/dc90a6d1-ef82-4e5a-81ba-ff4055aa783a.png" width="273" /> </figure> <p>Она никуда не выезжала дальше колхозных полей. Вся ее жизнь и познания крутились вокруг деревни. Рядовые происшествия (чья- то корова отелилась, заболел ребенок, зарядил дождь, подрались два мужика, председатель кого -то отчитал за воровство, в соседский огород залезла чужая свинья) представлялись событиями важными, серьезными чуть ли не вселенского масштаба. Мотя, как и другие женщины, жила интересами деревни. Большой мир, конечно был, она знала о его бытии, но его как бы не существовало. И она не нуждалась в нем потому, что нисколько не зависела от него. А зависела от деревенского начальства, отношений с близкими соседями, погоды, в конечном итоге от собственного трудолюбия, прилежности. И не военная хитрость мужа с подвигли ее на страшно рискованное решение, а трезвые размышления и сложившееся ситуация. К ее чести за все время строительства она ни разу не пожаловалась, не поддалась слабости поругаться, выпустить злость на инициатора. На вопросы подружек и соседей, всегда постоянно отвечала одной и той же фразой «строится надо пока молоды, пока есть силы&quot;. Как представитель северного народа Коми, надеялась она так же на родню, на своих братьев и сестер. Но больше всего надеялась на себя: «Как потопаешь, так и полопаешь» - народная мудрость прочно засели в ее голове.</p> <p>В общем, оба решились на отчаянный проект потому, что понадеялись на свое умение выживать в экстремальных условиях, на счастливую «звезду», удачу и трудолюбие.</p> <p><strong>Утро в деревне</strong></p> <p>С момента трудного решения, супруги принялись копить средства: деньги и водку. Почему не одни деньги? В СССР денежные рубли довольно не надежные вложения. Прямо сказать совсем рискованные. В 1946- 1947гг. засуха и продразвёрстка ll, привели к голодомору, умерло по скромным подсчётам 1,5 млн. человек. И деньги не помогали. В 1946 г. во многих колхозах страны оплата трудодней колхозникам не производилась или носила формальный характер. Тот же трудодень оценивался в 13 коп. То есть за день можно было заработать 13 копеек! И как на них прожить семье? Хороший работник вырабатывал 500 трудодней. Даже при оплате 30 копеек на трудодень, он мог заработать не более 150 руб. в год. На них можно было купить пару калош. И все! Вдобавок в 1947 году И. Сталин провел денежную реформу. В самые морозы приехала в Лукъяновку в кошёвке комиссия из района, остановилась в конторе и начала производить обмен старых денег на новые. Меняли один к десяти, на старые 10 рублей выдавали один рубль новыми. Комиссия спешила, считали деньги торопливо. Им надо было успеть еще в другую деревню. Кто узнал и, бросив все дела, прибежал в контору, тот успел обменять. Тех же кто отправился в поле за соломой или ухаживал за овцами дожидаться не стали. На прощанье успокоили: «кто не успел, пусть приедет в район к отделению госбанка. Там и обменяет». Сказали так для проформы, сели в сани, накинули теплые тулупы на себя и укатили. Колхозники матерились, проклинали эту районную комиссию. Женщины всплакнули: «денег и так кот наплакал, так и их отобрали». Доверчивые отправились в район. Зря. Возле госбанка, давка, ругань, очередь. В общем ограбили людей и вдобавок еще и намучили. Хотя как можно ограбить нищего? И мудрый Земец в конторе на разнарядке посмеялся:</p> <p>-а как вы хотели? Не жили богато, нечего и начинать.</p> <p>После денежной реформы Мотя, будучи мудрой женщиной сказала:</p> <p>- им, сволочам, вздумается еще раз провести проклятую реформу. Все! В деньгах копить себе дороже.</p> <p>Но даже с накоплением ненадежных денег возникали большие трудности. Раз за разом государство объявляло о выпуске добровольно- принудительных Займов государству. Это когда вместо заработной платы большую ее часть выдавали облигациями. И чем больше заработок колхозника, тем на большую сумму его принуждали добровольно «покупать» облигаций. Таким образом, денег в колхозе не заработаешь, пропадай на поле хоть сутками. По существу, во времена И. Сталина, и после него денег крестьянин не видел. Самый надежный источник для выживания или сведения концы с концами - домашнее хозяйство. Однако, что бы хоть что ни будь сэкономить и отложить на завтрашний день, требовалось обширное хозяйство в три, а лучше в четыре раза больше, чем требовалось для личного обеспечения. Расчет простой: одна корова – для себя, другая –на налоги и только от третьей чистая прибыль. То же касалось и овец, свиней, гусей, курей. В деревне забота одна -вырастить животину, зарезать и продать мясо на рынке вот тебе и деньги. Затем деньги домовитые крестьяне меняли на водку. Водка - валюта на все времена. Она не обесценивается, не реформируется, не портится и всегда пользуется спросом. Других возможностей накопить средства в деревне не существовало.</p> <p>Трудовой день в деревне начинается задолго до рассвета. Если проспишь - свиньи завизжат, пронзительнее сирены, коровы заревут на низких частотах, так, что стены задрожат, гуси загогочут - мертвого поднимут. Звуки затерроризируют соседей. Будь у человека нервы из проволоки и то животный голодный рев, не выдержат. Если во дворе большое хозяйство, менее чем за два- два с половиной часа не управится. А надо не только накормить, напоить, подоить, переработать, но еще и к восьми часам успеть на настоящую работу. Потому вскакивают хозяин и хозяйка рано. Перво-наперво зажигается керосиновая лампа, затем один кидается к печи растапливать, бежать за углем, другой быстро бежит к погребу – набрать два-три ведра картофеля. Пока плита разгорается, один из них успевает наведаться к колодцу, притащить пару ведер воды. Печь растопилась – пора сыпать уголь. Наполняются ведерные чугуны картофелем, заливаются водой. Второй отправляется по стайкам: проверить, как переночевала животина, заодно кинуть молодняку вилок сена, другой. Заодно мимоходом просмотреть гнезда кур- несушек, собрать в ведро яйца, посыпать корма. Ведро со свежими яйцами заносит в дом и, не мешкая, хватает два пустых ведра и гонит бычков, молодняк на водопой. В колодце холодная вода, плохо для животных, но что делать. Поторапливайся крутить коловорот, набирать воду, выливать ее в пустое ведро, из которой животные по очереди пьют. Холодно, кожа у молодняка подрагивает, по хорошему, им то же требуется теплая вода. Да на такую прорву не нагреешь. Напоив, и набрав два ведра, скорым шагом торопится в дом, скотина сама найдет дорогу. Пока один поит, скотину, стайки свободные, другой хватает вилы, наводит чистоту. Навоза набирается целая куча, которую складируют рядом у входа. Вечером хозяйн выкроит время, накидает на тачанку или телегу и вывезет в огород. Теперь время наносить в стайки свежей соломки. Торопись, животина уже продрогла и рвется в теплое помещение. Утро пролетает быстро. А надо успеть еще задать корма животине на день. По два-три навильника каждой голове кинуть в ясли обязательно. Я не называю кто какую работу выполняет, она пока общая. Хотя скот напоить больше к лицу мужчины. В избе уже тепло, хозяйка ткнула вилкой в картошку - поддалась, готова. Вареная картошка вываливается в пятнадцатилитровые ведра, туда добавляется молоко либо обрат. Женщина хватает толкушку и энергично втыкает ее в мягкую картошку, не забывая подливать молока или обрат, да и зерновых смесей подсыпать. Пар, заволакивает кухню, если можно так назвать. И так полумрак, а теперь ничего не видно. Затем тяжеленые ведра тащит к корыту. Вываливает, свиньи жадно набрасываются и издают довольное похрюкивание. Хорошо! Но стоять любоваться некогда. Торопишься в дом. Там второй чугун с вареной картошкой для одной из дойной коров. А их у хороших хозяев три. Вываливаешь в то же ведро, чугун на плиту, засыпаешь в него картошки и заливаешь водой. Месишь, стараешься побольше засыпать зерновой смеси – коровы любят. И в стайку. Кормилица терпеливо поджидает, за ночь бедняжка промерзла. Ее широкие уши ловят желанные звуки. Она верит – хозяйка ее не забудет и даже свое крайнее оружие долгое, протяжное «му- му» не применяет. Вот отчетливо слышаться желанные тяжелые шаги и вместе с волной холодного чистого воздуха, в ноздри бьёт аппетитный запах пойла. Дойная коровенка погружает морду в теплое мессиво и со всем ее коровьим наслаждением втягивает в себя жижу. Холод покидает большую тушу, о чем свидетельствует подрагивающая шкура. Наблюдать в такие минуты за животными редкое удовольствие. Ведь все они зависят от тебя, а ты от них. Однако, смотреть, любоваться опять не когда. Надо брать чистую тряпку, вытереть вымя, ухватать подойник, подставить его к ближе к вымени и тянуть за титьки. Доение отнимает много времени, пожалуй, не малую часть утра. Передохнуть времени нет. Полный подойник несется в дом, выливается в специальный бачек и проверяется готовность картофеля. Если сварился, вываливает тяжелый чугун в ведро, в пустой заливает подогретую воду для Красули. Опять месит и ташит толченку второй кормилице Зорьке. Пальцы мерзнут на холоде, с трудом разгибаются. Два ведра надоила, хорошо. Молоко пусть стоит в доме до вечера, ничего с ним не случится. Плита освободилась, ставь на подогрев воду. Двери в дом то открываются, впуская холодный воздух, то закрываются. Печь раскалилась до красна, в избе жарко. На улице холодно. Хозяева снуют туда сюда, фуфайку снимать нельзя – простудишься. В суматохе не замечают, как розовеет небо на востоке. И он и она стараются поменьше шуметь, что бы не разбудить детей. Скотина поела, торопись принести несколько ведер теплой воды и попоить. Дети встанут в школу, надо им приготовить что-то покушать. Сварить супчик, поджарить картошки или спечь блинов? Глянула на часы, стрелка маленькая к семи:</p> <p>-Не успею. Процежу им крынку молока, да поджарю яичницу.</p> <p>Заглядывает хозяин. Ему надо на работу пораньше:</p> <p>-коров напоил, стайки почистил, корма задал, воды наносил. Ну, ладно я в контору, ты тут управишься?</p> <p>-Иди уж, управлюсь.</p> <p>В сковороду нарезала куски сала, поставила на раскаленную плиту. Сало скворчит, соблазнительный запах, издает апетитный запах. Быстренько в сковородку набила десяток яиц. Их содержимое, соприкасаясь с горячим металлом мгновенно белеет и пузыриться. Вкусное поджаривается блюдо, поела бы да время в обрез. Перед уходом на работу, обязательно напомнить детям:</p> <p>-ребята, я на работу. Не проспите. Молоко на столе, яичница на плите.</p> <p>Уже направилась к двери, как в глаза бросается непорядок: «ах, растяпа, пока ходили туда сюда, расплескали воду по полу, не оставлять же сырой пол. Где ж половая тряпка? Куда могла засунуть? Вот, она, валяется перед глазами. В полумраке не отличишь от пола&quot;. Навела порядок, пора перекусить самой. Наспех выпила молока, отрезала краюху хлеба, кусочек сала, завернула в бумагу, положила в хозяйственную сумку и скорым шагом поспешила на колхозную работу (настоящую). «Там выкрою время, перекушу. А ведь многое не успела! Надеюсь дети проснуться во время – покушают и не опоздают на уроки».</p> <p>Среди зимы выпадают несколько дней и недель, когда приходиться просыпаться по нескольку раз за ночь. Это когда корова стельная или свинья готовится опоросится. Вскакивают по очереди, зажигают лампу, накидывают фуфайку и бегут смотреть кормилицу. Проморгать время отела - смерти подобно. Корова может не растелится, ей надо помочь, а если сама растелится теленочек может замерзнуть. И в том, и другом случае, урон ощутимый. Так с меняя друг друга, словно солдаты в карауле, всю ночь и бегают, проверяют. Скотина начала телиться, отел тяжелый, помогай. Не хватает сил, торопись, к соседям, стучи в окошко:</p> <p>- Зорька телится, помогите!</p> <p>Отказывать не принято. Тебе сегодня помогли, завтра ты поможешь. Да и представить о том, что рядом мучается животное и не помочь, против крестьянского нутра. Соседи, без слов, накидывают одежонку и, проклиная свою долю, спешат на помощь. У теленочка уже показались ноги и хозяйн успел привязать к одной из них веревку. Мужики и бабы тянут за веревку, помогают страдающему животному. Время от времени приостанавливаются, дают время роженице (если так можно выразится) отдохнуть и сами переводят дух. теленочка выручили, корове помогли и пока они языком слизывает послед, люди присматриваются, стараясь определить- бычок или телочка. И то, и другое радость. Если бычок, за лето нагуляет вес и в доме прибыль, если телочка- будущая кормилица. Новорожденного бережно несут в избу. Новая забота. Несколько недель его требуется держать в тепле, ухаживать, выпаивать и прибирать за ним. От теленка вонь, конечно, но куда денешься, для взрослых привычно, а дети уже затыкают носы. Со свиней полегче, но то же надо вскакивать, проверять. Проморгаешь, свинья задавит несколько поросят. Опять убыток и люди засмеют. А бывало улыбалась удача. Она всем должна предоставлять шанс. И крестьянам то же. Зайдет утром хозяйка в сарай, смотрит, а корова ласково облизывает теленочка, кобыла- жеребеночка. Вот удача! Вот радость! Отелилась сама, родненькая. Такого сорта крестьянская удача! Есть песня и там слова «…и не до сна». Там людям не спится по причине весны! Крестьянину никогда не понять. Как может человеку не спаться? Упал и забылся. Не спаться может в одном случае, если ожидаешь приплода!</p> <p>Вечером, те же заботы, почистить стайки, подоить коров, накормить скот, переработать молоко в сливки, сметану, творог, масло, умудриться приготовить ужин. Не полениться, выглянуть на улицу, если возле колодца народ не толпиться, принести пару ведер, на утро. И самое главное, поговорить с детьми:</p> <p>- Ты в школу не опоздал?</p> <p>Леня отвечает:</p> <p>-Не ма, не опоздал. Первым пришел.</p> <p>- А уроки выучил?</p> <p>-Да, выучили.</p> <p>-А почему не позавтракали?</p> <p>-Мама не успели.</p> <p>Ну ладно. С учительницей встречусь, расспрошу. Дети учитесь не ленитесь. Видите, как мы с отцом крутимся с утра до вечера, словно проклятые. А ученым че не жить. Старший сын ждет, когда она освободит стол, что бы заняться уроками, а младшие дремлют на печке. Наконец, все дела переделаны. Время заняться сепарированием молока, для чего собрать сепаратор (появися в доме воздно) и начать неспешно крутить за ручку. Сепаратор словно спросонья гудит, медленно набирает обороты. По одному желобку побежал обильно обрат, по другому – тоненькая струя сливок. Сливки- в кастрюлю, пусть густеют, обрат – телятам. Пропустила одним махом оба ведра молока, заодно перевела дыхание. Осталось неспешно разбирать сепаратор, горячей водой вымыть разные его чашечки, желобки, емкости. Последним усилием части сепаратора раскладываются на чистый рушник, на скамейку. Стол занимает Леня. Усталость наваливается моментально. Добраться бы до постели. И так каждое утро, без выходных и праздников, без отпусков и болезней. Каждое утро! Летом по- легче. Утром светлее, уже приятнее. Растапливать печь и варить не требуется. Но кормить, поить, доить отгонять коров в стадо надо. И главная забота носить вечером на молоканку молоко. Государство обложило налогами каждую голову скота и птицы. Триста литров от каждой коровы, а у нее три коровы. Почти тонна. Мотя тащит по два ведра за раз, что бы быстрее выполнить норму. Подоила, перевязала верх ведра чистой тряпочкой, что бы по дороге не попал мусор и вперед на молоканку. А она на другом конце деревни. Шагать почти километр. Скорей бы дети подросли – все помощь. А самое трудное впереди. Осенью, придется отпр<strong>а</strong>шиваться у председателя на сутки, уговаривать соседок подоить коров, присмотреть за хозяйством и увозить тушу свиньй в город, на базар. В городе ждут унижение, полнейшее издевательство. Вначале легкие ополовинит ветврач, затем мясник отрубит себе лытку, потом придется стоять целый день за прилавком и выслушивать от горожан: «мне хозяюшка мякоть», «чего дорого продаете», «совсем обнаглели колхозники, за сало дерут три шкуры!». К вечеру, что не распродал, себе. И всю ночь добираться домой с мыслями «ругают, укоряют, совестят за что? За свой труд! А они, пробовали вырастить хотя бы одного поросеночка! Добывать корм, вставать ни свет ни заря. Дорого! За всю свинью выручила сто пятьдесят рублей! А как на такие деньги одеть детей, купить учебники, прикупить саржи, сахарку, спичек, керосина!». Базар, самое тяжелое непривычное дело, которое не на видит крестьянин всеми фибрами своей широкой души. При слове базар у него падает настроение. Дома трудно, но привычно, а базар чужое, даже вражеское поле, где каждый им помыкает, тыкает в глаза, обзывает, унижает, обирает. Нет, ребята, советский крестьянин люто ненавидел реализовывать результаты труда.</p> <p> Однако выдерживали. Конечно, если бы не мечта о доме, можно было бы держать меньше живости, появилось бы время поболтать с соседями у колодца, узнать новости, посидеть вечерком на лавочке. Но кого винить. Сами так решили, никто не заставлял. А работа тяжелая, так не привыкать. Вся крестьянская работа такая рутинная, утомительная, ломовая.</p> <p><strong>Болезнь и смерть дочери</strong></p> <p>За время накопительства, много воды утекло и много событий произошло. Конечно, не радостные. Ничего нет тяжелее на свете, чем родителям хоронить своих детей. Степа и Мотя похоронили младшую дочь. Появилась на свет она в 1941 году. И всю войну и послевоенной время Моти пришлось с двумя малолетними дочерями бороться за выживание. Все трое натерпелись, и холода, и голода, и непосильной работы. Слава Богу, пережили, и войну, и послевоенный голод. Нина пошла в школу, учителя хвалили ее за память, прилежность. Но видно голод и холод не прошли даром Нина вдруг стала худеть, жаловаться на боль в груди. Никакие домашние средства не помогали. Дочь таяла как свечка. Лекарств у фельдшера, кроме карболки и йода отродясь не было. Мотя решилось на отчаянный шаг, на который мало кто в деревне решался. Как-то вечером, она достала из сундука тугой платочек с накопленными деньгами, сняла кофту, положила платочек на пояс, перевязала вокруг талии другим платком, так что бы деньги не выпали, надела единственное ситцевое платье. Затем подняла на руки Ниночку, та привычно охватила ее шею и отправилась в ночь в Абакан, в областную больницу. Подобрала время так, что бы к утру прибыть на место. Нина тихим голосом спросила:</p> <p>-мама, куда ты меня несешь?</p> <p>- в больницу, где тебя посмотрят, выпишут лекарства и вылечат.</p> <p>Успокоенная скоро Нина заснула, только иногда просыпаясь спрашивала:</p> <p>- уже больница?</p> <p>- уже недалеко, спи, доченька Скоро придем.</p> <p>Как руки выдержали. Ведь сорок с лишним километров. Шла, боялась разбойников и волков. На всю жизнь Мотя запомнились темная ночь и тепленькие ручонки. Утором добралась до областной больницы. А там народ со всего юга Сибири. Кони, телеги, арбы. Всем тяжело, все больные. Бесконечная очередь. Мотя сумела пробиться на прием к врачу. Женщина в белом халате осмотрел худенькую Ниночку и покачал головой:</p> <p>-медицина бессильна. Нет у нас лекарств. Больница переполнена… - ее голос звучал участливо, доброжелательно. Как ему возразишь, что спросишь? …вы, отправляйтесь домой, поите теплым молоком, барсучьим жиром, всеми доступными средствами. Может поможет.</p> <p>Мотя достала, заранее приготовленный платочек, развязала:</p> <p>-вот, доктор, только вылечите…., - ее голос вдруг осекся, и слезы потекли из глаз.</p> <p>Докторша, недоуменно посмотрела на измученную мать и вдруг то же заплакала. Она собрала деньги и снова завязала платок:</p> <p>- если бы были лекарства! Нету! Может там есть, - она показала пальцем вверх, - а у нас нет, истинно вам говорю. И больше так не делайте.</p> <p>Моте было стыдно, за неумелую взятку, за слезы, и больше всего за бессилие.</p> <p>Ниночка поинтересовалась:</p> <p>-дал доктор лекарства, которые меня вылечат?</p> <p>Что ответить? Она успокаивала:</p> <p>-дал, конечно, дал.</p> <p>На обратном пути догнала подвода, люди оказались хорошими, подвезли. Дома доченька продолжала худеть и угасать. Не помогало ни теплое молоко, ни мед, ни травы. Много детей похоронили в деревне в войну и после. Нина умерла в 1949 году. Последние слова запомнились на всю жизнь «мама, я не умру? Я жить хочу». Мотя познала, как тяжело родителям хоронить своих детей. Не дай Бог. И вроде бы сделала все что могла, а чувство вины, что не уберегла, не сумела вылечить оставалось на всю жизнью. Винила только себя. А винить надо людоедный режим. Не она о том, что И. Сталин отказался от помощи Запада под названием «план Маршалла». Иосиф Виссарионович, в своем Кремле, решил за людей. Он же не испытывал ни в чем недостатка. А приняв помощь, сколько бы людей спасли от смерти, болезней и бедности! И Нину, возможно, вылечили бы. Лекарства бы нашлись. Присылали же их американцы в войну по программе «ленд-лиза» и готовы были продолжать отправлять и после войны. И не только лекарства, но и медицинские инструменты, высокотехнологической оборудование. Но ведь простой народ об отказе И. Сталина не знал и не знает даже в 21 веке. После похорон, как –то надежды на хорошую жизнь, на дом затуманились. Каждая нормальная мать помнит свое дитя до последних дней жизни. Мотя, так же ощущала ручонки Нины до конца своего не короткого существования. Никакие события не могли вымыть из памяти дочернюю внешность и всегдашнюю готовность оказать помочь матери. Помогли ей легче пережить трагедию хлопоты по строительству дома и рождение еще троих мальчиков. В 1950 году родился мальчик, назвали Колей, в 1952 году появился на свет следующий мальчик, имя дали Ваня. Приходили сами собой мысли: «одна дочь и трое ребят. Рано или поздно ребята подрастут. И на чем им спать? где готовить уроки? Хочешь не хочешь, а строить надо». И они продолжили увеличивать большое хозяйство, возить на продажу скот, собирать средства. Долго, несколько лет, пришлось жене и мужу, во многом себе отказывать (но только не детям) трудиться от рассвета до зари и испытывать унижение рынком прежде, чем собрать требуемое на первое время и денег и алкоголя. Надо было бы еще подкопить, да уж слишком сильно чесались руки – не терпелось начать строительство. Поторапливал и старый домишко, рассыпающийся на глазах.</p> <p>У обоих была цель жизни. Она и помогала превозмогать невзгоды и препятствия, трудиться не покладая рук. Но прежде чем продолжить повествование, немного отвлечемся. Читатель вправе спросить: если в деревне трудились не покладая рук, а в городе в магазинах шаром покати, по куда же девались продукты питания.</p> <p><strong>Куда девались продукты питания в СССР ?</strong></p> <p>Лучше всего на мой взгляд отвечают на этот вопрос воспоминания знаменитой оперной певицы Галины Вишневской: «… до поступления в Большой театр я и вообразить себе не могла численность господствующего класса в Советском Союзе. Часто, стоя в Георгиевском зале у банкетного стола, заваленного метровыми осетрами, лоснящимися окороками, зернистой икрой, и, поднимая со всеми хрустальный бокал за счастливую жизнь советского народа, я с любопытством рассматривала обрюзгшие физиономии самоизбранных руководителей государства, усердно жующих, истово уничтожающих все эти натюрморты. Я вспоминаю свои недавние скитания по огромной стране, с ее чудовищным бытом, непролазной грязью и невообразимо низким, буквально нищенским уровнем жизни народа, и невольно думала, что эти опьянённые властью, самодовольные, отупевшие от еды и питья люди, в сущности живут в другом государстве, построенном ими для себя, для многотысячной орды, внутри завоеванной России, эксплуатируя на свою потребу ее нищий обездоленный народ. У них свои закрытые продовольственные и промтоварные магазины, портняжные и сапожные мастерские, со здоровенными вышибалами-охранниками в дверях, где все самого высокого качества и по ценам немного ниже официальных цен для народа. Они живут в великолепных бесплатных квартирах и дачах с целым штатом прислуги, у всех машины с шофером, и не только для них самих, но и для всех членов семей. К их услугам бывшие царские дворцы в Крыму и на Кавказе, превращённые специально для них в санатории, свои больницы, дома отдыха… В собственном «внутреннем государстве» есть все. Искренне уверовав в свою божественную исключительность, они надменно, брезгливо не смешиваются с жизнью советских смердов, надежно отгородившись от них высокими непроницаемыми заборами государственных дач. В театрах для них отдельные ложи со специальным выходом на улицу, и даже в антрактах они не выходят в фойе, что бы не унизиться общением с рабами»…</p> <p>Туда и шло – многочисленному господствующему классу. На прихоти «хозяев земли русской», на обжорство, на снабжение «закрытых городов», на поддержку «дружественных режимов» и так называемых, союзников, людоедных диктаторов в Африке.</p> <p><strong>Деревня и смерть И. Сталина</strong></p> <p>Прежде чем продолжить «сагу» о строительстве деревянного дома, вспомним, чем жила страна в 1955 году. За два года до него «перестало биться сердце великого вождя». Всем казалось, что И. Сталин вечен и вдруг Левитановский трагический голос по радио! Неожиданно! Вождю то же, казалось, что он вечен (словно жид) и преемника не назначил. Это в Москве в центре города некоторые люди роняли слезы. В Лукьяновке никто не рыдал, не рвал на себе волосы от отчаяния и не думал даже каплю слезы выронить. Миф о Сталине, как творце Великой Победы, уже внедрялся в умы, но в деревне еще не укоренился. И укоренится не мог пока жили и здравствовали фронтовики. В их речах, не скрывалось:</p> <p>- немцы воевать умели. А наши командиры дураки, ох и дураки!...». Косвенно, указывая на Главнокомандующего.</p> <p>Другой миф о том, что со смертью вождя на нас нападут, что бы завладеть природными ресурсами, пропагандировался, но еще не проник во все «медвежьи углы» страны и в доверчивые души, каждого жителя. Ресурсы, сырье, только входили в ранг стратегических товаров, а когда вошли, то скоренько и вышли. Потому что заработали товарно- сырьевые биржи и любой товар, любое сырье можно было приобрести на бирже, что, согласитесь, дешевле, чем война, агрессия. О недавнем разорении села вождем ( мы уже говорили) люди помнили. И. Сталина деревня жалела, но как покойника. И не о преждевременной смерти «вечного» толковали мужики, их заботили житейские вопросы. Отменят ли «палочки»? Поясняю, «палочку» (единицу) работнику ставили за выход на работу (от 0.5 до 1.5 единичек за сутки). А в конце года, согласно, набранных единичек выдавали оплату продуктами. На одной телеге, запросто, умещалась все заработанное за год. На такую заработную плату никак не проживешь, даже по нормам блокадного Ленинграда (125гр. хлеба в сутки). Уменьшат ли, наконец, налоги с личного подсобного хозяйства? Ведь облагалась налогами каждая голова скота. Крестьянину не вздохнуть, ни продохнуть. Дадут ли председателю право отпускать работников в город, на рынок? Разрешать ли самому колхозу торговать своей продукцией? Снизят ли колхозам государственное задание ? Большинство мужчин опускали глаза к полу, что бы скрыть за теплевшую надежду на долгожданные перемены, на лучшую жизнь. Людей скорее заботил другой вопрос – кто в замен. Шли слухи о Булганине, Кагановиче, Маленкове, Берии. Фамилии знакомы, но ни о чем не говорили. Кто из них лучше, кто хуже. Какую политику собираются проводить тот или иной деятель? Кто «друг» крестьянина? Авторитетно и доходчиво ни один деревенский грамотей не мог растолковать. Но новые фамилии, уже изменения, уже новости. Это еще не заря хорошей жизни, а ее смутное предчувствие. Как ранней весной, еще холодно, еще не сошел снег, а под его покровом, уже пробуждается природа, уже активизируется жизнь жучков, корешков. Так и у труженика крестьянина росло и укреплялось предчувствие на улучшение. Откуда оно? То ли голоса детей на улице стали звучать звонче, то ли возможность раньше уйти с работы и побольше потрудится у себя на огороде, в хозяйстве, то ли железо в голосе начальника уменьшилось. Бесспорно, смерть вождя поразила, удручила, но и зародила надежды на перемены. 4 ноября 1955 года вышло историческое Постановление № 1871 ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Эпоха советского монументального классицизма закончилась, ей на смену пришла функциональная типовая архитектура. «Внешне показная сторона архитектуры, изобилующая большими излишествами», характерная для сталинской эпохи, теперь «не соответствует линии Партии и Правительства в архитектурно-строительном деле. ... Советской архитектуре должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений».Здания потеряли свою эстетичность и индивидуальность. Взамен резко увеличилась экономичность и строгая функциональность, что позволило обеспечить многих жильём.</p> <p>Было объявлено, что коммуналки были не проектом советской власти, а вынужденной мерой в период индустриализации. Что проживание нескольких семей в одной квартире не нормально и является социальной проблемой. Что необходимо массовое строительство с использованием новых технологий. Так родилась знаменитая советская хрущёвка, ставшая символом плохого, неудобного, низкокачественного жилья. Но надо понимать, что хрущёвки стали огромным шагом вперёд по сравнению с тем, что творилось при Сталине. Главной целью стало обеспечение каждой советской семьи отдельной квартирой. Но это касается горожан, о жилье в деревне, о повсеместных халупах- развалюхах ни слова. Данный вопрос как бы не существовал. И его никто не будировал. Тем не менее деревня жила надеждой. И не зря. Среди многих имен громче других зазвучала фамилия Маленкова. Последний, действительно, обратил внимание на бедственное положение миллионов жителей села. Он выступил с предложением в два раза снизить сельхозналог, списать недоимки прошлых лет. Крестьяне отреагировали мгновенно, родилась популярная поговорка: «Нам товарищ Маленков дал и хлеба, и блинков». И как то само собой получилось, что однажды ранней весной, Степа взял в руки лопату и принялся расчищать перед хибарой землю от бугров, мусора, других неровностей.</p> <p><strong>Преодоление страхов</strong></p> <p>Он вначале сбил кочки и разравнял бугры земли на небольшой территории. Смерил ее шагами, получилось пять шагов на пять. Постоял, покурил, размеры показалиь маловатыми. Принялся расширять площадь. Работалось легко. Промерил шагами во второй раз– получилось пять на шесть шагов. Покурил, прикинул – опять маловато. На необычное действие обратил сосед напротив, подручный кузнеца Костя Земцов. Ради любопытства Костя подошел и то же закурил:</p> <p>-ты сосед, чего задумал?</p> <p>Этого вопроса он ждал и боялся больше всего. Вернее не вопроса, а реакции на ответ. Начнутся пересуды, сплетни, появятся выдумки, вранье. Еще он не желал расспросов, даже не желал, а не хотел тратить на них драгоценное время.</p> <p>И он ответил:</p> <p>- надумал строить дом, - стараясь придать голосу равнодушие.</p> <p>-правильно. Молодец! -отозвался Костя, - твоя саманушка в войну совсем прохудилась. Срок ей. Подкупишь самана, кликнешь «помочь»…</p> <p> Пришлось его перебить:</p> <p>- буду строить из дерева.</p> <p>Земец, хотел было продолжить, беседу, да осекся, он как бы напоролся на невидимую преграду. По его растерянным глазам, повисшей на губе самокрутке было видно, что бывалый сосед в замешательстве. Это Земец, который изловчился в начале войны, вывезти жену с тремя малолетними ребятишками из оккупационной зоны! А как воспримут остальные!? Шума, смятения, расспросов, как мы уже отмечали, Степа очень не желал. Ничего в них преступного не было. И все же не хотелось быть в глазах односельчан … предметом ежедневного пристального внимания и постоянных пересуд. По своей сути он не был героем и стеснялся …</p> <p>-как деревянный! Ты шутишь! С ума сошел! У тебя ж даже дощечек на саманушку-то нет?</p> <p>Стараясь прятать глаза от неплохого соседа Степа тихо произнес:</p> <p>-так я же не сразу. Вот фундамент поставлю, займусь пиломатериалом.</p> <p> Подручный кузнеца сдвинул на лоб фуражку, принялся чесать затылок. Он много что должен был расспросить, задать вопросы, подсказать, но так сильно растерялся, что молчком повернулся и пошел на работу. Степе того и надо было: «через кузницу проходит много народа за день, кузнец обязательно всем расскажет, люди поговорят и успокоятся». Земца заменил, проходящий мимо Бушуев Колька и которого так же привлекло необычное зрелище:</p> <p>- чего ковыряешь? что собираешься делать?</p> <p>Услышав ответ, не растерялся:</p> <p>- не построишь! Да же и не мечтай. Используй лучше камень. Я вон стайки из плитняка сложил, скотина зимует не мерзнет.</p> <p>-Да я бы не против, только Мотя заладила – «дерево», «дерево».</p> <p>Поговорив еще для порядка, сосед поторопился к себе, сообщить жене Таньке поразительную новость. Теперь Бушуевы раструбят по деревне. И хорошо! Страшное случилось и ему стало легче. Он еще больше и уже смелее расчистил площадку, промерил шагами, вбил по периметру колья, между ними протянул бечевку. На всякий случай еще раз перемерил длину и ширину будущего дома, в края вбил колышки, по периметру протянул бечевку и принялся копать ров под фундамент. «Ну, вот началось!, - радовался в душе Степа, - тянучка закончилась, дальше станет полегче». Так он надеялся.</p> <p>Новости разносятся по разному. В Нью-Йорке мальчишки, продавцы газет криками: «Экстренное сообщение! Экстренное сообщение!» возбуждали граждан. В деревне таких мальчишек не было, а газеты приходили с недельным опозданием. Да и их никто не читал. Но были свои любители, разносчики новостей. Одна из них, бойкая и хорошенькая Дуська-мордовка (она из соседней деревне, населенной мордвой). Дом ее находился на другом конце деревни. В войну она не уберегла и похоронила двух малолеток, муж с войны пришел, узнал, не простил. Стал жить с другой женщиной. На глазах у Дуськи. Это ж настоящая пытка. И Дуська, искала любой повод, что бы поговорить, не остаться наедине с грустными мыслями, отвлечься. Она и превратилась в главного разносчика местных новостей. Каждое происшествие для Дуськи словно, глоток свежего воздуха для подводника, особенно если у кого-то случалась беда. Откуда она узнавала? Весенними бурными ручьями или степными ветрами, притекали к ней первой события, могущие претендовать на новость. А задумка возводить новый дом- даже не новость, а бомба. Ноги сами собой направляются к колодцу, пронзительный голос разносится по околотку:</p> <p>-умрете! Умрете! Что я вам скажу!</p> <p>По исступлённости, надрывности звука голоса чувствуется, что событие действительно важнейшее и что Дуська не шутит. Соседки метались по хозяйству, торопились, время отправится по рабочим местам, дорожили каждой минутой. В то же время звонкий голос, словно набат, призывал спешить к колодцу. Первой бежит Нина Ковалева, за ней поторапливаются Дуся Щеглова и Таисия Терехова, бросают дела и направляются спешно на крик остальные соседки: Морька Рыбакова, Надя Румянцева и даже Настя Бродюкова.</p> <p>А Дуська подбрасывает дровишки в огонь:</p> <p>- че ты плетешься, как муха сонная, - накидывается на шуструю Ковалеву Нину. Та, обороняется:</p> <p>- а ты че от дела отрываешь, че с толку сбиваешь.</p> <p>-я от дела отрываю! Это я то! - Дуська аж задыхается от возмущения, - когда я от дела отрывала, да если бы не я, так бы и копалась у себя в огородах и стайках. А тут такое? Ну, прям ложись и помирай.</p> <p>- Так говори, рожа твоя мордовская, уж, не томи душу.</p> <p>А Дуська не торопится, она ждет пока все женщины околотка не подойдут. Задерживающихся же костерит не стесняясь в выражениях:</p> <p>-плететесь как жирные утки, с боку на бок! Бессовестные. Люди вас дожидаются.</p> <p>Дуська уже опытный разносчик новостей и прекрасно представляет о том, что эффективнее удивить толпу, чем оглашать новость по одиночке. Не торопится начинать, тянет время, ждет отстающих. И вот уже толпа принимается волноваться:</p> <p>-так говори уже, раз собрала народ, время отнимаешь.</p> <p>Да ей и самой не терпится, и как из огнемета, выпаливает горячую новость:</p> <p>- Степа! Степа! Что отчебучил! Собрался строить дом, как у единоличников. Не саманный, а деревянный!</p> <p>Ее сообщение не сразу доходит до сознания женщин. Они помалкивают, поглядывая друг на друга и все вместе на Дуську. Может она, что добавит. Наконец молчание прерывает чей-то недоуменный голос:</p> <p>-ну собрался, ну и что? Домишко то у них давнишний, валится. Пора расширятся.</p> <p>Тут уж Дуська, как ждала, дала волю:</p> <p>-ты соображаешь че говоришь! Тетеря сонная, корова ленивая! Я же русским языком сказала. Деревянный! Как у кулаков! Соображай, а где он дерево возьмет? А кто ему будет строить? А откуда деньги? Тысячу лет никто возводил настоящие дома, все саманушки, саманушки. Надо в голове не куриные мозги иметь. Соображайте!</p> <p>Странно, событие, действительно, сногсшибательное, а женщин не особенно взволновала. То ли еще полностью не проснулись, то ли не осознали его революционность, то ли решили дождаться его подтверждения, а может понадеялись на своих мужей: придут растолкуют. Они как-то вяло принялись перебрасываться фразами типа: «решил и решил, чего орать-то», «оглашённая, ни себе, ни людям покоя», «вечером обсудим».</p> <p>Дуську аж затрясло от негодования:</p> <p>-меня же и обвинили! Ну и наградил Бог соседками. Мать вашу так. Что бы вы без меня делали.</p> <p>Женщины, переглядывались, послышались голоса:</p> <p>-«не может быть!...», «Мотю угробит…», « жил бы как все…», « врешь Дуська…».</p> <p>Эта реакция еще больше взбесила главную разносчицу новостей, ее, как говорится понесло:</p> <p>- да, да, дом двухэтажный, под железной крышей, с колодцем во дворе, кладовой, скотиной на заднем дворе…</p> <p>Стало ясно Дуська привирает, как всегда и народ принялся расходится.</p> <p>Однако, неукротимая энергия колотила ладное тело Дуськи и, она выпросив велосипед у пацаненка Шурки Хисматуллина, покатила на Курятник. И очень разочаровалась, опоздав с новостью. Возвращалась, пешком, ведя велосипед руками и бормоча:</p> <p>-что за народ! Поубивала бы. Откуда узнают? Раньше меня, надо же. Не деревня, а беспроводное радио.</p> <p>В то время, все или почти все держали скот, скот надо было поить и потому основным местом распространения информации были колодцы.</p> <p>- Соседка! Слышала! Степа решил строить дом. Да не простой, не саманный, а настоящий, из дерева! - распространяла новость у колодца шустрая и говорливая соседка Таня Качур. Качуровы жили по соседству со Степой с Мотей, то же в саманушке, хотя более просторной из двух комнат, у них родилось трое ребят, ожидался четвертый и жилищный вопрос у них стоял остро.</p> <p>Весь день, взбудораженные новостью люди только и обменивались сногсшибательной новостью. Степа решив о том, что поговорят и забудут, ошибался. Даже ребятишки бегали по улицам и, не хуже Нью-Йорских продавцов газет, торжественно передавали новость:</p> <p>-слыхали! Дядя Степа будет строить дом, как у немцев.</p> <p>С этого дня, со дня расчистки территории под будущее строительство, за ним принялись не ослабленно наблюдать десятки любопытных глаз. Потому что аналогичная проблема возникала перед всеми многодетными семьями: Качур, Швецовых, Ковалевых, Щегловых, Синякиных, Купченковых… да разве всех перечислишь. Их так же заботило будущее своих детей. И произошло это потому, что он не знал глубоко забот и тревог своих односельчан. Масса хозяев, трудовых крестьян, задумывалось об улучшении жилищных условий и так же невыносимо тесно жилось в убогих, тесных, вонючих, хотя и привычных домишках. Они ни как не могли поговорить и забыть. Они следили за каждым шагом, переживали, желали успеха. Каждый надеялся «если Степа смог, я то же смогу».</p> <p>Потому Степа с Мотей, сами не желая того, стали главными героями деревни на долгие месяцы и даже годы. Другая проблема не менее серьезная – как отнесется начальство. И если председателю не понравится, то помощи не жди и дело безнадежно. Была мысль пойти к председателю, обговорить. Но председатель не заинтересован в том, что бы работник отвлекался и он, конечно, запретит. Степа решил поставить председателя перед фактом: «что бы не отвертелся».</p> <p><strong>Разделение деревенских жителей на консерваторов и новаторов</strong></p> <p>Утром, как обычно в конторе, председатель, выслушивает информацию от бригадиров и учетчика, решает какие работы первоочередные, дает задание бригадирам, бригадиры озабоченны, кого на какие работы посылать, проверяют наличие вышедших. Рядовые колхозники живо вникают в общественные дела, делятся новостями, крутят самокрутки, покорно ждут задания. Получив, отправляются на конюшню, зерноток, курятник, коровник, свинарник, сад. На это утро народу больше, дым от цигарок гуще. Сидят, дымят, тихо и коротко переговариваются. Нервное напряжение, словно тяжелое тело, как бы висит в воздухе. Есть желание высказаться и более того выслушать мнение других. Как в каждом обществе, так и в деревне, люди разделяются на новаторов, пессимистов и консерваторов. Между ними завязывается вялая дискуссия.</p> <p>- Построит. Он на сенокосе, за троих волохает. Мужик хваткий, - толкует дед Дараган.</p> <p>- Легко сказать построит. За войну все пожгли: заборы, калитки, коновязи, даже фронтоны. Коня привязать не за что. Где лес? Где плахи? Горбыль? Обвязка? А окна? Двери? Стекло! Кирпич! Толь! Это языком легко ворочать, - торопливо тараторит другой старо житель деревни казак Шпартун.</p> <p>Он был прав, ни одной дощечки в деревне не валялось. Пиломатериал взять неоткуда? Это не тайга. На сто километров вокруг степь.</p> <p>-Те мужики, которые здесь жили раньше, которых раскулачили, те бы построили, слов нет, а мы нет, ныне народец пожиже, - доносится сквозь дыма осторожный голос.</p> <p>-Насмотрелся на неметчину. Вот и дуркует. Там ведь как? Стройся, не хочешь-заставим. Так было до Гитлера и при Гитлере. А у нас, наоборот, колхозы, партейные начальники, установки. У нас жить человеку не дадут. Сталинщина! Мантуль и не рыпайся, - рассуждал буд-то сам побывал в далекой и неведомой Германии, рассудительный Точилкин Илья.</p> <p>-А куды деваться? В саманушке жить же невозможно. Пока топишь –тепло, печь потухла – колотун. Отсюда простуды, болезни…нет, братцы и нам всем предстоит…. На начальство надеется не чего.</p> <p>Сруб бы я поставил, - основательно и неспешно высказался Грушевой, - да, и где материала брать? Где лес?</p> <p>Глаза невольно остановились на его необычайно мощных руках, на крупной фигуре. Сомнений нет, Грушевой построил бы. Впоследствии Грушевой поступил неординарно. Он понял, что в колхозе жизни нет и умотал в соседний угольный разрез. Заделался шахтером. Слава о его трудовых подвигах, выработках, о выполнении и перевыполнении норм, дошла даже до деревни. На это горазды были средства массовой информации советской власти. В деревне были в курсе о том, что его именем назвали улицу в шахтерском поселке. Но ведь сельское хозяйство лишилась работящего крестьянина.</p> <p>-Да ты бы построил, у тебя бревно в руках, словно у меня спичка. А откуда кругляк, обвязка, доски?</p> <p>- Да ты, что! Белены объелся? Силы и хватки мало. Требуются кроме леса еше и сноровка. Лет тридцать не строили, забыли уже науку. Где те люди? Где знания? Где инструменты? – разумно рассуждал народ, - без них никакая сила не поможет.</p> <p>-Это только в газетах трубят «плавки», «перевыполнен план по выплавки чугуна», «новая домна», а ржавого гвоздя не купишь. Брешут, как собаки, - раздался голос из табачного дыма, - надорвется, погубит себя и Мотю.</p> <p>-Вот что я скажу, не жили богато, нечего и начинать.</p> <p>-Вечером сидим отдыхаем, о делах калякаем. А обратили внимание, сидим то на завалинках – лавочек, скамеечек нет. Пожгли. Табуретка - богатство! Какой такой сруб! Боже мой! Фантазер, наш вояка. германия ему башку снесла. И молодежь развращает. Хорошо если не построит. Ну, не получилось! Бывает, посмеются люди и забудут. А если повяжут? На Ордена не посмотрят! Ему же вредительство приписать, как два пальца…. , - монотонно пробубнил Якушкин Иван, и никто и даже сам он, не думал, как недалеко его рассуждения от истины.</p> <p>- Глаза бояться, а руки делают, - высказал свою любимую поговорку Костя Ковалев.</p> <p>- Забубенная головушка! Материалов -то нет и купить, стибрить негде, ничего у него не выйдет,- качали головами о пессимисты. У пессимистов все проблемы сводились к отсутствию пиломатериалов.</p> <p>Новаторы, по сути, оптимисты, гнули другую линию:</p> <p>- Курочка по зернышку клюет. Главное захотеть, Степа войну прошел, орденов заработал, на грудь не вмещаются, силища – девать некуда. Потихоньку, полегоньку… У единоличников то же ничего не было, а вон он какие домища грохали!</p> <p>Консерваторы выступают позднее и не в конторе, а вечером на лавочках, попыхивая самокрутками, из самопального табака:</p> <p>-Какой смысл пластаться, надрываться. На фиг надо! Жили бы как все.</p> <p>Консерваторов большая часть деревни. По сути, консерваторы, прикрытые словесами, лодыри (в интересах потомков фамилии не называю). Они всегда противились новшествам, изменениям. Из-за них покинули страну много светлых и энергичных голов (Сикорский), и покидают до сих пор (Сергей Брин). Из-за них в стране не появился ни автомобиль, ни паровоз, ни самолет, ни азбука, ни вера, ни электричество, ни логистика и ни многое другое. Послушать бы консерваторов и в деревне ничего и никогда нового не появилось бы. Как жили в землянках, так и продолжали бы жить.</p> <p>В это время в дверь открылась и вошел «виновник торжества». На него устремились десятки любопытных, насмешливых и глаз. Степа не относился к общественным людям, стеснялся быть в центре общественного внимания. Он со смущением уселся на край скамьи. Нарушил молчание Кравченко Миша:</p> <p>-загробишь, ты Степа и себя и жену. Непосильное дело! Не та у нас власть! Не те порядки! Им там, - и показал пальцем вверх, - на уме ракеты, бомбы, НАТО. На крестьян им наплевать. У них один интерес – содрать с нас – семь шкур на свои забавы. Это тебе не Германия…</p> <p>В этот момент, приоткрылась дверь конторки, в которой заседала верхушка колхоза: учетчик, бригадиры, счетовод заместитель председателя и сам председатель. И где дым пожиже, стулья со спинками и телефон. Учетчик Миша Катков произнес стараясь, придать голосу командирские нотки:</p> <p>-Степа зайди. А вы мужики марш по рабочим местам.</p> <p>Те к кому он обращался заулыбались от души. Катков! Приказывает! Это же анекдот! Он же в обычной жизни тихий, малозаметный человек. Он когда даже просто говорит, краснеет. И вдруг такое. Никто и с места не пошевелился. Степе не до веселья. В конторку зазывали по особым случаям: дать нагоняя, наказать, прочесть мораль, пристыдить, указать на плохую работу. Никаких провинностей он не совершил и даже обрадовался, хотя с еще большим волнением переступил порог. Сейчас решится самое главное. На него уставились те же любопытные взгляды, словно его видели впервые. Мелькнула мысль «сейчас начнут отговаривать».</p> <p>-Мы тут с активом покалякали, насчет твоей затеи, - голос председателя звучал довольно доброжелательно, - и решили: пусть строится. Надо же когда- то и кому-то начинать. Прошло с войны десять лет. Затеял ты дело самостоятельно, у нас разрешения не спрашивал. Запомни, «уши выше бровей не растут». Отвечать перед властью тебе. На нас не ссылайся. Поможем чем сможем…</p> <p>Его слова, после холодного приема в общей комнате, подействовали – теплота заполнила всю грудь и он не растерялся, удобный же момент:</p> <p>-А чем можете помочь?</p> <p>Председатель задумался:</p> <p>-конем, лишний раз отпущу в город, - и голос его вдруг изменился, - от работы не освобожу, норму выработки не уменьшу, спрашивать буду, как надо…</p> <p>Степа довольный вышел из конторки и опять попал под многочисленные любопытные, напряженные взгляды.</p> <p>-Ну и как? – пробился сквозь дым, чей-то голос. Он неопределенно махнул рукой и заторопился к выходу. Домой не шел, а летел, словно на крыльях. Ведь лучшего не ожидал. Начальство не препятствует и даже поможет. А нормы мы с Мотей вытянем не две, а три. Но что он вкладывал в эти уши, которые выше бровей не растут? Вот незадача. Надо посоветоваться с Мотей, у нее голова светлая – растолкует. Жены уже дома не было, она угнала телят на пастбище. И что бы как-то изолироваться, не быть в центре внимания додумался запряч коня, загрузить на телегу плуг, налить в лагушенок свежей водички, отрезать шмат сала, пару луковиц, завернуть в тряпочку краюху хлеба и отправится на самое удаленное поле. Там в работе, в далеке от людей, надеялся пережить самое неудобное время. За детей не беспокоился - старшая Валя накормит и проследит.</p> <p>Мужики с разнарядки так же расходились встревоженные. Внутри каждый понимал, что жизнь в саманушках не сахар, хотя и привыкли. Но рано или поздно вопрос жилья возьмет за живое. На поле &quot; возмутителю спокойствия&quot; в одиночестве долго находится не удалось. Первым его посетил водовоз Шура Кирилл, который, как полагается, никогда не приезжал на удаленные поля. Он молча и упорно разглядывал пахаря буд-то больного. На лице его читалась жалость и сочувствие. Степа попил с удовольствием холодную воду, сменил в лагушенке, на свежую и резко промолвил:</p> <p>-посмотрел на диво дивное. Ну давай отчаливай. Не мешайся.</p> <p>Шура Кирилл послушно развернул пару своих лошадей, везущих огромную бочку и отправился на другие поля. Следом наведывался учетчик Миша Катков. Миша слыл деликатным и даже стеснительным человеком. Он измерил сажнем, вспаханную черную, землю, сделал отметину у себя в блокноте. Закурили, как полагается, самокрутки. Миша все вздыхал, посматривал на пахаря и задавал обычные вопросы: «какое ожидается лето?», «не тяжелая ли земля?», «как тянет конь?», «есть ли в запасе лемех?». На все его вопросы Степа отвечал немногословно и утвердительно. «Лето, мол, ожидается засушливым, лошадь тащит плуг хорошо и острый лемех имеется в запасе». Разговор не клеился. Так и не задав мучающих его вопросов тихий Миша уехал. Больше никто не мешал и пахарь с удовольствием занимался важным делом. Возвратился он в деревню, уже на закате солнца. Хозяйки уже подоили коров, старики расходились с облюбованных завалинок, кое –где раздавались пиликание гармошек. Молодежь настраивалась на развлечения – водить хороводы, петь песни и частушки. И только неутомимые ребятишки носились по пустеющим улицам, на хворостинках с криками: «дядя Степа поставит дом как у немца!». Скоро и их позовут в дом родители и, прежде чем отправить спать, заставят отмывать на ногах цыпки. Неумолимо наступал час умиротворения. Деревня погрузится в дрему и только молодежь далеко за полночь будет водить хороводы, разгуливать и исполнять народные песни. С первого выхода с лопатой и официального представление общественности своих амбиций, отступать уже было никак нельзя. «Великая заматня» заканчивалась. Самое тяжелое, ненужное произошло. И слава Богу. Теперь руки развязаны.</p> <p><strong>Фундамент</strong></p> <p> Степа поставил перед собой задачу, поставить за лето фундамент. Капать землю для бывшего артиллериста дело привычное с войны, - бери больше, кидай дальше. Одно удовольствие. Ни каких остановок из-за отсутствия материалов, недобрых взглядов начальников, траты нервов. Не работа, а баловство. Играючи Степа окопал глубокой канавой большой огород от чужой скотины. Главное не копка, главное камень на фундамент. В вечернее время он запрягал фургон, кидал в него кайлу и ехал за три километра, на гору Кастусьевку, в каменоломню. Возвращался поздно и с женой, в темноте, растаскивали плитняк под будущий фундамент. Все лето 1955 года, вечерами и в праздники трудился в каменоломне. Работа в шурфе неудобная, требует навыков, специального инструмента. На то что бы нарубить плитняка, вытащить наружу, погрузить в телегу и привести домой затрачивалось много времени. Дело двигалось медленно. Пришлось бы возится до белых мух. Спасибо Кольке Зубову, местному и единственному шоферу. Он подсказал:</p> <p>-ты, сосед, наготовь на готовую машину, а я вывезу. Возьму недорого.</p> <p> Он воспользовался советом и начал только рубить, вытаскивать наверх, складировать. Кайло все лето при нем. В свободное время отправлялся на гору, долбить камень. Набирал на машину, бросал клич родне, коллективом накидывали полный кузов и так же весело с шутками разгружали. Дело ладилось веселее. И всего- то за две бутылки водки. И до его сознания дошла элементарная мысль: «самому все делать долго и нудно и если появилась возможность нанять технику или людей - нанимай, выгоднее». Эта истина сильно помогла ему в будущем. Растаскать камень по рву фундамента и уложить его то же требовалось время. Иногда приходи сосед Бушуй. Со своим молоточком он укладывал камень ровненько и прочно. Умелец! Он же посоветовал, разводить глину, что бы обмазывать плитняк. К осени вырос, из земли, ровный прямоугольник, из ровненько уложенного камня. Фундамент возвышался, и радовал взгляд. В уборочной лихорадке, даже изыскали время, обмазать внутреннюю и внешнюю поверхности раствором глины. Будущее основание стало еще краше. Оно как бы уговаривало: «Видите какой я ладный, крепкий. Любой вес мне ни по чем, никакой дождь меня не размоет, самое сильное землетрясение не развалит. Грех не воспользоваться». Жаль в нашей местности мало камня. Во Франции из него настроили жилища, дворцы, дороги. Их передают по наследству, пользуются веками. Это же какое облегчение новому поколению.</p> <p>Фундамент стал любимым местом для ребятишек: играли, отдыхали, усаживались и болтали ногами, щелками семечки, потихоньку выковыривали камешки. Фундамент требовал продолжения. С каменным фундаментом забот и волнений не так много. Все работы зависят от самого. Главный вопрос – откуда брать сами материалы, сверлил мозг, оставался туманным. По сути, с возведением дома - два варианта. Первый вариант, спокойный, но медленный. Можно было начинать с заготовки необходимых материалов, а потом спокойно срубить дом и не спеша довести до ума начатое. Вариант разумный, спокойный, не сулящий нервных потрясений. Или начать строительство, то есть « бросаться в бой, а там посмотрим». Вариант сулящий постоянное напряжение, стрессы. Однако, более быстрый и надежный. Всю зиму муж и жена размышляли, какой вариант выбрать. И все больше склонялись ко второму. Жизнь показала, выбор был правильным. Выбрав спокойный вариант они, наверное, никогда бы не достигли цели.</p> <h3><strong>Гл.III Повествующая о трудностях превращении грез в реальность</strong></h3> <p><strong>Великие достижения державы</strong></p> <p>Наступил 1956 год. Чем жила страна в  этом году?  О каких событиях ежедневно сообщали газеты?    Советские   хроники   полны оптимизма, впрочем, как всегда.  В авиации  появляется новинка – ТУ-104. Первый реактивный пассажирский самолет! Достижение!  Хотелось прихвастнуть на весь мир и  Н. Хрущев на трех ТУ -104 полетел в Англию.  Впервые руководитель советского государства знакомится с капиталистической страной.  Автомобилестроители  выпускают  чудо-автобус ЛАЗ-695,  легковые  автомобили «Волга» и Москвич -402 (Малая Волга). Промышленность осваивает   выпуск собственного  «козла» ГАЗ-66.  Московские спортсмены получают спортивный комплекс «Лужники». Наука так же не забыта – открывается  Научный Центр ядерных исследование в г. Дубна. Не отстает и культура (точнее кино).  В этот год  вышли кинокартины,  хорошо воспринятые общественностью: «Весна на Заречной улице» с  Николаем Рыбниковым и «Карнавальная ночь»  с ее «есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе?»,  На киношном небосклоне  восходит  новая кинозвезда -  Людмила Гурченко.  Режиссер Леонид Гадай  снимает «Двенадцать стульев».   В общественной и политической жизни так же   воспарил   Н. Хрущев, который  разоблачает   культ личности и  отменяет плату за обучение в старших классах и в институтах. Правительство обещает Японии отдать два острова. И настоящий триумф СССР –победы на зимних Олимпийских играх в Кортина-д. Амепеццо (Италия). Советские атлеты завоевали 16 медалей, в том числе 7 золотых и заняли первой общекомандное место.</p> <p>Самолеты, автомобили, автобусы, научные институты, победы в спорте на мировой арене- хорошо. Что еще надо для развития страны!  Кажется громадина, под названием СССР,  мчится вперед, прогресс налицо и впереди  у нее прекрасное будущее. И попробуй докажи, что это не так.    В  нашей деревне, как и в других   о  бурной даже кипучей  жизни   большой страны даже не догадываются. Здесь   своя  жизнь,  другой быт, местные   новости,    заботы  и  приоритеты. Здесь не до кино и не до   гордости всего советского народа -  побед на Олимпиаде. Кинокартины   в колхозах  посмотрят с опозданием. И какое  облегчение  быта  несет победа откормленных молодцев на соревновании?  И каким боком касалась они жизни простой сельской семьй? В селе проживало в то время 70 процентов жителей страны. Да и в городе далеко не каждый был в курсе  выступлений  на Олимпиаде. То есть большинство людей  Советского Союза жило другой, иной, не официальной жизнью и их  ни сколько не волновало выступление  атлетов в малоизвестной Италии. А если  полистать газеты того времени, создается впечатление, что «вся страна, все  как один человек…». Обманчивая  картина. Сложно  в истории воссоздать реальную обстановку прошедшего времени.</p> <p><strong>Поиски кругляка</strong></p> <p>Самое основное, объемное и дорогое в строительстве дома – бревна на стены. Как их добыть? Вопрос краеугольный и совершенно не зря породил целую группу скептиков. Купить лес не возможно, не продают, рубить самостоятельно в тайге – фантазия - тайга недоступна. Да и кто разрешит! Перво-наперво Степа отправился в ближайший Богословский леспромхоз. Предприятие знакомое, мужиков из деревни на месяц ежегодно отправляли на лесозаготовки. Он знал немного начальство, некоторых рабочих, порядки. Первым по приезду попался, около конторы, инженер по заготовкам. Мужчина простой и доброжелательный. Узнав прибывшего, улыбнулся, подал руку.<br />-что привело, денег подзаработать?<br />Степе пришлось честно выложить цель приезда:<br />-строится решил, а леса тю-тю.<br />На красном полу обмороженном лице инженера, промелькнуло сочувствие:<br />-пожалуйста, видишь горы штабелей, - всюду действительно возвышались горы соблазнительного кругляка, - бери сколько хочешь. Никто и не заметит. Но как вывезти, дорога одна, на ней три кордона с вооруженной охраной. Один каким ни будь способом минуешь, а впереди еще два. Арестуют… припишут расхищение социалистической собственности в особо крупном размере… тюрьма.<br />А если выправить документы? – не отступался степняк.<br />-Бесполезно. Вывоз запрещен, никто не выпишет, а если и выпишет, все одно не выпустят. Один вариант, проделать обходную дорогу. Сможешь, по тайге, сквозь метровый снег! Да на расстоянии 30 километров?<br />Прокопать, пробуравить уйму снега нужна техника или полк солдат, одному и даже вдесятером не преодолеть. Все три поста Степа видел, охрана вооруженная в полушубках и валенках, с собакой. К ним даже подойти, начать разговор требуется смелость. Власть на содержание охраны денег не жалело.<br />- А как же государство вывозит?<br />А оно не вывозит. Весной по большой воде по реке сплавит и все дела. Небось, слышал про молевой сплав. На последние слова проситель не обратил внимания, а зря. Попрощавшись с дружелюбным лесозаготовителем, он на всякий случай побродил по штабелям леса, надеясь обнаружить хотя бы тропинку, проложенную на север. Бесполезно, ни одного следа, тайга и глубокий снег. С большим сожалением покидал леспромхоз, а ведь так надеялся.<br />Вторым делом, Степа объехал лесоперерабатывающие заводы: абаканский и минусинский. Оба охранялись, словно важнейшие военный объекты: прожектора, колючая проволока, вышки с охраной, собаки. Ему удалось попасть на проходную абаканского завода. Охранники оказались гостеприимными:<br />-заходи погрейся, чего мерзнуть. На завод все одно не попадешь, пропуск надо.<br />В помещении лето, буржуйка расколена до красна, дров не жалели. Расстегнул полушубок, достал из котомки, замотанный в тряпочку кусок сала, предложил угоститься. Старший одного отправил открывать и закрывать ворота, а сам с товарищем с удовольствием порезали сало на кусочки. Насытившись подобрели еще больше:<br />-хороший ты человек, мы тебя без документов пропустим. Только вначале скажи зачем прорываешься?<br />Пришлось высказать свою беду. Старший замотал головой из стороны в сторону:<br />-бесполезно, весь Абакан глинобитный. Ослабь охрану, разнесут, растащат по щепке. Населению пока не отпускают, на государственные нужды идет лес. Нам и то отходы, кору, опилки запрещено выписывать.<br />-так лепят же дома!<br />-лепят не дома, а бараки. Ты туда и обратись. Так же сплошные зэки. Они за кусок сала, черта с рогами продадут. Еще и сами погрузят. Наши абаканские проворачивают с ними дела.<br />Поговорив для порядка и согревшись, Степа попрощался с гостеприимными хозяевами. Вышел опустошенным. <br />Точно, такая же картина и на минусинском заводе.<br />Несколько недель отрабатывал в колхозе за пропущенное время, соображал. Решил воспользоваться советами охранников.<br />Добравшись до Абакана принялся обходить стройки. От разговора с бригадиром первого барака, упало настроение. Зэковский начальник, со смышлёными глазами, показал:<br />-видишь мается вон там, человек. Как только начальство отвернется, мы ему и притащим бревнышко. Он уже заплатил. За ним другой на очереди. В день - не более двух. А ты из деревни, такой расклад не устроит.<br />На следующей стройке, такая же ситуация – очередь и не более двух штуковин в сутки. А куда ему их складировать? И целыми днями караулить? Но тем не менее Степа обошел все стройки. Не сразу. Убедился конкурировать с горожанами не по силам. Так в бесплотных поисках прошла-пролетела зимушка - зима.<br />Вот и весна настала, как всегда, дружная, желанная, дождливая. А Степу она не радует. Сколько потеряно вы УВ трудов, хлопот, времени и все напрасно. Правда, кое что удалось решить. На одной стройке, к нему подошел бородатый мужик, Степа раньше обратил на него внимание, уж очень ловко тот орудовал топором.<br />-что собираешься строить? - приветливй взгляд излучал доброжелательность.<br />-Дом.<br />-само-то. У меня небольшая артель. Смастерячим за месяц- полтора. Недорого возьмем.<br />-Дак, я еще не решил…<br />-Вот мой адрес, это в районе Согры. Спросишь, Ковязина Петра, каждый знает. Отпуск возьмем, без содержания…. Только предупреди заранее.<br />Раз дают чего не взять. Степа положил бумажку в грудной карман. Он и не предположить не мог о том, как она пригодится и как ему повезло.<br />В феврале морозы отпустили и ему вздумалось использовать последнюю возможность - исследовать, пропахать близлежайшую местность, вытрясти из нее все, что можно. Хотя и представлял безнадежность. На коне верхом, объехал деревни, по расспрашивал, не строится ли кто? Все встречные, как один чесали головы и отвечали почти одинаково:<br />-мы уже и забыли о деревянных домах, поставил саманушку и будь здоров.<br /> Наш строитель не успокаивался. Он дотошно объехал две ближайшие рощи. В рощах росли тонкие березы – нестроевой лес, да и находились они под бдительной охраной конных объездчиков. И все же Степа не опускал руки и неутомимо расширял и расширял поле поисков. Уже полностью сошел снег с полей, подсушило и ему верхом на жеребце пришлось объезжать оставшиеся деревеньки, лесочки, колки и ручьи. Ничего, ни одной зацепки. Поневоле в голову стала закрадываться мысль: «нет леса. Придется ставить саманушку». Но как о своем сомнении рассказать жене? Народ был оказался прав. Построить можно, были бы материалы. Сдаваться и отступать не хотел, да и не мог.</p> <p><strong>Вещий сон </strong></p> <p>Существует легенда о том, что великому химику Дмитрию Менделееву  периодическая таблица металлов предстала во сне.  И рядовому крестьянину также   спасительное решение пришло во время сна. Представляете!    Хотя не ясно  то ли это был сон, то ли воспоминание.   Он стоит будто бы на круче, на коне. Внизу бурлит и рвется река Енисей и он сам с восхищением и страхом рассматривал огромную массу воды неудержимо несущуюся в русле,  по степи. Тогда он полюбовался и поехал дальше исследовать местность. А сейчас во сне явился Енисей, в воде которого среди бурунов и перекатов мелькали бревнышки. С кручи, на вид маленькие такие. Шел сплав. Не тот ли молевой, о котором говорил инженер?  Тогда не возникло даже мысли по этим недоступным бревнышкам.   Степа проснулся, сел в постели,  охватив ноги. Задумался: «а ведь это шанс- добыть заветное бревно, единственная возможность.  Все другие варианты безнадежны».  Но как их выловить? Плавать он не умел, как и остальные мужики в деревне. Лодки отродясь не водилось и зачем она в степи. Да и выловить- одно, другое -вытащить на берег, поднять на кручу и увезти не так то просто.  Впрочем доставка не нерешаемая задача.&quot; Было бы что транспортировать, а уж  уволоку на собственном горбу&quot;. Решение проблемы не в Абакане, не в леспромхозе, а рядом, в двадцати километрах. Надо только хорошенько  обдумать технологию, приготовить  людей и инструмент.  От волнения снова лег и укрылся одеялом с головой. Оказывается и ученого и у землепашца решение может возникать во сне. С этих пор все мысли его занимала одна трудно решаемая, казалось, проблема. Как вытащить бревна из реки? Проблема доставки не особенно волновала. Думал, думал  и придумать ничего путного  не мог, но    верил, что рано или поздно он  добьётся своего.   Нечего теперь мотаться по степи и деревням, таскаться в город. На душе сразу полегчало жар уменьшился. И он уснул. Утром Мотя отметила:</p> <p>-что-то ты, муженек, повеселел. То ходил сам не свой и вдруг расправил плечи, заулыбался. Что случилось?</p> <p>Ясновидящий  ничего не ответил, нечего баб  просвещать в свои дела, и только ухмыльнулся.  Он придумает, обязательно придумает. Не такие задачки решал. Ищите да обрящите! Сказано в Священном писании.  Интересно, почему  этот призыв  не вписан в моральный  Кодекс советского человека?    Степа сгорая от любопытства,  не медля, сгонял на коне, еще раз на Енисей,  присмотрелся к берегу, к  бревнышкам, мирно плывущим по воде,  заметил людей на лодках, которые баграми отталкивали, приставшие к берегу бревна.  И еще раз сказал сам себе: «Степа – думай как их добыть? Другого варианта не представится». Крестьянский ум находчивый, решение родилось как бы само собой или Степа видел где-то подобную технологию, но не обратил внимание за ненадобностью  и теперь оно возникло. На всякий случай потолковал с председателем.</p> <p>-Опасное дело затеваешь Николаевич.  Я закрою глаза.  Советую, если привезешь лес, не  сваливай возле  домой, найди ничейную территорию. Органы примутся шурудить.  Перероют деревню, обнаружат пропажу. Так мы ни причем и ты не причем. Валяются бесхозные, а откуда и кто привез знать не знаем.</p> <p>Молодец председатель, без его подсказок  строится было бы сложнее.</p> <p>Началась подготовка. Степа   добыл   три багра,  один длиннее другого,  запас дюжину скоб, подговорил  двух парней по моложе  Илью Хисматуллина и  его теску, родного брата Илюшу Кислана, договорился с Колькой Зубом.  И вот   в обычный день, рано утром, небольшая бригада из трех человек,  на Зилке была доставлена   к реке.  Парни молодцевато спрыгнули с кузова машины, Степа, задержался, сбросить  на землю багры, метровый ломик и два почти полных мешка, слез  сам и по товарищески, махнул шофёру рукой:</p> <p>- гони обратно, вечером ждем. Не подведи!</p> <p>Зуб нажал на газ, грузовик рванул с места.</p> <p><strong>«Степные рыбаки»</strong></p> <p>Енисей, вытекая из Восточных Саян,   попадает  в  Минусинскую котловину.  На  любого человека он производит  впечатление   мощью, многоводностью,  неудержимым движением.   А тут степняки! От роду не видевшие  воды, кроме небольших  озер.    И вдруг   - одна из величайших рек человечества.   Берег высокий обрывистый.  Вода  проносится с бешенной скоростью, буруны, омуты и круговерти, кружат головы. Непривычно, страшно.  Кажется  вот вот она захватит, захлестнёт и унесет с собой и никакая сила не  выручит, не придет на помощь. Помощники невольно переглянулись. На  потрясенных  лицах   читалось:</p> <p>-вот это, да!     Полдня пути и такое! Живем, пашем  и  ведать не ведаем.</p> <p>Постояли, пообвыкли.   Пора  спускаться  к берегу.  А тропы нет.  Разыскали  более пологое место. Чертыхаясь спустились. Степа с двумя мешками поотстал. Берег галечный, а вода чистая, словно из колодца, отдает холодом, береговая кромка узкая,  вода ближе, страшнее. Хисматуллин  первым замечает:</p> <p>-плывут  лесины, плывут, вижу. Вот одно, а вон дальше еще одно.</p> <p>Пригляделись, зоркие глаза степняков и различили кругловатую, покачивающуюся на волнах, рыжую   кору.</p> <p>-Правда плывет. Не зря приехали. Да только, как   ее достать.   Глубоко. Плавать –то не умеем.</p> <p>Однако,  крестьянская жизнь   вся соткана по поговорке «глазам страшно, а руки делают».  К данной ситуации она подходила как нельзя лучше.    Степа  принялся действовать.  Он  высыпал на гальку  содержимое одного мешка.  Перед глазами предстали десяток скрепленных между собой скоб, молоток, топор, вожжи. Парни молчали. А что задавать глупые вопросы, привез, значит надо! Степа тем временем снял с себя штаны и оказался в белых подштанниках. На  ноги натянул сапоги, размотал вожжи и  стал обвязывать одним концом себя вокруг пояса. Другой конец протянул парням:</p> <p>- знаете   как на войне форсировали реки!  Сколько потонуло солдатиков!  Рвануло,  всех с плота. И топориком вниз.  Выплывали единицы.  Держите крепко. Вдвоем. Не дай Бог опустите.     Если что вытаскивайте меня из воды, - его  спокойный голос,  подействовал успокаивающе. Парни,  крепко ухватили за  вожжи.   А Степа тем временем, взяв в руки багор,  бесстрашно  шагнул в воду и  выскочил, буд-то ошпаренный:</p> <p>-холоднючая,  стерва.</p> <p>А  тут почти рядом с берегом плывет соблазнительное бревнышко.   Момент подходящий, пришлось ему повторно мелкими шашками заходить в воду.     Пару шагов  сделал, вода - по колено, еще пару шагов – уже по пояс. Хлопцы  настороже. Крепко вцепились в веревку.    Гарпунщик  дождался пока  добыча подплывет поближе, кинул багор. Промазал, длины  не хватило. В азарте шагнул вперед и вторично кинул багор, крюк крепко вошел в дерево,  но самого скрыло с головой.   Помощники не зевали.  Принялись аккуратно, хотя и лихорадочно подтравливать.  Вот показалась голова,   изо рта    выстреливали  брызги. Степа громко фыркнул, матюгался, но  багор из рук не выпустил.  Потихоньку, полегоньку,  ступая  вниз по течению,   подчаливали  человека, вместе с бревном к берегу.   Как  только ноги оперлись   о землю, дело  пошло успешнее. Наконец, втроем вытянули  бревно на берег.</p> <p>Пловец   весь синий,  тело трясет.</p> <p>- З-зме-рз, - стуча зубами  вымолвил он, - сейчас бы самогону.</p> <p>На  него страшно смотреть.</p> <p>И все же  победа! Бревно ровное, длинное,   покрытое  коричневой  корой, словно рыба чешуей,   ласкало глаз.  Пять минут труда, одно купание и целое состояние! Присели,  познавательно поводили по коре руками.  Однако,  радоваться рано.  Вдруг выплывет лодка с инспекторами.    Но как вытаскивать бревна наверх?   Степа  и  эту беду предусмотрел. Он сноровисто  топором, вколотил    в торец скобу  продел в нее вожжи и   ловко завязал хозяйственным  узлом.</p> <p>Взобравшись наверх, принялись рывками подтягивать тяжелую добычу.  Бревно упирается, не сдается, но к нему у мужиков свой подход, своя хитрость.  «Раз, два, взяли» - и  дружный рывок,  «раз, два взяли» -и  опять рывок. И бревно медленно, по полметра, словно гигантский червь, сдается. Конечно, троих маловато, однако парни были далеко не из слабых, да и самого инициатора силушкой Бог не обделил, жаловаться нечего. И все же когда вытащили наверх,  обессиленные попадали замертво на траву. Отдышались, сердца пришли в норму. Все одновременно взглянули на  «рыбину». Вот она лежит.   И так просто! Невольно переглянулись. Брат Илюша выпалил:</p> <p>-за целый день натаскаем, ое-е! Состояние! Ну и голова! Это же надо придумать! И не пилить, не обрубать, не кантовать! Не голова, а дом Советов!</p> <p>Отдышавшись, Степа схватил  ломик и рывками  вырвал скобу, мимоходом пояснив:<br /> -пригодится для следующего бревна.</p> <p>-Давайте в воду заходить по очереди,-  предложил младший брат.</p> <p>-Нет, Илюша, пока терплю, сам буду  мерзнуть. Мне не привыкать, на войне не такое  приходилось терпеть. А вы еще молодые, подхватите ещё лихоманку.</p> <p>Воодушевленные и отдохнувшие опустились  к воде. Технологию немного  усовершенствовали. Теперь не кидались за каждым проплывающим бревном, ждали  проплывающее по ближе. Плавился  в основном сосняк, хотя попадались и кедры. Когда бревно еле виднелось над водой, пропускали. Это лиственница, прекрасный  строительный материал, да сильно тяжелый, на крутой берег не вытащить. Иногда везло, бревно  плыло само в руки. Его подхватывали в три багра и,  оно моментально оказывалось на суше.  Такой удаче, особенно радовался  инициатор. Одно бревно смотрелось, а когда их оказалось пять и все они  ровненькие, лежали  в ряд,  ласкали глаз, возникло желание посидеть на добыче, погладить руками,  насладится победой. Степа  достал, из заветного мешка, и расстелил скатерть,  кусок сала, завернутый в белую тряпицу, варенные яйца, луковицу,  булку белого запашистого хлеба.  Разместились на бревнышках.   Кушали с аппетитом, запивали  из ковша  речной водой. Поглядывали с крутого берега на реку грелись на майском  ярком солнышке.</p> <p>- Старший сержант, расскажи про войну? – хитро улыбнулся   Илья Хисматуллин.</p> <p>-Далась вам война, Че о ней рассказывать – лицо его нахмурилось.</p> <p>-А ты расскажи, как на ней выжил?  Столько не вернулось.</p> <p>-Повезло, пуля – дура не сгубила. А другим не повезло. Однако, парни на войне не надо быть пентюхом.  Лениться, зевать, много спать - считай погиб, - пояснял старший, с удовольствием, пережёвывая белое сало.</p> <p>-А  я бы выжил там на войне? – не унимался Илья, - как думаешь?</p> <p>-Вы бы оба выжили, ребята  хваткие.</p> <p>- А раз  так, чего  заходить в реку не  даешь? Один ты уж точно простынешь, да и дело движется медленнее.</p> <p>Тут только бывший войн сообразил, для чего  Илья  завел разговор про, надоевшую хуже горькой редьки, войну.  Пришлось согласиться</p> <p>- уговорил. Будем рыбачить по очереди. Только  заходить  в воду в подштанниках и сапогах.</p> <p>Передохнули,  скурили по одной самокрутки, погладили мягким теплым бревнышкам ладонями  и снова за работу.  Пообвыкли,  воду почти перестали опасаться. И даже вытаскивать на десятиметровую высоту приспособились, не так сильно выматывались.  За багрить и выудить бревно    требуется ловкость, глазомер,  меткость.  Тащить рывками,  синхронно. Трудились с азартом. В очередной перерыв сидели, прислушивались,  как успокаиваются биение сердец. Вдруг, самый младший схватил топор, спустился вниз и принялся крушить тальник. Сотоварищи изумленно наблюдали. Нарубив, целую гору, Илья принялся укладывать ветки по следам  бревен:</p> <p>-вот увидите, легче пойдет, -  как бы ответил на безмолвный вопрос.</p> <p>И действительно, следующее бревно пошло как по маслу. Не пришлось даже подбадривать криками&quot;раз два, взяли&quot;. Степа довольный разговорился:</p> <p>-а еще спрашиваете, выжили ли бы вы на хронте. Смекалка есть – выжили бы. Если, конечно, не шальная пуля. Смекалка, единственная надежная помощница солдата. Бывало тащим пушку по скале вверх, все применяешь и вагу, и колеса для облегчения снимешь, и часть скалы, подорвешь, и ствол на веревках подтягиваешь. И вытаскиваем. Хотя  кажется – ну не возможно. А однажды  «уронили» пушку в пропасть. А что было делать? Не вытащишь – свои тут расстреляют. Вытащить невозможно – немец в упор расстреливает, да и сил нет. Переглянулись и «нечаянно»  опустили.  То же следствие, то же наказание, но не расстрел же… - и внезапно замолчал, как  бы опомнившись, что  наговорил лишнего.</p> <p><strong>Встреча с казаками. Обмен  </strong></p> <p>Берега и река  только казались  безлюдными. Появление людей в подштанниках,  не оказалось не замеченным. Из-за поворота  с верху  течения плавилась   лодка. Все трое насторожились. Лодку гребцы направляли к ним.  По  длинным чубам, горделивому виду, безошибочно,  признали в них казаков из села Алтай. Между земледельцами и казаками   постоянно шли  схватки за землю.   В тридцатые года, с образованием колхозов, войны  затихли. За казаками закрепились пойма реки, заводи, острова и полоса шириной до пяти километров вдоль берега, за  крестьянами – степь. Однако напряженные отношения сохранились. Занятые  полевыми работами,    степняки  чрезвычайно редко оказывались  у реки. Сейчас  все трое  находились на чужой территории. От казаков можно любой подлянки. Степа  кинул быстрый взгляд  на молодых помощников – у Хисматуллина покраснело лицо, на скулах заходили  желваки, у брата,  вздулись мышцы на руках.  Оценив ситуацию, он  спокойным тоном прошептал:</p> <p>-уймитесь хлопцы.  Я буду говорить, а вы помалкивайте.</p> <p>Лодка тем временем причалила  к берегу, в ней два человека. Один постарше  с усами,   а у более молодого, роскошный длинный чуб, на котором удивительным образом  удерживалась фуражка с красным  ободком.</p> <p>-Здорово сиволапые, - послышалось от старшего по возрасту и усатого.</p> <p>-Здорово,  опора царского режима, - не полез в карман земледелец, стараясь придать голосу шутливость и доброжелательность,  и не давая опомниться, спросил:</p> <p>-  из Алтая?</p> <p>-Угадал.</p> <p>-Как там мой свояк поживает, Ковалев Леня?</p> <p>Гости  сразу же  сменили   кичливый  тон:</p> <p>- он твой свояк?</p> <p>-Добрый казак,- похвалил Степа  родню, -  уважаю.</p> <p>- Настоящий казак,- уже миролюбиво кивнул  длинный чуб.</p> <p>Опасная  обстановка, как бы разрядилась.</p> <p>Казаки народ шустрый и деловой.  Старший сразу же предложил:</p> <p>-купите рыбы, а?</p> <p>Парни,  заглянули в лодку,   а на дне  полно   рыбы, разных пород.</p> <p>-Да у нас отроду денег не было.</p> <p>Длинноусый, сделал вид, что не слышит, достал из фляги три рыбины и подал каждому:</p> <p>-пелядка свеженькая, попробуйте, пальчики оближешь, - и он ловко отделил филе от костей и подал Степе. Рыба, действительно,  прямо таяла во рту. Парни попытались повторить  движения казака - не получилось. Казак захохотали, насмеявшись от души,  старший, поднял рыбину:</p> <p>-учитесь, запоминайте, -  и опять быстро пальцами освободил мясо от костей.</p> <p>Степа добродушно отозвался:</p> <p>-научимся. Рыба хороша. Давайте меняться?</p> <p>-А что  есть?</p> <p>- Денег нет, а  есть то,  что  дороже любых денег.</p> <p>- Что может быть дороже денег? –  опешили оба казака и непроизвольно переглянулись.</p> <p> Пришлось достать из мешка, замотанный в тряпочку квадратный предмет. развязать  его и показать    белое, толстое сало:</p> <p>-Эх- хе- хе,  деревня и есть деревня, да у нас этого сала, как, у дурака махорки, - голос вновь звучал насмешливо, даже высокомерно -   были вы нищими, нищими и остались.</p> <p>-А у нас не простое, а,  золотое,  на вареной картошке, обрате, вы еще такого не едали- ни сколь не смутившись   расхваливал Степа, беду и выручку крестьянина, - а  к нему в придачу еще и довесок.<br /> И вытащил их мешка продолговатый предмет, аккуратно замотанный уже в белый  рушник и перевязанный  бечевкой.  Его пальцы, ловко  распустили  узел,  развернули  рушник и в   ладони оказалась   полулитровая   бутылка, запечатанная  коричневым сургучом, с красочной этикеткой, на которой каллиграфическим подчерком красовалась надпись «Московская».  В этих местах  она смотрелась  богато, соблазнительно и к месту.</p> <p>-Вот это,  довесок!  Это ж самое настоящее богатство! С него бы и начинал. Да я  уже  лет пять   самогоном травлю организму. Годится. Забирайте рыбу всю. Мы еще наловим.<br /> И он бережно двумя руками принял бутылку, словно ребенка,   поднял вверх, просмотрел на нее сквозь солнце,  поболтал  рассматривая пузырьки:</p> <p>- даром, что  колхозники. Удивили, так удивили.</p> <p>Парни схватили пустой мешок и принялись  загребать в него рыбу.</p> <p>- берите всю, не оставляйте.  Вот мужики удружили.  Устроили праздник, - приговаривали, и старший, и младший  гости.</p> <p>Мешок наполнили почти до верху. Рыба тяжёлая, вдвоем еле вытащили  мешок из лодки.  Младший братишка шустренько опростал второй мешок, его заполнили наполовину,  рыба закончилась. Казаки вдруг заспешили. На прощание, который по моложе и больше молчал, покровительственно  посоветовал:</p> <p>- плеядку, распотрошите, помойте в воде, посолите и через пару часов можно употреблять. А щуку, карася, окуней, стерлядь,  дома жены пожарят. Баранина небось приелась.</p> <p>Гости, довольные и верящие в свою удачу  отплыли,  спокойно и уверенно работая веслами. Сразу видно, хозяева реки. Напоследок, перекрывая шум реки,  донесся голос:</p> <p>-осторожнее, мужики, здесь много  фармазонов всяких  шныряет.</p> <p>- Чалдоны! Передавайте привет свояку.</p> <p>Совету казаков прислушались, распотрошили около десятка крупных пелядок, промыли в воде, засолили.  Степа довольный проронил:</p> <p>- учитесь! Драку затевать, нам не с  руки.</p> <p>К ловле бревешек приноровились, в воду заходили по очереди,  время отогрева увеличилось.  Затаскивание бревен на кручу отнимало  гораздо меньше  сил. Хорошо, что встретились с казаками. Свежая пелядка прекрасно восстанавливала силы.</p> <p><strong>«Степные рыбаки» - продолжение</strong></p> <p>-Не забыл бы Зуб? – начали  беспокоится парни, -поймать, вытащить – полдела, А как доставить до места?</p> <p>-Не забудет, я ему Московскую обещал, - успокоил Степа, хотел казакам сплавить, да сдержался.<br /> Николай Дьяченко (Колька  Зуб)- парень бравый,  герой Отечественной войны, любитель (один из двух на две деревни)  выпить, уважал соседа. Во-первых, как фронтовик фронтовика, с которым  не мало времени  пображничали,  отмечая  Победу.  Во-вторых,  как домовитого хозяйни,  у которого можно всегда  перехватить  кусок сала,  а,  главное, кринку молока, для старшей дочери Нины и младшего сына Вити. Потому Степа надеялся &quot;Зуб – не подведет&quot;.</p> <p>- Тогда мы спокойны, за бутылку он на край света примчится, -  согласились хлопцы.</p> <p>За день натаскали   восемнадцать   «рыбин», а  требовалось   с полсотни.  Могли  бы больше, да нужные бревна плыли редко и иногда  раздавался гул моторки, приходилось таиться.   Устали неимоверно. Не  услышали, даже как подкатила машина.  В ней еще  трое  ребят – Кускашев Ваня, Ковалев Костя и Устымов Володя.   Зуб  сам ловко  открыл правый  и задний борта. Вшестером,  скоренько   накидали «улов»  в кузов. Боковой борт закрыли, а задний притянули веревкой  к  нижнему ряду,  что бы не болтался и не оторвался.  Вновь прибывшие примостились в кузове на бревнах, укрылись брезентом,  а продрогшие «рыбаки» забрались в кабину.  Мотор заревел, машина тяжело тронулась с места.  Жук  опытный шофер,   понимая, что примятая трава оставляет след,   направил грузовик к тракту. По нему проехали километров пять, затем круто взяли на запад, к своей деревне. Возвращались долго.  Машина как бы блуждала по степи. В деревню прибыли уже   в темноте.  К своему дому Степа  бревна не повез.   В центре деревни, рядом с  кузницей образовалось болотце, густо заросшее камышом, пикульками, крапивой. В  нее  и свалили весь  «улов».  Гурьбой  отправились праздновать  удачную  &quot;рыбалку&quot;. Я помню, эту ночь, помню,  как  ввалились в хату,   воодушевленные  и  довольные мужики, как радостно обмывали  удачу, как бахвалились друг перед  другом удалью. Мама жарила щук на коровьем масле и обильно посыпала луком, в конце жарки вбивала в сковороду несколько яиц  По хате разносился дурманящий запах. Сковородки с  рыбой моментально съедались,  одна за другой.  Бутылочка развязала языки,  не хуже меча Александра Македонского. Возникли и политические темы:</p> <p>-этого леса! До самой  Тувы. Выделили бы колхозу делянку. Мы б зимой добывали, отстраивались  всем было бы хорошо, и государству, и колхозу, и колхозникам.</p> <p>-Правильно,  в тайге, лесозаготовителей полно, - говорили парни, которых посылали  зимой на лесозаготовки, -и куда гонят лес? И почему  для крестьян начальство жмотиться?</p> <p>-Да дурное оно, дурное!</p> <p>Однако, дальше  чем &quot;начальство дурное&quot;,  разговоры не шли. Например, каким образом  поменять начальников крестьяне не задумывались. А жаль.</p> <p>В конце пиршества   Мотя, раздобрившись,  вручила каждому по объёмному  свертку рыбы. А ранним утром запах рыбной жарехи пленил деревню. Хозяйки готовили ее не замысловато: обильно заправляли большую сковорду коровьйм маслом, в кипящую массу добавляля обработанную (хотя и с головой). вываленную в муке цельную рыбу, по мере появления поджарочной корочки посыпали крупно порезанным луком, в конце готовки разбивали, в почти готовое блюдо, несколько яиц. Никаких специй и кулинарных изысков не применяли. И так &quot;за уши не оттянешь&quot;. Домашние животные так же приняли участие в пире: рыбные отходы, для свиней, курей, котов, собак - деликатес. Таким образом, Степино начинание принесло в деревню маленькую радость. Сам удачливый рыболов засыпал  довольный. Начало обещающее! Дело двинулось!  Он  был уверен, что лес в камышах никто не  утащит.  След останется. И куда   прятать  пяти- шестиметровые лесины?   Тащить  у государства одно, а у человека – другое. Откуда появилась   идеология, выраженная в трёх словах: «тащить у государства  не зазорно»?  «Тащить у Сталина»  было бы точнее. «Не зазорно»  - моральное оправдание, то есть не стыдно перед односельчанами.  Ответ, находим в истории Великой Отечественной войны.  На оккупированных  немцами территориях крестьяне ждали, что немцы   распустят  колхозы  (в некоторых хозяйствах люди сами делили инвентарь, землю).   Надеялись напрасно, гитлеровцы  колхозы не отменили. Почему? Им нужны были продукты питания, а колхозы, самый эффективный способ  выкачивания из  деревни  продукции. И. Сталин и А. Гитлер  действовали одинаково. Разница в том, что вождь грабил родных крестьян, фюрер- чужих. Но если государство забирало  почти весь урожай, то,  что оставалось делать крестьянину? Брать свое у государства.  И брали. Простой пример. В миллионах домашних (личных подсобных) хозяйствах держали скот. Без скота в деревне прожить было невозможно. Хорошо известно, что крупному рогатому скоту, кроме сена и соломы, требуется зерно (в любом виде). А от куда обычный селянин мог  брать зерно, если в личных подсобных хозяйствах оно не выращивалось?   Источник один – колхозные поля, склады, хранилища.      Однако, до колхозов доводились строгие планы- задания по производству зерна, мяса, шерсти и других продуктов. После выполнения плана все, что оставалось подлежало распределению между колхозниками  пропорционально количеству выработанных трудодней. То есть - остаточный принцип.  В специально возведеннных амбарах оставалось мало. Но и на  этом государство не останавливалось. После выполнения плана, до хозяйств доводились сверхплановые задания. И уже после их обязательного выполнения на трудодень доставалось такое количество зерна, которого  могло хватить разве, что на прокорм птицы (кур, гусей) и то проблематично. У крестьян был один выход –  «добывать»  зерно самостоятельно из бункеров  комбайнов,    с зернотоков, амбаров, от   колхозного скота; сено и солому- с полей; силос- из силосных ям. Причем изворачиваться, ловчить, менять на водку или самогон. Других источников зерна,   не существовало в природе.    И  каждому крестьянину, у которого во дворе содержалась хотя бы одна голова  крупного рогатого скота, свинья или овца, можно было выжигать на лбу, любимое  клеймо  Екатерины II Великой «вор».  Жила у нас  в деревне одинокая женщина  по прозвищу Устымиха. У нее погиб  на фронте муж и сын. Устымиха от горя  ушла в прострацию, перестала ходить на работу в колхоз,  общаться с соседями, жила огородом, да выращивала каждое лето  бычка. Бычок этот, все лето пасся. Так вот   даже Устымиха баловала своего животного  зерновой смесью, меняя его на бражку.  Справедливости ради, отметим о том, что при социализме  тащили все: рабочий с завода- гайки и прочие железки, строитель со стройки – кирпич, цемент, доски, гвозди;  транспортник – бензин, масла,  Ученый -из института спирт, колбы, бумагу и даже скрепки. Лучше других пристроились работники мясо-молочной, перерабатывающей и пищевой промышленности. С хлебокомбинатов выносили хлеб, масло, изюм. Из конфетных фабрик: конфеты, сахар, сливки, шоколад. Из мясоперерабатывающих предприятий – тушенку, мясо.  Труженики  вино-водочных заводов, занимали привилегированное положение  Водка – валюта, на которую можно было  выменять любой другой товар.  Колбаса по популярности мало уступала  алкоголю.</p> <p>В  отношении вынести (слямзить, позаимствовать у государства)  жители села   занимали более низкую ступеньку. Если пролетариат  выносил  готовую продукцию, то крестьянин предстояло еще немало потрудится и  из сена, силоса, сенажа, произвести мясо, масло, сметану, творог. Всеобщее расхищение социалистической собственности, не  являлось секретом  от власти.  О нем знали и на предприятиях, и совхозах, и  больших кабинета.   Знали и делали вид, что не  замечают.  Были ли в курсе выше (область, край, федерация) ? Уверен, знали. Таким образом,  идеология «от государства не убудет»  приняла массовый характер и родилась она в советское время. Остается добавить, что слово «воровать» крестьяне   презирали  и не употребляли. </p> <p>Во- время короткого сна Степану  приснился плохой сон:  река несется мимо, шумит, бурлит, а  он    с головой под водой, крепко  багром держит  бревно и не может выплыть на верх. Вдруг  вожжи обрываются его несет и крутит водоворот,  он задыхается от нехватки воздуха. Его охватил  такой дикий страх, что даже проснулся. В   комнате темно, на печке угадывались мирно спасшие дети, рядом -  жена.</p> <p>«Надо  же приснится такая  зараза, -   мелькнуло  в голове,  - а ведь я действительно мог утонуть.  И как она с детьми?&quot;.</p> <p>Мысль возникла  и исчезла. Усталый организм опять  погрузился  в небытие. С рассветом, он соскочил отдохнувшим и готовым к  новым приключениям.  Страшный ночной сон забылся.</p> <p>На утро  из разных концов деревни  поплыли  соблазнительные запахи  жаренной рыбы. Деревня, привыкшая к баранине и свинине  объедались речной рыбой.  Всех интересовали подробностями   ловили бревен.   И каким образом   в деревне любая тайна становится известной  моментально?  Не объяснить. Назовем явление «тайны сибирской деревни».</p> <p>Утром председатель вызвал &quot; удачливого рыбака&quot; и  наказал:</p> <p>-правильно, что не повез домой. Обнаружат  лес, а чей он?  Попробуй  дознайся. Никто в деревне не признается. Лежат бревнышки, а откуда и чьй, знать не знаем.  Полдеревни мужиков побывало на болоте. Гладили руками. Я сам, не выдержал, подъехал, полюбовался. Лес что надо!   Но  ты пока сделай перерыв. </p> <p>Степа  даже не смог скрыть улыбку, а председатель продолжал:</p> <p>-  народ отпускать больше не могу, посевная. Крутись сам, как знаешь. Отсутствие одного еще не заметно, а троих – донесут куда надо. Я за тебя в тюрьму садиться не хочу.</p> <p>Слова всемогущего начальника деревни кого хочешь опустят на землю,  только не   фанатично преданного своей идеи человека. На прощание председатель напутствовал:</p> <p>- домой перевозить станешь, не оставляй на виду, спрячь.  Ты же на въезде из города.</p> <p><strong>Человек – хорошо, а лошадь лучше</strong></p> <p>С перерывом председатель не прав.  Молевой сплав - по большой воде. Закончилась вода, нет сплава. Каждую минуту бревнышки плывут, покачиваться ...уплывают.  Варежку разевать  не время. Степа рискнул отправится   на &quot;рыбалку&quot; в одиночку.    Хапать казенное рискованно, а там где  брал и оставил следы, появляться  вдвойне -втройне опасно.  Он проявил благоразумие  и  отъехал от старого места  на километр выше по реке. Разведал, в каком месте  более пологий берег, там распряг любимого жеребчика, хомут не  снимая, и   привязал за узду к телеге – пусть  пока ест сено. Сам  спустился   вниз,   перетянул  себя по пояс вожжами, а другой конец привязал к растущему на берегу ивняку.  Решил на всякий случай подстраховаться. В прошлый раз были втроем, ребята сильные, сообразительные, хваткие. А один есть один.  Неуютно.  Взял багор и принялся высматривать  добычу.   На реке  ни души и  вода как буд-то успокоилась. Покачивающиеся на волнах редкие бревнышки проплывали мимо. А вот оно, родимое,   рукой подать.  Привычно забагрил и подтянул к берегу, вытянуть полностью на сушу не хватало сил.    Он привычными ударами  вколотил  в   торец   скобу,  привязал к ней  длинную веревку, которую выпросил у плотника, поднялся  по круче, отвязал жеребчика, к  гужу прицепил веревку &quot;татарским узлом&quot; , тронул коня за повод. Лошадь хотя и напряглась, но шла легко. Вскоре  показался конец бревна, затем оно во всю длину оказалась на траве.   На всякий случай оттащил улов подальше от берега   Задумка удалась. На сердце облегчение. Работать показалось даже легче, одна лошадь может свободно заменить пятерых  не хилых мужиков!  Пожалел, что один, вдвоем,  управились бы  гораздо  ловчее. Один наверху с лошадью, другой у реки. Понимая что безопасность прежде всего, ему удалось  усовершенствовать технологию, сведшую риски к минимуму.  Теперь он ложился  на круче и следил за выплывающими бревнами. При  лучах солнца   они, как бы сигнализировали, «гарпунь!». И  как только, появлялось то, которое  должно проплыть  в пределах достигаемой, Степа, быстро спускался вниз,  крюком багра цеплял, вбивал крепко  скобу, привязывал веревку,  поднимался наверх и конем вытаскивал улов подальше от воды, ломиком вырывал скобу, привязывал лошадь  к телеге и снова  ложился,   подкарауливал, спускался, гарпунил,  поднимался на берег, привязывал веревку к лошади, вытаскивал улов на верх, вырывал скобу…. Приходилось часто бегать вверх вниз, зато выросло чувство собственной защищенности. Если  не дай бог, появиться  какие ни будь «фармазоны»  и пока они причалят, пока поднимутся, он успеет запрячь жеребчика. И ищи ветра в поле. Собственная почти сто процентная неуязвимость, придало спокойствие, уверенность и количество &quot;рыбин&quot; прибавлялось. Лёжа на берегу и высматривая добычу,  предавался думам (человек постоянно о чем - то размышляет и не может остановить работу мысли, как не может остановить  биение сердца): «одна лошадь заменяет троих мужиков. Спокойно. Надо заменит и пятерых. Сильная животина, ничего не скажешь. Как сильно она помогала  людям, на протяжении тысячелетий, а. Что бы делал древний человек без лошади? Как крестьянствовал? И лошадь, в свою очередь, нашла в человеке кормильца и защитника. Все хорошо, все правильно. Только зачем  надумали кавалерией  атаковать фашистские танки? Сколько бессловестных животных погибло на моих глазах?  Миллионы! Жалко. Вот чем наш брат отплатил благородному и нужному животному. Полезней лошади животного нет…».  Он размышлял, а дело  двигалось, жеребчик без особых усилий вытаскивал  на высокий берег одно бревно за другим.   Возникла мысль, если  лошадь легко вытягивает, то почему  пропускать лиственницу - лучший материал  на нижние венцы и на матки?  Попробовал  загарпунил тяжелое дерево – лошадь, конечно, напряглась, но вытащила. Теперь он не пропускал ни одного  проплывающего вблизи берега, бревнышка. Сосна,  пихта, лиственница – все сгодится.  Как-то  высматривая добычу, обратил внимание на  крупный предмет, плывущий с верху.  На бревно не похоже. Затаился. Неопределенный объект  подплыл ближе и приобрел черты лодки с людьми. Лодка поравнялись с ним и глаза   различили  шесть фигур.   Один сидел на носу и вглядывался в бинокль, четверо работали веслами, последний рулил.  Все внимательно и напряженно рассматривали берега. «Что за люди? Чего высматривают? В степи  просто: ежели  легковушка, - значит  партийный  начальник, ежели тарантас, запряженный гнедой с хорошей сбруей – как пить, деревенский начальник, а если верхом на коне – объездчик. А тут на реке, свои законы и правила.   Куда плывут? Почему с биноклем? Не их ли имели ввиду казаки, когда предупреждали о фармазонах?».Когда лодка скрылась за поворотом, рыбак продолжил свою ловлю с удвоенной осторожностью. К вечеру один натаскал  больше лесин, чем втроем  в прошлый раз. Степа, на случай, прихватывал с собой  бутылочку Московской. К сожалению,  казаки -рыбаки больше не подплывали.     К вечеру, как  обговаривали,  подкатил ЗИЛок    с   тятей, братьями и соседями.   Они удивились  невиданному богатству.</p> <p>-Как   удалось? Ну ты и хват!</p> <p>- Кончай базарить, быстрее грузим, пока не поймали, - прикрикнул довольным голосом  удачливый рыбак.  Вшестером накидали почти полный кузов, люди расселись кто в кузов, кто в кабину     и машина укатила, а Степа   отправился в след. Лошадь дорогу выбирала сама, так, что в  пути даже выспался. В деревне заехал посмотреть, уложили ли добычу как надо, затем заскочил домой, прихватил, заранее приготовленный  узелок с едой и отправился  в конюшню, поменять коня  и, уж оттуда,  прямиком на пашню. Норму надо выполнять. Председатель  хотя и относиться по доброму,   но и  его не надо подводить.   Солнце  ярко  освещало  бескрайную степь, жаворонки щебетали,  на душе  радостно и легко. Пока все  шло, как по маслу, не сглазить бы.</p> <p><strong>В ночном</strong></p> <p>Опять три  дня ударного труда в поле и заслуженный день отгула.   Степа хорошо понимал, что  на взрытый в двух местах берег обратят внимание разные сплав- заготовительные конторы, и  инспекторы. Уже  по слухам  по соседним селам шарилась милиция. До Лукьяновки не добрались, далековато от реки. В то же время  заготовленного может не хватить. Запас не помешает. Крайне требуется  дополнить. Что делать? Отправится в третий раз очень рискованно. Поймают, накажут и  добытое  отберут. А промедлить, сплав закончится и прощай дом.   И он решил   рискнуть: «Где наша не пропадала».    На всякий случай, придумал новую тактику. Ох, и  изворотлив  русский мужик. Если прижмет, найдет выход из почти любого положения. Века приучили.    В третий раз, надоумился уговорить своего отца Николая Филипповича и отправились они   на ночь глядя, справедливо рассуждая,  &quot;какой дурак  в темное время   отважиться  мотаться по  бурлящей реке?&quot;. В темное время Енисей, как бы   успокоился и тихо журчал, вода переливалась серебристыми лучами.  При свете луны черные силуэты  добычи,  ясно,  просматривались в воде. Степа остался внизу, багрил бревна, отец вверху, с помощью лошади,  их вытаскивал.  Работа спорилась и все темное время, никто и ничто на удивление не отвлекало внимание и не мешало.   И опять мысли, и опять о лошади. «Надо же, три нехилых мужика тянули на себе жилы, надрывались, а одна лошадь вытаскивает на поверхность груз и даже пена на боках не выступает. Сильная животина, что и говорить она не подведет, кормить, поить, чистить только и требуется …давече, Горбуненок Ванька, совсем ещё малец, а заскочил на коня и давай скакать по полям.У бедняги,  аж по бокам выступили клочья пены. Загнал животное. А ты, его накормил? Ты за ним ухаживал?&quot;. Любителю лошадей даже почудился зуд в руках. &quot;Ох и надрал бы я ему уши! Фашист! Самый настоящий&quot;, -мысли о  лошадях отвлекали,  укорачивали время. Работа спорилась. Вообще с тятей работалось  всегда  вольготно и  спокойно. Уже с противоположного берега поднималось солнце, вода в реке начала  светлеть и переливаться блёстками, запели в кустах ивняка птицы,  занималось    не весенне, а летнее доброе, теплое и прекрасное утро.  Утро которое особенно ценят рыбаки, художники и отпускники.  Они им любуются, восхищаются, наслаждаются. А &quot;рыбак&quot;,  порядком продрогший, не замечал красоты,  он жаждал бревен, все реже и реже плывущих по реке. Хотя   целая шпалера  бревен высилась около реки,  но ему казалось - маловато, вот ещё бы парочку. Солнце поднялось повыше, пора  прибыть грузовику.  Зуб подвести не должен. И вообще- то пора сматываться с места преступления. </p> <p>- Батяня, слышишь меня? - раздался хрипловатый голос не громко.</p> <p>- Слышу, не глухой, - донеслось в ответ.</p> <p>- Пора сворачиваться. Собирай веревки, инструмент, запрягай коня. А я  лопатой закидаю следы. Оба понимали свою беззащитность, потому сработали быстро.  Не заставил ждать себя и долгожданный звук мотора. На этот раз,  наслушавшись о дивных событиях на реке,  прибыли Костя Ковалев, Гриша Дараганов, Колька Заикин, Вася Белаш, Семен Миронов,  Колька Плахотнюк.  Новички, разинув, рот глазели на невиданное количество воды.  Пришлось прикрикнуть:</p> <p>-хватит пялится, затянет как в омут.  Пошевеливайся соколики!</p> <p>И только когда  перекидали  весь «улов» в кузов,  разрешил мужикам спуститься вниз,  испить речной водицы, прогуляться  вдоль берега. А сам кинул прощальный взгляд на реку, противоположный берег, густо заросший  тальником: «красивое место, -   промелькнула мысль, -почему  наши предки не поселились здесь? Жаль покидать, но лучше здесь  больше  не появляться».</p> <p>Тятя пожелал возвращаться на коне. Не  признавал  он машины.</p> <p>С кузова грузовика ещё раз  главный рыбак посмотрел на Енисей и с торжеством в голосе произнес:</p> <p>- в степи рыба не водится, а в реке ее полно,  мы, степняки, изловчились натаскать крупных рыбин.</p> <p>В ответ - здоровое ржание:</p> <p>-да, уж! Рыбины что надо!</p> <p>Колька Жук   крутил баранку, заметая следы. Удача продолжала сопутствовать.</p> <p>Между делом, Степа выкопал  на заднем дворе или точнее подальше от трассы канонир, как под пушку: с двумя рядами ступенек, бруствером (со стороны дороги), ровным полом и тремя брусками, положенными, так, что бы по ним можно было спускать бревна.</p> <p><strong>Эксплуататор</strong></p> <p>Степа, как уже говорилось, вывалил бревна в центре деревни, почти в болото, заросшее высокой осокой, крапивой, полынью. Собственно на ничейной территории, как посоветовал председатель. Долго бревнам лежать не пришлось. Подвернулся удобный случай, какой-то чин то - ли из района, то- ли местный, распорядился  в деревне поставить лесопилку. Очередная глупость. Зачем она в безлесной местности? Что пилить? В России много творилось глупостей. Привезли, значит, пилораму, выгрузили, установили и даже назначили начальником Зайцева Федьку– присланного на излечение в деревню раненного война. Феде повезло выздоровел (некоторые, присланные на лечение, умирали), женился, народил детей и пополнил ряды колхозников. Степа не задумывался какой дом ставить бревенчатый или брусовый. Какая разница! Дом он есть дом.   А когда появилась лесопилка сообразил, что брусовый лучше и теплее, надежнее противостоит дождям, наконец, приятнее смотрится. Грех не воспользоваться! Не жевать же на ходу варежку, что бы упустить подвернувшуюся возможность. И он немедленно отправился к начальнику лесопилки или как там его, руководителю, директору, заведующему. Федя, как буд-то его ждал. У него самого руки чесались - хотелось опробовать технику, проверить себя,  заработать. Завидев издалека гостя, он отбросил тяпку в сторону и поспешил к воображаемым  воротам.  Они быстро сговорились начать работы сегодня же, вечером. Счастливые владелец бревен решил никого не отрывать от дел и придумал каким образом управиться одному. Он раньше оговоренного времени подъехал к  лесопилке, вытащил шкворень, потянул за вожжи.   Телега мягко, передней частью опустилась на густую траву. Остался передок, в упряжке, Степа направил укороченную повозку к месту сваленного леса. Там  довольно легко погрузил один конец бревна на ровную площадку передка, закрепил его надежно веревкой и направил лошадь в обратном направлении и хотя другой конец волочился по траве, лошадь шла легко, без усилий, что его порадовало. Не любил он, напрягать самое полезное в крестьянской жизни животное. Жалел и всячески оберегал, холил, подкармливал. И благородное  животное его ни разу не подводило. Конюх старался его коня никому не отдавать. А желающих на  ухоженного, сильного коня хоть отбавляй. Вот и сейчас не было бы коня, как бы он выходил из сложного положения.  К приходу начальника Степа совершил второй рейс. Заяц, первым делом линейкой вымерял толщину бревна и сообщил:<br /> - бревна добрые, получается брус 22 на 24 см.  Попадутся потоньше - брус то же потоньше. Согласен!<br /> Степа махнул рукой &quot;делай как знаешь&quot;. Заяц  ещё некоторое время устанавливал пилы, настраивал подачу. Наконец, завел мотор. Вдвоем ломиками они закатили первое бревно, туда куда надо. Кто смотрел, как работает пила, тот подтвердит о том, что можно долго и безучастно смотреть на разделку  бревен, на появление гладеньких соблазнительных досок (ещё увлекательнее видеть рождение ровненького бруса), на молодцеватую  удаль рабочих,  орудующих ломами, вздыхать смачный запах смолы и опилок и получать удовольствие. И Степе, неожиданно, выпало счастье сыграть роль такого зеваки.<br /> На звук мотора от клуба прибежала группа парней. Они  так же раскрыв рты наблюдали новую для них технологию. А потом вдруг самый сообразительный Гололобов Вася прокричал:<br /> -дядя Степа, как интересно! Можно помочь!<br /> И не дожидаясь ответа повел парней к брёвнам. Вшестером взвалили бревно и понесли. Сотня метров приличное расстояние. Но парни крепкие, привыкшие к труду, даже не запыхались. Посмотрели на работу пил и  отправились  за следующим. А двое принялись орудовать ломами. Столь активного напора молодежи ни мужики не ожидали. Степе от нечего делать собрал телегу, уселся на место седока и закурил цигарку. Он наблюдал, работа спорилась. Одна мысль  подпорчивала настроение:<br /> -парни волохают. Грех не заплатить. А чем?<br /> Выручил все тот же бойкий Гололоб, выбрав момент, он подбежал и прокричал звонким голосом, стараясь перекрыть звук мотора:<br /> - мы все перетаскаем и погрузим на телегу, а ты нам оставишь отходы. Все равно их выбросишь!<br /> Степа смутился. &quot; Ничего себе отходы! Не какие не отходы, а полноценный горбыль. Шустрый парубок! Гололобовы они все такие&quot;<br /> А потом сообразил. &quot; Платить то все равно придется.  Горбыль, конечно, жалко, самому нужен. И зря что ли нырял в ледяную воду, рисковал. 60 Бревен!  Горбылей 240.  На целый домишко с крышей! И ещё забор в придачу! Соглашаться или нет?  С одной стороны, негодно ему войну, старшему сержанту, выглядеть перед молодежью скрягой, но и простофилей то же не с руки. На смех ведь поднимут.  Благодаря их помощи, он выиграет во времени. Один бы провозился, а они уже пятое бревно разделали&quot;.  И прокричал в ответ:<br /> - черт с вами. Один горбыль от одного бревна.<br /> Лицо Васи как бы застыло, глаза выражали растерянность. Пришлось добавить:<br /> -самый толстый и все отходы. Договорились!<br />   Вася ожил, подбежал к товарищам, что- то сообщил, те закивали головами.   Хозяйн бревен не переживал &quot;60 горбылей и вдобавок отходы, достойная оплата, согласятся. Куда денутся. Выбор у них небольшой. Или шляться без дела по деревне или хорошо заработать&quot;. Вася в ответ приветливо махнул обеими руками &quot;мол, согласны&quot;. Обоюдное  согласие достигнуто. Работа пошла веселее.<br /> Степа наблюдал, как я уже говорил, на не надоедаюшую картину и вдруг странные, неизвестные до этого момента, мысли появились в его голове.Он с малых лет начал трудится. И всегда работал на «дядю»: на родину, на колхоз, на семью. И другой жизни не представлял. Человек обязан на кого-то трудится, казалось ему, таков закон. И все окружающие поступали так же. Волохали за трудодни, за мешки зерна, за право косить сено на государственной земле. И вдруг, все изменилось, наоборот. Теперь люди работали на него. Азартно подносили бревна, энергично ломами закатывали на полотно, весело укладывали на телегу. При чем переговаривались «как замечательно пахнет», «горбылек что надо». И эта их энергия передавалась ему. Настроение приподнималось, он сидел курил цигарку, посматривал и излучал довольство. Привыкшие к работе руки отдыхали. Пожалуй, впервые в жизни они не участвовали в труде, когда другие вкалывали… Очередной брус лег на телегу, так, что она жалобно скрипнула и прервала мысли. В это время Заяц заглушил мотор:</p> <p>-хватит. В потьмах работать себе дороже -до беды не далеко.</p> <p> Он сунул ему в руку три рубля, Заяц заморгал еще чаще, он всегда так делал, когда испытывал удовольствие, а Степа хлопнул вожжами по спине лошади, она напряглась, колеса жутко громко заскрипели. Телега медленно тронулась.</p> <p>- Должна выдержать,- приободрился, - сена по весу не меньше гружу.</p> <p>Добровольные помощники принялись делить отходы. До слуха доносились радостные голоса:</p> <p>-я маме сколочу табуретку, что бы корову было легче доить.</p> <p>-а я, заделаю дыру в стайке. Такой материал сжигать, нельзя.</p> <p>-а у меня охвостья пойдут на отгородку для цыпляток.</p> <p>«Видишь сколько радостей у людей, совсем обеднели», - мелькнула мысль и пропала, ее место заняла новая мысль «давать работу людям, хорошо ее оплачивать, большое дело!</p> <p>- а я, поправлю крест на могиле отца, - донеслась последняя фраза.</p> <p>Она ударила по ушам: «Это же Сашка! Каменшикова Пети сын, -узнал он голос. «Петя воевал, пришел израненный, недавно похоронили и забыли. Правда, в Родительский день он навестил товарища и не обратил внимание на крест. Если успел сгнить, выделю Сашке целый брусок».</p> <p>Проезжая уже впотьмах мимо отчего дома он громко и победоносно прокричал:</p> <p>-тятя, Миша, Ильюша. Помогите!</p> <p>А что не торжествовать? Дело то слаживается.</p> <p>Вдвоем с батей, братья смылись на танцульки, опустили свежие, липкие от смолы, белые брусья в заранее приготовленную яму. Полюбовались в темноте на белеющее в темноте дерево, подышали ароматным запахом, покурили, как водиться. Вот оно крестьянское счастье! И отец, и сын не часто испытывали равного удовольствия. Заметно похолодало, тятя поежившись отправился домой. А ему пришлось немедленно выслушать от Моти выговор:</p> <p>-раздаешь. Простофиля. Кто нам хотя бы полено дал? Шиш. Еще дом не построил, а уже материал расфуфыриваешь. Хозяин называется.</p> <p>Но несмотря на ворчание радостное состояние, что он сделал людям добро продолжало согревать душу. На следующий вечер картина повторилась. Только ребята ждали с нетерпением уже заранее. Дело пошло еще слаженнее. На шум и гам подтянулся местный плотник Рыбаков Иван, по прозвищу Морьком-бродом. Откуда оно взялось и прикрепилось к Ивану никто уж  не помнит. <em> У него¸ как почти у всех столяров, отсутствовали два пальца на правой руке: большой и указательный - следы профессиональной травмы.</em></p> <p>-Степан Николаевич! У меня два сына растут. Давай я тебе сплотничаю блоки и рамы. Возьму не дорого.</p> <p>По тихому голосу, чувствовалось, что Морьком-бродом просить не привык и ему страшно и не удобно. У Степы даже закралось подозрение -«не сам просит, жена направила». В душе сомнение: &quot;какой он плотник? Из берез готовит оглобли, гнет дуги, да полозья. А с настоящим  деревом дело имел?  Косяки - серьезно. Но опять таки другого нет. Какой бы ни был, а плотник. </p> <p>-Как же ты сделаешь? Сам то ты столяр не плохой. Но у тебя же нет инструментов. Ножовка, да рубанок.</p> <p>Рыбаков упрашивал:</p> <p>-сказал сделаю, значит сделаю. А как не твоя забота. Ты оставь мне пару бревен. Я их распилю, в столярке высушу. А летом, выстругаю. Не бойся.</p> <p>Степа нахмурился. Каким образом он распилит? Как выпилит пазы? И отказать то неудобно. Человек хочет заработать. Нужда заставляет. А с другой стороны, его проблемы. Кто еще? И вдруг сообразил «жена, Морька, она ж с него не слезет. И сама трудолюбивая баба. Поможет».</p> <p>Зайцев смачно, высморкавшись, подтвердил:</p> <p>- Рыбаков не подведет, если не запьет. А пить ему не на что.</p> <p> На всякий случай, строго переспросил:</p> <p>-точно сделаешь. Не посадишь в лужу!</p> <p>- да я еще мальцом был, мы с отцом при царе и в НЭП плотничали рамы, двери, блоки. Не сомлевайся. Ты мне денег, сколько не жалко заплатишь.</p> <p>Степа с большим удовольствием махнул головой в знак согласия и показал на четыре готовых сосновых бруса:</p> <p>-твои, два еще на двери.<br /> Морьком-бродом продолжал ныть<br /> -ребята тащат бревно, как раз подойдет. Вели распилить на три части одна 15 см. и две по 8см. Сделаю косяки что надо. Я не поленился, изучил их в магазине,. Высушу, выстругаю, выберу долотом. Мне бы заготовку!  В июле исполню, залюбуешься. Ну ей богу не пожалеешь. Возьму то всего 10 руб.<br /> Степа не выдержал:<br /> - вот привязался словно репий. Договорились. Забирай. Черт с тобой. За качество прихвати ещё горбылек.<br /> Не веря счастью, обычно флегматичный деревенский плотник, проявил расторопность, бросился к хлопцам, велел положись брёвнышко в сторонку, вытащил линейку и принялся его измерять.<br /> Степа же со своего командирского пункта довольный наблюдал суету, слушал тарахтение мотора и сердце обливало теплом: &quot;все это благодаря мне. оставалось наблюдать, как непрерывно подтаскивали бревна, как укладывали их на телегу&quot; . На третий день, зоркие молодые глаза обнаружили, запил на одном из бревен. Зайцев внимательно рассмотрел и промолвил:</p> <p>- какой –то воришка, решил схитрить, отпилить с метр и утащить. Да просчитался. Ножовка тупая, ржавая, зубья не разведены. Пошоркал, пошоркал и бросил. Только руки сбил, бедолага.</p> <p>На пятый день все заготовленное оказалось распиленным и доставленным к месту будущей стройки. Как печальное следствие, пилораму разобрали и увезли на Центральное. Счастье улыбнулось в очередной раз Степану Николаевичу - успел бревна распились в брус.</p> <p><strong>Обвязка- новая проблема</strong></p> <p>Прошло десять лет после войны.  В  разоренной Европе уже через пять лет  восстановили промышленность,  сельское хозяйство, транспортную систему. Люди  сбросили лохмотья и принялись  щеголять  в цивильной  одежде,  разнообразить стол. В СССР  разорительные последствия войны, выглядывали из каждого дома,  угла, куда ни сунься. Пустые полки продовольственных магазинов, полное отсутствие  любых строительных материалов, нищенская заработная плата,  разбитые  дороги, длинные бараки, с загаженным вокруг пространством-картины 50-х годов нашей страны.  Нищенски и  жалко  выглядела наша деревня. Особо неприглядный вид придавало отсутствие  деревянных строений. Как  пожгли все дерево в лихолетье, так и стояли  крохотные  саманушки без заборов, коновязей,   туалетов. Подъедет хозяин к дому, а  коня привязать не к чему. Для защиты огородов от скота копали вручную глубокие канавы.  Но совсем без дерева  колхоз  функционировать не может.  Километрах  в 12-ти от деревни находилась березовая роща.  Она и выручала. В ней  власти разрешали, на самый крайней случай,  срубать несколько берез: на  полозья,   колеса, ремонт телег, клещи хомутов, черенки для лопат и вил, волокуш при заготовке сена, ручки бичей.  И все таки - береза не строительный материал. История социализм полна, как квашня с тестом  до краев, глупостями, несуразицей, идиотизмом. И они как тесто лезут и лезут   на верх. И конца и края им нет. Разве не идиотизм, когда  деревня задыхается от отсутствия пиломатериала, люди ютятся в  «хижинах дяди Тома» а недалеко  нескончаемые массив тайги.   Она горит, гниет,  но ни одного дерева не сруби, ни употреби на пользу, независимо колхозу или колхознику.  Почему бы не выделить участок в пару гектар (а лучше пару десятков) леса  каждому  колхозу?  Это же такая мелочь! У  мужиков хватило бы сметки, трудолюбия, таланта, что бы  в зимнее время, заготовить и вывезти стпойматериал. Ну разве бы обеднело государство!  Наоборот, крепче живут  граждане, крепче держава.  В  школе учителя рассказывали о том, как велика наша родина. Как много в ней лесов, полей и рек.    И они не обманывали.  Но  выходил ученик из школы, построенной когда-то кулаком,  и   видел приземленные саманушки,  бедность, отсутствие палисадников, ворот и так далее. И как сообразовывалась эта «картина  углем» с  тем, о чем  рассказывали учителя?  И какие собственные выводы   смог сделать учащиеся?    Умозаключение шли сами на ум. Огромная территория,  природные богатства одно, а  уровень жизни людей  иное. И они не взаимодействует.  Раздвоенность детского  сознания налицо.   И только повзрослев,некоторые   замечали   явное противоречие и несуразицу, между природными богатствами и собственной бедностью и делали выводы: «то ли начальство  у нас   дурное,  то ли  ему наплевать на  нужды народа,   то ли  специально держало колхозы в нищете». Все три  вывода  не красят социализм и не воспитывают патриотизм. В деревне без пиломатериала никак нельзя: прогнили нижние венцы, протекла  крыша, сломалась дверь, сгрызли перегородку в амбаре мыши, сломались улья, сгнила лестница  и так далее и тому подобнее. Постоянно требовалось   чинить, обновлять,  расширяться, возводить новое.</p> <p>Мы прервались в том месте, когда, самым распространенным словом в деревне стала «обвязка».  Вечером на лавочках, утром  в конторе на разнарядке, только и слышалось «стопориться дело из-за обвязки», «достанет Степа обвязку или не достанет», «где  взять обвязку?», «ее  ведь в реке не поймаешь!» и «на обвязке наш  хронтовик зубы сломаить».   «Обвязка», «обвязка» и еще раз &quot;обвязка&quot;. Все пересуды  о ней проклятой. Не о культе личности, не о докладе Хрущева 21 съезду КПСС. Это событие даже не второстепенное, а третьестепенное.  И опять деревня разделилась. Одна считали- достанет, вывернется, другие – похохатывали «ага, достанет. Пойди туда не знаю куда».  Наиболее азартные даже спорили.  Сжимали ладони друг у друга, третий разнимал. Спорили за просто так, ради принципа.    Как в городах спорили,  чья команда победит «Спартак» или «Динамо». Конечно, инициатор строительства, задумывался  заранее обо всех материалах.   И об обвязке, и о тесе, и о гвоздях, со скобами,  рамах, дверях, стекле, кирпиче, толи и так далее.  И верил,  добудет, вывернется, вытянет из себя жилы,  а проблемы решит.   И  отступать, сдаваться  даже не думал. Дом вот он, кажется  протяни руку и достанешь. И заживет он  счастливо и богато. Не хуже фашиста. Что же за такое эта загадочная обвязка? Что  за диковина? Почему на ней свет клином сошелся?  Нынешнему поколению  этот термин из лексикона предков  незнаком, выпал из разговорной речи и забыт.  Поясняю, под обвязкой наши  прародители   понимали - лиственный брус, различной длинны на нижние венцы, на половицы,  на матку и желательно, на опорный брус и  стропилу, а так же длинные обрезные и необрезные плахи, бруски на обрешетку и прочие дела. За лиственницей дело не стало,   на первые два венца «на рыбачили», а за все остальное тьма непроглядная.   Хуже всего Степан Николаевич даже не  знал как к  этой обвязке  подступиться. Если бы знал, он  придумал бы способ решения. Купил бы или  на крайней мере стянул. Ночи бы не спал, на горбу таскал,   а своего бы добился    Все же   затея  Степана Николаевича и Матрены Макаровны    попахивала авантюрой.  В степи, где ближайший лес в 80-км,  в отсутствие  дорог и  транспорта?  Истинная авантюра! Но таков  характер русского крестьянина, чуть дали свободу, даже не свободу, а   намек на нее, еле уловимый ее запашек, как он, словно, тончайший камертон отзывается. Почти половина деревни   озаботилась  неразрешимой проблемой. Правда, одна часть от скуки, другая для спортивного азарта и только, третья, с желанием оказать помощь. И   когда  много мозгов участвует в решении какой либо проблемы, решение находится, в самых казалось неразрешимых ситуациях. То ли закон такой существует, то ли еще по какой причине. Но нет таких  вопросов, на которые бы люди не находили  решений. И чем больше народу привлечено к проблеме, тем она быстрее и успешнее решается. Велика ли проблема обвязки?  По нынешнем временам, яйца выведенного не стоит. А по тем, прошлым, сталинским временам  задача довольно серьезная.</p> <p><strong>Ваня - чучундрик</strong></p> <p>Однажды, когда  Степан Николаевич  с лопатой  возился на строительной площадке, подъехал на гнедой кобыле худощавый  Ванька Качур.   Высокой посадкой головы, длинной и тонкой  шеей, кадыком и выступающим носом,   Иван имел  неуловимое  сходство с орлом на гербе  бывшей   Российской империи.    По характеру Иван  был чучундрик еще тот.   С ним не приходилось скучать. Рассказы, прибаутки, частушки веселили любую компанию.  Была у него любимая частушка, которую он исполнял:</p> <p>Раз ку-ку, два ку-ку,</p> <p>Третий раз попал в муку,</p> <p>Сам в муке, он в руке,</p> <p>Жопа в кислом молоке.</p> <p>Частушка абстрактная, непонятная,  а   хохотали каждый раз  до упаду. Любил он также по задираться, по ячится.  Хотя до драки ни разу ссору не доводил.  Однако, каждый человек имеет недостатки, имел его    и Иван.  Губил его язык. К нему как к никому другому подходила поговорка «язык мой – враг мой». Правду матку резал не взирая на лица.  И еще он не мог  он устоять перед красивой фразой, даже метким словцом.  И умел он  талантливо придумать  эту фразу, т.  За эту слабость  Бог его страшно наказал.  Из-за его  глупой фразы,  погибла   жена красавица Оля и остался Иван Качур один с тремя  малолетними детьми на руках  (об этой истории отдельный рассказ).   Прозвище в деревне дается не зря.  В  нем   селяне раскрывают весь характер человека. Ивана звали &quot;Ванька Качур&quot;. Акцентирую, не  просто Ванька, а обязательно с фамилией, тем самым, подчеркивая  отличие от   нарицательного  Ваньки не  помнящего  родства.   В  скором времени  его поставят руководить конторой по заготовке скота (Заготскот).    Должность большая, ответственная,  связанная с наличным денежным оборотом.  От  начальника  Заготскота зависела у кого принять скот, когда  и по какой цене. Ванька Качур начал трудится добросовестно, а потом  не малые   наличные деньги  вскружили голову  и принялся  он  придумывать мошеннические схемы,  обманывать частников,     пьянствовать,  разбалтывать свои «секреты». Нашлись  «добрые люди» - донесли куда надо и кому надо.  Ивана арестовали, навели следствие, факты подтвердились судили, впаяли срок.    Из заключения пришел совсем другой человек: постаревший, осунувшийся, обозленный.  На вопрос, за что его посадили, отвечал, всем одинаково: «там так прижмут,  что во всем признаешься, чего было и чего не было». Что он имел ввиду, когда  говорил «прижмут»? Пытки?  Улики?  Никто не мог добиться. Но  я забежал сильно  вперед. В настоящее время, Иван  чабанил и с отарой овец избороздил всю округу.  Вот такой гость неожиданно посетил место будущей  великой  деревенской стройки. Было видно, да Иван и не скрывал  что у него    внутри  &quot;бомба&quot; и  она вот- вот взорвется. Он не мог стоять на месте, ходил  разглядывал фундамент, трогал руками, крякал иногда выдавая из себя фразы:<br /> -грустишь! А зачем размахнулся? Не хочешь как все! В кулаки решил записаться….,  - Иван,     входил в свою тарелку, куражился, канючил.</p> <p>А сам   лихорадочно придумывал как  приступить к  настоящему разговору, как поразить Степана. Начать со слов: «-радуйся! Я твою  проблему решил….». Нет не годится. Длинно. А если: «Степан Николаевич, с тебя литр водки! То же не пойдет. Похоже не вымогательство. Разговоры пойдут о нем, как о пьянице, не хорошо.Надо так, что бы фраза пошла гулять по деревне, словно блудная корова. Что бы люди говорили: Ваня Качур учудил. Слышь что он сказал...». Сказать «знаю где добыть обвязку», уж очень обычно, скучно. Этим не удивишь. Надо что-то этакое! Что бы  даже у Степки, руки затряслись, что бы… А то внутренняя &quot;бомба&quot; просилось наружу  разрасталась, давило на сердце, грудь, не давало  дышать.</p> <p>Хозяин   посмеивался, для виду отбрехивался:</p> <p>- приехал поиздеваться? Если так, получишь по шее.</p> <p>Ваня знал тяжелую руку и говорил примирительно:</p> <p>-эх, ты! А еще хронтовик. Подожди у меня…. И вдруг выпалил:</p> <p>- будет водка- будет обвязка!</p> <p>Так  лопается переспелый арбуз и сок  брызгает в лицо. Словно косой резанул «вжик!»и замолчал. Вот она настоящая бомба! Взорвалась!   Три слова!   Ему они на ум не пришли секундой раньше. Она  возникла  неоткуда. До произнесения автор  понятия о ней не имел. Ваня сам ее услышал впервые и она ему понравилась так что повторил:<br /> -будет водка – будет обвязка!</p> <p>А хорошо! Коротко, ясно, образно.  Она не исчезнет,  пойдет гулять по деревне.   Ай, да я, какой  ушлый! Какой язык сочный, спартанский! Пойдет точно! Он не  только гордился собой,  и    наслаждался произведенным эффектом, но и почувствовал облегчение, как буд- то  снял с  плеч  большую тяжесть. И так удачно, как в сказке «Стань передо мной, как лист перед травой».<br /> Услышав « …будут доски»  Степу, действительно,   ошарашило.  «Ничего себе. Сколько искали, сколько спрашивали  все  бес толку. А тут  «будет водка- будет обвязка».   Так просто! Может ослышался?».</p> <p>А Ваня  довольным и мягким голосом повторил:</p> <p>-че  вылупился как истукан, сказал же «будет водка-  будет обвязка».</p> <p>Тут только до  него дошло -   розыгрыш! Это же  Ванька Качур!  Куражиться!</p> <p>-Трелишь нервы! Погоди у тебя то же дети. Изба то же нужна позарез, посмотрю…</p> <p>Лукич, довольный произведенным эффектом, разгруженный от  фразы,    затарахтел так, что   пена выступила у края губ, а его большой кадык заходил  словно  пила:</p> <p>-это я тебе говорю, понимаешь, я, Качур Иван!  А не какой там балабол!   Приказываю - готовь  литр,  запрягай племенного жеребца в добрую телегу и надежную   сбрую. Работа предстоит  каторжная. К  вечеру подъеду. Задание понял?</p> <p>И принял позу – один в один с  гербовым орлом.  Вторично, насладясь, изумленным  лицом собеседника,  &quot;гость&quot;  вскочил на телегу, крикнул «пошла», ударил вожжами по  крупу  гнедой кобылы,  колесе загремели  и телега покатила  вдоль улицы. Ну и   как такому  артисту  поддаться, как   довериться?   И все же хозяйн, на всякий случай  запряг   лучшего вороного жеребца, по прозвищу Гранит, в телегу положил соломы и  сумку с   тремя бутылками водки, каждую из которых бережно обвязал полотенцем.   И  принялся поджидать. К вечеру  пришел Иван.</p> <p>-Приготовил! Молодец.</p> <p>И по- хозяйски, отвязал жеребца,  взял в руки вожжи, крикнул:</p> <p>-прыгай, Нечего рассусоливать:</p> <p> Ему ничего не оставалось, как подчиниться. Вначале  Ваня правил молча,  однако  безмолвие не его натура    и он  принялся громко рассказывать:</p> <p>-  пасу овец. Вокруг ни души, муторно. Словом перебросится не с кем.  Вдруг слышу гул мотора, по надрывному  звуку  определяю-сильно  нагруженный.  Продолжаю пасти. И представляешь, Степ,  через часок  опять гул.  Мы  чабаны народ наблюдательный.   Одна машина  - случается,   а две не с проста.  Я  легонько  направляю  отару  в ту сторону откуда звуки и   в примятой траве, разыскиваю следы протектора и по ним  гоню отару.  Гоню, гоню, уже Ивановку миновал.  Хотел  заворачивать. Проехали машины и что? Возможно они  уже  за сто километров. А я, как дурак, за ними отару гоню.  Но у меня же чутье, нюх. Меня, ты же знаешь, просто так не возьмешь.  Не останавливаюсь и не сворачиваю.  Только вперед.  И представляешь, далеко за Ивановкой, в неглубокой лощинке, вижу  сваленные пиломатериалы.  Зрение у меня ого- го. Подъезжаю ближе, вначале выскочила и залаяла  собака,   за ней   вышел   человек с ружьем. Я, естественно, труса не праздную. Ору на него:</p> <p>-убери пса!  Кто  такой? Откуда взялся? Почему мешаешь пасти овец?</p> <p>Страху стараюсь нагнать. А человек с ружьем не обиделся,  вначале   посадил пса на цепь, затем выстрелил в воздух  для острастки и   принялся зазывать в гости:</p> <p>- проходи мил человек, чаю попьем, поговорим. Я тут без людей   скоро сутки, изнываю. Машина приедет, разгрузиться и уедет. Словом перекинуться не с кем.</p> <p>-Я, в душе человек добрый, ты же знаешь. Привязал коня,   угостил его салом, табачком. Покурили, поговорили.  Словоохотливый  охранитель  несметного сокровища и  разболтал о том,  что   Геологоразведка, собирается    строить помещения, что бы   искать в  нашей местности  нефть.  И еще выведал, что  сторож   «не  любит выпить». Будучи не дураком, и зная твою беду, я заколол жирного баранчика, для друга ведь ничего не жалко.  Учти,  Николаевич!  Животину колхозную для тебя не пожалел. Не вздумай проболтаться. Оставил ему котел    рассказал, как правильно жарить баранину и наказал:</p> <p>- вечерком  наведаюсь с другом и товарищем, с   настоящим фронтовиком, посидим, поговорим, водочки выпьем, о  жизни покалякаем. Вопросы к тебе есть. Может  поможешь нашему горю...</p> <p> Слышу в ответ:</p> <p>-приезжайте, почему бы ни помочь хорошим людям. Помогу чем смогу.</p> <p>- Я, как можно скорее,  загнал овец в кошару,  распряг кобылу и   поскакал в деревню. Дружок! Лесу там, горы. Выбирай какой душе угодно. Главное договориться со сторожем….</p> <p>Пока  Иван  вел свой рассказ, проехали Ивановку и углубились в безлюдную степь.  Вот она глубокая лощина и кучи пиломатериалов. Самое настоящее богатство! Иван не обманывал.  Не зря его спрятали подальше от человеческих глаз, да еще на охрану  отрядили вооруженного человека с собакой.  Узнай,  местные мужики из ближайших деревень, растащили бы все  моментально.</p> <p><strong>Бурразведка – богатая организация</strong></p> <p>Чуткий пес подал голос, из-за  штабеля показался человек с ружьишкой.  Узнав Ивана он начал тарахтеть без остановки:</p> <p>-заждался, наконец-то.  Я все приготовил, жду не дождусь. А это твой товарищ? Хорош! Как звать, величать?  Хронтовик? С какого фронта?</p> <p>И не дожидаясь ответа, продолжил:</p> <p>вот вы из колхоза? Хотите, колхозный анекдот. Приезжает комиссия из района в колхоз. Заходит в контору, председателя нет на месте. Спрашивают у  секретарши:</p> <p>- где председатель?</p> <p>Она отвечает:-сеит.</p> <p>Удивились. Апрель месяц, еще снег  не сошел, а председатель уже ведет сев. Поехали на поля - ни одной души. Вернулись в контору – председатель на месте, сидит  костяшки на счетах  перебрасывает. Спрашивают:</p> <p>-мы приехали, тебя нет на месте. Женщина сказала, что ты сеешь? Как так!</p> <p>Председатель улыбнулся:</p> <p>-так она у нас букву «р» не выговаривает.</p> <p>Сторож заливисто хохочет,   берет лошадь под узды и ведет ее к привязи.   Довольно ловко привязывает. И не замолкает ни на  секунду. Словоохотливый каких еще наши мужчины не встречали. На что Дуська Мордовка за словом в карман не лезет, а этот  рта не дает раскрыть.</p> <p>-… проходите, у меня все готово, будьте как дома, не забывайте что в гостях, я  на войне ранен….,   слова сыпались без остановки,  словно  дым из трубы в мороз. Человек не говорил  одни сутки, а словно  молчал целый год.  Ванькин знакомый, наверное,  самый   разговорчивый человек на планете. Причем пока говорил,  выражение лица  менялось от доброго, до непонятного.  Слава богу, сторож оказался еще и гостеприимным хозяином. К визиту тщательно приготовился: посреди куч пиломатериалов соорудил самодельный стол и  такие же скамьи. На столе  алюминиевые чашки, краюха хлеба,  граненые стаканы,  а рядом на железной  решетке стоял котел, от которого шел соблазнительный запах  жаренной баранины.   Степа не произнеся ни слова,  поставил на стол  водку. Сторож и Ванька потирая руки,  быстро уселись. За   первым двести граммовым стаканом   начались рассказы о войне.  Жаждущий обвязки, слушал  историю ранения  нового знакомого у которого не узнал даже имени и  бросал  плотоядные взгляды    на  горы пиломатериалов. Богатство невиданное! В одной  куче навален   горбыль, слева   от него  не меньшая гора   плах,   справа  куча досок,  по другой стороне    в навал-  бруски  разной толщины. Они соблазняли, манили, притягивали взор  и он дал себе зарок мало пить и не уезжать  без груза. После  второго стакана,  Иван, все же выбрал время и спел свою любимую частушку, посмеялись.  Инвалид захмелел и  вдруг  замолчал, словно о чем то задумался.   Наконец-то возникла пайза и возникла возможность вставить свое слово:</p> <p>-как хронтовик хронтовику скажу откровенно,  строюсь, пиломатериал нужен. Погружу пару досок, «незаметно же  будет». Словоохотливый сторож,  махнул рукой:</p> <p>- как хронтовик хронтовику, бери, бурразведка – богатая организация, у нее не убудет.</p> <p>Степа подогнал коня к первой куче и принялся  затаскивать на телегу  длинные плахи. Они не входили в телегу , часть свисала до земли. Будут волочится оставлять след, тормозить движение. Но уж сильно они приглянулись и Степа  загрузил с десяток.</p> <p>Мужики между тем хмелели и болтали разную чепуху. Степа подошел и опять спросил?</p> <p>-А  бруски можно положить?</p> <p>- Та грузи, мил человек, сколько хочешь, - махнул рукой сторож -  завтра еще привезут. Геологоразведка богатая организация.</p> <p>Уж тут то  он отвел душу. Бруски размером 10х5х600 мм  укладывал и укладывал, пока не сообразил «Конь то увезет, а спицы не выдержат». Бросил для порядка еще  с десяток  понравившихся  досок и вернулся к собутыльникам:</p> <p>- заканчивай  орелики, пора по домам.</p> <p>Ребята  уже чуть тепленькие, возражать не стали. Выпили, как полагается  на посошок. Степа уложил нового товарища на его лежбище, затащил Ваньку на воз, взял в руки вожжи. С сожалением кинул взгляд на  оставляемые сокровища, прикрикнул «пошел», ударил вожжами по спине жеребчика, лошадь напряглась, телега медленно тронулась с места.    Неразрешимая, казалось проблема, обвязки, решилась на удивление легко.  Степа шагал рядом с телегой,  сердце билось радостно и такие же думы в голове:  «Бог на свете есть. И он обратил внимание на нас, на крестьян. Как обрадуется жена! И тятя! Выдержали бы спицы, да не наступил бы  конь копытом в  барсучью нору. Спасибо Ваньке и сторож молодец. Навещу его еще разок.  По морде не ударит». На  утро возник вопрос, куда прятать привезенное?   Скрыть от  любопытных  глаз проезжающих,   определенно  негде. Посоветовавшись муж и жена  решили  рискнуть.  Пиломатериал  рассортировали:  плахи отдельно, бруски и доски то же. Сложили любовно штабелями. Каждую доску, каждый брусок  клали осторожно, словно те были из стекла. А со стороны дороги отгородили  саманной стеной. Не так бросается в глаза. Он , не уважал бы себя, всю родовую и все крестьянство,  если бы  проворонил счастливый  момент.  Уже на следующий вечер,     прихватив алкоголя, сала и яиц, повторил визит к разговорчивому и душевному  сторожу. Старый знакомый встретил радушно:</p> <p>- а, приехал!   А водки привез?</p> <p>- Не только водки и закуски.</p> <p>-Дай я привяжу коня, а ты проходи, да не бойся собака не тронет.</p> <p> Гость  разложил на столе  привезенные продукты. Выпили по стаканчику,   закусили. После вчерашнего сторож  менее словоохотлив.   От спросил:</p> <p>-ты с какого фронта?</p> <p> Равнодушно ответил:</p> <p>- Волховского.</p> <p>- о, сосед,  а я с Калининского?  Нам есть о чем поговорить.</p> <p>-да не люблю я вспоминать ее проклятую. А  пропустить  наркомовские – с удовольствием. Выпили,   поругали, как водится, командиров. Выбрав момент, он откровенно сознался:</p> <p>-я к тебе не о войне приехал балагурить. За лесом.</p> <p>-Так я тебе, мил человек ещё и помогу. Они вдвоем нагрузили арбу горбылем, плахами.   На прощание Степан рассказал анекдот:  -приезжает значит   городской  в гости в деревню. Захотелось попить молока. А хозяевам некогда, управляются по хозяйству. Они и говорят: «возьми ведро и подои корову сам». Тот берет подойник и идет  в стайку. Через некоторое время возвращается и говорит:- «нет у вашей коровы молока.   Доил, старался, не течет». Хозяйка удивляется: «как нет!  Я же еще не доила. Пойдем посмотрим».</p> <p>Заходят, значит в сарай, горожанин в доказательство начинает доить, молоко, действительно не течет. Хозяйка и говорит:</p> <p>-это же не корова, это бык.</p> <p>Сторож захохотал и сквозь  смех  проронил:</p> <p>–  это он вместо титек тянул за, за… вот дурак.</p> <p>Просмеявшись промолвил:</p> <p>- ну даешь, это ты меня за прошлый раз уел. Уел  крепко. Понимаю.</p> <p>-зачем ты так. Просто анекдот. Продавай хороший человек. Водки тебе оставляю, закуски гора. А мне, рано на работу.</p> <p>Расстались большими друзьями и крестьянин, довольный, отправился восвояси. Он шел рядом с арбой, держа в руках вожжи. А жеребчик, рвался домой.  Пришлось ускорить  шаг, за тем забраться на воз. Вокруг темная ночь, тишина, незнакомые очертания холмов, от которых веяло враждебностью.  Ему вспомнилось,  такая же ночь, только холодная.  Там далеко, почти на другом конце земли.   Как      он в составе дивизионной разведке, бродил по тылам фашистов в поиске языка. Промерзший и голодный.  Вспомнил, как им не везло и как немцы их обнаружили и как они убегали… Тело напряглось, на лбу выступил пот: «я же как пришел, ни разу не вспоминал  проклятое время, это все   сторож, он  растеребил душу.  Ушло, и забыл и нечего  ворошить прошлое». Ему, действительно,  захотелось отогнать от себя    тяжелые воспоминания о фронтовых скитаниях.  Для чего соскочил с  воза и пошел рядом.   За дышалось  легко,   приятные думы полезли в голову «везу  несметное богатство. Странно получается. Покупать за деньги, невозможно. И денег таких я бы не заработал в колхозе, трудись хоть сто лет. А у кого то этого пиломатериала, гора.   Два воза набрал, а никто и не заметит. В одном месте пусто, в другом  густо. И пусто в деревне! Дали бы крестьянину свободу. Он бы такого  наворотил. И   государство завалил продовольствием, и сам бы   из бедности выкарабкался. Че  у нас за начальство  такое дурное».  Для убедительности,  провел рукою по горбылю: &quot;тепленький, желанный, драгоценный». На востоке уже загоралась заря.</p> <p>На следующую ночь он совершил  ещё один вояж, угостил нового товарища и привез воз толстых брусков.  Дай время, Степан Николаевич, перевез  бы  все запасы    бурразведки, какой богатой она бы не была,  к себе во двор, да   к одному сторожу добавили  ещё и охранников. Бурразведский начальник -  не дурак. Знал какой ценностью  обладает дерево в степи.  Дай Бог здоровья, новому товарищу, имя которого  так и осталось неизвестным. И не только ему, но и его  жене и детям. Да дело не в имени, главное человек ведь хороший. Теперь уже самые устойчивые скептики деревни оказались посрамлены.  Брус и обвязка, серьезная заявка на успех.Ванек -чучундрик  же подсказал:</p> <p>-для  укладки венцов потребуется много мха. Езжайте на Шардайку там ее как у дурака махорки.</p> <p>Легко сказать &quot;езжайте на Шардайку&quot;. Она большая. Но все же собрались, на всякий случай прихватили лопаты, вилы и топор, отыскали моховое место и, руками наскребли мха полную телегу. Стал вопрос, где и в чём хранить? Свалить во дворе, животные растаскают, солнце иссушит, ветер развеет. Закидать в птичник!  А куда курей? Пришлось занимать у соседей мешки. Наполненные мешки с мхом дожидались своего часа в темных и прохладных стайках. Степа с Мотей, как настоящие крестьяне,  упорно и неустанно преодолевали трудности,  искали и находили выходы из безнадежных ситуаций и дело двигалось.   Исхудалые, не выспавшиеся они  не прекращали  движения к цели.  Соскакивать с постели с восходом солнца и целый день трудится в бешенном темпе, без выходных и проходных, перекусывая и досыпая на ходу дано далеко не каждому.   Женщине    приходилась   труднее. На нее плечи, кроме работы в колхозе  еще и четверо детей,  огород, скотина.</p> <p>Обвязка  по сути, трамплин к началу строительства. И опять в деревне разговоры. «Повезло! Что говорить! Сам возьмешься такого счастья не прибудет», «не стала бы буррзазведка строится и сидел бы наш смутьян со своим брусом».  И, действительно, повезло.  Степан Николаевич,  согласно кивал головой, но про себя отметил,  что чем   больше он работал и меньше спал, тем больше везло.  А ведь везет дуракам и пьяницам. Нет, ребята тут что-то другое.</p> <p>На семейном совете   решили, хотя  фундамент имеется,  брус и обвязка на месте, а затевать дело рано. Наймешь плотников, поставят они  сруб, а дальше?  Нужны еще тес, половая рейка, стекло.   Второй раз приглашать же не будешь. Пока  же  начинать  не с руки.  Надо начать и кончить. И все. Пусть целое лето,  и еще осень пройдет, заготовленный материал лежит, никуда не убежит.  Строить можно и зимой, а заниматься заготовкой  материалами - летом. Действительно, пригласи  бригаду плотников, возведут они сруб, поставят стропила,  а чем накрывать крышу?  Теса ж нет. И будет  чернеть и гнить сруб.  Бесхозяйственность да и только.  Ее можно терпеть в колхозе, ее много в государстве, но у себя лично, бесхозяйственность – позор. Таким образом, головы заняли думы о новой заботе, о  тесе.</p> <p><strong>Самая дорогостоящая проблема</strong></p> <p>В послевоенное время крыши крыли землёй, глиной, дранкой,  собранными по миру обрезками досок, кто пошустрее изворачивался -толью. Однако тес, последнее слово в новых технологиях. Лучше крыши, покрытой тестом, наиболее продвинутые,  даже представить не могли. Тестовые крыши у больших начальников. И в разговорах между супругами,  чем другие слова,  то же повторялось:  «тес», «где достать тесу?», «кто  бы помог?», «знать бы где он и какой он?».  Тес превратился в новую головную боль. Разъясняю, тес же  это  выструганная до блеска рубанком доска, с проведенными фуганком ложбинам для стока воды,  толщиной 20- 25 мм, шириной 10 – 15 см. и длинной до 4.5 метра.  Тес материал свехдорогой, сверхдефицитный, по сути, единственный.  Без теса нет крыши, а без крыши нечего  браться за  сруб. После бруса и обвязки проблема тема приняла краеугольное значение.  Ведь  его не  поймаешь в реке, не  обменяешь   на водку, не изготовишь на пилораме.  Можно только купить. Но   где?  И за какие деньги? Тес- на все золота. В проблему  выструганных досок, вовлечено половина мужчин деревни.  Разведку высылали  и в Алтай (бывший районный центр),  в Белый яр (нынешний центр района), и в Абакан. В столице области тес   был,  целый завод работал. Однако, подступиться к нему, как мы уже знаем, не было ни какой возможности.  Там каждую тесину складывали в пакеты, пакеты надёжно стягивали железной лентой и куда- то отправляли. Степины глаза  теперь скользили по крышам, изучали кровельные материалы. Крыш покрытыми тестом редки, единицы. Прекрасно  отдавая себе отчёт о том, что тес-золото, он  почти сдался и  высказывал  желание заменить тес на горбыль или дранку. Хотя мечта его бледнела! Однако, Мотя  упорно стояла на своем:</p> <p>-тес и только тес. Руки опускать ни в коем разе.</p> <p>В конторе на  него давили:  «езжай к директору   – фронтовику не откажет».</p> <p>А Степа, как и любой деревенский житель,  терпеть не мог просить,  робко чувствовал себя в чиновничьих кабинетах.      Томиться в приемной!    Унижаться!  Мямлить невразумительное начальнику. Да не стояла в стройцехе тема теса, по разговорам там гнали   горбыль плаху, брус и  бруски. И   оттягивал  как мог время. А   лето  в зените, материал - без движения, подталкивает лучше шила. Веское слово сказал шурин  Щеглов Алексей Степанович:</p> <p>-езжай. В морду не ударит, а ударит не рассыпишься.  Откажет, так хоть  надеяться зря не будешь.</p> <p>Его короткая, как всегда, и логичная речь, возымела действие, придала уверенность.</p> <p>Жена не медля,  поддержала:</p> <p>-чего тянуть.  Ходишь мотней трясешь!  Завтра же отправляйся!</p> <p>Деваться некуда, Степа утром приоделся в чистое, пожалел, что  боевые награды не сохранились, хотя пару Орденов отыскались, вдобавок кое какие медалюшки (сленг фронтовиков),  он положил их в карман, надеясь  нацепить перед заходом к директору  и  отправился пешком на Центральное.</p> <p><strong>Директор </strong> <strong>Медведцкий</strong></p> <p> Руководитель совхоза  -  не председатель колхоза,  который живет   в деревне и который доступен  в любое время суток.  Это начальник более высокого ранга. У него уже приемная со строгой секретаршей, непрерывно стучащей на пишущей машинке, толпящиеся   в ней   подчиненные (управляющими отделений, главными специалистами, просто специалистами,  профсоюзными и партийными  вожаками), а также  командированными   инструкторами района, проверяющими  и контролирующими органами (Партийного контроля, ОБХСС, налоговой инспекции), сельсоветскими работниками, посланцами различных организаций и др.  Кроме того директор  совхоза - солидный кабинет с мебелью, телефоном и   персональная  машина с водителем.  Все это его отделяло от обычных работников и, чего греха таить, возвышало, возвеличивало, фетишировало.     И хотя на дверях  висела объявление о времени приема   по личным вопросам, оно никогда и ни в одном хозяйстве  не соблюдалось.  Все директора, как правило, управление огромным хозяйством замыкали на себя. Демократически управлять даже и не пытались. Конечно, им приходилось выдерживать сумашедшую нагрузку: мотаться по отделениям и фермам, проверять качество сева, подписывать горы документов, посещать районный и областной центры, присутствовать на бесконечных совещаниях и активах, единолично решать судьбы рабочих.  Я не перечислил и десятой доли  директорской нагрузки. Тяжело, конечно. Но ведь ни один директор не подал заявление на увольнение.  Власть над людьми затягивает, слаще нее только еще большая власть. Руководил огромным хозяйством вновь образованного совхоза «Россия» Медведский  Тимофей Степанович и управлялся  довольно успешно.  Два предрешений  в те времена наказывались: пьянство и воровство.  Пьянствовали пока не многие. С злоупотребляющими алкоголем еще беды  большой не испытывали, справлялись.   С воровством  ситуация  тупиковая. Все  доставали, воровали, тащили, брали свое, называйте, как хотите, -  начиная с создания первых колхозов, используя  моральную идиологему    «и все вокруг  совхозное, и все вокруг мое».   Тащили  и во времена И. Сталина (нарушая Закон о   Трех колосках),  и после И. Сталина, и  во время Н. Хрущева и после Хрущева, а уж при Брежневе размах воровства достиг нереальных размеров.     Не «доставать»  крестьянин «соль земли русской »  не мог. Иначе вымер бы. А вместе с ним и вся страна. Начальство потому  и закрывало глаза. Но и не  наказывать было нельзя. Растащат совхоз!   И  заводить уголовное дело -  не выход – кто работать будет. Приходилось  балансировать на  золотой середине. Арестовывали и   давали сроки особо «вороватым», которые неоднократно попадались на глаза начальству.   Почему и пошла поговорка «Вор не тот, кто ворует, а  тот,  кто попадается». Молва народная разносила – в такой- то деревне посадили  такого- то за два мешка комбикорма, в другой -такого- то  за  воровство  воза  сена.  В совхозе «Россия»  посадки то же случались,  хотя реже, чем у соседей.  Если ловили (а такие случай нередки)  директор стыдил или  крепко  избивал, приговаривая: «Что же ты делаешь, негодник. Не думаешь о детях. В тюрьму захотел. Завтра посажу».  Уклонится или   ударить в ответ директора, смелых не находилось.  На следующий день  если избитый выходил на работу,  проступок аннулировался.  Мне трудно судить о   законности использования  рукоприкладства. Сказывалась ли здесь  вековая рабская натура,  когда милей   отношение «барин-крепостной&quot;, чем  &quot;гражданин - гражданин&quot;.  Либо люди вынуждено приспосабливались к обстоятельствам. Так или иначе, Медведского люди  любили: - «бьёт, но не садит. Хороший директор». Избитый  с синяками на лице, даже  похвалялся: «Тимофей Степанович приложился.  Легко отделался, а  морда лица заживет»  и… продолжал  добывать прокорм животным.</p> <p>Вот к какому  руководителю  толкали обстоятельства простого работника с периферии, пожелавшего  построить дом.    Надо отметить о том, что директор  наделен законным правом,   оказывать  помощь работникам  совхоза (кормами, деньгами, материалами), но в  таких мизерных количествах, которые   никак не решали проблемы. Например, на выписку кормов под личные нужды, устанавливалась норма на год. Этой нормы  зерносмести,  хватало свинье на одну неделю. А чем кормить остальные  двадцать семь недель? А если у совхозника не одна чушка, а больше?  Бывало часто директор превышал отпущенную ему норму. Он подвергал себя риску быть  вызванным на бюро райкома, получить выговор, лишится партбилета, кресла.  Сталин умер, а сталинизм оставался. Перед конторой толпились группы людей и подкатывали новые просители на телегах, мотоциклах,  &quot;бобиках&quot;, «ЗИЛках». Позднее Степа определил, стоило директору отлучится и площадь  моментально пустела. Кабинет директора  находился на втором этаже. Приемная мизерная, душная. Просители теснятся,  кто как может, кому достался стул, а кто толпится в полутемном  корридоре. От многолюдья растерялся, что даже забыл о наградах.  Шансов пробиться у него равны нулю. И вот почему? Очередь не соблюдалась. Кто наглее, тот и прорывался. Но и это не главное. В первое утро после двух часов томительного ожидания из двери быстрыми шагами вышел моложавый мужчина с залысинами. Секретарша объявила:</p> <p>-директора срочно вызвали в район, сегодня приема не будет.</p> <p>Во второй день  ожидания, Степа немного пригляделся к своим коллегам.  Местные сторожили- просители от скуки  выдавали  емкие  характеристики выходящим:</p> <p>-это главный агроном, - показал новый знакомый на  моложавого мужчину в пыльном костюме, - милейший человек, к сожалению от него ничего не зависит...&quot;.</p> <p>- А это рабочком, путевки распределяет, вымпелы передовикам вручает,  выпить не любит, скоро уберут...</p> <p>- видишь человека в добротной  куртке, - Степа кивает головой, - запомни, главный инженер,  в авторитете, замещает иногда самого директора, если напортачил, на глаза не показывайся…</p> <p>Показали  ему и  розовощёкого  крепыша, с рыжей гривой на шее:</p> <p>- прораб, на месте не застать. Мотается в тайгу, лес выбивает.  Стройцех держит в руках. Мужик прожженный, хитрющий, снега зимой не выпросишь. Зато, если дал слово, сдержит. Немецкие корни. За это директор его уважает.</p> <p>И опять из двери выскочил директор и   почти побежал. Секретарша  пояснила:</p> <p>-в Смирновке, загорелся коровник. Прием  откладывается.</p> <p>На третий день знакомый голос секретарши объявил:</p> <p>-сегодня прием отменяется. Директор готовится к  бюро обкома. Завтра он уедет на Бюро и то же приема не будет. И так продолжалось долго: то пожар, то бюро, то понос, то золотуха.</p> <p><strong>Помощь бывшего соседа </strong></p> <p>В очередной день, Степа вышел на улицу, закурил  папироску.  Вдруг его окликнул знакомый голос. Степа присмотрелся, да это же Витька Земцов, недавний сосед. Сидит себе в директорской Победе, сигарету курит. Витька отслужил в армии, получил там корочки шофера, демобилизовавшись  женился, переехал на Центральное и возил на Победе самого директора.</p> <p>-  дядя Степа, а ты что тут баклуши бьёшь? Ты же все время в работе.</p> <p>Степа обрадовался знакомому лицу, расплылся в улыбке:</p> <p>-здорово, сосед. Вот собираюсь попасть к директору. И не могу.</p> <p>- И не попадешь. Я ничем твоему горю то же помочь не в силах.</p> <p>Бывший сосед развел руками. Постояли, потоптались. И вдруг лицо Виктора преобразилось:</p> <p>-есть идея! Используем смекалку. Хотя она будет шита белыми нитками. Но что не сделаешь ради хорошего соседа.  Тимофея Степановича, часто вызывают в район, то на Совещание, то на отчеты. Ты выйди за деревню и карауль на тракте. Мы будем ехать, я остановлюсь, что бы тебя подвести. Директор возражать не станет. И ты по дороге изложишь свою просьбу. А я поддакну, он меня уважает. Я его младшего сына Ваньку спас. Степа слышал эту почти легендарную историю. Виктор совершил тогда чудо. По проселочной дороге на всех газах промчался двадцать пять километров за полчаса. Врачи районной больнице сообщили о том, что еще бы десяток минут промедлили и парнишка бы умер прямо на руках отца (Медвецкого). Машину угробил, а человека спас.</p> <p>Мысль понравилась и Степа с большим удовольствием покинул надоевшую хуже горькой редьки, приемную и вообще контору со всеми ее начальниками.</p> <p>Сидеть долго не пришлось, директорскую серебристую Победу увидел издали. Она не ехала, а летела по ровной степи. Витька лихо затормозил, открыл дверцу со словами: «прыгай сосед». Внутри легковушки  никелированные  детали,  чистые сидения, коврики, на переднем сидении расположился сам директор.</p> <p>-Так вы соседи?- равнодушно задал он вопрос.</p> <p>-Соседи, бывшие, - пояснил Виктор, - Степан Николаевич, передовик,  фронтовик. Грех не подвезти.</p> <p>-А что ты делал  на Центральном?- не поворачиваясь спросил  Медведский, - сенокос, как тебя управляющий то отпустил?</p> <p>Степа уже немного освоился:</p> <p>-к вам хотел попасть, не удалось. Дело неотложное.</p> <p>- Что за дело?</p> <p> С удовольствием изложил суть своей просьбы. Витя не спеша объезжал колдобины, бугорки, давая время поговорить.</p> <p>-Тес! Это золото.  Да и не делаем мы его. В стройцехе другой ассортимент.</p> <p> бывший сосед , молодец,  не стал отмалчиваться, замолвил словечко:</p> <p>-Степан Николаевич,  первый фронтовик, у него больше всех наград. Надо бы помочь.</p> <p>-А чего не одел? - удивился директор.</p> <p> Тут только он вспомнил о кармане с Орденами и медалюшками.</p> <p>- Да вот они,- и достал из кармана пиджака горсть блестящих железок.</p> <p>- А чего ты их прячешь! Да были бы у меня боевые награды, я бы с ними спать ложился.</p> <p>В это время автомобильные колеса пробежали  отмеренное расстояние.</p> <p>Степа просил остановиться около конюшни:</p> <p>-запрягу коня и в поле.</p> <p>Он открыл дверь, собираясь покинуть мягкую, уютную кабину. Неожиданно сам директор вернулся к прерванной теме:</p> <p>- насчёт теса не обещаю, но что ни будь придумаем. Жди.</p> <p>Начались томительные минуты ожидания. Ничего нет хуже, чем ждать да догонять. Степу мучили вопросы: выполнит ли Медведский обещание? Или давно забыл?  Сходить напомнить? Но при одном воспоминании о приемной, желание напрочь исчезало. </p> <p>Не так был прост директор. Не так давно к совхозу присоединили четыре близлежащие колхозы. Ичто такое совхоз- еще не все, присоедеиненые познакомились и даже название хозяйства произносили с трудом. Ругань, наказания, пока действовали. Однако, на них далеко не уедешь. Требовалось придумать как объединить разрозненнные деревеньки в один хозяйственнный механизм, что бы люди почуствовали себя рабочими социалистического предпрития. Средства поощрения (талоны на паласы, Почетные Грамоты) уже не действовали и, скорее, вызывали насмешки. Более действеннные «пряники» (талоны на ковры, на мотоциклы) распределял район. А там свой правила. Да и награждало ими государство, а не совхоз. Вот если бы какие блага распределило хозяйство, совсем другой Макар. Люди обязаны почуствовать принадлежность к какой-ни будь социальной группе, ощутить ее защиту. Тебовалось найти вариант, показывающий о том, что совхоз защитник и помощник. Что он для своих рабочих ничего не пожалеет. И так поощрить, что бы во всех отделениях заговорили, проснулись от спячки. Тес! Космос. Очень уж дорог. Для работяги даже и не мечта, да и для начальства то же. Однако и шум поднимется вселенский и через много лет не забудут. Директор долго советовался с прорабом, считали экономику. Одновременно он собирал информацию.   Управляющий,  отозвался,  о Степане Николаевиче, как «работает за троих»  (и не  кривил душой).  О  Моти, управляющий, отозвался, как  передовой телятнице.   Секретарша даже звонила  и в школу  интересовалась, как учатся дети.     Старшего учительница Лизавета Филипповна Дзингель охарактеризовала  лестно «лучший ученик школы». На самом деле лучшими учениками были Леня Болотских и Шура Гурков.  Таким  образом, в девятилетнем возрасте  сын   внес посильную долю в  строительстве дома. Фронтовик, орденоносец – лучшую кандидатуру трудно подыскать. И Степан Тимофеевич решился. Риск, конечно огромный. Победила политика, не экономика. Три человека трудились в стройцехе с десяток дней, осваивая невиданную продукцию. Вокруг толпились люди, разглядывали, удивлялись, трогали руками. Но зато какой эффект! Шум пошел великий. Почти все производственнные показатели удои, привесы, настриг шерсти поползли вверх. Авторитет директора вырос. Иногда слышалось: «мы, Россияне». Ни до, ни после на царские подарки директор не отважился.А виновник торжества ни о чем даже и не догадывался. Он ждал, надеялся, надеялся и ждал. В душе проклиная начальство за медлительность, скрытость, равнодушие</p> <p><strong>Триумф</strong></p> <p> Как -то среди бела дня,   Степу  вызвали в контору и председатель сообщил:</p> <p> -в чем дело не знаю. Тебе  велели запрячь арбу  и ехать в стройцех.</p> <p>Как только до ушей донеслось «в стройцех», сердце забилось тревожно и радостно. Но почему  гарбу? Гарба - для перевозки сена, соломы.  Хотя вместительная.С радостным ощущением и недоумением  на лице  не медля  отправился на конюховку, где запряг коня  и   поехал  туда куда велели. По дороге грела радостная мысль «гарбу, потому что она длинная, борта высокие как нельзя лучше подошла  для перевозки пиломатериала». И предчувствие не обмануло. Возвращался   Степан Николаевич триумфатором.  Наверное,  такое же возвращался Цезарь  из Египта. Разница в том, что Цезарь ехал на колеснице, а    вслед за ним шли легионы,  вели пленных, несли добычу, а наш &quot;виновник торжества&quot; шел рядом с телегой, под завязку загруженной    беленькими, ровненькими, гладко отструганными, одна к одной, свежепахнущими  досками, а за ним бежала толпа ребятишек и даже взрослых.  Но чувство победителя, триумфатора  не зависит от масштаба.  Что делать,  выросло поколение не видевших  в короткой жизни отструганной доски. Покрикивая на пацанов: - не лапайте грязными руками», «осторожно! Сломаете»  он, с  избранными, бережно даже благоговейно, сложили в штабель, невиданной чистоты доски.  В заключении скажу,  что память о директоре Медведском жива до сих пор, хотя прошло   более 70 лет со дня смерти. И то правильно,  человек мыслил государственно. Если крестьянин строится, то это же хорошо. Потому не бросил слов на ветер, пошел на служебное преступление. Теперь  фундамент окружала масса материалов:  штабеля бруса, обвязки и теса,  между ними  мешки мха. Время начинать  «стройку века».   Он глядел на массу материала и терялся: &quot;как  распорядится? С чего начинать? Я же в строительстве ни в шубу рукав&quot;. В   памяти возникали сами собой слова: «За месяц-полтора поставим сруб. Не дорого возьмем».  Люди за полтора месяца берутся поставить. И все! Всего полтора месяца! Однако,  запросил Петр Ковязин довольно крупную сумму денег.  Для крестьянского хозяйства  цифра неподъёмная. Почти целое  состояние! Таких денег ни у кого в деревне отродясь не водилось, да и для колхоза то же сумма  не малая. Что делать? Со своими сомнениями поделился с Мотей.  Они пересчитали все свои накопления, прослезились. Не набралось и трети. Обошли, каждый свою родню. В сумме пообещали около ста рублей.</p> <p>Соседи  настаивали:</p> <p>-ставьте сами.  Есть кому помогать. Потихоньку, полегоньку выстроите. Деньги сэкономите.</p> <p>Родня  - дед, братья, шурины, то же говорили:</p> <p>-нас много, поможем. Разберемся. Топор с детства в руках.</p> <p>Решение приняла, как во все ответственные моменты,  Мотя.</p> <p>- как ни дорого,  выкрутимся. Раньше  будем вставать, позже ложиться.</p> <p>Степа  думал, думал и  ничего придумать не смог, как отправится на поклон к председателю.</p> <p>-Знаешь  денежных делах я не специалист, позовем  нашего  бухгалтера (счетовода).  Он что ни будь придумает. Бухгалтер пояснил:</p> <p>- скоро повезем продавать излишек  шерсти.   Выручку могу не оприходовать и не отвозить в кассу. Однако, осенью  придется вносить. Центральная бухгалтерия  обнаружит  недостачу. И нам каюк.</p> <p>-Ну что наберешь к осени? –  поинтересовался председатель, - большего не проси.</p> <p>Степа моментально сообразил, что если сдать всю скотину и еще подзанять у родни и соседей, то наберется даже большая сумма. Он кивнул головой в знак согласия.</p> <p>-Вот значит и порешили. Я же обещал тебе «поможем, чем сможем».</p> <p>Шел домой и радовался - «в деревне без председателя никуда».</p> <p>К его удивлению Мотя  отказалась от совхозных денег:</p> <p>- пошли они куда подальше. С государством шутки плохи. Кабала! Век потом не рассчитаемся.</p> <p> Глава семьй оторопел. Он уже в мыслях представлял новый дом, крышу и всего-то через  полтора месяца.</p> <p>- ты чего?  Решила,  самим строить! Ничего себе вчера одно, сегодня другое.<br /> В ответ донеслось:</p> <p>-Нет!  Езжай договаривайся с артелью, а деньги я достану.</p> <p>И голос ее звучал уверенно. Осталось довериться,  отпроситься у председателя на  денек, что бы смотаться в Абакан и договориться, конкретно с  абаканским знакомым. Предварительно долго раздумывал  отправляться в город на двухколке или верхом?  Решил верхом, так быстрее. Искомый  адрес  нашел без труда, люди показали. Дом ему понравился, среди глинобитных избушек и мазанок, он выделялся, особенно смотрелись ворота: добротные, высокие. Хозяина дома не оказалось, однако  хозяйка оказалась приветливой:   лошадь завела во двор, самого усадила  за стол,  напоила чаем. Ждать пришлось недолго. Бородатый Петр узнал Степу, приветливо поздоровался. Сговорились быстро.</p> <p>- Мне нужно четыре дня. Предупредить товарищей, отпроситься на работе, собрать инструмент, подготовить жидкости, - высказался Петр, - приезжай на большой телеге, груза немеряно.<br /> Степа  возвращался  в темноте и  жалел о том, что не выбрал двухколку «улегся бы на мягкую солому и дремал бы  до самой деревни, а в седле не подремлешь». Всю дорогу мучили сомнения &quot;нанял впервые в жизни и людей то незнакомых. А вдруг шаромыги! жулье! Построят, а на следующий год,  стройка  развалится?  И деньги немалые пропадут. И ни дома, ни денег&quot;. Вернулся домой под утро и ещё раз походил мимо сложенных аккуратно бруса, мощного горбыля,  широких  плах, досок, брусков, теса: &quot;И это все придется распределить, дать уму,  сложить как надо. Нет, сам не потяну. Пригласить спецов - решение грамотное. Мотя глупость не скажет. А за качество беспокоюсь напрасно. Следить буду, проверять, контролировать. Я же не какой ни будь дохлый интеллигент&quot;.</p> <p><strong>&quot;Кофе пьют и в кино днем  ходют»</strong></p> <p>После войны, как и до войны,  почти каждого советского человека приписали  к определенному месту и   заставили трудится на конкретном заводе, фабрике, колхозе.   Каждого. Но не всех.  Горожане искали и находили возможность  выжить, не умереть с голода, поправить свое материальное положение.  Разными путями (договаривались на производстве, брали отпуска или вообще  на свой страх и риск, увольнялись)  объединялись в  небольшие бригады и  шабашили. Твердо решив, нанять артель, супруги вдруг остановились перед двумя  проблемами. Первая  из них – где плотникам жить. В  маленькой саманушке самим было тесно.  Супруги   решили построить специальное помещение.  Саман у них был припасен, глина то же, накормить и напоить «помощь»- не проблема.  Перед выходным днём объявили о &quot;помочи&quot;. Народу пришло много,  саманушка вырастала на глазах и за день   возникло  небольшое помещение. На следующий день доделывали вдвоем: обмазали внутри и снаружи глиной, поставили маленькое оконце и двери,  слаженные местным плотником. Затем  Мотя с сестрами  выбелили стены,  Степа с братом Мишей послали доски на пол,  соорудили три топчана,  стол,  скамью и табуретку.  Длинными гвоздями прибили к стене  доску. В нее сколотили гвозди по меньше. Получать вешалка. Мотя  выпросила на ферме кусок марли и заверила вход, что бы не  залетали мухи.  Внутрь, занесли венечную полынь,  приятно пахнущую и отгоняющую    насекомых. Получилось довольно уютное жилье. Сами удивлялись, как же раньше не сообразили,   теснились в теплое время в избушке. Плотникам жилье должно понравиться,  даром городские. Другая тревога- забота возникла, неожиданно, как    туча среди ясного неба. Мотя тащила от колодца на коромысле два полных ведра. Шла  и мечтала &quot;у немцев хорошо, вода во дворе. А у нас  колодец далеко. Рядом с домом был, да в войну  засорился, затем разрушился. Чистить  было не кому, мужики на фронте.    Надо по новому восстанавливать. Никуда не денешься.  Да некогда, мужиков на работу гоняют, с утра до позднего вечера. А восстанавливать колодец, крайне  надо, а ещё лучше провели бы водопровод. Я бы развернулась...».</p> <p>Ее   мечты прерывает   звонкий голос Тани, моложавой соседки:</p> <p>-подойди к нам, сказать  хотим тебе важное.</p> <p>Мотя поставила ведра на траву, вытерла пот со лба, кинула взгляд на голос. Около Земцовых собрался почти весь околоток. Сидят люди, греются на солнышке, от смрадного воздуха отдыхают.   «Хозяйство проклятое, если бы не оно, сидела бы так же, слушала  бы байки белорусов. Они много видели, интересно рассказывают.</p> <p>-  Далеко к вам  шагать.  Говори так, я ж не глухая тетеря.</p> <p>-вы чем собрались кормить своих  городских?</p> <p>- Как чем? – не останавливаясь, удивилась Мотя, - накормлю тем,  что сами едим: жаренной картошкой,   яичницей, салом, молоком, сметаной, квасом.  При случае зарублю курицу, наварю супчику, запеку гуся, нажарю котлет... Делов то, - и добавила с гордостью, - уж поесть у нас есть чего.</p> <p>Таня даже засмеялась:</p> <p>-ну даете. Ну деревня!   К вам приедут   люди городские, культурные,  избалованные. Они  и жрут по городскому и еда у них особенная. Не станут они  уминать картошку, да пить молоко.  У них на обед три отдельных блюда: на первое,  на второе, с  гарниром и подливом и на третье  – компот или кофе.</p> <p>А бывалый  сподручный кузнеца, добавил:</p> <p>- добавь еще,  что перед обедом  они привыкши к салатикам и винегретам,   а после обеда у них десерт.</p> <p>Услышав столько незнакомых наименований,  Мотя так  растерялась, что выпалили, первой, что пришло на ум:<br /> -да у меня и чугунов столько  не наберётся.</p> <p>В ответ донесся еще  звонче смех, на скамеечке хохотали от души. И как только веселье стихло, сердобольная Федорка  пояснила:</p> <p>-ага, чугуны.   Мой сын Володечка рассказывал, что  варят пищу в городе  в алюминиевых кастрюлях. А едят из железных чашек и тарелок. Обязательно двумя пальчиками, в которых держат вилочку.   А пьют, не как мы из кружек, а из стаканов и бокалов…, -  увидев расстроенное лицо соседки, осеклась и уже тихо   поселила добавить:...не обижайся. мы же   стараемся тебе помочь.   Ты пока муженек их не привез, походи по деревне, поспрошай кастрюли, чашки, вилки.  Иначе обидятся уедут.</p> <p> Тут она совсем упала духом, опустила голову, машинально повернулась к оставленным ведрам. В след раздался  речитатив Земчихи:</p> <p>-ой, мамки мои. Ты не расстраивайся, соседушка. Не переживай, наработаются, сожрут и из чугунов. У меня вон дети набегаются, чугун картошки за раз  съедают и ничего.</p> <p>Все прекрасно знали о том, что Земчиха кормила  детей, вареной картошкой в мундирах,  один раз в сутки, вечером.  Пацаны,   хватали  горячие картофелины, очищали от кожуры, посыпали крупной солью и большим аппетитом уплетали. Ее слова утешили, но не намного.</p> <p>Во двор хозяйка входила   расстроенной и  озабоченной,  не замечая ни тяжести  ведер, ни кочек  ни колдобин.  «Навалилась беда так беда. Шла спокойно, несла воду и вот тебе, подруга. Выворачивайся как хочешь. И думать не думала и гадать не гадала. А беда нашла».  Новая тревога поселилось в голове. Чем кормить горожан и из чего.  И чего бы не делала, а мысль о кормежке никуда не исчезала. Будь они неладны эти городские, такие привередливые. И что такое кофе, салаты, винегреты, десерт, первое, гарнир  и подлив? Откуда она их возьмет?</p> <p>Своими мыслями поделилась с мужем.</p> <p>-Вот дура, баба! Деревня и есть деревня.  Проголодаются сожрут из чугуна, да еще нахваливать будут. Голод – всех равняет и интеллигента и работягу. В окружении жрали все,  что раздобудут,  и убитых лошадей, и желуди. И солдаты и  генералы. Да, что  наши. Чистюли немцы – волокли лопатку убитой лошади. Сам  наблюдал.  И не забивай себе голову, глупостями, а кофе, я беру на себя.  Пачки кофейного напитка стоят  в магазине на полке с коих пор. Никто не берет. Приготовлю – пальчики оближешь.</p> <p>-Люди  добрые подсказали: не едят они нашу простую крестьянскую пищу, им нужны неведомые салаты, винегреты. Привыкли кушать с тарелочек,  вилками.  Пьют из фужеров, стаканов. А где я это все возьму.</p> <p>-Еще раз тебе заявляю, не бери в голову. Это начальство питается особо. А простой работяга  ничем не отличается от нас деревенских.</p> <p>Он  для убедительности  купил  пачку кофейного напитка, вскипятил  алюминиевый трехлитровый чайник молока и засыпал в него   всю пачку разом. Попробовал, добавил туда сахарку и предложил – «пейте и попробуйте только  сказать, что не вкусно».</p> <p>Все потянули кружки под носок чайника. Степа разлил и ждал отзывы: &quot;сладко&quot; - закричали дети. Взрослые так же похвалили:&quot; а что вкусно&quot;.</p> <p>-Вот видишь.  Не переживай. Наработаются, все со стола сметут.</p> <p>Мотя успокоилась, но червь тревоги продолжал точить душу:</p> <p>-а ну как привередливые попадутся? Позору не оберешься. Колхозницей обзовут, уедут к себе кино смотреть.</p> <p>Слово &quot;колхозник&quot; производное от &quot;колхоз&quot;. А вот   кто первый и когда  в это слово  внес  особый презрительный  смысл, неизвестно.    И вышло оно из народа или от власти  истории не интересно.    Колхозники не имели никаких прав, ни права на передвижение, ни право на свободу, не говоря уже на декларированные в Конституции права на информацию,  свободу слова, собраний.   Его обязанностью было трудиться и довольствоваться остаточным принципом – то есть  получать то, что осталось в колхозе после выполнения обязательств перед государством. Что бы выехать на  небольшое время в город, колхозник обязан был получить справку от председателя. А что бы продолжить образование, требовалось каким то образом выйти из членов коллективного хозяйства. Голосовали «за» неохотно, так как государство с выходом молодого парня или девушки, задания и налоги не уменьшало.  Колхозники были самым  угнетаемым сортов людей в СССР и  даже людьми второго сорта.  Ниже них  на социальной лестнице находились разве, что заключенные  и сидельцы  ГУЛАГа. Потому в этом слове концентрировалось обездоленность,  отсталость, забитость, бедность, незащищенность. И не случайно презрительное   прозвище «колхозник»  было подхвачено и получило широкое распространение. В дальнейшем  колхозником  стали называть любого,  кого хотели унизить, обидеть, обозвать. Понятие  колхозник (член коллективного хозяйства)  в СССР  трансформировалось  в обидное, прозвище, и соответствовало понятию вахлак, деревенщина неотесанная. Но даже не это главное. В советские время жители страны резко разделились на две большие группы: рабочие и колхозники.</p> <p>В свою очередь, колхозники не  оставались в долгу. Сила действия, рождает противодействие. Они  вынужденно   начали  показывать так же негативное отношение к городу и горожанину, как бездельнику: «че им не жить. Отработал  восемь часов и свободен. Хочешь на лавочке сиди, хочешь в кино иди. Воду им не  носить,  за скотом не ухаживать. Денег полный карман. Не жизнь, а малина». В глазах колхозника горожане представлялись   избалованными неженками, этакими баловнями судьбы.  В деревне за всех высказалась Дуська-мордовка:</p> <p>- че им не жить! Утром кофе пьют, днем в кино ходют».</p> <p>И эти две социальные группы людей  деревня и город жили в одном государстве, существовали каждый сам по себе  и почти  не соприкасались. Их  встреча происходила в одном месте – на  рынке или как в то время говорили на базаре. Расходились с базара  обе стороны   раздраженные и недовольные друг другом. И  последствия  такой встречи не добавляли солидарности. А в общем-то, и  горожанам, и колхозникам приходилось не сладко. Горожане ютились во времянках, бараках, общежитиях, питались скудно. Колхозники страдали безденежьем,  одевались  в замасленные   фуфайки, рванные полушубки.  Не отражает  взаимоотношение двух миров  скульптура «Рабочий и колхозница».  Это придуманное, не реалистическое искусство,   это представление той же горожанки (архитектор  В. Мухина).   Там колхозница скорее похожа на спортсменку, чем на  работницу сельского хозяйства. Ее   не возможно представить, торгующей мясом или сметаной на рынке.  А уж в поле с  серпом, под палящим солнцем? Тем более.  Да и серпы в колхозной жизни  занимают короткое время. Их заменили  на косы (литовки), затем сенокосилками. Интересно, как в Советском Союзе  подогревалась ненависть к определенным группам, слоям:  &quot;красногвардеец –белогвардеец&quot;,  &quot;большевик –   меньшевик&quot;,  &quot;бедняк -кулак&quot;, &quot;атеист – верующий&quot;.  Первые хорошие, правильные, вторые- злодеи,  негодяи. Ярлыки  присобачивали запросто.  «Враг народа», «подкулачник», «троцкист». Высказал своем мнение. отличное от других - инакомыслящий, диссидент, изгой.    Ни в каком государстве или народе  подобного разделения общества на недружественные  страты не наблюдалось. В наше время легко и непринужденно припечатываются  те же ярлыки «иностранный агент», «пятая колонна», «либераст». Я ни разу жизни не  встречал чистого &quot;либераста&quot;,  представителя &quot;пятой колонны&quot;, &quot;русофоба&quot;.  А ведь обзывают, вешают ярлыки. То есть российский народ продолжают стравливать. И вот теперь горожан  ждали в деревне.  В первый раз.  И потому интерес к приезду плотников  не бывалый. Готовился весь  околоток.  Матрене не пришлось даже ходить по домам. Люди сами несли, кто кастрюлю, кто  тарелку, кто вилку…. В те времена поездка в город целое событие. К нему готовились заранее. Поездка в одну сторону занимала  минимум полдня. Моста через реку Абакан не было,  переправлялись паромом, приходилось простаивать в очереди  многие часы.  Отпросившись на  день у председателя,  Степа  вечером  отправился за плотниками. К концу  следующего  дня,  почти вся улица собралась на любимом месте, разговаривали и поглядывали  в сторону горы Боиновки. Дети прекратили игры, они первыми  рассмотрели повозку и лошадей  и закричали:</p> <p>-дядя Степа везет плотников!</p> <p>-Городские! Городские едут!</p> <p><strong>Корова Зорька решает проблему</strong></p> <p>Как только раздались крики «едут», «городские на Боиновке» и в ту же минуту забежал сынишка Леня и в доме     закипела работа. Лето, жара,  загодя еду  не приготовишь. Мотя  растопила печь,  поставила в большой кастрюле воду греться, затем выбрала курицу покрупнее, зарубила и принялась ее разделывать. Дочь Валя, всячески ей помогала. Она чистила картошку, достала из колодца мясной фарш, нарезала  мелко лук. Леня так же старался, но только мешался. Кинули  в кипящую воду, разделанную курицу и принялись  лепить котлеты, из приготовленного заранее фарша.   Степа, как договорились, сделал перед деревней остановку у озерка, попоил коня, поправил сбрую, дал себе и плотникам возможность освежиться водой. И ко времени въезда в деревню,  все деревенские яства   были готовы: в кастрюле прозрачный бульон с  желтыми пятнами жира,  сквозь него проглядывала  бело-желтая лапша,      в центре покачивалось белое мясо курицы; в  большой чашке, покоилась  куча нажаренных сочных котлет;   в алюминиевой чашке  белела сваренная крупно,  рассыпчатая картошка; в сковородке на плите   ждала  яичница,  с ослепительно  белком  и ярким¸ до боли в глазах  желтком и кусками коричневого сала  прочно впаянными в глазунью. Что бы придать красоту стола в центре поставили кринку с молоком.   На всякий случай, для подстраховки, в печи, закрытой заслонкой,  раскинув лапы, томился начиненный гречкой желто-коричневый  гусь.  Еще на столе, краюхи нарезанного домашнего хлеба, а в большой глиняной чашке соблазнительно покоились шанежки, обильно смазанные сметаной, пирожки с творогом, яйцом и луком.  Рядом, на скамейке, в ведрах   кисель и квас.  Мотя мудро предусмотрела  напитки. После долгого путешествия утолить жажду первое дело. Приготовили все что   могли и как могли. Из  Абакана  глава семьи   возвращался с видом победителем,  таким же,  каким вернулся с войны. На телеге восседали трое мужчин. Они неспешно стали выгружать маленькие и большие ящички, в которых проглядывались плотницкие инструменты: пилы, ножовки, сверла, огромные циркули, рубанки, топоры и масса других незнакомых предметов. Затаив в дыхание и раскрыв рты  взрослые и дети  разглядывали незнакомцев.  Люди как люди, даром из города. Одеты в запыленные пиджачки, брюки заправлены в кирзачи,  как у местных, хотя  чище, ухоженнее. На лицо ни чем не отличаются от  обычных деревенских мужчин.  Приезжие, в свою очередь,   удивились толпе народа. Что случилось? По какому случаю?  Они  недоуменно  смотрели на разинутые рты ребятишек, на устремленные на них любопытные глаза женщин и  на насмешливые взгляды мужчин. Степа быстро сообразил, неуместность ситуации  и стараясь сгладить ситуацию добродушно  прикрикнул:</p> <p>-че  вылупились! Цирк устроили. Представление окончено. Расходитесь. Дайте людям отдохнуть. Устали с дороги. Ещё насмотритесь.</p> <p>Народ начал потихоньку расходиться.  Но с лавочки никто даже не пошевелился.  Остались так же ребятишки, которые  с не меньшим любопытством, продолжали рассматривать невиданные инструменты: огромные циркули, рубанки, пилы, уровни. И только когда их занесли во двор, вернулись к  играм.</p> <p><strong>Зорька решает проблему</strong></p> <p>- Накорми людей, -  устало и одновременно бодро попросил Степан и его голос громко прозвучал  в тишине. Деревенские  не ошибались,  приезжие,  оказались, действительно, культурными людьми, они тщательно  помыли руки с мылом,  вытерли полотенцем. И вошли в приготовленную для них   хибарку. В нее вход любопытным запрещен. Приготовленные кушанья на столе и на плите городских, конечно, поразили. Мотя разлила из кринки по кружкам молоко:</p> <p>- выпейте с дорожки.  Вон, в  ведре, еще холодненький  квас. Мужики взяли в руки по ломтю хлеба, потому, что его нельзя было не взять,  так как  выглядел слишком аппетитно и принялись за молоко. Первая кринка закончилась быстро. Мотя сходила за второй, которая так же не  долго оставалась наполненной. И ещё раз Мотя сходила за третьей -молока  не жалко. И третья кринка молока доставляла удовольствие.</p> <p>-Ну и едят,- промелькнула мысль, - городские! Буд-то с голодного края прибыли.</p> <p>Она   из кастрюли разлила суп по чашкам, затем  на огромную тарелку, которую оторвала от сердца, лучшая подруга Стюра Дороганова,   наложила гору сочных котлет,  рядом поставила полную алюминиевую чашку картофеля, положила вилки. А плотники продолжали  налегать  на молоко и хлеб. Другие блюда, смотрелись то же соблазнительно,  но они на них только косились.  Тревога нарастала: «Не едят, а жрут,  никаких продуктов не напасёшься».  После четвертой кринки, хлебнули немного супчику, для любопытства попробовали котлеты.   Заканчивая трапезу,   старший промолвил:</p> <p>-ну, и вкусное молоко. Я еще такого не пробовал. Ты знаешь, хозяюшка, ты больше нам ничего не готовь. И эти яства убери. Только молоко и хлеб.</p> <p>А как же салаты, винегреты, первое, второе…», - растерялась Мотя.</p> <p>-Они нам  дома приелись. А где мы  еще такого божественного молока вдоволь попьём, -поддержал старшего самый молодой плотник.</p> <p>Горожан понять не сложно. Аппетитнее  свежего молока, с белым, пушистым, запашистым  хлебом домашней выпечки, мало  какая еда в Сибири может сравниться. А любимица «Зорька»  давала  лучшее во всей деревне молоко. Хозяйка ко всему готовилась, а тут   обладание ее покинуло. «Ведь  так переживала,  ночей не спала, собирала по деревне посуду, советовалась с знающими людьми  и на тебе. Все зря. И куда девать суп, гуся, котлеты, яичницу? Картофель пойдет свиньям. А все остальное!», - жаловалась она соседкам. Если бы горожанин  знал, какой камень снял с души,  какое облегчение вызвали его слова.   Ситуация разрешилась сама по себе. Не надо варить  щи, готовить котлеты, жарить мясо, чистить картофель, мыть посуду и так далее.  Но, с другой стороны, она на всю жизнь заполнила  то лето 1956 года.  Интеллигентные плотники  съедали по  две булки за день,    да на семью уходило   не менее булки. Итого три булки в день.   В печи можно было за один раз  выпечь четыре булки. Получалось, что  почти  каждый день требовалась   выпечка.  Приходилось  ежедневно   заводить опару,  вставать   в три утра  и месить, месить  тесто.   Стараться, ведь чем  лучше промесишь, тем пышнее, запашистее,  мягче булки. Это  тяжелая мужская работа.  А потом еще  топить и стоять у жаркой печи. И так  чуть ли не полтора месяца. Помогали выдерживать нагрузки сияющая цель и работа самих плотников.    С молоком дело обстояло  попроще. Подоила  утром и вечером коровенку, отпустила ее в стадо, разлила  сквозь  марлю по кринкам,  и  занимайся   своими делами. Дальше  работнички сами управятся: кринки и кружки на стол поставят, булку хлеба из кадушки достанут.</p> <p>Самый сложный и нервный вопрос решился легко и просто.   В жизни часто так бывает. Человек готовится, думает, истязает себя   и, в страхе, отступает. На самом деле ж нерешаемых проблем нет.  Глаза бояться, а руки делают. Надо решится, сделать первый шаг, бездействовать, сидеть на лавочке, точно ничего не будет. Первое знакомство между горожанами и  сельскими жителями состоялось</p> <h3>Проект дома</h3> <p>Рано утром, плотники принялись вытаскивать из ямы брус, подбадривая себя молодцеватыми выкриками,  &quot;раз - два взяли&quot;, &quot;ещё разок&quot;, &quot;братцы, навалились&quot;. Околоток весь проснулся от шума, хотя настоящий шум и гам был впереди, но жители же не знали. Чуть по позже, управившись по хозяйству, подошли родные братья и сестры. Дело пошло веселее.  Петр Ковязин (&quot;Бригадирыч&quot;) ходил  и указывал  в какое место, что   откладывать. Рассортировав материалы по длине и толщине, принялись сортировать его по породам, что заняло огромную пдощадь. Сделав большую часть работы братья ушли. Плотники пообедали и, без отдыха, начали разглядывать и измерять  каждую брусину, каждую плаху, каждую горбылину и так далее.  Петр   карандашем делал пометки  в простой ученической  тетради. К вечеру все трое сели за стол и долго о чем то рассуждали, спорили, по очереди  брали карандаш и рисовали. Степа управлялся по хозяйству, но голова его  была повернута к столу, за которым расселись горожане, а ухо ловило каждое слово.  Потом один из них, кажется Гоша, сам принес  хлеба и молока в кринках.  Мужики с удовольствием  отужинали. И только потом Ковязин, убрал кринки и кружки с обеденного стола, пригласил заказчика,   положил перед собой карандаш и  тетрадь.</p> <p>-Садись  уважаемый! Я, Степан Николаевич, должен тебе высказать свои соображения и  согласовать с тобой, как заказчиком проект дома.</p> <p>Вступление бригадира медом по душе.</p> <p>...А ты в свою очередь, слушай, соглашайся или не соглашайся. Смелей  высказывай замечания,  пожелания и предложения.</p> <p>Степа даже растерялся. Видя его замешательство, бригадир  добавил:</p> <p>-  сегодня мы потратили день  на  рассортировку  измерение, оценку. Ты  сам видел- голос его звучал подкупающе  доброжелательно и рассудительно, - ведь плясать придется от того что имеем. Правда? Мы можем замахнутся на огромный домину , а материала не хватит,  можем, наоборот, ужаться и  пиломатериал окажется лишним.  Нам это  надо?<br /> Подкупало это «нам». Степе осталось прокачать головой из стороны в сторону и буркнуть короткое &quot;нет&quot;.</p> <p>-Подсчитав и измерив весь брус, доски, горбыли, тес, бруски, я составил проект дома. В моем проекте кое -каких материалов не хватает, но, думаю,  ты их добудешь по ходу дела. Мы же договорились поставить сруб  и накрыть его крышей, настелить пол и  потолок, вставить косяки и рамы. Это я на всякий случай уточняю. Остальное доделывать придется вам, хозяевам, кладовую, сени, крыльцо. Оштукатуришь, побелить, покрасить. Ты подтверждаешь?</p> <p> Заказчик опять кивнул в знак согласия и понял,  что ему придется только кивать, да соглашаться.</p> <p>-Начнем с сруба. На самые первые венцы   пойдут вон те длинные лиственницы. Углы рубить «в кулак», «в обло», «в лапу» и так далее не советую. Зачем портить брус? Местность не подвержена землетрясениями,  основа каменистая, наводнений не бывает.  Дом  водить не будет. Мы посоветовались меж собой и предлагаем тщательно торцевать каждый брус. Щелей меньше. А брус  через каждые восемьдесят сантиметров садить на шканты, для крепости. Кстати, лиственницу пускать на шканты жалко, ее и так в обрез. Постарайся в ближайшие день,- два добыть твердое дерево. Начни  прямо с завтрашнего утра.  Далее на лиственницу  лягут венцы из сосны потолще, чем выше сруб, тем брус тоньше.   На ветреную сторону я определил самые толстый материал. Внешнюю сторону сделаем под одно, а внутренняя получится разной толщины. Ничего не поделаешь, таков материал. Выравнивать придется Николаевич самостоятельно. Набьешь вот таким образом дранки ромбом, – он изобразил по диагонали листочка три линии и пересек их тремя линиями с другой стороны диагонали, -  и глиной  забросаете пустоты, выровняете,  потом побелите на два раза. Откуда брать планки?  Частично, в ходе наших работ  появятся. Оставшуюся часть придется добывать около  лесоперерабатывающих заводов,  если удастся,  около столярных мастерских то же отходы можно купить,  не проблема. С известкой - помогу. У меня свояк работает  шофером, навозил всего, повернуться во дворе не возможно.  Получатся беленькие ровненькие стены. Работа, конечно, большая. Рядом, вот посмотри, коротыши - на меж оконные проемы.</p> <p>Он, явно, гордился сделанным</p> <p>- а с этой стороны, отложен горбыль, который я пущу на перекрытие потолка. Хорош! Ни  одной червоточины! Века  прослужит.</p> <p>Точно, он явно не только гордился, но и радовался качеством пиломатериала.</p> <p>- эта куча пойдет на сени, кладовую, - и он подвёл к толстым плахам. Они шестиметровые. Что ещё надо!  Две комнаты. На перегородку отобрал кедровые доски.</p> <p>Степа не знал как реагировать? Кивать и одобрять, словно, китайский болванчик?   Не солидно, все же он хозяин. И обязан, высказать свое мнение, сделать замечание, что- подсказать. А ничего на ум не приходило.  И он принял для себя решение,  делать вид, что  раздумывает, нагибался, дотрагивался до стола, хмыкал, неопределенно кивал головой.<br /> -Уточним по окнам. Рекомендую пять окон.  Одно на восток, другое на запад и три на солнечную сторону. Размеры!  Вот они, высчитывал долго, но к таким стекла легче подобрать.  Ты говорил,  косяки у тебя заряжены. Хорошо! Пусть завтра плотник подойдет, я ему выдам размеры и что бы он  через пару дней их доставил. Если не успеет, я ему отправлю помощника.</p> <p>-Успеет, успеет, -  слушатель рад,  подать голос.</p> <p>В доме, и летом, и зимой - солнышко.   Вот в этом месте,  советую поставить печь. Видишь отгородку,  я разметил. Можешь уже подготавливать основание: укреплять галькой, камнем, валунами. Высота  от пола да потолка в районе 2.20-2.3- м. На большее бруса нет. Да ты не расстраивайся – высота само то. Со срубом закончили.</p> <p>-Этот штабель на крышу и ещё останется на  покрытие сенцев и кладовки. Оштукатуришь, замажешь, побелишь взглянуть любо дорого. Получится как в городе.</p> <p> Хозяйн снял с головы  кепку и вытер влажный лоб.  Как это в городе? Ему даже не представлялось. Но на всякий случае пробормотал:</p> <p>- и в городе живут по разному.</p> <p>Бригадир пропустил мимо ушей его замечание и продолжал:</p> <p>- на чердаке   пропустим одну матку,  нашлась у тебя такая  крупная сосна. Вон она. Выдержит любой вес. Придется  поглядывать - хранить от воды и влаги.  А на пол – две матки и из листвяжин, что бы не гнили.     Листвяные  же доски пойдут на пол в сени и кухню (нагрузка больше)-  часто носится и проливается вода.  Доски я то же отложил отдельно. Перейдем к потолку.  Нагрузка ляжет на него приличная. Потому   на перекрытие мы отобрали горбыль по толще. Подтешем с обоих концов, пройдем ножовкой,  щелей не будет,  замажешь саманной глиной. Прекрасный утеплитель. Чем толще, тем лучше. Изнутри то же  штукатурка. Теплу уходить не куда. В самые трескучие морозы в избе  будет комфортно.<br /> Пол  - он должен выдерживать нагрузку. Под него подобрали и отложили  доску пятидесятку. Беда в том - нужного объема не набирается.  Придется использовать сороковку. Ее постелем   в те места, где  нагрузка поменьше: кровати, стулья.  К сожалению, небольшие неровности останутся, придется их прикрыть половиками,  стульями, комодом. Ничего не поделаешь?<br /> Крыша -  досок,  теса хватает. А на стропила подходящего материала не  обнаружил. Лучше всего подходят неотесанные,   молоденькие сосенки, они ровные,  длинные, крепкие, смолянистые, долговечные.  Знаю где их  прикупить по дешевке.  У меня во дворе.   Если найдешь пару добрых коней  вдвоем смотаемся и привезём. Им сносу не будет. В открытой степи ветра шквальные, не мне тебе рассказывать, да еще с дождями. – фронтоны не держат. Мой совет отказаться от них. Предлагаю четырехскатную крышу.</p> <p>Бригадир внимательно взглянул слушателю в глаза:</p> <p>-улавливаешь! Согласен? Да! Или фронтоны?</p> <p>Степана аж прошиб пот: «Фронтоны или скаты»? Дела-а!</p> <p>-вы специалисты вам виднее.</p> <p>-договорились. Скаты! Еще попомнишь нас добрым словом. Конек  маракую поднять повыше   на длину теса. Кровля –круче, дождевая вода, роса, иней быстрее скатывается. Ветер уходит вверх по касательной, избу порывы ветра не трясут.  Да и внутренний объем  чердака увеличится, что немаловажно.    Опорный брус  ставить не буду. Если доставим тот материал, о котором говорил, стропила выдержат любую нагрузку. Запилы и зарубы  на   мауэрлате и стропилах - минимальные.  Для надежности укрепим скобами. Есть скобы?</p> <p>- нет.</p> <p>-Ну и хорошо. Нам потребуются  специальные скобы. Есть где заказать?</p> <p> Слушатель рад подать голос: </p> <p>-сосед у меня кузнец, мужик хороший.</p> <p>- Ну и ладно.  Внутри чердака разместим стеллаж и  выйдет ещё одно нормальное  помещение. Хранить шкуры, зимнюю одежду, обувь, разный хлам, который выбрасывать жалко. Важный вопрос как накрывать кровлю?  Материал на обрешетку  отобрал, очень даже неплохой. Тес  то же добрый, придраться не к чему.  Однако, гвоздями приколачивать не  будем. Железо и дерево не дружат. Гвозди заржавеют, сгниют, тес ветер вырвет… Закрепим специальными деревянным крепежом.  Потеряем время на его заготовку. Потому извини, если какую недоделку оставим. Зато лет тридцать кровля ни капли внутрь не пропустит и ни одну доску не оторвет. А дальше..., дальше будет видно. Другой вопрос – свес кровли. Хочу у тебя спросить.  Длинный или короткий?  Большой сохранит сам сруб, но ветер …  Короткий же, наоборот. Выбирай.</p> <p>Оратор сделал перерыв в своей речи,  достал сигарету, с наслаждением затянулся. И  как то так   добро и даже ласково   посмотрел на Степу.</p> <p>«Где же я видел такой взгляд? Знакомый», -но вспомнить не мог.  Бригадир покуривал, ждал ответа. Хозяин, что бы не выглядеть абсолютным болваном, резанул:</p> <p>-длинный.</p> <p>- и я так считаю. Тем более материал, тес по длине  подходит. На северной стороне вделаем слуховое окно. Соорудим так, что ни одна капля дождя не попадет внутрь. Дверцу держи открытой, так лучше:  грибок, сырость, конденсат  - главные враги дерева.  Только если северный ветер с осадками, закрывай. Хотя с севера дует редко.</p> <p>Карниз! Карниз потребует материала. На него обычно мало обращают внимания. Напрасно. От него зависит, парусность, но не это главное. Воздухообмен! Только нам потомственным плотниками дано знать все хитрости карниза.  Я пущу на него двадцатку.  Гарантирую служить будет вечно.  Утверждаешь!</p> <p> Пришлось привычно кивнуть головой.</p> <p>Ему понравилось, что пока  они  обсуждали проект (назовем так) остальные не сидели без дела – доставали инструмент,  еще раз измеряли,  сортировали, подтаскивали по ближе к фундаменту, тщательно  накрывали пиломатериал от солнца.    И все это время находились под  любопытными взглядами  соседей. Причем, одни  уходили, другое подходили.</p> <p>А бригадир не отвлекался:</p> <p>- что я  маракую о сенях и кладовой? Имеются плахи толстенные, смолистые. Впервые такие  вижу. Я долго соображал, куда их присобачить с пользой? А почему бы не пристроить кладовку. Мерил, мерил.  2 метра или даже чуть по шире,  на 6 метров, запросто. Брусков хватает, а  верх накрывать придется тонкими досками, больше нечем. Помахать топориками, конечно придется и    кладовка выйдет холодноватая. Однако, если крышу утеплить, то терпимо. Хлеб, сало, муку и прочее хранить  будет возможно.  Жаль утеплителя нету.</p> <p>Степа, слушал, кивал головой, а сам про себя думал:- &quot;а мы бы строили сами, как бог на душу положит. В каждом деле своя голова. Решение нанять специалистов правильное&quot; ,   и отважился произнести по делу:</p> <p>- а вон  кучка досок. Забыли про них?</p> <p>- я,  виноват, забыл тебе сказать. Они отложены не просто так.  У кладовки стены длинные, со временем начнут высыхать коробится, играть.  А мы эти коротыши распустим вдоль и через метр  придадим стене жесткость. И последнее, на остатки  материала  есть возможность примастерить  крыльцо.  Обрезки бруса положишь в основание, плахами, досками обрезками накроешь. Размеры 3м. на 2,5м.  Сделать навес и перила поставить, материала не хватит. Пока. Жизнь покажет. Останется что-то доделаем,  не останется,   у крыльца не будет навеса и перилл.</p> <p>Так они обошли весь отсортированный материал.  В конце, голос бригадира зазвучал громче:</p> <p>- дом получится светлым, теплым, простоит долго. Сколько тебе лет? Гарантирую на твой век  хватит и еще детям останется.  Вот так он будет смотреться   и он  протянул листок с рисунком,  - если есть какие соображения говори, не стесняйся, время ещё терпит?</p> <p>Степа взял пальцами хрупкий листочек, боясь его порвать и принялся рассматривать. На картинке нарисован ладный домик, с указанием размеров.</p> <p>- Покажу жене, главное, что бы ей понравилось.</p> <p>- Хозяин барин.  Еще раз уточним. За нами дом под сдачу: сруб, кровля, пол. Все плотницкие работы. За тобой все остальное (сени, кладовка, крыльцо) и обговоренная сумма денег. Так?</p> <p>-Так!</p> <p>Расстались довольными. Бригадир пошел ужинать, а хозяйну ещё требовалось почистить у коров,   принести пару вёдер свежей воды, подкормить курей и уток…</p> <p>Активная деятельность  на месте будущего строения  между тем продолжалась:  возводился  длинный и широкий  верстак,   сооружались  козлы, готовился пиломатериал на первое время. И только в темноте, плотники  скрылись в своей избенке и  стройка затихла.  В маленьком окошке   загорелся свет от лампы.</p> <p>«Вечеряют», -  решили  зрители и начали расходится.</p> <p>Мотя долго рассматривала, рисунок при лампе, молчала, молчала и наконец высказалась:</p> <p>- мы люди темные, неученые. Что подсказать! Я думаю неужели заживём  в  доме как на рисунке? Не верится. Ей Богу.</p> <p>- Заживём, заживём, куда денемся, уже через месяц - приободрил свою половину глава семьй.</p> <p>Первый день на стойке прошел многолюдно, толково в результате к вечеру &quot;родился&quot; проект получивший полное  одобрение заказчика.</p> <p>В постели  он,  опять задумался, «где ж я видел такой взгляд.  Благодаря ему, я же доверился бригадиру, согласился со всеми его предложениями». И вспомнил. Обычно их в Германии держали в казармах,  а однажды командировали в деревню и  разместили   на постой к одному бауэру. Крестьянину значит. А у того кобыла и мерин. Доходяги, кормить нечем.  Солдат по коням соскучился и принялся, в свободное от службы  время,  добровольно ухаживать за конями. Мыть, выскребать паразитов, чистить копыта,    добывать на корм овса, морковки. Баловал своей долей сахара.  За месяц коней оживил, шкура на них заблестела, как шелковая. И когда отделение перевели в другое место, немецкий крестьянин прощался и смотрел  доброжелательно, по доброму  точно так же как  сегодня Бригадир.</p> <p>&quot;Добрая у него душа, редкая, не обманет. Мне повезло, а мы уж с Мотей и поштукатурим, и замажем, и побелим, чего -чего, а работы не боимся».</p> <p>Уже засыпая, Степа подумал: &quot;а ведь не зря потратили день на сортировку. Не надо рыться, перебирать кучу  материалов, терять время на измерении,  подыскивать необходимое. Артель знает свое дело. Не подведёт&quot;.</p> leonidkislan:-Moo57vSO2021-02-10T05:26:32.699Z2021-04-22T09:38:36.767Z

<img src="https://teletype.in/files/2c/7e/2c7e6e07-aa23-4911-a612-ebfa7f58c3db.png">Хроника степной сибирской деревни

<p><strong>Хроника</strong> <strong>степной сибирской деревни</strong></p> <p><u> Справка</u></p> <p>Настоящее освоение Сибири стало возможно после ввода транссибирской железнодорожной магистрали. Начало ее строительства относится к 1891г. Через четыре года (1895г.) рельсы подошли к Красноярску. А в 1906 году в Российской империи огромные массы людей вдруг пришли в движение. Сотни тысяч крестьян катили в телячьих вагонах, двигались на телегах в Среднюю Азию, Казахстан, Урал, Сибирь, туда где были свободные земли, со всем скарбом, с животными, стариками и малыми детьми. Это «великое переселение народов» - третья попытка (после Петра I и Александра ll) модернизировать Россию, проводилась премьер-министром Петром Аркадьевичем Столыпиным. Первую волну переселенцев, сменила вторая, затем третья и так до десятой. За эти десять лет вынуждены были покинуть свои дома и направится в неизвестность около 4 млн. «лишних людей», целое государство. Переселенцы получали из казны денежное пособие 200 руб. на семью, что составляло по тем временам огромные деньги. Хотя и расходы предстояли не малые. На эту сумму нужно было извернуться и обзавестись самым необходимым: домом, постройками, скотом, сельхозинвентарем, семенами, питанием до нового урожая и т.д. Но и 200 руб получали единицы, царские чиновники &quot;насобачились&quot; обирать малограмотных крестьян. На месте назначения «лишним людям» давалось в собственность участок земли 15 га на главу семьи и 4,5 га на остальных членов семьи. Но ведь ее надо было еще освоить- вырубить лес, осушить землю, вспахать целину, провести дороги, навести мосты, найти рынки обмена и.т.д. Психологические и физические тяготы переселенцы испытывали неимоверные. Потому около 17 % из общего числа вернулись (убежали) обратно. А те кто прижился на новом месте освоили 30 млн. десятин, пустующих земель, основали тысячи сел. И уже в 1913 году ( 6 лет -срок чудовищно короткий!) только Сибирь вывезла 6 млн. пудов масла, в том числе за границу 4.4 млн. или 90% всего российского экспорта масла.</p> <h3>&quot;Откуда есть и пошла&quot; деревня наша</h3> <p>Каждый населенный пункт имеет свою историю и топономику. Начинаются они с даты основания и фамилии первых поселенцев, продолжаются периодами наивысшего расцвета, значимыми событиями, с указаниями имен людей, внесших ощутимый вклад в развитие деревеньки, села, городка и заканчивается последними событиями. Что касается основания нашей деревни, то точную дату мы не узнаем никогда. В какое время она появилась? Когда на этом месте остановились люди для постоянного проживания или когда ее зарегистрировали? Зафиксированной даты ни первого момента, ни второго установить не представляется возможным. Старожители, живые свидетели, давно умерли и расспросить их и переложить на бумагу никто не догадался, а рыться в архивах желающих не находится. Мы можем только по косвенным сведениям установить приблизительное время появления первых жителей. Поистине бесценные сведения я получил от лучшего друга Каменщикова Николая Петровича (проще Каменщиков Коля, 1947 года рождения – прозвища –«Царь», «Друг»). Коля, пожалуй, самый наблюдательный, любознательный и не боюсь сказать, самый доброжелательный житель нашей деревни. Он с раннего детства, вертелся около древних стариков и старушек (как нам тогда казалось) и слушал их рассказы, в то время как, его сверстники гоняли футбол. А потом, во время дороги из Ивановской школы (4 км) некоторые истории пересказывал мне.</p> <p><strong>Итак, версия Каменщикова Николая Петровича</strong></p> <p>-Мы, Каменщиковы, не первые жители, - повествовал Коля, что меня очень удивило, мне казалось, что люди которых я знал, которые были нашими соседями поселились здесь издавна и являлись первожителями, - первыми поселились в этих местах <strong>Грушевые, Заикины, Измайкины...., </strong>и перечислял фамилии, которые я, к сожалению, забыл. Далее он продолжал, -это место выбрали, потому что был Ключ, вода. Но местным кочевникам, новые соседи не понравились. Они издавна в этой местности выпасали стада лошадей, а Ключ и ручей служили водопоем. И вдруг понаехали неизвестно откуда-то белые люди, распахивают луга и пастбища, забирают воду на свои нужды. Началась вражда, кочевники старались выжить первых жителей, всячески вредили иногда, по ночам раздавались даже звуки выстрелов из ружей. Однажды, аборигены (слово хакасы появилось позднее в 1918 году) тайком ночью забили мешками с шерстью Ключ. Воды стало мало, ручей источился. И как не раскапывали, как не старались пионеры (первожители), восстановить ключ в прежнем виде не удалось. Воды катастрофически не хватало. Жажда донимала людей и животных. Хотели уж бросить обжитое место и двигаться дальше, к реке. Но уж приросли к месту, понравилось раздолье, плодородная земля, обширные пастбища. Кто –то предложил попробовать выкопать колодец. На трудную работу отрядили мужчин покрепче. Копали глубоко, пока не дошли до воды. Обрадовались. Колодец оборудовали журавлем, поставили рядом колоду. Затея удалась. Следом выкопали второй колодец в другом месте. Проблема с водой была решена. Кроме того вокруг Ключа возникали другие поселения – Волково, Герасимовка, Березовка, а так же непрерывным потоком двигались вглубь степи Столыпинские поселенцы. Степь обживалась, распахивалась. Кочевники, вынуждены перекочевать в другое место, или осесть. Нападения прекратились…». Вот так, по словам Коли Каменщикова, основалась наша деревня. Других свидетельств обнаружить не удалось. Примем ее за основу. Из всего вышесказанного можно сделать следующие выводы: во- первых, нашу деревеньку основали столыпинские переселенцы, где -то на границе 19-20 веков, во-вторых, первоначальное название населенного пункта содержало исторические корни и имело название &quot;Ключ&quot; и оно существовало довольно длительное время, в третьйх, первые жилища (землянки) были выкопаны немного севернее нынешнего кладбища. Фамилии основателей деревни позднее удалось уточнить. Пожалуйста, знакомьтесь: <strong>Грушевые, Заико, Измайкины, Лотцкий, Шпартун</strong>, <strong>Диких Екатерина, Дороганова Мария. </strong>Впрочем, вольготно им пожить не пришлось. Как только проезжающие переселенцы узнали о высоких урожаях зерновых и увидели как прекрасно на полях растут бахчевые (арбузы и дыни), то, не раздумывая, заселяли свободные земли. Когда стало тесновато, то мордва основала в трех- четырех километрах другую деревеньку под названием Ивановка. О ней нижне. Название Ключ уже не соответствовало населенному пункту и появилось, более приличное – <strong>Куринка.</strong> Я сам на старых картах читал это название. Откуда оно взялось? Почему им обозначили быстро растущее поселение. Вопрос не праздный, так как правильный ответ позволяет более точно определить особенности характера его жителей, их менталитет, взаимоотношение с окружающим миром. Привожу два варианта (третий не рассматриваю, так как в нем мало логики) появления название Куринка, в интерпретации коренных жителей. Вариант <strong>Кускашева Николай Ивановича</strong> (кличка – Кускаш, 1952 года рождения). Коля вырос в деревне, затем уехал в город. И там проснулся у него интерес к малой родине. Он приезжал к матери, помогал ей по хозяйству и одновременно собирал по крупицам драгоценные сведения. К сожалению, поздно уже в 90-е годы прошлого века. Но и на том спасибо. По варианту Николая Ивановича, выходило, что деревня, находилось в одном переходе если пешком (а так путешествовали, как правило) и в одном конном переходе от Минусинска (тогдашнего центра). Дорога однообразная. С одной горы на другую. Горы и холмы похожие друг на друга. И утомленный пешеход, потерявший ориентацию во времени и пространстве или возница, издали завидев дымок из труб хатенок, облегченно вздыхали:</p> <p>-курится (въется) дымок. Деревня близко. Скоро отдохнем.</p> <p>Так и пошло: куриться- курилка – Куринка.</p> <p>Вариант хорош тем, что объясняет многонациональный состав деревни, в отличии от окружающих поселений. В близлежащей Ивановке компактно поселилась мордва, в Новомихайловке – украинцы, на Пятом – русские, на Сользаводе – эстонцы (репрессированные), в Краснополье – коми. Куринка, располагалась на тракте (если так можно назвать еле заметную проселочную дорогу), здесь путешествующие останавливались на ночлег и некоторые оставались навсегда. Причины разные – заболел, «чего идти дальше, все одно», место приглянулось, земля понравилась, в подорожной указано. Постепенно в Куринке образовался интернационал: украинцы (большинство), русские, белорусы, чуваши, молдаване, зыряне. Из множества наречий – выплавился свой особый язык, с неправильным произношением, с ударениями не там где надо и, специфическими оборотами речи. Потому в школе почти все юные куринцы испытывали трудности с грамотным произношением. Коля Кускашев, безусловно, патриот своей малой Родине. Очень жаль, что он похоронен на абаканском кладбище, а не в родной деревне. Имеет так же право на существование, слово Куринка, толкование <strong>Бродюк Николая Денисовича</strong> (1944 года рождения, кличка &quot;Бродючина&quot;), теперешнего жителя Новосибирска. Он вывел первоначальное название нашей деревни от украинского курень – усадьба. В давние времена, на данной территории поселилось несколько украинских семей, каждая семья, по привычке, отделилась от других и образовала свой курень. Вокруг них начали селиться другие переселенцы. Образовалось поселение куреней. Куринка же – производное от слова Курень. Вариант подкупает тем, что объясняет превалирование в деревне украинцев, со всеми вытекающими последствиями (украинским певучим наречиям, манерой одеваться, распространением блюд- галушек, вареников, борщей).</p> <p> Итак мы имеем два подхода к топономики деревни - Кускашевский и Бродюковский. Оба основываются, не на знаниях, а на логике. Какой из них правильный, установить уже не удастся. </p> <p>С течением времени слово Куринка, стало звучать не очень приятно для слуха и ее переименовали в Лукьянову. А почему именно в Лукьяновку, здесь опять два подхода. На одно из них претендует мой брат, <strong>Кислан Николай Степанович</strong> (кличка «Каюн» – 1950 года рождения). Большинство первожителей деревни прибыло из Украины, точнее из перенаселенных киевской, полтавской и харьковской губерний. Основная масса выселялась оттуда между 1896-1900гг. Примем во внимание факт о том, что ни один старожил в нашей деревне не поминал о льготах полученных от царского правительства. Стимулирование государством началось в декабре 1907 года. Следовательно, где то между этими датами и прибыли наши предки в Минусинскую котловину, то есть в промежуток между 1896-1906г. Украинцы из пригорода Киева, имевшего название Лукьяновка, принялись новое место обитания называть привычным словом. И когда встал вопрос о переименовании, более благозвучном имени, оно уже существовало. Я проверял, действительно, в пригороде Киева существовала Лукьяновка, а ныне один из районов украинской столицы носит одноименное название. Второй подход принадлежит <strong>Зайко Леониду Николаевичу</strong> (1950 год рождения, кличка…). Он, яко бы, слышал от родной бабушке о том, что название произошло от фамилии двух братьев Лукьяновых, живших когда-то в данной местности. Толкование не согласуется с гипотезой Коли Каменщикова о первых поселенцах и стычках с аборигенами. Получается, что до первых поселенцев в данной местности уже жили белые люди. Но ближе к правде, уже не установить. Потому примирим заико-кислановское и будем считать, что название произошло от братьев Лукъяновых, переехавших из под киевской Лукяновки. И поблагодарим за неравнодушие и любовь к малой Родине четырех Николаев (Каменшикова, Бродюк, Кускашева, Кислан) и одного Леонида – Заико. Если бы не они, мы бы об истории своей деревне знали гораздо меньше.</p> <h3>Единоличники</h3> <p>Деревня располагалась на тракте, соединяющего столицу уезда Минусинск с югом степи. Выгодное положение и масса свободных плодородных земель, способствовали к быстрому росту численности деревеньки. Первые поселенцы копали землянки, затем, по мере, накопления средств, возводили (методом «помочи») саманные избы, и наконец, наиболее трудолюбивые, ставили настоящие деревянные дома, покрывая крыши кровельным железом (Лоцкий, Бойко, Измайкины, Заико Василий). Не сразу сложились взаимоотношения между колонистами. Трудность заключалась в том, что в деревню основывали разные национальности: украинцы ( подавляющее большинство), белорусы, молдаване, чуваши, зыряне, татары, черкесы. У каждого свои язык, обычаи, традиции. Много подтрунивали друг над другом. В памяти осталось:</p> <p>пришел хохол,</p> <p>и наделал на стол,</p> <p>а пришел кацап,</p> <p>и зубами цап</p> <p>Или вот еще:</p> <p>Молдован, молдован, на пузе барабан,</p> <p>ходит играет по всем городам.</p> <p>Отмечу так же, что деревня росла не только количественно, но и качественно. Единоличники выращивали зерновые, разводили скот. Переработанные продукты - масло, жиры, сало и шкуры животных отвозили в Минусинск. Оттуда они перевозились в Красноярск и Ачинск, затем по железной дороге в Санкт-Петербург и Ригу, далее экспортировались в Европу. Обратно поступали сельскохозяйственные обрабатывающие орудия (грабли, плуги, сеялки, веялки, бороны, лобогрейки, жнейки). С началом Первой Мировой связь с Европой прервалась, темпы роста продовольствия и оснащённости механизмами замедлились, снизился уровень жизни. Войну и революцию встретили в стадии развития. По сути, переселенцы вставали на ноги. Вставали тяжело, но быстро. В зажиточные хозяйства вырывались единицы. На тракторы «Фордзон» еще не накопили капиталов. Экспортировали технику по проще. Война и Гражданская война прекратила этот процесс. Новый толчок к динамичному развитию деревня получила во времена Новой экономической политики (НЭПа). Теперь уже продовольствие из Сибири везлось во Владивосток, затем в США. Взамен покупались (плуги, сенокосилки, жнейки) и товары повседневного спроса (мануфактура, патефоны). Но опять же последующая коллективизация поставила крест на зажиточную (хорошую) жизнь. Мне, с товарищами Мишей Синякиным, Колей Каменщиковым, Ваней Кривенко, Колей Качур довелось работать на сенокосилке с клеймом made in USA.</p> <p>Таким образом по двум причинам (войне и прерывания связей с другими государствами), настоящих кулаков в деревне не сформировалось. Даже названия такого не существовало. Говорили проще- крепкие единоличники, без политического подтекста.</p> <p>К тридцатым года Куринка была уже приметной деревней и насчитывала около 75-100 дворов и до 400 довольно зажиточных жителей. Население приросло за счет крестьян, прибывающих в поисках спокойного уголка.</p> <p>Период единоличного хозяйствования и процветания просуществовал исторически малое время, с концы 19 века до 1930 г. Мечта каждого куринца перебраться из землянки, в саманную избу, а оттуда в деревянный дом. Мечту превратить в быль, удалось лишь некоторым, наиболее «справным» хозяевам. За свое трудолюбие, за добротные дома им пришлось расплатиться по полной.</p> <p>Революция и гражданская война прошли мимо деревни. Здесь никого не свергали и никто ни с кем воевал (брат на брата не шел). И все лихолетье первожители трудились, ухаживали за скотом, возделывали пашню. Это в селениях вдоль Енисея, полыхали кровавые события, а Куринка жила обычной жизнью. Только один раз, какой-то отряд вооруженных людей посетил деревню и даже переночевал. Но ни кого не тронули, речей не произносили, ни к чему не призывали</p> <p>О Куринке вспомнили, когда пришла пора раскулачивать. И когда стали создавать колхозы, что бы проще было отнимать, выращенное на полях и фермах.</p> <h3>Раскулачивание</h3> <p>7 ноября 1929г. в Правде была опубликована статья Сталина «Год великого перелома», в которой восхвалялись успехи коллективизации. 29 год прошлого века так и вошел в историю нашей страны, как год Великого перелома. А немного времени спустя ( 4 февраля 1930г) вышла секретная инструкция ЦИК СССР и Совнаркома, в которой определялся порядок раскулачивания (кого в ссылку, кого на выселки, а кого просто обобрать). Секретный документ разжигал ненависть людей деревни друг к другу. В нем было написано черным по белому о том, что земля, постройки крепких хозяйств поступали в колхоз, а личное имущество, продукты питания, одежда конфисковывались, а затем распределялись односельчанам. Изымались и денежные накопления. Поощрялось доносительство. Крестьяне не желая сдавать скот, резали его. Поголовье скота за время раскулачивания и коллективизации уменьшилось в два-три раза. Раскулачивание нанесло ущерб стране и предопределило появление голода, который унес миллионы жизней. С 1932 г.нарастала смертность среди населения из-за недоедания. 7 августа 1932г. издан знаменитый преснопамятный закон «об охране социалистической собственности» известный в народе как «закон о пяти колосках». А ещё раньше в 1928г. вводится карточная система распределения продуктов просуществовавшая до 1935года. Как же сказался перелом и раскулачивание на жизни нашей сибирской деревни? Кулаков распределили по категориям: I-я, II-я и III-я. Самая свирепая I-ая категория («контрреволюционеры»), куда включали глав домохозяйств, их отправляли в концлагеря (исправительно-трудовые лагеря). Отнесенных к кулакам II-ой категории (в том числе членов семей первой категории) высылали за пределы регионов (Дальний Восток, Крайний Север). Причисленных к III-категории (самой мягкой) расселяли внутри региона. Причем провелось бесконечное количество компаний по выселению. В 1930 г, в 1931г, май- август 1932 г. и 1933г., затем 1934г, 1935г. 1936г. Но на этом издевательства над крестьянами не закончились. С целью ликвидации и изоляции «бывших кулаков» в июне 1937 г. был утвержден план репрессий по отношению к ним. Их разделили на две категории – лиц отнесенных к 1-й категории приговаривали к расстрелу, а лиц 2-й категории – к 8–10 летнему заключению в лагерях. По сути раскулачивать в Куринке было некого. Однако, планы были сверстаны и доведены до исполнителей. Их требовалось выполнять. Ретивости у комсомольцев- раскулачников не занимать. Очень скудные и обрывистые данные сохранились о раскулачивании и коллективизации в нашей деревне. Неоценимую помощь оказали Леня Заико, … и моя мама Матрена Макаровна. Первый собрал сведения и сохранил некоторые имена попавших под лемех раскулачивания. А мама будучи десятилетнем возрасте наблюдала страшные картины бессовестного ограбления.</p> <p>-Какие они эксплуататоры! Они же работяги из работяг, жилы из себя тянули, трудились, как сумасшедшие с темна до темна…, - рассказывала она.Такими словами, думаю, выражается общее отношение к раскулачиванию. Не поддерживали поселенцы его, не ободряли. Но и не противились. И раскулаченные, напоминали беззащитных овец, которых гнали на бойню.</p> <p>«…Проводили раскулачивание приезжие комсомольцы, им помогали местные активисты. Запомнилось, как одна женщина села на стул и не двигалась. Комсомольцы заподозрили не ладное, вырвали силой тубаретку. Под ней лежал мешок с шерстью. У других, отняли все что можно. Даже гвозди вытащили из стен. Но местные активисты, не досчитались в сундуке одежды. Раньше все про друг друга знали. Содрали с бедной женщины платье, не постыдились, а под ним оказались две кофты и две юбки. Вот как безжалостно действовали власти. Замечу о том, что термина «кулак» в нашей местности не существовало. Оно привнесено. Мне удалось по крупицам собрать фамилии несчастных, это Лоцкий Александр, Бойко, Заико Василий, Дъяченков, Щеглов (за наличии одной лошади), Измайкины и другие (список составляется). Судьба семьй Бойко достойна отдельного повествования. Трудолюбивая и многолюдная: три дочери и пять сыновей. Трудились от рассвета до заката, наемных работников не содержали. Советская власть их посчитала зажиточными и раскулачила. Отца и мать увезли с концами. Дети выживали одни. Пятеро ребят во время войны погибли за Советскую власть, которая погубила их родителей. У Дъяченковых так же семья большая -только сыновей шестеро, все работящие, здоровые, на гармошке играли. Хозяйство с трудом справили: коней голов шесть, коровы, три быка, овцы, лобогрейка, два плуга, грабли. Из одежонки ничего стоящего: фуфайки, простые рубашки, платья ситцевые. И все! Работников не держали – сами ухаживали за хозяйством. Отобрали все до последней нитки. Раскулачиваемые вели себя по разному. Горбоносый Ефим, сидя в фургоне, и поглядывая как комсомольцы вытаскивают из его избы домашнюю утварь, одежду, как выламывают косяки окон, дверей, поддерживал дух односельчан:</p> <p>-ничего, братки. Живы будем не помрем. Нам не привыкать гулять по России. Вспомните, как сюда прибыли. Не только выжили, но и зажили. Главное голова, да руки при нас…</p> <p>А хозяйственный, работящий Микола плакал. Голосила и его жена, ревели дети. Отвыкшие от насилия, привязавшиеся к степи, к друг другу и вдруг какие то незнакомые дяди запросто входят в дом, забирают нажитые трудом и потому дорогие вещи, криками и пинками выгоняют холеную скотину из двора, ребятишки заливались слезами. Кстати, за деревней всех высадили и заставили шагать пешком, а малых детей нести на руках.</p> <p>Кого и к какой категории причислили наших земляков установить не удалось. Но можем только по косвенным причинам определить о том, что наших так называемых кулаков, отнесли к I категории. Во-первых, их увезли из деревни в неизвестном направлении. Во-вторых, ни один из них не вернулся. Следовательно, или погибли на великих стройках, или в 1937 году оказались расстрелянными.</p> <p>Более достоверные и подробные сведения ждут исследователей краеведов. Если, конечно, кто ни будь добровольно отважится засесть в пыльные архивы Минусинска.</p> <p> Коснулись лукъяновских жителей и сталинские репрессии. Забирали и увозили в неизвестность уважаемых жителей- Синякина Матвея, Шокурова, Сомкина и еще пару семей, фамилии, которых так же установить не удалось. Ходили слухи о том, что следователи НКВД одних обвинили в шпионстве в пользу Японии и Германии. Какие секретные сведения мог передавать из колхоза кузнец, шорник? И каким образом? Ведь связь с внешним миром практически отсутствовала. Даже телефона не было. Других во вредительстве колхозному строю и связями с троцкистами. Конечно, суда и следствия не существовало. В первые выборы, репрессировали, умеющих писать. Дело в том, что на бюллетенях обнаружили антисталинские ругательства. А кто мог написать? Грамотные. Они и пострадали. Репрессировали так же Гололобова (Имя не известно) за высказывание на колхозном собрании о неурожае: «наше знойное солнышко Сталин, сжег посевы» (грамотно и остроумно). Людей с семьями увозили в Минусинск, их дома отдавали под контору, магазин, сельский Совет, детские ясли. Назад не вернулся ни один. Хотя из любого правила имеются исключения. Измайкиным удалось совершить побег, они вернулись, скрывали на крыше у Казариных. Последние снабдили их документами и они уехали подальше, аж в Ташкент. Недюжинной силы и мужества, знать, были эти Измайкины. Впоследствии, потомки переехали в село Монастырское.</p> <h3>Колхоз &quot;Украинский трудовик&quot;</h3> <p>В тридцатые годы единоличников согнали в колхозы. Однако, быт в общих чертах сохранился. Зимой - уход за скотом, отдых, игральные карты, в теплое время – страда. Название Куринка употреблялось реже (в разговорах), больше звучало название колхоза «Украинский трудовик». Первый председатель Куманок – из батраков, бездельник и пьяница, как хозяин никудышный, но член ВКП (б) Щеглов Алексей Степанович, его охарактеризовал по –спартански, коротко: «Он у себя в хозяйстве ладу дать не мог, а тут колхоз…». Много печали и бед в правлении Куманка приняли лукьяновцы. Пользуясь партийными корочками он запросто занимался вымогательствами: «давай самогону, а то запишу в кулаки» и давали, а куда денешься. Председатель, пользовался данной ему властью - записывал в кулаки бедняков и середняков и вообще всех косо глянувшими на него и сам же принимал участие в их раскулачивании. Куманок же был замечен в Минусинске, торгующим конфискованным имуществом. При Куманке колхоз нищенствовал. Куманка давно нет, а человеческая память о нем, как о никудышным руководителе и мелкой душонке жива. Когда человек совершает глупость, лукъяновцы говорят: «Ты что, куманок!».</p> <p>В трех километрах, возникло компактное поселение мордвы. Мордва, мордва, а фамилии вполне русские: Букин, Мезин, Панов, Точилкин, Терехов, Лихицкий (наиболее многочисленная), Галкин, Фирсов, Катков, Кириллов. Мордвины оказались на редкость дружелюбными и приветливыми соседями. Между Куринкой и Ивановкой сразу же установились дружественные отношения. Настоль тесные, что деревни связывали две дороги: одна проходила южнее (мимо кладбища) другая северная (через пески). С утра и до вечера по ним сновали пешеходы, повозки, всадники, позднее мототранспорт (велосипеды, мотоциклы). Местные власти старались развивать обе деревни гармонично, не в ущерб одна другой. В Куринке разместили сельский Совет, в Ивановке – семилетку, В Куринке – маслобойку, в Ивановке – мельницу.</p> <p>Кино показывали по очереди: вначале в Куринке, на следующий вечер в Ивановке. Пацаны, на особо хороший фильм, бегали в соседнюю деревню, смотреть повторно. Правда, возвращаться пешком ночью домой было страшновато. Но что делать – «искусство требует жертв».</p> <p>Куманка, в конце концов, переизбрали, выбрали на его место толкового середняка Зародыша Лазаря Ефимовича. Сегодня его и фамилия, и имя звучат ново, странно и непривычно. А он, возможно, самый знаменитый и заслуженный житель нашей деревни (об этом отдельная история). При новом председателе колхоз стал развиваться успешно. Посадили сад. К уходу за ним привлекли молодежь. Сад стал, безусловно, украшением округи. Представляете, от самого Абакана, степь. Ни одного кустика, ни деревца. И вдруг, перед глазами возникает зеленый массив, который притягивает и радует взгляд. Это как в пустыне – оазис. Сад располагался на северной стороне горы. Деревья посажены рядами с севера на юг. Выращивались ранетки двух сортов «Рая» и «Кравченко». «Рая» по слаще, &quot;Кравченко» покислее, однако лучше хранился, зимой терял кислоту и набирал сладость. Посредине сада домик сторожа и ульй. Здесь хозяйствует специально приглашенный садовод из Черногорки Сережа-кореец.</p> <p>Весной деревья начинали цвести, степной сухой воздух наполнялся ароматами. По саду разрешалась прогуливаться. К вечеру его территория наполнялась молодежью, звуками гармошки, смехом и песнями. Садом гордились, он приносил немалые доходы. На западной окраине росло несколько деревьев груш и полукультурки. Но они погоды не делали. Ребятишки, конечно, таскали плоды. Хранили на крыше. С заморозками плоды мягчили и приобретали сладость. Вкуснота! Умнейшая голова придумала развести в нашей деревни сад. Немалых трудов привести плодовые деревья, посадить их, поливать, рыхлить, пропалывать. Особенно доставалось молодежи 1918 года рождения и близких к нему. Колхоз отмечал особый вклад Стюры Дарагановой, Моти Кислан (Черных), Нины Зайко, Паши Печко (Черных), Ульяны Гончаренко (Кислан), Нины Ковалевой, Кати Каменщиковой, Веры и Кати Хозицких, Кати Подолиной, Веры Глухаревой, Вали Бойко и др.</p> <p>Сад - жемчужина колхоза. Учеников снимали с занятий, для уборки ранетки. Школьники плохие работники: баловались, ломали ветки, срывали плоды вместе с листьями и плодоножками, чем доводили садовода до нервных срывов, но других рабочих рук не было. Ранетки фургонами отправляли на Минусинский винный завод. Завод рассчитывался с колхозом деньгами. Потому  сад ценили вдвойне, за  ним ухаживали, берегли. Получить на трудодни не только зерно, сено, растительное масло, но и живые деньги, дорогого стоит. Сад почти единственная возможность торгануть с выгодой.  С пасеки (улья располагались посреди сада) в страду работников баловали свежим медом.</p> <p>Помяну добрым словом, ныне забытое транспортное средство – фургон. На них переселенцы прибыли в Минусинскую котловину, на них возили зерно, картофель, ранетки, дыни, арбузы, семечки. В них любили, рожали и прятались от непогоды. На фургонах же их и увозили, несчастных, из родной деревни навсегда. Ныне фургон исчез и даже в музеях я не встречал это транспортное средство, сослужившего добрую службу нашим предкам. А жаль!</p> <p>Второй сад заложили уже после войны, за деревней Ивановка. При чем учли недостатки при разведении Лукъяновского сада. Во- первых, разместили на ровном солнечном поле, во-вторых, не пожалели денег и закупили саженцы полукультурок. Через несколько лет, ухода за растениями сад дал первый урожай. Плоды выросли более крупные, сочные и сладкие. И доходу бы принес гораздо больше. Но Ивановский сад оказался не во время рожденным ребенком. Совхозу он не подходил по специализации, вдобавок Минусинский завод отказался от местного сырья. Заброшенные деревья вырождались, многочисленные мародеры ускорили смерть обеих «жемчужин». Сегодня на их месте уже ничто не напоминает о былом времени.</p> <p>Само же название «Украинский трудовик» прочно закрепиться в сознании людей не успело.И тем не менее, колхоз с трудом, но развивался. На западе в 12 км. был прекрасный бор. Пред ним огромное поле. На опушке леса, колхозники возвели помещение (Балаган) из двух отделений (мужское и женское), выкопали колодец, соорудили летнюю кухню, распахали конями и быками целину, засеяли. Получили стопудовый (как тогда говорили) урожай. Место назвали – Лог. Лог стал бедой и выручкой. Бедой, так как туда на целое лето увозили ребят и девчат и они без отдыха и выходных трудились. Выручкой потому, что Лог в засуху давал урожай, а в войну, на Логу производилась частично неучтенная продукция, которая некоторых спасла от голодной смерти (об этой странице истории расскажу подробнее в другой раз). Деревня умещалась в три улицы: Центральная, Зеленая и Балдохина. Матрена Макаровна (моя мама) вспоминала:</p> <p>…наша улица называлась Балдохина, а та которая на горе – Зеленая. У нас главный заводила Белаш, у них – Максимов. Вечером принарядимся, возьмемся под ручки и с песней по Балдохиной, а на встречь гармошка играет и песни поют – это парни и девки с Зеленой. Парни в красных рубашках, девчата в белых платьях. Красиво… Встретимся и поем, и пляшем до утра. А в шесть утра тятя будит на работу. И как выдерживали…</p> <p>Часов тогда еще ни у кого не было, определялись по светилу. Солнце осветило избу– пора подниматься, солнце над головой – время обедать, солнце село- заканчивай работу. Наиболее жадных до работы (существовало такое определение) будили петухи. Очень рано ( по нашему времени до 6 часов) скот должен был напоен, коровы подоены и отогнаны в стадо. Отставших пастух дожидаться не будет. В ходу диалог мужа с женой:</p> <p>-солнце давно встало, люди уже в поле, а мы все еще копаемся…Ой! Стыдоба, ой! Позор…». Обращаю на два слова «люди в поле». Считалось, что тот кто рано начинает работу и много трудится –Человек. С них брали пример, уважали, почитали. Это не просто слова – в них сконцентрирована философия и культура цивилизованного общества. Человек (пахарь, пастух, косец) производящий – звучало гордо. Точно так же как в США – фермер, ковбой.</p> <p>В 40- е годы, на берегу Соленого озера возник небольшой поселок из репрессированных в 1940 году эстонцев - Сользавод. Эстонцы, в чужих краях, жили дружно, добывали соль, занимались скотоводством. Освоились в Сибири быстро, возвели добротные дома, покрыли черепицей. В памяти односельчан закрепилась фамилия Энгель, удивительно могучего эстонца. Ходили легенды о том, что этот Энгель мог приподнять за колесо трактор. Лукьяновы с соседями общались, обогащались, заводили общие дела.</p> <h3>Куринка в войну</h3> <p>Очень тяжело пережила Куринка войну, впрочем, как и все сельское население страны. Одна беда в том, что всех здоровых мужчин и парней призвали на фронт, где многие пропали без следов и только несколько счастливчиков вернулись невредимыми. Вспоминается фильм «Брестская крепость». Там был герой солдат, по фамилии Демин. Так вот вся деревня несколько раз просматривала кино. «Наш Демин, точно наш. До войны призвали и служил он в тех местах», - толковали женщины и мужчины. «Да и внешне похож, точно наш». Особенно заинтересованными зрителями, были сами Демины, даже плакали. Солдат в кино ведь погиб. Кстати, в жизни то же – почти все братья Демины погибли на фронтах Отечественной войны. На фронте, особенно в начале, погибали миллионы не похороненных, не погребенные в землю, забытых. Потому в деревню пришло мало похоронок. Ушел и не вернулся. И никаких льгот и выплат членам семьи без официального документа не полагалось.</p> <p>Другая беда- высокая смертность в тылу. Умирали от голода, холода, болезней и непосильного труда. Все что производилось сразу же вывозилось фургонами в «закорма» государства. Выжить можно было только своим огородом и, подворовывая, ночами с полей: зерно и картофель. Свой огород обработать - еще нужно извернуться, так как в колхозе трудились с темна до темна без праздников и выходных. С колхозных полей утащить можно было только в темное время. Женщины во время работы, ухитрялись прикапывать зерно (семена) или картофель, а ночью приходили и выкапывали. Пшеницу, овес, просо, правда, травили, то есть обильно пересыпали дустом. Лукьяновцы и тут сообразили - они тайком выкапывали семена, просеивали от земли, затем отмачивали в холодной воде и готовили кашу. Так выживали отважные. А кто боялся, трусил, путь один на кладбище. Власти поместили на подтоварнике грозную надпись «Все для фронта, все для победы». На первый взгляд справедливо и правильно. Но, ведь от его исполнения умирали в тылу голодной смертью тысячи людей. Кстати, в США во Вторую мировую фермеров освободили от призыва. Голодный солдат много не навоюет. Особенно страдали лукьяновцы зимой. Деревня степная, леса нет, кустарник каргатник сгорал моментально, тепла выделял мало. Уголь возили фургонами из изыхских копей. Его хватало на детский сад, кузню, курятник, контору. За время войны люди пожгли все дерево, которое только было: заборы, коновязи, фронтоны крыш, лестницы. Чем дольше шла война, тем количество смертей в тылу увеличивалось. Старые запасы продовольствия иссякали, болезни уносили на тот свет все большее количество жителей. Зимой- на саночках, летом -на тележках везли на кладбище с улицы Центральной, с Балдохина, с Зеленой трупы взрослых и младенцев, завернутые в холстину. Дерева не хватало даже на крестик. Особенно много умирало младенцев и детей. Дуська-мордовка похоронила двоих ребятишек и осталась одна. В Куринке единицы людей, предвоенных и военных годов рождения. Зародыш, на свой страх и риск, нарушал грозный принцип «Все для фронта, все для Победы» и лежачим больным выписывал кое какие продукты то ведро картошки, то литр конопляного масла, то килограмм пять зерна. Нашлись люди, которые просигнализировали куда надо и кому надо. Его арестовал, увезли в Минусинск. Через несколько дней в деревню прилетел самолетик, из которого два солдатика с винтовками, вывели подсудимого (Зародыша), за ним спустились по трапу партийные работники и прокурор. Судили председателя в клубе. На ночь отвели в родной дом, где он и умер. Следующим председателем избрали Лихицкого (имя отчество не установлено). Новому председателю стало полегче, в деревню потихоньку возвращались с фронта мужики. Хотя и инвалиды, а все же по хозяйству помогали. Однако, люди продолжали умирать и вымерла бы вся деревня до последнего человека, если бы не Лихицкий и Кислан Григорий. Они нарушили грозный лозунг «Все для фронта…», превратив его в «Все для фронта и немного себе». Их новшество, грозившее им уголовным судом, так же как и Зародышу, опишу отдельно. Здесь отмечу, что им удалось спасти от голодной смерти оставшихся коренных жителей. И они, оба, внесли огромный вклад в историю деревни и заслуживают доброй памяти.</p> <p>В войну особенно много развелось волков. Степные, крупные, стаями нападали на скот, резали овец в стайках. Жители по одному и вдвоем боялись выходить за деревню. Почтальона Бушуева, застали в дороге. Хорошо, что недалеко стояла копна сена. Он всю ночь его жег, оборонялся. Коня волки задрали. Бушуев отморозил пальцы, но выстоял, дождался подмоги. Разбойничали волки и после войны. Управится с ними удалось после того как за каждого убитого волка, за его шкуру государство назначило высокую цену.</p> <p>Во время войны женщины особенно потянулись к Богу. Открыто отмечали, хотя и скудно, Пасху, Родительский день, Троицу. Повытаскивали попрятанные и запрещенные иконы, молились, отпевали умерших, ставили свечки за упокой. Начальство не приветствовало, но и не запрещало.</p> <h3>Послевоеннные радости и невзгоды</h3> <p>После войны, в 1945 – 1948 году начали возвращаться домой демобилизоввнные солдаты и вольноопределяющиеся. Сразу же заметим о том, что масса куринцев не вернулись. Многие погибли, назову только мне известных: Авдеевы Василий и Михаил, Баскаков Вася,Подолин, Демины Николай, Андрей, Гриша и Ваня, Кизяковский Ваня, Степанов Саша, Бочков Иван, Гмырин Иван, Ещенко Устин, Белаш Дима и Федор, Ефимчук Семен, Чепрасов Вася, Кирдяшкин Матвей, Шпаргуны Иосиф и Леонид, Лотцкий, Хозицкий (инициалы установить не удалось)… Другие пропали без вести. Дело краеведов уточнить их фамилии. Фронтовики-куринцы, возвращались с орденами и медалями. Обладателем боевых наград, мой отец Кислан Степан (самое большое количество наград), затем Зубов Николай, Синякин Федя. Из орденоносцев Ивановцев могу назвать Точилкина Илью, Каткова Мишу, Терехова Терентия, Лихицкого (имя не установлено).</p> <p>Тогда же начали присылать присылать на излечение раненных. Отъевшись на колхозных харчах фронтовики разъезжались. Некоторые женились и оставались. Так в деревне появились новые фамилии: Зайцев, Румянцев, Терехов, Кондратюк.</p> <p>В 1946-1947гг. в СССР свирепствовал Голодомор. По некоторым данным в стране умерло около 1.5 млн. душ. Однако, стол лукьяновцев стал богаче. Хотя если внимательно пройтись по кладбищу, то можно увидеть могилки совсем еще детей с надписями «умер (ла) в 1946 (1947, 1948 и 1949) году». В их числе могилка моей сестры Кислан Нины Степановны (1941-1949гг). Сказалось недоедание во время войны. Во время войны и после нее ходили босиком. Железа, стекла и даже дерева не боялись. Их попросту не было. По вечерам, иглами вытаскивали из огрубевшей и толстой кожи подошв занозы, шипишины.</p> <h3>Расцвет - колхоз &quot;Победа&quot;</h3> <p>В послевоенное время прошла компания по укрупнению колхозов и к «Украинскому трудовику» присоединили соседний колхоз, название которого выяснить не удалось, назовем условно – «Ивановский». Новое образование получило популярное тогда имя «Победа». В центре деревни, на пригорке «Победа» возвела просторную школу (4-х летку), затем клуб и контору, там же построили небольшое здание сельского Совета и разместили фельдшерско-акушерский пункт. Наличие органа власти в деревне сделали ее центром округи. Из рядом стоящих деревень приходили пешком, приезжали на верхом и в телегах жители окружающих деревень, что бы взять справку, зарегистрировать брак, получить выписку и так далее. Колхоз «Победа» развивался еще более успешно, чем «Украинский трудовик» – каждый год припахивал целину, построил курятник, свинарник.</p> <p>Из развлечений – посиделки, хороводы, игра в лапту на специальном поле под Каменушкой. Весной и летом прогулки по улицам и саду с гармошкой и песнями. Пели много, петь любили. На работу с песней и с работы то же. Был в колхозе гармонист, по словам Дороженцева Володи «как заиграет ни за что не усидишь, в пляс пойдешь». Знаменитого музыканта забрали на войну и дальнейшая судьба его неизвестна, как фамилия и имя? Все лукьяновские девчата голосистые, на особенно выделились звонкими голосами и прекрасным слухом Дараганова Стюра и Черных Мотя.</p> <p>Послевоенный колхоз Победа состоял из двух полеводческих бригад. Первая располагалась возле конюховки. Ею руководили последовательно Вася Лоцкий, Тимофей Гончаренко, Качур Иван. Вторая находилась в центре улицы Балдохина. Бригадиров установить не удалось. Известно, что после войны ею короткое время, руководил мой отец Кислан Степан Николаевич. Между бригадами устраивалось социалистическое соревнование. Какой коллектив лучше содержит лошадей, больше сметает зародов, отработает трудодней и др. тот и победил. Позднее, когда расформировали МТС, организовали еще и тракторно-полеводческую бригаду, руководить которой поставили молодого парня Щеглова Алексея Степановича. Летом в деревне было пусто – только в конторе счетовод («Мишка Варнашкин») щелкал счетами и в кузнице стучал молоток. Весь народ в том числе и дети – в поле.</p> <p>Обязательно заметим о том, что тогдашняя степь нисколько не похожа на современную. В той первоначальной степи, в многочисленных низинах, впадинах, возле озер росли дикие огурцы, полевой лук и чеснок, степная ягода, на возвышенностях -заячья капуста. Найти поляну с нежными, пахучими огурчиками большая удача. Нежные, духмяные огурчики - деликатес. Сладковатый чеснок, хорошо шел с хлебом. С водой проблем не было, пили из свежих луж.</p> <p>Ягода родилась обильно, ее набирали бидонами, ведрами. Сахара не доставало, что бы варить варенье, изготавливать компоты. Степной ягодой начиняли вареники и пироги, которые пацаны уплетали за обе щеки, приговаривая:</p> <p>-слакие, сочные, ничего в жизни вкуснее не ел.</p> <p>Пасти скот – одно удовольствие – потравы почти нет. Пастухи читали книги, собирали ягоду, вдоволь высыпались.</p> <p>Зимы были снежными и не шуточно морозными. Так почтальон Терещенко работал почтальоном и замерз на горе Боиновке. Снег толстым слоем накрывал горы, поля, огороды, деревню. Ветер надувал высокие сугробы, зачастую выше крыш домов. Утром семья откапывала лаз наверх, затем шла помогать выбраться наружу соседям и только потом наступала пора освобождения от снежного плена стаек, дров, сена, проделывания внутридворных проходов, колодцев и выкапывания ступенек в сугробах. Проблем наваливалось. Каким образом поить скот? Где его выгуливать? Как подвезти сено? Куда складировать навоз? Мужикам приходилось изворачиваться, находить решения. Но никто не ругал холода и глубокий снег. Холодная зима обещала теплое лето, а снег – к урожаю. Сугробы ребятишкам в радость. С них катались на санках, лыжах, коньках, проделывали внутри тоннели.</p> <p>Весной снег чернел, «съедался « солнцем, сходил с полей. Многочисленные ручьи несли воду в озера и озерки. До середины июля вокруг них пасся скот, из них брали воду для полива, здесь же стирались, купались дети.</p> <p>После войны в Куринке, как во всей стране, - бум рождаемости. Колхоз содержал фельдшерицу. По моему ее основной задачей – было принимать роды. Оля Синякина в белом халате, с блестящим цилиндрическим сундучком полном хирургических инструментов и день и ночь исполняла свою главную обязанность. Женщины ее очень уважали.</p> <p>Надо отметить инновационные подходы к колхозной программе деревенского начальства и жителей. Известно, что самая трудная страда – заготовка кормов на зиму. В Лукьяновке после войны никто не брал в руки косу. Сено и солому заготавливал колхоз. Часть заготовленного развозили тайком по дворам. Не забывали и вдов. Нарушали, конечно, установки партии, но никто не проболтался, не донес куда надо и кому надо. А может и донес, но начальство спустило на тормозах. Власть начала смягчаться. И какая великая поддержка многосемейным и вдовам! Второй особенностью, формирование богатой библиотеки. В фондах присутствовала вся классика зарубежной и отечественной литературы. Книги зачитывались до дыр. В районе наше хранилище книг лучшее. Утверждаю с большим основанием, так как мне пришлось пользоваться и совхозной, и районной библиотеками. Библиотека было место, где вечерами собирались, что бы в тепле можно было почитать газету «Правда», посмотреть журнал «Советский экран», сыграть партию в шахматы или шашки. Велся библиотекаршей Лизой «Уголок читателя». На плакате отмечались новинки литературы и лучший читатель библиотеки. Первым почетное место занял Румянцев Толя. Толя, можно сказать книг не читал, а проглатывал, словно оголодавшее животное. Потом первенство перешло к Кривенко Ивану, по кличке профессор (за очки), а уж за ним мое имя прочно заняло верхнюю строку. Лиза выделила меня не только за то, что читал много книг, но и за бережное к ним отношение. И третья особенность. Как правило во всех деревенских клубах, над сценой висели лозунги, написаннные белым по красному кумачу. Обычно политического содержания, типа &quot;Учение Маркса всесильно, потому что оно верно&quot;, &quot;Вперед! К победе коммунизма&quot;, &quot;Ленин наше знамя, сила и оружие&quot;. В нашей же Куринке - Лукьяновке умудрились повесить плакат философского содержания:&quot;Ум человеческий открыл много диковинного в природе и откроет еще больше, увеличивая тем самым свою власть над нею&quot; <em>В.Ленин.</em> А что? неплохо! Вывешивай хоть сегодня, стыдно не будет.</p> <p>По вечерам в центре деревни полно народу. На волейбольной площадке сражаются две команды, третья ждет своей очереди. В библиотеке играют в шашки, рассматривают картинки в журнале «Советское кино», читают газеты «Сельская жизнь, «Известия». «Правда». В клубе ребята по моложе играют в бильярд, постарше танцуют польку, краковяк, вальсы. Водят хороводы. Зимой людей в клубе не протолкнуться.</p> <p>В это же время, власть вернулась к политики воинствующего атеизма. Потихоньку шло наступление на религию, на веру в Бога. Пионерам запрещалось посещать кладбище на Радуницу (а все ученики состояли в пионерах), отмечать Пасху, колядовать, рекомендовалось проводить беседы с родителями, бабушками и дедушками о вреде религии.</p> <p>Мы, конечно, бесед не проводили. Наоборот, родители, дедушки, бабушки нас приучали отмечать религиозные дни по-старинному. И мы их слушались.</p> <p>Со смертью И. Сталина дела в колхозе «Победа» пошли круто в гору. Немного снизили налоги, разрешили держать больше скота в домашнем хозяйстве, прикупалась техника, сельскохозяйственные орудия. Сад, пасека, куры, свиньй, полеводство - приносили доходы. Слава о &quot;Победе&quot; распространилась не только по Хакасии, но и в Красноярском крае. Практически каждый год колхоз награждали или переходящим Красным знаменем, или мотоциклом, или чудо вагончиком. Росло и благосостояние колхозников. В некоторых домах появились патефоны, велосипеды и даже сепараторы. Лучше и разнообразнее стали одеваться. Женщины щеголяли в ситцевых платьях, мужчины в сатиновых красных рубахах, дети с семи лет уже носили штаны на одной лямке. С 1953 по 1965 годы наивысших достижений: колхоз (ферма) расширялся, работников прибавлялось, люди обустраивались (во времена раннего Н. Хрущева отменен запрет на строительство добротных домов колхозниками). В деревне возникли четыре дома из бруса: Кислан С.Н., Щеглов А. С. Хисматуллин Илья, Ковалев Константин. По улицам бегали ватаги пацанов, зимой катались на лыжах и санках, играли в хоккей на озере.</p> <h3>Церковные праздники - Радуница</h3> <p>Перед родительским днем, ходили на кладбище, приводили в порядок могилки, добывали на горе красную и белую глину и из них выкладывали крестики. Старались, что бы могилка твоих предков выглядела не хуже других. У Миши Синякина получалось красивее других. Несмотря на запрет учителей, в воскресенье так же приходили на кладбище. Взрослые стояли возле могилок своих родных о чем- то говорили, а мы, дети шныряли между ними, собирали «гостинцы». Подавали конфеты, лампасейки, пряники и крашенные яйца. Тут же ходил Гриша Сацук с мешком. Его одаривать щедро. Для Гриши это был день, которые год кормит. Впоследствии хвастались друг перед другом, кто больше собрал. Ценили крашенные яйца. В конце дня Радуницы взрослые собирались на окраине кладбища и начинали петь поминальные (грустные) песни. Мы к тому времени, теряли интерес и убегали. На следующий день в школе бились добытыми яйцами. У кого яйцо оставалось целым, тот побеждал и забирал битое. Однажды, уже забыл кто, обчистил всех. Биток у него был что надо. Впоследствии его разоблачили – жульничал – ему привезли из Абакана яйцо из дерева. За мошенничество устроили «темную». Отдубасили от души.</p> <h3>Коледование</h3> <p>Широко отмечали колядки, дети особенно их любили. На колядки полагалось одеться, как -то по оригинальнее (шубу навыворот, вместо шапки чулок), насыпать в карманы пшеницы и группами ходить по дома, осыпать помещение дома зерном и напевать. Тексты колядок запоминались легко:</p> <p>Сею вею, повиваю,</p> <p>С Новым годом поздравляю,</p> <p>Маленький мальчик</p> <p>Сел на стаканчик.</p> <p>В дудочку играет</p> <p>Христа поздравляет!</p> <p>Христос веселится-</p> <p>Копеечка валится.</p> <p>Или</p> <p>Коляда. Коляда</p> <p>Отваряйте ворота,</p> <p>Доставайте сундучки,</p> <p>Подавайте пятачки.</p> <p>Хоть рубь</p> <p>Хоть пятак,не уйдем из дома так!</p> <p>Дайте нам конфетку,</p> <p>А можно и монетку</p> <p>Не жалейте ничего.</p> <p>Довольные хозяева одаривали заранее приготовленными сладостями. Нашу группу возглавляли великовозрастные Леня Купченко и Шура Белик. Они большую часть подарков конфисковали в свою пользу. Доставалась конфетка – радость. Если какой- то дом коледовщики обошли, там поселялась тревога. Потому каждый из группы тянул ребят в свой дом.</p> <p>Кутью разносили тайно. Обычно мама накладывала ее в горшок, горшок заматывала в шаль, сверток вручала со словами «отнеси бабушке Акулине», «отнеси тети Дуни». Бежишь, торопишься, украдкой поглядываешь по сторонам. Учителка увидит ничего не скажет, но на родительском собрании обязательно «посрамит» родителей. Навстречу попадаются, с таким же узелком ребята Коля Каменщиков или (Леня Зайко, Володя Зайко, Валя Щеглова). Они так же, прячутся от не нужных глаз, предвкушают угощение. Прибегаешь, а тебя уже ждут и щедро набивают полные карманы редким лакомством -конфетами и пряниками. Ну и как слушаться учителей и воинствующих безбожников?</p> <p>КПСС хотя и старалась изо всех сил, заменить Бога Лениным, сломить окончательно сопротивление лукъяновцем ей не удавалось. Женщины, хотя и попрятали иконки, а во Всевышнего верить не переставали. Вечерами собирались у Кати Каменщиковой, читали Евангилие, толковали. При случае ездили в Абакан, посещали храм, слушали службы, участвовали в крестных ходах и так далее. По приезду слово Божье несли односельчанам. В конце концов власть смирилась.</p> <h3>Кино и художественная самодеятельность</h3> <p>Киномания не обошла и нашу деревню. Кино привозили два-три раза в неделю. На воротах магазина вешалась объявление с название кино и началом сеанса. В назначенное время набивался полный зал. Особенно, если показывали индийский фильм. Приходили даже самые древние. Взрослые садились на скамьй, а дети ложились на пол перед экраном. Стоимость билета для взрослых 20 копеек, для детей – 5 копеек. Сумма не маленькая. Потому старались посмотреть бесплатно: прятались под скамьями, влезали в окно, проникали со стороны библиотеки. Киномеханик на особом счету. Ему завидовали. Ведь он самостоятельно собирал деньги, причем кого обилечивал, а с кого брал деньги, а билет не выдавал. Труд у него был легким, не в поле. Съездил на коне за лентами, повешал вывеску, да вечеров прогнал кино. И вся работа. Ребятишки мечтали вырасти и стать киномехаником. Впоследствии два Коли, Каменщиков и Качур, мечту исполнили – закончили Черногорскую школу киномехаников. Поработать по профессии им довелось самую малость. Телевизор убил кино.</p> <p>Художественную самодеятельность я понимаю, как сами себя веселили и развлекали. Художественная самодеятельность в деревне присутствовала на высшем уровне. До войны в деревне пользовались популярностью артисты, чтецы, музыканты. О том времени мало информации. После войны художественную самодеятельность возложили на директора школы Дзингель Елизавету Филипповну и заведующую клубом Надю Лоцкую. Гордостью деревни слыл хор. Он исполнял «Киевский вальс», «на сопках Манчжурии», другие песни. Среди музыкантов выделялись сестры Лоцкие Лида, Надя и (имя третьей установить не удалось).</p> <p>Они играли на трех инструментах: домбре, баяне и флейте. Галя Гончаренко прекрасно декламировала патриотические стихи. Настоящий фурор произвело стихотворение «Мама», которое рассказывал Болотских Леня. Когда ведущий объявлял, его фамилию, в зале постепенно устанавливалась тишина. На сцену высоконький, тонкий, кудрявый мальчик в белой рубашке, повязанной пионерским галстуком и тихо, одними губами произносил:</p> <p>Первое слово ребенок сказал:</p> <p>— Мама! –</p> <p>И замолкал… . Если кто шевелился или что-то нашептывал соседу, его неумолимо доставала деревянная клюка или Палюхи, или Васылыны, или Небылицы. И только когда устанавливалась полная тишина, в напряженную атмосферу зала бросались негромкие слова:</p> <p>Вырос. Солдатом пришёл на вокзал.</p> <p>— Мама! –</p> <p>Вот он в атаке на дымную землю упал.</p> <p>— Мама! –</p> <p>Встал. И пошёл. И губами горячими к жизни припал.</p> <p>— Мама! –</p> <p>…. … ….</p> <p>Голос со сцены звучал как бы обессиленно, как бы сухие губ просили воды. В то же время каждое слово чтец произносил четко, отдельно, вкладывая в него особый смысл. И падали они на подготовленную почву. Одна половина женщин потеряло на войне своих детей, другая имела детей и готовилась их отправлять в Советскую армию. Зал впитывал слова, вникал в их особый смысл. У некоторых на глазах выступала влага. И когда стихотворение заканчивалось – полная тишина не прерывалась. Леня, кланялся, уходил со сцены. И только тогда громкие аплодисменты разрывали тишину зала. Они звучали громко и долго. Ведущему приходилось торчать на сцене, прежде чем объявить следующий номер. Леня преподал наглядный урок, как можно, не меняя интонацию, не выделяя отдельные слова, а выталкивая их из себя негромко и равномерно дойти до каждой человеческой души.</p> <p>С «Мамой» он объехал все деревни: Герасимовку, Смирновку, Березовку, Летник и везде сопутствовал успех. На районном смотре то же занял первое место. Леня пользовался бы славой и дальше. Но, однажды он сказал:</p> <p>-надоело! Одно и то же!</p> <p>И как его не уговаривали, пересилить не смогли. Характер! К слову, из него получился авторитетный ученый физик, кандидат физико-математических наук, по направлению «оптика».</p> <p>Деревенские режиссеры составляли тексты с критикой районного начальства. Например, приходит старушка в Белом яре в кабинет к начальнику. Тот спрашивает:</p> <p>-откуда путь держишь, бабушка?</p> <p>Старушка прокашлялась и отвечает:</p> <p>- из Лукьяновки.</p> <p>- А чего на старости лет пустилась в путь?</p> <p>-дак, я милок, когда вышла из деревни была еще молодой. А пока добиралась …</p> <p>Хохот в зале такой, что дальнейшие слова не были слышны. В те времена выехать из Лукьяновки была проблема, автобусы битком набитые, не останавливались. К слову так проблема и не была решена до конца советской власти.</p> <p>Игровые роли лучше других исполняли Стасик Земцов, Миша Синякин, Колька Швецов и др. Бывало, что имя героя присваивали артисту. Например, Леня Купченко играл охотника с именем Фома, ему и прикрепили соответствующую кличку. Когда Лида Лоцкая обзавелась семьей, пылу поубавилось. Ее сменила Лиля Кислан, которая переориентировала труппу на гастроли. Ей активно помогали Нина Авдеева, Галя Терехова, Нина Дьяченко и Коля Качур. Концерты назначались на воскресение. Лилле удавалось выбить у начальства грузовик и вся труппа, вместе с реквизитом и музыкальными инструментами весело грузилась в кузов. Афиша появлялась заранее и народ с удовольствием приходил поглазеть на артистов из Лукъяновки. Не жалели ладоней на аплодисменты. Сборы мизерные, хватало закупить в сельмаге консервов, хлеба и бутылку вина. Шофер, естественно, не ждал и домой возвращались пешком, как говориться, усталые и довольные.</p> <p>В других деревнях так же пытались организовать выездные концерты. Однако, набрать труппу не получалось, как правило, не находилось лидера. Организуй гастроли Новомихайловка, Березовка, Герасимовка или другая деревня, думаю лукъяновцы пошли бы с удовольствием. Время телевизора еще не наступило.</p> <h3>Школа, артефакты</h3> <p>До войны и после войны (во время войны само собой разумеется) заканчивали два-четыре класса (редко семь) и шли работать в колхоз. Образование получить не стремились по двум причинам. Во-первых, учеба в старших классах, техникумах и вузах стоила немалых денег. Во-вторых, если бы кто и пожелал продолжать образование, выехать из деревни он не мог. Советская власть в 1932 году отобрала у крестьян паспорта. Колхозу же отпускать молождежь то же не выгодно. План сдачи государству продукции не уменьшался. Преобладал ручной труд. Народная мудрость гласила «быкам хвосты крутить грамота не нужна». И люди были правы.</p> <p>В хрущевские времена эстонцев реабилитировали и они в полном составе вернулись на Родину. Не эстонцы перебрались в Лукьяновку (Надуевы и Карначевы). Опустевший поселок, лукьяновцы приспособили под содержание скота и овец.</p> <p>Повышенная рождаемость старая школа уже не вмещала учеников. Новую школу колхоз построил в центре деревни, на сельсоветской горе. В ней учились до четвертого класса. В школе господствовала известная всем старым жителям учительница Дзингель Елизавета Петровна. Это была не большого роста, одинокая женщина, обрусевшая немка, фанатически преданная делу образования и потому все время находилась в школе. В руках у нее всегда большая линейка. Поговаривали, что она бьёт по пальцам, но я никогда такого не наблюдал. Елизавета Петровна знала всех учеников и по имени, и по характеру. Кого ругала, а кого подваливала. Много ребят и девчат она наставила на путь истинный. Ей помогала вторая учительница – Дьяченко Агриппина Яковлевна. У Агриппины Яковлевны семья, двое детей дочь Нина и сын Витя. Она разрывалась между работой и домом. В одной комнате занимались два класса одновременно: первый с третьим, второй с четвертым. Учиться было легко. Пока учительница занималась с одним классом, второй – развлекался. Мы не делили учителей на любимых и нелюбимых, на хороших или плохих, на добрых и злых. Не делили так как делить было не кого. Агриппина Яковлевна учила и учила. Ничего плохого или хорошего о ней никто из учеников не говорил. Вела она уроки в нашем классе. Но когда разносился слух о том, что Агриппина Яковлевна заболела (а болела она частенько), ученики напрягались. Усердно переписывали друг у друга домашние задания, повторяли стихотворения, решали задачи. Я же радовался. Мне Елизавета Филипповна ставила сплошные пятерки. Ставила несмотря, на засаленный, как у всех дневник, плохо вымытые руки, не ровный подчерк, кляксы и даже не приготовленное домашнее задание. Я даже не догадываюсь о причинах столь доброго отношения. Ее пятерки подвигали меня на прилежность и большее чтение книг. После окончания четырех классов, ученики бегали за три километра в Ивановку, в семилетку, а затем в восьмилетку. Зимой колхоз выделял сани школьникам. Возил Митя Мезин. Его свистящего, как парча, бича, побаивались. Получив, семилетнее образование многие заканчивали учебу и шли трудиться на производство.</p> <p>В те времена местность вокруг представляла из себя сплошную ковыльную степь. Глазу не за что было зацепиться: ни зеленого кустика, ни деревца, светло- коричневая равнина. О том, что в наших местах жили аборигены красноречиво рассказывали многочисленные курганы, на вершинах, которых стояли двухметровые каменные глыбы. Вокруг некоторых, стояли камни поменьше размером. Один большой такой курган находился на северо-востоке от горы Каменушки в ста метрах, другой -на половине расстояния между Куринкой и Ивановкой, третий - под горой Кастусовкой, некоторое количество были разбросаны вдоль горы Боиновки. Виднелись курганы и за Сушилкиной горой. Все курганы были разрыты - следы древних искателей сокровищ. Первые жители камни не трогали. Как-то мы с Колей Каменщиковым отважились покопаться в близлежащем холме. Взяли лопаты, забрались на вершину, принялись копать в глубину, наткнулись на сплошной камень. По его перевороченному виду определили, что до нас то-ли захоронение, то ли место капище, то ли место поклонения уже тревожили. Мимо проезжал пастух, он нас запугал: «заколдованное место. Древние духи разгневаются. Начальство прознается, родителей оштрафуют». Духов мы боялись, а больше боялись, что нам надерут уши. Больше попыток мы не совершали. Постепенно землепашцы, опахивали вокруг каменнных изваяний землю. Роковое наступление на древнюю культуру оказала эпопея целинных земель. Небольшие холмы распахивались, большие – расползались, размывались, выдувались ветрами, камни заваливались. С течением времени они исчезли. Сегодня никто не может сказать, были ли на них нанесены петроглифы, рисунки или другие признаки человеческой руки.</p> <h3>&quot;Прорыв&quot; в город</h3> <p>К городу относились плохо, его боялись. Считалось, что в городе в основном « жулье», «люди там голодают», «без денег никто кружки молока не подаст», «изнеженные». После войны в городе рабочих рук не хватало, в деревню неоднократно приезжали «вербовщики». Уговаривали, сулили постоянную заработную плату и жилье в общежитии. На посылы никто не соблазнялся. Молодежь пряталась. Однако, жизнь брала свое. Первыми решились покинуть деревню два брата Бродюки. Абаканское училище увезло ребят и сделало горожанами. Затем рискнули две девчушки Валя Кислан и Бойко Нина. Они самостоятельно и отважно бросились навстречу приключениям. Их то же потеряли. А они вернулись недели через две. Добрались до Лукъяновки довольные и с подарками: конфетами, разноцветными косынками и полотенцами. Оказалось устроились проводниками на поезд Абакан –Симферополь. Привезли массу новостей и собирались повторить свой успех. Старательных, работящих девочек с удовольствием брали на такие работы. Их примеру последовали сестры Дарагановы.За ними потянулись Миша Купченко, Володя Синякин (Воеда), Володя Рахинский, Витя Щеглов. Страх и предубеждение перед городом постепенно проходил. Оказалась, что городские «не неженки» и не «жулье сплошное». В то же время основная масса молодежи предпочитало оставаться дома. В клубе по- прежнему многолюдно. Хотя заметно молодежи поменьше Массовый исход был еще впереди.</p> <h3>Ожидание комммунизма</h3> <p>Нельзя обойти время сладких ожиданий и больших надежд. В 1961 году Н. Хрущев объявил «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». В совхоз приехали лекторы и принялись рассказывать людям расхваливать этот самый коммунизм. Читались целые лекции, слушатели задавали вопросы и получали довольно убедительные ответы. Тезисами опишу как нам преподносился этот соблазнительный чудо- строй.</p> <p>1.Труд станет добровольным. Хочешь иди на работу, а хочешь не иди. Люди станут настоль сознательными, что не идти не смогут.</p> <p>2.Тяжелый и грязный труд заменят машины и автоматы.</p> <p>3. Станет главенствовать принцип «от каждого по возможностям, каждому по потребностям».</p> <p>5. В коммунизм просто так не возьмут, его надо заслужить, доказать – хорошим трудом.</p> <p>6. Лодыри выродятся, а последнего жулика покажут по телевидению в 1980 году.</p> <p>7. Церковь обещала рай на небе, а коммунисты его построят на земле.</p> <p>Само интересное люди поверили в хрущевскую сказку. Деревенский житель, был столь наивен (о городском не скажу), что в скорое наступление «рая на земле» сомневались немногие. И ждали его прихода, мечтали: «вот там поживем», «вот тогда отдохнем», «покушаем всласть». И даже спорили – кого возьмут в сказочный коммунизм, а кого нет. Верили не только взрослые, но и молодежь. Манила и сама дата:1980 год – он же недалеко, казалось, протяни руку и достанешь. И только старые, повидавшие виды, прошедшие чистки, войну, много раз обманутые, посмеивались. «Ждите, дадут, а потом догонят и еще поддадут». Но и в их насмешках, слышалась надежда.</p> <p>Шло время, механизмов и автоматов не появлялось. Жуликов становилось даже больше. Новый человек трудится добровольно и безвозмездно не желал. Он все больше воротил нос от тяжелого крестьянского труда и посматривал на город. Вера в коммунизм рассеивалась как дым. КПСС обманула крестьян в который раз.</p> <p>Интересно, что колхозом руководили местные жители. А после того, как наступил этап «широкого строительства коммунизма» партия КПСС сделала ставку на своих, проверенных бойцов.</p> <h3>&quot;Засланцы&quot; партии</h3> <p>Четвертого председателя по фамилии Аникин, партия прислала на помощь (успешному колхозу!) из Дзержинского района. Для него специально построили деревянный просторный дом. Аникин себя не проявил. Тогда в моду вошли самодельные пистолеты - жиганы. Много пацанов пострадали- кому взрывом разворотило ладонь, кому выстрелом угодило в бок. Сыну Аникина случайно прострелили голову. Его увезли в больницу, мать голосила день и ночь. Аникин младший, слава богу, выжил. Семья бросила добротный дом и покинула деревню- подальше от беды.</p> <p>Пятого председателя и последнего, как и четвертого, прислали так же из района. Это был Болотских Трофим Иванович, бывший работник НКВД, участник ВОВ. Нового председателя и его большую семью поселили на Центральной улице, в бывшем кулацком доме. За хорошенькими дочерями, наши парни принялись ухаживать. Единственный же сын нового председателя, Леня, сразу же вышел в первые ученики школы. Новый председатель знал массу прибауток, шуток, военных историй. Однако, в сельском хозяйстве разбирался плоховато. При нем произошла эпопей перевода колхоза в совхоз. Три дня держали колхозников в клубе и уговаривали поднять руки за вступление. И три дня лукяновцы дружно отказывались. Приводили многочисленные доводы в пользу колхозов. Запомнилось выступление Бойко:</p> <p>-единолично жили и жили не плохо. Кто трудился тот и жил, а кто ленился по людям побирался. Стали сгонять в колхоз, расхваливать …., и задал вопрос,… и что лучше стали жить?</p> <p>Раздались голоса «хуже, плохо!».</p> <p>- И я о том же говорю. А сейчас расхваливаете совхоз… Он бы сказал больше, да люди зашикали: «Придержи язык, увезут, как …. Страх перед И. Сталиным оставался. К концу третьих суток при очередном голосовании большинство сдалось. Управляющим отделением назначили коренного жителя Щеглова Алексея Степановича. А Трофима Ивановича перевели вначале в Смирнову, затем в Березовку, без понижения в должности. В конце концов, Трофим Иванович определился трудится чабаном.</p> <h3>Совхоз &quot;Россия&quot;, ф.4</h3> <p>Передовой колхоз с гордым названием «Победа» переименовали в ферму №4. Страшно обидели. Ферма так как специализировалось на животноводстве. Любимое детище бывшего колхоза, сад оказался не нужным, как, и пасека, и курятник, и свинарник. И даже гордость - Лог. Вместо них активно взвели огромные животноводческие помещения. Исчезло универсальность и разнообразие крестьянского труда. Жители разделились на трактористов (механизаторов широкого профиля) и животноводов (скотников и доярок). Остальные профессии вытолкнуты из быта: пимокатчики, пасечники, шорники, кузнецы, плотники и проч. Управляющим отделением (или фермой) поставили Шеглова А. С.. Алексей Степанович -мудрый руководитель, толковый организатор, прекрасный оратор, умеющий четко, доходчиво и ярко выразить свои мысли. Будучи необразованным, он до тонкости знал и понимал крестьянское дело. Под его руководством отделение постоянно занимало первое место в совхозе и районе. В моей памяти, он навсегда вошел в ряд великих одноглазых деятелей Яном Жижкой, Илларионом Кутузовым, Моше Даяном. При нем ферма №4 следовала лучшим традициям колхоза и постоянно числилось лучшим отделением. Причем, негативные тенденции (старение деревни, объезд молодежи в город) наблюдались все явственннее.&quot;</p> <p> <strong>Порча&quot; степи</strong></p> <p>В 1954 году Н. Хрущев затеял распахать залежные и целинные земли. Года через два –три эпопея под названием – Целина, докатилась и до Куринки. В совхоз государство навезло техники, тракторов. Все земли вокруг деревни вспахали. Первыми под плугом полегли любимые полевые огурцы, лук, чеснок и, самое главное, ягоды. Немедленно нагрянули черные «пыльные бури». Зафиксированы случаи, когда задувало целые отары овец. Но наши чабаны (Румянцев Иван и др.) отважно сражались с ненастьем и сохраняли отары овец. Верхний плодородный слой ветрами унесло, урожаи уменьшились. Власть натворив бед, пордвигло жителей на высаживание защитных полос и вспашку кулисами. Одновременно, Н. Хрущев принуждал сеять кукурузу. Вначале квадратно-гнездовым способов. На поле трудилось масса народу: трактористы, сеяльщики, сигнальщики, водовозы, учетчики. Привлекали даже школьников для прополки «царицы полей». В поле было весело. Кукуруза росла высокая, початки вызревали, ее закладывали на силос. Удой на корову выросли. Народ об этом времени вспоминает с удовольствием. Хрущева «ушли», квадратно-гнездовой способ отменили, а кукуруза осталась. Почти все дети летом трудились – возили волокуши, сгребали сено, пасли скот, участвовали в копке картофеля, куузики, турнепса. Малышня проводила каникулы на озере. Удивительно, но никто не утонул. Насколько помню утонула только Гончаренко Нина (дочь Алексея), но не озере, а в озерке за Сережей Корейцем. Повзрослее пацаны бродили по степи и ловили сусликов, которых  развелось много и они наносили  вред урожаю зерновых. Ребятишки группами (по двое- трое) брали ведро, клали в него капканы,  прихватывали лопату и отправлялись за деревню. По дороге  у нор ставились капканы.  Самый лёгкий способ добычи, заливание норы водой. Он применялся в том случае, если  недалеко от норы находилась лужа. Самый тяжёлый - копание норы лопатой. Довольно опасно было доставать зверька из норы.  Грызун часто хватал за  палец, отцепить его было можно только надавив ему  на челюсти. Хорошо, что  зубы у суслов не острые. На обратном пути проверялись и снимались капканы. При хорошем навыке за день можно было наловить около 15- 20 грызунов.  Тушки обдирались,  растягивались на доске, прибивались гвоздями на доски, высушивались  на солнце.  В деревне жил заготовитель  по фамилии Баскаков. В обмен на хорошо выделанные шкурки, Баскак выдавал лампочки к фонарику, батарейки либо да же фонарик. Удачного суслолова отличали по далеко бьющему светом фонарю. Лучшие переносные световые приборы,  бесспорно,  принадлежали   Шуре Белик и двойняшкам  Земцовым (Косте и Шурке). Ребята повзрослее охотились на зайцев, лис, барсуков. Правда,  серьезно никто не увлекался, охота считалась баловством, отлыниванием от полевых работ.</p> <p></p> <p>В 1954 году Н. Хрущев затеял распахать залежные и целинные земли. Года через два –три эпопея под названием – Целина, докатилась и до Куринки. В совхоз государство навезло техники, тракторов. Все земли вокруг деревни вспахали. Первыми под плугом полегли любимые полевые огурцы, лук, чеснок и, самое главное, ягоды. Немедленно нагрянули черные «пыльные бури». Зафиксированы случаи, когда задувало целые отары овец. Но наши чабаны (Румянцев Иван и др.) отважно сражались с ненастьем и сохраняли отары овец. Верхний плодородный слой ветрами унесло, урожаи уменьшились. Власть натворив бед, пордвигло жителей на высаживание защитных полос и вспашку кулисами. Одновременно, Н. Хрущев принуждал сеять кукурузу. Вначале квадратно-гнездовым способов. На поле трудилось масса народу: трактористы, сеяльщики, сигнальщики, водовозы, учетчики. Привлекали даже школьников для прополки «царицы полей». В поле было весело. Кукуруза росла высокая, початки вызревали, ее закладывали на силос. Удой на корову выросли. Народ об этом времени вспоминает с удовольствием. Хрущева «ушли», квадратно-гнездовой способ отменили, а кукуруза осталась. Почти все дети летом трудились – возили волокуши, сгребали сено, пасли скот, участвовали в копке картофеля, куузики, турнепса. Малышня проводила каникулы на озере. Удивительно, но никто не утонул. Насколько помню утонула только Гончаренко Нина (дочь Алексея), но не озере, а в озерке за Сережей Корейцем. Повзрослее пацаны бродили по степи и ловили сусликов, которых  развелось много и они наносили  вред урожаю зерновых. Ребятишки группами (по двое- трое) брали ведро, клали в него капканы,  прихватывали лопату и отправлялись за деревню. По дороге  у нор ставились капканы.  Самый лёгкий способ добычи, заливание норы водой. Он применялся в том случае, если  недалеко от норы находилась лужа. Самый тяжёлый - копание норы лопатой. Довольно опасно было доставать зверька из норы.  Грызун часто хватал за  палец, отцепить его было можно только надавив ему  на челюсти. Хорошо, что  зубы у суслов не острые. На обратном пути проверялись и снимались капканы. При хорошем навыке за день можно было наловить около 15- 20 грызунов.  Тушки обдирались,  растягивались на доске, прибивались гвоздями на доски, высушивались  на солнце.  В деревне жил заготовитель  по фамилии Баскаков. В обмен на хорошо выделанные шкурки, Баскак выдавал лампочки к фонарику, батарейки либо да же фонарик. Удачного суслолова отличали по далеко бьющему светом фонарю. Лучшие переносные световые приборы,  бесспорно,  принадлежали   Шуре Белик и двойняшкам  Земцовым (Косте и Шурке). Ребята повзрослее охотились на зайцев, лис, барсуков. Правда,  серьезно никто не увлекался, охота считалась баловством, отлыниванием от полевых работ.</p> <p> Передовой колхоз с гордым названием «Победа» переименовали в ферму №4. Страшно обидели. Ферма так как специализировалось на животноводстве. Любимое детище бывшего колхоза, сад оказался не нужным, как, и пасека, и курятник, и свинарник. И даже гордость - Лог. Вместо них активно взвели огромные животноводческие помещения. Исчезло универсальность и разнообразие крестьянского труда. Жители разделились на трактористов (механизаторов широкого профиля) и животноводов (скотников и доярок). Остальные профессии вытолкнуты из быта: пимокатчики, пасечники, шорники, кузнецы, плотники и проч. Управляющим отделением (или фермой) поставили Шеглова А. С.. Алексей Степанович -мудрый руководитель, толковый организатор, прекрасный оратор, умеющий четко, доходчиво и ярко выразить свои мысли. Будучи необразованным, он до тонкости знал и понимал крестьянское дело. Под его руководством отделение постоянно занимало первое место в совхозе и районе. В моей памяти, он навсегда вошел в ряд великих одноглазых деятелей Яном Жижкой, Илларионом Кутузовым, Моше Даяном. При нем ферма №4 следовала лучшим традициям колхоза и постоянно числилось лучшим отделением. Причем, негативные тенденции (старение деревни, объезд молодежи в город) наблюдались все явственннее.</p> <h3>&quot;Порча&quot; степи</h3> <p></p> <p>В 1954 году Н. Хрущев затеял распахать залежные и целинные земли. Года через два –три эпопея под названием – Целина, докатилась и до Куринки. В совхоз государство навезло техники, тракторов. Все земли вокруг деревни вспахали. Первыми под плугом полегли любимые полевые огурцы, лук, чеснок и, самое главное, ягоды. Немедленно нагрянули черные «пыльные бури». Зафиксированы случаи, когда задувало целые отары овец. Но наши чабаны (Румянцев Иван и др.) отважно сражались с ненастьем и сохраняли отары овец. Верхний плодородный слой ветрами унесло, урожаи уменьшились. Власть натворив бед, пордвигло жителей на высаживание защитных полос и вспашку кулисами. Одновременно, Н. Хрущев принуждал сеять кукурузу. Вначале квадратно-гнездовым способов. На поле трудилось масса народу: трактористы, сеяльщики, сигнальщики, водовозы, учетчики. Привлекали даже школьников для прополки «царицы полей». В поле было весело. Кукуруза росла высокая, початки вызревали, ее закладывали на силос. Удой на корову выросли. Народ об этом времени вспоминает с удовольствием. Хрущева «ушли», квадратно-гнездовой способ отменили, а кукуруза осталась. Почти все дети летом трудились – возили волокуши, сгребали сено, пасли скот, участвовали в копке картофеля, куузики, турнепса. Малышня проводила каникулы на озере. Удивительно, но никто не утонул. Насколько помню утонула только Гончаренко Нина (дочь Алексея), но не озере, а в озерке за Сережей Корейцем. Повзрослее пацаны бродили по степи и ловили сусликов, которых  развелось много и они наносили  вред урожаю зерновых. Ребятишки группами (по двое- трое) брали ведро, клали в него капканы,  прихватывали лопату и отправлялись за деревню. По дороге  у нор ставились капканы.  Самый лёгкий способ добычи, заливание норы водой. Он применялся в том случае, если  недалеко от норы находилась лужа. Самый тяжёлый - копание норы лопатой. Довольно опасно было доставать зверька из норы.  Грызун часто хватал за  палец, отцепить его было можно только надавив ему  на челюсти. Хорошо, что  зубы у суслов не острые. На обратном пути проверялись и снимались капканы. При хорошем навыке за день можно было наловить около 15- 20 грызунов.  Тушки обдирались,  растягивались на доске, прибивались гвоздями на доски, высушивались  на солнце.  В деревне жил заготовитель  по фамилии Баскаков. В обмен на хорошо выделанные шкурки, Баскак выдавал лампочки к фонарику, батарейки либо да же фонарик. Удачного суслолова отличали по далеко бьющему светом фонарю. Лучшие переносные световые приборы,  бесспорно,  принадлежали   Шуре Белик и двойняшкам  Земцовым (Косте и Шурке). Ребята повзрослее охотились на зайцев, лис, барсуков. Правда,  серьезно никто не увлекался, охота считалась баловством, отлыниванием от полевых работ.</p> <p>Опять же нельзя не отметить удар, который нанесло Правительство по моральным устоям крестьян. В это время принялись из городов выселять, так называемых, тунеядцев. Но почему в деревню? Непонятно. В Лукъяновку прислали пару «не желающих трудится» мужчин и нескольких проституток. Спокойная, размеренная жизнь осталась в прошлом. Дома, в которые вселили вновь прибывших, превратились в центры разврата, пьянок, драк. Через несколько лет, по многочисленным просьбам трудящихся, «гостей» отправили по неизвестному адресу. Однако, «появились» свои доморощенные тунеядцы.</p> <h3>Появление электричества</h3> <p>Как то по весне, в 1957 году приехали на машине парни и начали копать около каждого дома ямы. Большие такие и глубиной метра на полтора. Народ встрепенулся, забеспокоился. Начальство успокоило: «будут проводить электричество». Одновременно, повыше кладбища началось строительство большого помещения – место будущего дизель-генератора. Молодые парни Коля Плахотнюк, Володя Ещенко, Володя Синякин, Миронов Сергей, Миша Кислан, подрядилась копать ямы. Платили за каждую яму сказочные деньги. Вечерами трудились целое лето. Некоторые заработали на часы. В концу лета, установили столбы и протянули провода, в каждом доме провели проводку, повесили лампочки, поставили выключатели и по одной розетке, а так же привезли и установили дизель генератор.</p> <p>Долго подбирали кандидатуру главного энергетика. Требовался специалист, который бы понимал технику и разбирался в электричестве. Такого профессионала в деревне не нашлось и быть не могло. Потому назначили самого башковитого, самого любознательного Черныха Василия Макаровича (Васька-зырян). И не ошиблись. Василий был вообще на все руки мастер: он разбирался в моторах, в радио и другой технике. Почитав ученые книжки, он добавил к своим талантам и профессию электрика. По существу же, Василий – самородок и достоин того, что бы быть внесенным в скрижали истории деревни. Если у кого- то что-то сломается (сепаратор, радио, телевизор) советовали:- «тащи к Черныху на станцию. Он починит». И несли, и он чинил (сваривал, паял, вытачивал).</p> <p>Первый пуск ждали с великим нетерпением и волнением. Слухи ходили пугающие: и что ток перебьёт всех птиц, и что лампочки взрываются, и электричество вредное, и даже грядет Армагеддон (тогда этот термин входил в лексикон, но что он означал мало кто мог внятно объяснить) и так далее. Абсолютное большинство жителей деревни ни разу не видело включенной лампочки. В назначенный вечер, каждая семья уселась вокруг лампочки. Вот стало слышно как заработал мотор и вдруг, одновременно, во всех домах загорелось «солнце». Загорелось так ярко, что люди мгновенно закрыли глаза, дети бросились прятаться. Старики закрестились и Христом богом принялись упрашивать: «выключите этот чертов ток, глаза разрываются». Прошло немного времени и наиболее любознательные, осмелели, подошли поближе, принялись внимательно рассматривать свет, исходящий из лампочки, а наиболее отчаянные решили его задуть. Набирать полную грудь воздуха и дунуть. Но ни одному не удалось потушить, даже самым сильным. Что за черт! Лучину, свечу, керосиновую лампу задували, а как потушить лампочку?</p> <p>Электричество произвело революционную ломку в сознании деревенских жителей. Большую часть светового дня крестьяне трудились вне дома. Лампа освещала небольшое пространство около стола. Семьй вечеряли и ложились спать. А электричество осветив, весь дом, каждый угол, показало всю невзрачность обстановки: грязь, тряпки по углам, которые раньше не замечались. Да и само жилье (саманущка) производила гнетущее впечатление. Хозяйки мгновенно бросились наводить чистоту, подбеливать стены, выбрасывать не нужный хлам и мечтать о новом просторном доме.</p> <p>Провода висели низко. И с крыши их можно было достать. Взрослые пугали – нельзя брать за провода- убьёт током. Коля Пономарев, будучи несмышлёным мальцом схватил на провод голыми руками. Как его начало трепать! Он кричит, оторваться не может. Уж не помню, как его освободили. С тех пор он начал заметно заикаться.</p> <p>Электричество стало предметом всех досужих разговоров. Например, мой отец Степан Николаевич, приступал ко мне с вопросом: «Как же так! Птица сидит на проводах и ей ничего, человек только возьмется руками хоть за один провод, хоть за два, его начинает трясти, как Колю Пономарева. Ты ж грамотный, объясни?». Точно такими же расспросами досаждали другие отцы своих чад. А что мы могли ответить? Раздел электричество по физике еще не проходили. И отцы разочарованно делали вывод: «И чему вас учат в школе?».</p> <p>Собственная электростанция давала ток лет- 10-15. Затем провели центральные электрические сети, электростанция оказалась не нужной. Здание забросили. Василию Макаровичу никакой другой работы в деревне не нашлось, кроме как тракториста. Душа же его тянулась к творческому труду и когда наметился массовый выезд из деревни Василий Макарович переехал в Майна, поближе к сложным машинам, к реке, тайге. Чинить домашнюю технику оказалось некому. Люди погоревали, погоревали и вынуждены были возить сломанные телевизоры и проч. в Белый яр. К тому времени дорожники провели гравийную дорогу, которая проходила через районный центр, а на горе Боиновке, где переметало трассу, поставили защитные щиты. В такой ситуации не скажешь, что «отряд не заметил потери бойца». Выезд из деревни умных голов и умелых рук, скажется в недалеком будущем. Кстати, Вася Черных верил в коммунизм.</p> <p>Я не зря назвал появление электричества революцией. Оно потянула за собой радио, телевизор, радиолы, сепараторы и так далее. Первый телевизор деревне появился в наиболее технически грамотной семье – Щегловых, второй телевизор у Кислан Степана и третий у Ишмаева Дмитрия. Я отчетливо помню момент покупки. В Абакане, единственном магазине торгующим телевизорами, было пусто. Продавцы долго и недоуменно смотрели на одетую в чистое, выглаженное, простенькое платьице деревенскую женщину и на ее спутника -загорелого и то же скромно одетого парубка.</p> <p>-Телевизор! А зачем он вам? Вы ж деревня!</p> <p>- Ну и что! Хотим посмотреть телевизор.</p> <p>- вы нищета. У вас денег столько не наберётся, - продолжал высокомерничать продавец.</p> <p>Мама смутилась, а я настоял:</p> <p>-вы покажите, а деньги не ваша забота.</p> <p>Нехотя, кидая недовольные взгляды нам вынесли две разные марки. Один поменьше ценой в 330 руб. и другой побольше ценой в 420 руб. Деньги действительно огромные! Мы долго совещались. Выбрали, с большим экраном и надписью «Изумруд». Мама достала из-за пазухи сверток, с туго завязанными в платочке деньгами. Пока мы отсчитывали нужную сумму, продавцы изумленно переглядывались и на их лицах читалось: «вот, тебе и суди о людях! Вот тебе, деревня». Нам показали сетку, сказали телевизор исправен, картинка транслируется с шести вечера. После оплаты вынесли на порог магазина и сказали «до свидания».Перед нами встал вопрос: как покупку доставить до автовокзала. Коробки не полагалась, бандура емкая и тяжелая. Единственное что у нас было – шаль, которую мама взяла с собой на случай непогоды. Мы на пороге магазина перевязали телевизор шалью, я пошел в парк и нашел крепкую палку. Палку мы продели в шаль, подняли, шерсть выдержала. Несли с остановками. Странно, мимо шли горожане, не обращая на нас внимания. Несли и не понимали как нам повезло. Телевизор еще даже не вошел в моду и мы спокойно совершили покупку. Через пару месяцев спрос на телевизоры вырос колоссально. Каждая семья старалась обзавестись предметом роскоши. Хватали любую марку. Стояли месяцами в очередях.</p> <p>В тесном автобусе, а он шел до Лукъяновки пару часов, приходилось постоянно отгонять желающих присесть на дорогостоящую покупку. Мы, думали, привезем, включим и станем смотреть и горько ошибались. К нему надо было еще приобретать стабилизатор и антенну. И месяца три наша покупка стояла на столе, радовала взгляд дизайном. Когда же все приобретено и поставлено, на первое представление собрались все соседи и ребятишки со всей улицы. С первого включения залощилась традиция. К началу кино собирался народ. Взрослые садились на стулья, а пацанва ложилась на пол. Смотрели, щелкали семечки, кушали шанежки, сушки. Хозяева же занимались хозяйством: поили скот, доили коров, кормили свиней. После кино, народ расходился и приходилось самим расставлять стулья, подметать мусор, мыть полы, наводить порядок. А что поделаешь, «искусство требует жертв».</p> <p>Телевизор, в свою очередь нанес удар по кино. Сборы за сеансы резко уменьшились. До этого Витька-киномеханик был в привилегированном положении, ему завидовали. Он располнел, лицо до отвратительности сальное, глаза закруглились. За глаза его лицо называли «харей». Киномеханику советовали, брать полотно по железу, лазить по крышам по ночам и спиливать антенны. В шутку конечно. Настал конец привилегированному положению служителя кинематографа. Ему пришлось взять в руки вилы. Постепенно жирок сошел. И тот кому завидовали и стремились подражать превратился в обычного, рядового работника фермы.</p> <h3>Пыльные бури - продолжение &quot;порчи&quot; степи</h3> <p>С распашкой ковыльной степи, климат медленно менялся, на смену знойному лету с очистительными и чистыми дождями, пришли засухи и пыльные бури. Исчезли сочные луга, уменьшилась площадь пастбищ. Пастухам работы прибавилось. В то же время политика КПСС была направленна на увеличение поголовья крупного рогатого скота.</p> <p>Власть продолжала издеваться над колхозниками, а как иначе назвать запрет на содержание овец. Овца это все. Из овечьей шерсти вязали кофты, юбки, платья, шали, катали валенки. Из шкур шили полушубки. Сушеное овечье мясо лучше других сохранялось летом. Много глупостей совершала власть и ставила людей перед проблемами. И во что одеваться? Из чего вязать варежки, носки? Как в морозы обходится без полушубков? Какой обувью заменить валенки? И чем не угодили овцы советской власти? Кому они помешали? Овца же кроткая, безобидная животина! Но факт остается фактом, всех библейских животных пустили под нож. С овцами расставались со слезами.</p> <p>Очередную глупость начальства деревня пережила. Народ начал увлекаться охотой и спортом. Заядлыми охотниками слыли Шурка Каменщиков и Володя Понамарев. Охотились на уток, чирков, в сезон на перелетных гусей. Из молодого поколения азартом охоты увлекся Коля Каменщиков. К охоте его приучил старший брат Шурка. Вдобавок он начитался «Рассказы охотника» Тургенева. Коля очень хотел слыть удачным охотников. Он разбирал ружье. Ствол в штанину, приклад за пазуху. И выходил в степь, словно не на охоту. Если ему удавалось добыть зайца, то он вешал ружье на одно плечо, дичь на другое, заходил в деревню с самого дальнего конца и продвигался неторопливо. Если же охота складывалась не удачно, он разбирал ружье и незаметно проскальзывал к своему дому. Все знали и понимали его слабости. Другого бы подняли на смех, но его мама Екатерина, грамотная, работящая и добрая женщина пользовалась огромным авторитетом, да и самого Колю любили и прощали все прегрешения. Коля настоль проникся охотничьим ремеслом, что целое лето трудился на сенокосе, что бы приобрести бинокль. И даже профессию выбрал киномеханика, что бы иметь свободное время для охоты.</p> <p>И тем не менее, констатирую, сплошная распашка степи привела к пыльным бурям, к выдуванию верхнего плодородного слоя почвы, к изменению видового состава трав, к уменьшению урожаев зерновых.</p> <h3>Изувеченнные войной</h3> <p>До 1965 года и даже позднее об участии наших мужчин в Великой Отечественной войне дети почти ничего не знали. Лукьяновские участники отказывались выступать перед учениками и рассказывать о своих подвигах. А приезжие врали безбожно. И потому происходили нелепые и даже позорные случаи. Например, публиковалась статистика потерь и раненных. В ней указывалось сколько людей вернулись с войны калеками: с одной рукой, без рук, одной ногой и без ног, с изуродованными лицами, изувеченными шеями…. Я не буду приводить данные, что бы не утомлять цифрами. И когда называется число пришедших с увеченными шеями, вспоминается Дараганов Петр Абрамович- 1896-1972гг. (дед Дараган). Он ходил согнувшись, уперев взгляд перед собой. Изувеченная шея, не позволяла поднять голову и взглянуть повыше. Но, мы пацаны, о ранении не знали. Думали что дед такой и есть от природы. Бредет себе по дороге, размышляет, до окружающего ему нет дела. Колхоз его использовал в качестве сторожа. Однажды мы забрались в сад, сидим на деревьях, хрумкаем ранетку, и вдруг видим - бредет сторож дед Дараган. С ружьем. От страха растерялись. Коля Качур чуть не упал с дерева, а Миша Синякин навострился убежать. Но уже было поздно. Дед подошел совсем близко. Ну, думаем, конец, всадит нам соли в задницы. Сидим не живые и не мертвые. А сторож прошел мимо и нас не заметил. Он просто не видел ничего дальше своих ног. Этой его слабостью, начали пользоваться в полную. Залазишь в сад, забираешься на дерево и спокойно рвешь ранетку. Если бы мы знали, то относились бы бережнее. Но кто знал! И таких калек, изувеченных на войне в нашей деревне было предостаточно. И никто тогда ими не интересовался, и сегодня то же. Больше речей о Победе, героизме, удачных операциях. Участники войны вели себя скромно, о собственном участии в войне не рассказывали, подвигами не хвастались. И кто, где воевал, в каких войсках, какими наградами отмечен, не знали.</p> <p>Спорта в деревне и до войны и после нее не было. Посиделки, игра в лапту, хороводы, затем женитьба (выход замуж) в 17-18 лет семья, хозяйственные заботы. В юности у лукъяновской молодежи не было юности. И только у послевоенного поколения появилось возможность разнообразить деревенскую скучную жизнь. Впервые распространились спортивные игры. Вначале волейбол, затем футбол и хоккей. На волейбол запал Володя Пономарев. Небольшого росточка с длинными руками и сильными пальцами он выдавал точнейшие пасы. Футбол привнес Колька Швецов, он стал капитанам команды. Затем капитанскую повязку передал мне. Несколько лет я возглавлял три команды игроков в волейбол, футбол и хоккей с мячом. Ворота отважно защищал Толя Швецов, центр обороны крепил Миша Дараганов, полузащиту организовывал Леня Ковалев, на острие атак – Коля Качур и я. Соперничали с командами из Центрального и из Березовки. Против команд Центрального у нас не было шансов. Хотя один раз мы выиграли со счетом 7:1. А с березовскими сражались практически на равных. Летом играли на волейбольной площадке возле клуба. Народу собиралось много. Футбольную площадку переносили дважды. Вначале разместили в центре деревни, затем облюбовали ровное поле за деревней, за огородами Кривенковых и Швецовых. В мороз заливали на озере каток. Пешком отправлялись на соревнования в соседние деревни. Мерзли страшно, но азарт брал свое. Появились собственные болельщики. Люди приходили посмотреть, по переживать. Надо выделить главного болельщика – Володю Пономарева. Он не пропускал ни одной игры. Забрасывал все свои дела, переживал, надрывал глотку. Мрачнел, когда мы проигрывали и выпрямлял грудь, когда выигрывали. Он стал, как бы, членом нашей команды.</p> <p>Я передал капитанскую повязку следующему поколению, точнее Лене Качур. У него в команде выделялись Володька Миронов, Шурка Хисматуллин, Коля Кускашев. Лене Качур спортивную эстафету передавать было некому, постепенно молодежь перебралась в город и о спорте забыл</p> <p><strong>Распад </strong></p> <p>В начале 1960 годов в мире появились панки, начался так называемый бунт детей против отцов. Молодежь СССР то же не осталась в стороне. В моду вошли новые танцы (буги-вуги, твист, джаз («сегодня он танцует джаз, а завтра Родину продаст»), узкие брюки- дудочки, длинные волосы, остроконечные туфли.</p> <p>Новые веяния дошли и до Лукьяновки. Парубки, словно, сошли с ума, откуда то доставали модные брюки, разучивали запрещенные танцы, отращивали патлы, приобретали остроконечные туфли. Взрослые забеспокоились серьезно. Боролись с влиянием Запада как могли: прорабатывали на собраниях в школе, разбирали в конторе, увещевали, стыдили. Родители с ножницами, подкрадывались к спящим парубкам и укорачивали волосы. Ленька Синякин даже сжег новомодные брюки сына Миши. Ничего не помогало. Молодежь продолжала разлагаться и носить брюки-дудочки, отращивать космы, исполнять запрещенные танцы, напевать негритянские песни. Я уж выдам секрет, шитья главного моднячего атрибута – узких в обтяжку брюк. Выбираешь время, когда родители отсутствуют. Мне везло, мама и отец всегда были на работе. Снимешь брюки, выворачиваешь их наоборот. Затем сантиметром, на внутренней стороне штанины отмеряешь нужную ширину внизу (размеры узнаешь у товарищей) и вверху. Между точками проводишь мелом черту. Затем с иголкой осваиваешь портняжное ремесло. Принцип известен, чем уже штанина и чем с большим трудом в них влезаешь, тем моднее. Остается утюгом разгладить новый шов и, пожалуйста, выходи на улицу, в школу, в клуб. Конечно, выглядели карикатурно. Особенно у кого были кривые и короткие ноги. Но что поделаешь, мода, как говориться, требует жертв. Вася Небылицын протанцевал твист 12 минут. Рекорд! Все стояли кругом, подбадривали, хлопали в ладоши, а в середине Вася выделывал коленца. Ему было не просто. Лицо раскраснелось, ноги к концу начали заплетаться, но Вася терпел, не останавливался.</p> <p>-Вася, Вася, еще минуту, - просили болельщики и Вася пыхтел, старался. легким не хватало воздуха и он, в конце концов, рухнул на скамью. Хронометрист громко объявил «двенадцать минут!», и радостно захлопал в ладони. Васю поздравили с установлением рекорда и довольные разошлись по домам. Кстати, достижение Васи не превзойдены до сих пор.</p> <p>Бунт детей против отцов, решился сам собою, потихоньку смирились с новыми веяниями новым в культуре, перестали их называть «тлетворным влиянием Запада». В клубе вальсы сменяли бодрым твистом и наоборот. Привыкли к разнообразию в одежде. Носи какая нравится. На необычные прически так же перестали обращать внимание. Родину никто не продал, да и желающих ее купить не нашлось. Сибирь никто никогда не купит и не займет. Приблизительно в эти года по степи наносится второй удар (первый распашка земель). Возводиться Красноярская, за ней Саяно- Шушенская ГЭСы, строиться Саяногорский алюминиевый завод. Климат резко поменялся. Он стал менее резко континентальный, более влажный. Урожай уменьшились, заработки то же. А на горизонте обозначились не менее важные изменения. Подрастающее поколение навострилось покидать деревню. Отменили плату за обучение, начали выдавать паспорта и молодежь устремилась в город. Переезжали в основном в город Абакан. Клуб опустел, замок на его дверях красноречиво указывал на положение дел в деревне с молодежью. Сельский Совет перенесли на Центральное. Деревня перестала быть центром притяжения. К сожалению, бессменного управляющего Щеглова Алексея перевели в Герасимовку, на укрепление. Этим шагом директор совхоза совершил большую ошибку. При новом управляющем Мякишеве негативные тенденции усилились. 60-е годы прошлого столетия самые тяжелые. Масса работников уходила на пенсию, а молодежь не стремилась на ферму или за рычаги тракторов. Старо жители на лавочках горевали:</p> <p>- молодежь бежит, старики на пенсии. Кто будет пахать землю, ухаживать за скотом.</p> <p>Для увеличения численности работников жителей соседней Ивановки перевезли в Лукьяновку. Совхоз им выстроил новые дома. Некогда многочисленное поселение мордвы перестало существовать. Прекрасный их сад, выродился, дома развалили и распахали трактором. Теперь о некогда многочисленной деревне Ивановка напоминает только небольшое кладбище. Однако, совхоз держался. Звенели три фамилии трактористов Вася Чепрасов, Миша Кислан и Коля Гмырин. Если к этой тройке, добавить Илью Хисматуллина,  то вся четверка обрабатывала почти 80% земель отделения. Ребята молодые, семейные, стремились заработать. Работа механизатора да на тракторе ДТ-75 дюже вредная. Трактористов даже раньше других отправляли на пенсию, они чаще болели и раньше умирали. Представьте себе по полю движется столб пыли, в эпицентре его трактор, в кабине которого непрерывно двигает рычагами человек. На улице + 30, а в кабине все + 60 градусов, еще и пыль, шум, вибрация. Организм Васи Чепрасова еще справлялся с перегрузками, а у Миши Кислана и Коли Гмырина часто шла кровь из носа. Они так и ходили с ваточками в носу. В большом почете был единственный комбайнер Гончаренко Иван Иванович.</p> <p>Среди животноводов выделялись Скотченко и Кислан Степан Николаевич. Как для поэта потребность слагать стихи, как для философа постоянно думать об устройстве мира, так для Скотченко ничего не существовало кроме работы. Крупный, немногословный он всегда был в деле. Степан Николаевич – трудолюбием и хваткой превосходил, пожалуй Скотченко, производственные показатели (удои и привесы) у него были выше. Получилось, что он первенствовал в войне (воевал на передовой дольше всех с 1941 по 1946гг. и Орденов имел больше других) и в труде. И заслуженно портреты обоих красовались на совхозной доске Почета. </p> <figure class="m_original"> <img src="https://teletype.in/files/2c/7e/2c7e6e07-aa23-4911-a612-ebfa7f58c3db.png" width="228" /> </figure> <p> Ивановская школа – 7-й класс. Год – 1962. Первый ряд (слева направо): Терехов Коля, Кислан Леня, Каменщиков Коля. Второй ряд: Кислан Лиля, Шокур Надя, Синякин Миша. Третий ряд: Авдеева Нина, Дъяченко Нина, Терехова Галя. Четвертый ряд: Миронова Галя,Таня, фамилию забыл, Горбунова Лида. Все они покинули &quot;малую родину&quot; и отправились в город на поиски счастья.</p> <p>Уезжали целыми классами, поколениями, семьями. Выбрали город для проживания так же более молодое поколение: Зайко, Миронов, Бушуевы, Ещенковы, Ваня Кривенко и др. Одни отправлялись трудиться на стройки и фабрики, другие поступали в институты. Учились становились инженерами, врачами, учеными, обзаводились квартирами и семьями. Обратно уже не возвращались. Первыми получили высшее образование и стали врачами – дочери Сережи Корейца и Баскакова Дунька, первым инженером стал Витя Щеглов. Первым ученым в деревне стал я, Кислан Леонид.</p> <h3>Гниение</h3> <p> Совхоз существовал, функционировал. Еще вспахивалась и засевались вся пашня. Осенью до темноты гудели комбайны, а грузовики натружено возили силос. Казалось ничего не предвещает беды. Однако, раковая болезнь уже незаметно подтачивала, казалось, бы могучий и вечный организм. В каждом явлении существует начало. Одни считают началом конца, директорскую чехарду (частую смену). Другие, время, когда решили сократить зерной клин на 200 га. Обе сваливают все беды на начальство. &quot;Рыба, мол, гниет с головы&quot;. Это правильно... для рыбы. Я таким началом считаю, появившееся повальное пьянство. Началось с того, что уже в день получки, деревня не работала три «законных» дня. Полевые работники пили возле своих агрегатов, подвозчики семян поставляли им водку, доярки и скотники «гудели» на фермах. А напившись, с остеклёнными глазами гоняли по деревне на тачанках в поисках то ли выпивки, то ли закуски, то ли приключений. Управляющий и специалисты мотались по дворам, уговаривали доярок-пенсионеров подоить коров. Затем три дня превратились в шесть, выдача аванс – повод продлить пъянство еще на три дня. Ни какие уговоры, угрозы, наказания не действовали. Единственное, что придумали – отменить аванс. В человеческом обществе (коллективе) другие законы. Оно начинает разлагаться не только сверху, но и снизу. Ведь простые люди обрекали дойных коров на страшные мучения. Тем не менее пропить три дня подряд считалось чем-то не зазорным и даже героическим. И никаких угрызений совести. Эти три все пьянейших дня начало гниения и в конце концов, краху не только совхоза «Россия». О том, что прекратит деятельность стройцех, Центральные ремонтные мастерские, зерноток, автотранспортное предприятие, нефтебаза, убойный цех, не могла представить самая фантастическая голова. А техника, оборудование и здания окажутся брошенными. Более того, придут в негодность новые фермы крупного рогатого скота, исчезнут бесчисленнные отары овец. Перестанут вспахиваться поля. Никто не мог даже и представить. Теряя работу, одни заколачивали окна домов досками и уезжали. Им на смену прибывали другие жители. Состав деревни менялся. Но я увлекся, у нас цель другая – история Лукъяновки. Гниение продолжилось в повальном употреблении дешевых самогонов и фальсифицированных спиртов, разбое, воровстве. Тащили друг у друга доски, кур, овец, без стыда и совести. </p> <p>До войны и после нее убийств в населенном пункте не отмечалось. Люди, конечно, умирали. Кого-то сразила болезнь, кто-то покидал белый свет из-за несчастного случая. Три трагические смерти оставили свой след в памяти коренных жителей. Одна из них гибель 10-летной девочки. Через деревню проходил тракт, гул грузовиков чаше нарушал тишину. Родители пугали детей:</p> <p>-увидишь машину – убегай, задавит.</p> <p>Вера Небылицина не послушалась. Однажды проезжал грузовик, а она бежала впереди машины и кричала радостно:</p> <p>-меня машина не задавит, не задавит.</p> <p>На свою беду спотыкнулась о камень, упала, а водитель был выпивши, затормозить не успел. Горевала и хоронила девочку вся деревня. Интересно, что шофера не наказали «мол, был под воздействием алкоголя. Вины его нет». Вера Небылицина первая жертва автомобильной аварии.</p> <p>Другая смерть, поразившая жителей, своей нелепостью и случайностью, смерть Коли Подолина. Произошло это довольно обычно, если можно так выразиться. Сама Подолина работала свинаркой и был у нее сын, радость жизни. Пацан, как пацан, бегал, играл. Однажды, осенью он промок и прибежал к матери на работу погреться. Лег на крышку большого котла, в котором варилась картошка свиньям. Крышка перевернулась и Коля оказался в кипящей воде. Хоронила Колю вся деревня, бабы выли (сейчас не воют, а плачут иногда, а тогда буквально выли), мужчины утирали слезы, в школе отменили занятия, пионеры дружины Коли Котикова отдавали последний салют.</p> <p> Отметим печальный уход из жизни Нади Белаш. Жила- была девочка, обычная, как все девочки: веселая, разговорчивая, смешливая. И ни с того, ни с сего Надя начала кашлять, бледнеть, худеть, отставать в росте от сверстников. Врачи признали у нее туберкулез, болезнь в то время неизлечимую. В общем Надя угасла, как свечка. Ее смерть так же в деревне перенесли тяжело психологически. Болели ли люди в деревне? Считается, что раньше люди были здоровье, питались натуральными продуктами, жили долго. Болели, конечно. Ведь болезни существовали никуда не девались. Медицины же не было. И чем человек заболел и почему умер никто не знал. часто так и говорили:</p> <p>-Мыкола Зайко совсем плох. Идёт ветром шатает. Умрет скоро.</p> <p>Микола, действительно умер – желчекаменная болезнь.</p> <p>Однако, убийств в послевоенной время не случалось. Первое после войны убийство случилось в первой половине 70-х годов прошлого века. Причем убийство не умелое и изощренное одновременно.</p> <h3>Появление Кастуся</h3> <p>Есть в нашей местности самая высокая гора. Находится она в четырех километрах от деревни. Она настоль высока, по сравнению с окружающими горами, что кажется не поленись, затрать усилие - заберись на вершину и увидишь всю округу, до самого Абакана. И каждое новое поколение лукьяновцев совершало восхождение на гору, обозревало округу, однако, город Абакан не просматривался, мешали горы, дымка и расстояние почти в полсотни километров. Однако не высотой и не далекими видами памятна гора. С самого зарождения деревни из ее недр добывали камень-плитняк, из которого легко и просто складывались стены. В отсутствии другого местного строительного материала из камня и еще из самана приспособились строить общественные животноводческие помещения, стайки, склады, сенцы, заборы и даже избы. Камня требовалось много и уже во времена колхоза, а затем совхоза на заготовку строительного материала отряжалась небольшая артель крепких мужиков. Работа каторжная: в шурфе темно, душно, тесно. Орудовать кайлой приходилось или согнувшись или лежа. Вытаскивать добытое приспособили лошадь и пару небольших ящиков на колесиках.</p> <p>И вот неизвестно откуда, к деревне прибился один мужик по фамилии Кастусов (Кастусь), который явно имел навыки горняка и у него неплохо получалось добывать плитняк. Да что там неплохо, выдавал он на гора столько камня, сколько под силу трем-четверым работникам. Начальство быстро сообразило выгоду и даже к Кастусю прикрепили помощника – электрика, молодого спортивного парня, которого прислали для поддержания в исправности электрических сетей. Электрик с удовольствием согласился, во- первых, время позволяло, во-вторых, таская камень, он развивал свои физические данные и кроме того зарабатывал дополнительно неплохие деньги. Почти ежедневно, они садились на телегу и отправлялись на место работы. Один долбил, другой вывозил а третий, Колька Зуб с двумя грузчиками на стареньком Газике успевал отвозить. Дела в строительстве пошли веселее.</p> <p>Жить пришельца то ли определили, то ли сам он определился к Печкиной Дарье – крепкой и знающей себе цену вдовы. В спорах у колодца с соседками, она так повышала голос, такие металлические нотки звучали в голосе, что противная сторона тушевалась. А так женщина, как женщина: хозяйственная, работящая, непьющая. Ее и звали так как принято было называть «Дарка». Точно так же, запросто, называли других женщин «Дуська», «Морька», «Глашка» и все знали о ком идет речь. Если же в деревне было две женщины с одним именем, тогда добавляли фамилию. Например, Нинка Подолина, Нинка Ковалева. Дом Дарки располагался в центре деревни, недалеко от конторы. Кастусь вначале жил у нее как квартирант, а затем, как сожитель. Дарке даже завидовали. А что! Нашла мужика, который еще неплохо зарабатывает. И все бы у нашей героини благополучно сложилось, да сожитель выпивал и выпивал добро. По два-три дня не выходил на работу. Председатель терпел, не выгонял. Когда еще такого умельца отыщешь.</p> <p>Как-то однажды поток камня резко уменьшился. В это время возводили коровник и строители вынужденно трудились спустя рукава. Управляющий забеспокоился и отправил бригадира Авдеева Кольку (Закона) с Кастусю разузнать в чем причина. Если запил, ничего страшного, проспится. Если ж загулял серьезно, придется подыскивать ему замену. Дарка, как раз была дома, она и рассказала посланцу о том, что приезжала поздно вечером какая-то бортовая машина и что Кастусь запрыгнул в кузов и уехал, не попрощавшись и ничего не сказав, когда вернется и вернется ли? Закон ничего не заподозрив, доложил начальству. С формированием бригады добытчиков решили повременить, надеялись, погуляет и вернётся. С кем не бывает. Электрик трудился один, строители работали в полсилы. Прошло время- Кастусь не появлялся. В конторе сделали логичный вывод – умотал. Его же ничего не держало в деревне - ни жилье, ни скот, ни прописка, ни трудовая книжка. Бродяга и есть бродяга. Погоревали, погоревали, да делать нечего, отрядили трех молодых парней в каменоломню.</p> <h3>Ноги</h3> <p>Жили на Центральной улице по соседству два пацана – Миша Лоцкий и Гриша Кислан. Оба одногодки, без отца и без призора – матери с утра до вечера на работе. Оба вошли в пору, когда «хулюганить» еще рано, а познавать окружающий мир как раз время. Самый беззаботный возраст. И не было места в деревне куда бы они не совали свои любопытные носы. Вечерами подсматривали в окна клуба на танцы и хороводы, часами торчали около магазина, изучая повадки бравых парней, сопровождали бегом каждую автомашину, которая проезжала через деревню. Гриша и Миша совместно облазили зерноток, кузницу, конюшню, курятник, каменоломни, озерки, окружающие деревню, научились лакомится заячьей капустой, полевыми огурцами, вылавливать сусликов. Настала очередь нового свинарника, возведенного из бруса, на который отделение возлагало надежды на получение доходов. Свинарник, какой бы он не был современным, испускает нестерпимую вонь. Но наши герои, невзирая на запахи, отправились посмотреть на деле гордость и надежду отделения. Обследовали все закоулки, заглянули в самые неприметные уголки, потрогали руками транспортер, попинали трубы для подводки воды и собрались уже шагать домой. На свою беду на глаза им попался колодец, куда сбегала моча от всего поголовья. От него несло уже совсем непереносимым смрадом. Никто никогда в это «исчадие ада» не заглядывал и даже близко не подходил. Подъезжала машина, шофер, зажав нос, опускал шланг, выкачивал содержимое и торопливо уезжал до следующего раза. Нестерпимая сила любопытства потянула пацанов к вонючему колодцу. И чего им вздумалось? Убедиться в его глубине? Увидеть что-то необычное? Заглянули… получили приключение на свою голову. В темной глубине колодца, в зловонной жиже ясно различались очертания человеческой ноги. Кореша одновременно вздрогнули, непроизвольно взглянули друг другу в глаза и перевели очи в глубину колодца. Нога никуда не делась и продолжала спокойно покачиваться на волнах. Страх, испуг пронзил мозг каждого одновременно. Не сговариваясь, пацаны бросились бежать. А бегать они натренировались. Приведу один пример их неуемного любопытства и спортивной подготовки. В деревне в те времена на медленно передвигающегося человека принято было говорить: «смазать бы ему пятки касторкой, побежал бы скорее олимпийского чемпиона». Ребята намотали на ус - касторка придает скорость. На беду у Гриша в доме этого добра – залейся, а мать, как всегда на работе. Они и намазали себе пятки. После бегали непрерывно почти полдня: обежали Соленое озеро пару раз, побывали на Сользаводе, забежали даже на гору Боиновка. Правда, с тех пор старались от касторки держаться как можно дальше. Теперь они летели не выбирая дороги, перескакивая через колдобины, кусты пикулек, кучи навоза.</p> <p>Навстречу им ехал на телеге тот человек, работа которого заключалась оказываться в нужное время в нужном месте, то есть упомянутый уже мною бригадир Авдеев Николай (Закон). Он хотел было заехать домой, расслабить подпругу пегой ухоженной лошаденке, поесть, освободить потные ноги от тяжелых сапог и вздремнуть в темной комнате с часок. Однако, предчувствие неясной беды, заставило направить коня мимо собственной коновязи в направлении свинарника. Увидев драпающих пацанов, Закон решил, что «проказники» что-то натворили. Он соскочил с телеги и изловчился ухватить Мишу за шкирку. Тот во весь голос заголосил:</p> <p>-нога… Мы не виноваты… Ой, дядя Коля! Честное слово… страшная нога… опустите.</p> <p>- поедем покажешь,- приказывал бригадир. Он был убежден, пацаны, что-то натворили. А что? Во всяком случае отпускать нельзя ни в коем разе, до тех пор пока ситуация не прояснится.</p> <p>- Не, ни за что, опустите, дядя Коля, мне страшно! Нога – огромная, великанья!– продолжал верещать Миша.</p> <p>Закон прежде служил в войсках НКВД и имел навыки приводить в чувство людей и выведывать правдивую информацию. Последовало несколько тычков, куда надо, легкое похлопывание ладони по щекам и к Мише вернулся рассудок. Выслушав его рассказ, Закон, естественно, не поверил и поехал на свинарник убедиться лично, прихватив трясущегося хлопчика. Миша не обманывал и ему не показалось - в зловонной жиже, действительно, плавала обыкновенная человеческая нога- бледная с синими прожилками. Целая нога начиная от кончиков пальцев и до бедра согнутая в колене! Размер не маленький. Не раздумывая, Авдеев погнал коня в направлении конторы. Но не успел он даже добраться до телефона, как люди с разных концов деревни уже спешили в направлении свинарника. Кто-то налегал на педали велосипеда, кто-то погонял лошадь, а кто-то энергично работал локтями. Первыми, естественно, на месте оказались свинари. Они и принялись истошно кричать прибывающим:</p> <p>- «кошку», «кошку», без нее не обойтись.</p> <p>Если масса людей чего-то очень сильно захочет, то оно, это чего-то, возникает ниоткуда. Каким образом? Загадка! И в нашем случае, неизвестно откуда вдруг взялась «кошка» с примотанной к ней по крестьянской науке веревкой. Веревку размотали, кошку забросили в колодец, ногу подцепили, вытащили и опустили на брезентуху, закинули «кошку» во второй раз и выудили другую ногу, с привязанным к ней проволокой камнем. Две человеческие ноги, похожие друг на друга, как два сапога, смотрелись нелепо и страшно. Довольно свежие, хотя щелочная среда уже начала разъедать кожу. Набежавший народ разглядывал страшную находку и размышлял: откуда ноги? Чьй они? Почему в колодце? В деревне никто не исчезал. Привезти из соседнего населенного пункта не могли, слишком далеко. Да и зачем?</p> <p>Тяжелые раздумья и тягостное молчание толпы прервали два человека из района: один в милицейской форме, другой в гражданском костюме. Последний подробно расспросил очевидцев, делая пометки в блокноте, а первый, внимательно рассмотрев каждую ногу в отдельности, сложил их в холщовый мешок. Не высказав никаких предположений, не успокоив людей, районники поспешили отбыть.</p> <p>Лукъяновка - патриархальная деревня, оторванная от цивилизации. Гражданская война с ее ужасами и смертями прогромыхала рядом и деревню не коснулась. Убийств здесь никогда не совершалось, люди умирали своей смертью. Фронтовики, правда, много рассказывали о гибели солдат, но это же рассказы. А тут наяву. Части человеческого тела! К вечеру темнота, неизвестность и страх накрыли деревню.</p> <h3>Туловище</h3> <p>Не успели успокоится и прийти хоть к каким- то умозаключениям, как другое событие куда более серьезно взволновало и старых, и малых. На окраине территории кузницы, собаки начали рычать и рыть землю. Среди бела дня! Кузнецы, не оставили без внимания странное поведение стаи, взяли в руки лопаты, отогнали псов. Рыть пришлось не глубоко и не долго. Находка их ошеломила. Из земли показалось туловище человека. Причем без ног, без головы, и одежды. В одних трусах. Стояли жаркие дни, туловище разбухло и издавало трупный запах, который и почуяли собаки. А надо заметить, что кузнеца располагалась за Даркиным огородом. Новость о страшной находке мгновенно разнеслась по деревне. А кто был занят на полевых работах, ему донесла Дуська –мордовка. Люди бросали работу, домашние дела и бежали к кузнице. Нельзя сказать о том, что Лукъяновка была деревней непуганых идиотов. Здесь много рассказывали о Голодоморе 1932-1933гг. О том, как трупы покойников вырывали из могил, что бы поесть, о том, что в некоторых семьях засаливали человеческое мясо в бочках, о том, как заманивали малолетних детей конфетками, после чего те исчезали без следа. А после войны, в Абакане, якобы пекли пироги с человеческим мясом и другие страсти. Но то были рассказы, фантазии. А тут на деле лежало большое тело без головы и ног, с неестественно длинными мускулистыми руками. Раздутое, сине – красное. Неизвестно откуда? Завтра и ты так же можешь стать таким же безобразным трупом! Неизвестность вызывала страх, страх переходил в ужас.</p> <p>Тут уж не до выполнения норм выработки и не до домашних пирогов. Одноногий дед Павло, живший не далеко, осмелился подойти к неглубокой яме внимательно рассмотрел лежащий обрубок и проронил в растерянности: «…загорелое, как медь, мускулистое и грязное – Кастусь…, помолчал и добавил…., а кто больше!». В логике ему не откажешь. Все невольно впялились в сторону Даркиного двора. В доме были закрыты ставни, ворота на засове, во дворе пустота: ни курицы, ни овцы. От усадьбы веяло одновременно безысходностью и враждебностью. Сразу же возникли вопросы: «Где хозяйка?», «По какой причине днем окна закрыты?», «По чему двор словно вымерший?». Припомнился ее рассказ о приезде неизвестной машины и быстром отъезде Кастуся. Теперь ее краткое повествование показался подозрительным. Толпа не знала, что предпринять и как поступить. К счастью, через часок опять примчалась из района на двух машинах милиция. В одну погрузили обезглавленную и обезноженную тушу. На другой, с председателем и Законом отправилась к Даркиной избе. От кузницы прекрасно просматривалось, как посторонние люди вошли во двор, постучали в дверь, дверь открылась и они скрылись за ней. Долго томится не пришлось. Скоро на белый свет вышла Дарка, в знакомом всем единственном халате с узелком в руке. Покорная и молчаливая. Ее посадили в «бобик»…</p> <p>Все темы забыты, распри меж соседями, виды на урожай и так далее. Стало ясно куда подевался Кастусь. Перед глазами напуганных жителей, возникали видения одно страшнее другой. Вот Дарка тащит на спине обезглавленное туловище! Вот она кайлой долбит яму. А вот везет к колодецу, замотанные в мешок ноги. Суровая и могучая. А вдруг навстречу попался бы я!. Она бы выхватывает топор… И то же в колодец, в свиную мочу. Все работы: сенокос, прополка, отодвинуты. Убийство! С расчленением трупа! Люди не могли представить, как это отрубать у трупа поочередно ноги затем голову. Деревня в трансе. И даже фронтовики смущенно покачивали головами. На дверях клуба повис замок. Гармонисты вечерами не веселили слух, хороводы не водились. Из колодцев перестали брать воду. Страх, словно черная дождевая туча, повис над деревней.</p> <h3>Голова</h3> <p>Всадник без головы держал в страхе англичан сельской местности, в Лукьяновке не найденная голова убиенного пугала людей не меньше. Высказывались многочисленные предположение насчет места ее нахождения, смелые отваживались даже на поиски. Утром в прокуренной конторе, немногословный Кравченко рассказал сон. Буд то бы ему явилась голова Кастуся. Выглядела она жутко: горящие глаза, раскрытый рот, с выступающими крупными клыками.</p> <p>-Она кружила вокруг меня, скалилась, прорычала несколько раз: «передай, Кастусь будет мстить!» и исчезла.</p> <p>Его слушали молча, уставив взгляды в пол. И кому она могла мстить? В чем вина людей? Над причинами мщения никто не задумывался. Мстить Кастусь мог своей убийце, но не людям же? Они не при чем. Но, возможно, Кравченко нарочно придумал этот проклятый сон, что бы попугать древних старух да малолетних детей. Уж лучше бы он промолчал. На следующую ночь подобные сны приснились уже нескольким жителям и в них голова Кастуся требовала мщения. Бедолаги просыпались в холодном поту и спешили поделиться с соседями. Страх постепенно переходил в ужас. Теперь уже боялись выйти в темное время во двор, днем заглянуть в стайку, наведаться к соседу. Казалось бы, ну что может голова сделать человеку? У нее ни рук, ни ног. А все одно страшно. Голову требовалось срочно найти. Куда могла спрятать голову преступница, человекоубийца? В деревне, на скотных дворах, в поле? Мест предостаточно! Начались поиски недостающей части и немаловажной части тела. Добровольцы исследовали колодцы, другие места, вызывающие подозрения. Появились так называемые копатели, которые лопатами вскапывали всякую вызывающую подозрение часть почвы. Перекопали бы всю деревню, если бы не слух о том, что Дарка во всем созналась и что после обеда на восточный склон горы Каменушки, приедут искать голову Кастуся. Постепенно к указанному месту начали подходить встревоженные люди. Надо отметить, что такой огромной толпы в Лукъяновке еще не собиралось никогда. Слух подтвердился – со стороны горы Боиновки донесся гул мотора. На той машине, на которой увозили Дарку- убийцу, на то же ее и привезли. Из кабины вышли трое оперативников и вывели Дарку. Она была без наручников, одетая в знакомый всем застиранный домашний халат, в каких ходили почти все женщины. В бедной деревне халат был, вроде, униформы. Лицо ее осунулось и похудело. Чувствовалось, что ее уже не волнует реакция односельчан или она не показывала вида. Дарка никогда не покидала деревню, больше чем на сутки. По видимому в темной, душной камере, она соскучилась по свежему степному воздуху, по далекому горизонту и по очертаниям знакомых с детства домов, оград, сараев.</p> <p>По небольшому росту и щуплости народ признал в прибывших милиционеров из района. В сравнению с ними Дарка, будучи довольно рослой женщиной, смотрелась великаном. Самым впечатлительным представилось, что сейчас она «разбросает» охрану (как это делали мужики в Смирновском бору на день молодежи) и с топором в руках (о том, что топору неоткуда было взяться и мысли не возникло) кинется в толпу… Передние, невольно, подались назад, старясь спрятаться за спины задних, те же очутившись впереди, то же попятились назад. Давка и неразбериха грозила превратиться в панику.</p> <p>Народ никто не разгонял, ни просил отойти или убрать детей, для правоохранителей люди, как бы не существовали. Следователи что-то сказали Дарке, она принялась ходить по склону и всматриваться в землю. В одном месте ткнула ногой. Два работника милиции осторожно лопатами сняли дерн, стали копать в глубь. Работали осторожно, словно минеры. Они наметили маленькую ямку размером лопата в длину на лопату в ширину. По толпе пошел слушок:</p> <p>-они не голову ищут, они выкапывают деньги Кастуся.</p> <p>Слушку поверили:</p> <p>- в такой ямке голова не поместиться. Кастусь зарабатывал будь здоров. Конечно деньги, а что еще?</p> <p>Женщины заволновались:</p> <p>- деньги им видите важнее. Путь ищут голову. Сколько страху натерпелись.</p> <p>Тем временем копальщики на что-то наткнулись, отложили лопаты и принялись руками доставать из ямки землю. Через некоторое время один из них испуганно, отдернул руку.</p> <p>Толпа напряглась. Чего его могло так испугать? Милиционеры дружно принялись заглядывать в ямку и шептаться. Они явно трусили.</p> <p>Тогда Дарка, решительно подошла, засунула руку по локоть и медленно стала ее вытаскивать обратно. Рука выходила из земли постепенно. Вначале локоть, на ним предплечье, далее кисть, сжатая в кулак, а далее словно провязанный, бесформенный комок земли. Дарка его встряхнула, комки почвы и песок ссыпались и люди ясно увидели, что рука Дарки держала за волосы человеческую голову. Вот это они не ожидали, в маленькой то ямке! Нисколько не смущаясь и не брезгуя, односельчанка пальцами выковыряла комочки земли, прилипшие к глазам, подобрала соломинку и прочистила ею ноздри, внимательно осмотрела. Что то ей не понравилась и она сняла темно-коричневый платок со своей головы и протерла им лицо убиенного. Манипуляции проводила в мертвой тишине. И люди, и милиционеры словно приросли к земле. И вот то ли озорствуя, то ли с испугу, она схватила голову за волосы и подняла ее над собой «вот, мол, смотрите люди». И хотя Дарка была безграмотной женщиной и не читала умных книжек, но голову показала людям точно так, как давным давно показывали палачи отрубленную голову уже на другом конце земли монарха Карла 1 англичанам. Люди ожидали сверток с деньгами, а увидели лицо убиенного. Закрытые глазницы, впалые щеки, щель вместо рта, производили гнетущее впечатления. Это не равнодушное разглядывание в учебнике истории бюстов прославенных римлян. Установилась оглушительная тишина. Маленькие дети попрятались под подолами матерей. Дарка сардонически улыбнулась. Ей явно понравилось наводить ужас. Наконец, опомнившись милиционеры быстро подали мешок, в который она положила голову, мешок положили в багажник, торопливо затолкали преступницу в кабину, сели сами и машина резко тронулась. Голова отправилась к туловищу. Люди в последний раз лицезрели Дарку. Притихшие и опустошенные сельчане, расходились по домам. Вот это характер! Ничего не боится! А ведь жили рядом и не подозревали. Не дай Бог встретиться с Даркой? Особо впечатлительные представляли как в багажнике трясется на кочках голова бедового Кастуся, вытирая украдкой мокрые глаза. Кастуся жалели, как невинно убиенного.</p> <p>Теперь преступницей (уже понятно и без суда) начали стращать детей « не плачь, придет Дарка и заберет!» и ребенок переставал привередничать. Ее же именем жены пугали мужей: «Дарки на тебя не хватает!» и мужик «приходил в норму». Клуб по вечерам опустел. В темное время люди боялись выйти во двор. Казалось, откроешь дверь, а за ней притаилась Она, смертушка, с топором в руках. Сосед Дарки Иван Иванович Гончаренко, посмеивался над страхами и домыслами, а сам на ночь заносил в дом поганое ведро и несколько раз проверял – на крючке ли входная дверь. В мирной деревне случилось не просто убийство, а убийство с расчленением. Рассудок такую дикость выдерживал с трудом.</p> <h3>Суд</h3> <p>Спорили, гадали – Дарку приговорят «к вышке» или ей грозит «пожизненное». И у одних и у других железные аргументы. Были и третьй, которые утверждали, что преступницу «засадят» на двадцать пять лет тюрьмы. Однако, деревенские жители плохие знатоки юриспруденции. Никто не угадал. Дарке, что говорится, припаяли хотя и солидный, но терпимый срок.</p> <p>Никто из местных на суде не присутствовал. Деревня живет слухами, а они неожиданно мягкое наказание ставят в заслугу защитнику (адвокату). Буд-то бы судья спрашивает саму подсудимую: «как вы могли поднять руку на человека?». Она буд-то бы отвечала: «Товарищ судья! Изувер он. не человек. Издевался надо мной. Пьяный- истинно зверь. Мучил меня, словно фашист …,- и буд-то бы не постеснялась оголила спину и бока на которых отчетливо виднелись шрамы, желтые и синие кровоподтеки, -… мочи мой не было терпеть. Как заснул я и взяла топор в руки…».</p> <p>-А почему вы не заявили об истязаниях?</p> <p>Дарка и тут якобы нашлась:</p> <p>- «а куда жаловаться? Вся деревня знала и начальство было в курсе и никто не помог. И запугал он меня –расскажешь – убью».</p> <p>-А зачем же тело расчленили?</p> <p>- Не знаю, не помню, вне себя была, рассудок потеряла.</p> <p>Затем буд-то бы выступил адвокат: «вот уж говорил складно и красноречиво … доведенная до отчаяния беззащитная женщина…. Ее действия доказывают состояние аффекта. Разве мог человек в полном здравии наделать столько ошибок. Расчленить тело на три части! Зачем? Очередная глупость развести их в разные концы деревни. Всякому здравомыслящему ясно, что больше шансов быть обнаруженным. Не ноги, так голову, не голову так туловище. И закапывала не глубоко. Ясно, что подсудимая действовала в состоянии аффекта. Будучи в полной памяти, она бы в первую ночь, пошла бы на кладбище и выкопала могилку. Во вторую ночь, погрузила бы тело на тележку (которая у нее была), отвезла бы на кладбище и предала земле. И никто никогда бы ее ни в чем не заподозрил, и никогда бы не раскрыл преступление. Состояние аффекта и только состояние аффекта. Моя подзащитная требует снисхождения! Она безвинная жертва домашнего насилия… бездействия государственных и общественных органов… она вынуждена была защитить себя…» и так далее и тому подобнее.</p> <p>Среди деревенских женщин нашлись даже сочувствующие Дарье (назовем ее так): «пьяница доведет, что топор сам в руки просится», «бедняга, столько натерпелась», «что делать если муж кровопийца», «защитник, все правильно изложил».</p> <h3>Новая волна жути</h3> <p>Потихоньку страх проходил и деревня оживала. Вначале молодежь договорилась ходить в клуб и расходится группами. Затем, конюх отважился выгонять лошадей в ночное, надеясь в случае чего на прыть коня. За ними вышли на работу сторожа. Открылся клуб, запиликали гармошки, вечерами вышли прогуливаться девушки с парнями по улицам с песнями… И таким образом деревня входила в привычный ритм жизни. Входила, да не вошла. Прошел слух о том, что Дарка сбежала из заключения и что она направляется в деревню мстить. Не кстати, или наоборот, кстати загорелся свинарник. Часть животных не удалось спасти и они сгорели заживо. Их обугленные трупы, грузили на телеги и отвозили на скотомогильник. Зрелище крайне неприятное. Молва сразу же обвинила Дарку:</p> <p>-это она! Больше некому! Пожар - начало. Дальше будет страшнее. Она где-то здесь, прячется в каргатнике.</p> <p>Вот так, вначале Кастусева голова мстил, теперь Дарка. И за что несчастная женщина накинулась на односельчан? В чем вина людей? Ответы не искали. Мстит и все! Особенно переживали матери сорванцов Гриши и Миши.</p> <p>Новая волна страха накрыла деревню. Замолчали гармошки, на дверях клуба вновь повесили замок. С наступлением темноты деревня замирала, словно в войну…</p> <p>Сколько бы продолжала деревня жить в страхе, предположить сложно. Неожиданно, пришло казенное письмо на имя председателя. В нем сообщалось о том, что Дарья Печкина отбывает наказание по такой-то статье, в такой-то колонии, к труду относится добросовестно и, главное, кланяется колхозникам и просит у них прощения. Теперь деревня вторично и окончательно начала постепенно отходить от трагедии.</p> <h3>Последствия</h3> <p>Отсидев срок, Дарка в деревню не вернулась и правильно сделала. Гору, где убиенный добывал камень, назвали Кастусовкой.</p> <p>Кастуся давно нет, а имя его живет в названии горы, в которой он добывал плитняк. Парадокс! Именами коренных лукъяновцев не названа ни поле, ни холм, ни улица. Правда, озерко, которое наполнялось водой летом, называлось корейским, а другое бушуевским, по фамилии ближайшим к ним жителям. Однако, исчезли озерки, а вместе с ними и названия. А имя Кастуся, который имеет мимолетное отношение к истории деревни осталось на века.</p> <p>Так получилось, что временный житель деревни, увековечил свое имя.</p> <p><strong>Жизнь после совхоза</strong></p> <p>Никто не мог представить о том, что Даркино убийство – пролог. Что пройдет еще лет двадцать и убийства с особой жестокостью превратиться в обыденное дело. Но Даркино изуверство в то время, навело страх на всех жителей. Оно было не просто первым. Оно стало предвестником будущих несчастий деревни. Несколько зарисовок из происшествий  в Лукьяновке.</p> <p>В новом совхозном доме живет и поживает небольшая семья, муж и жена и ребенок. Сидели супруги как-то пили   шкурдяк (древесный спирт). Все как всегда. Ничего необычного. Да только  вилка попалась, будь они не ладна, на глаза. Муж и ударил жене четырех зубным предметом прямо в сердце. Навели следствие, провели обыск.  В стайке нашли  коровьи и овечьи рога, копыта и головы. Соседи признали своих пропавших коров и овец. Сделали вывод: уводил скотинку по ночам, резал, разделывал, мясо увозил на базар, тем и жил. И еще удивлялся вместе со всеми - куда по ночам пропадают домашние животные.</p> <p>Или еще подобная история. Молодой парень, захотел выпить, пришел грабить инвалида. Ограбил. Дело привычное и доходное. Он постоянно обирал пенсионеров и калек.  И жил нормально. Откуда деньги родители не спрашивали, а может и знали. На этот раз, отобрав деньги, просто так, забавы ради ударил   ножом в грудь. Истекая кровью, пострадавший позвонил в больницу, больница сообщила участковому. Милиционер, обнаружил вещь доки, нашлись свидетели. Суд, приговор – семь лет колонии.</p> <p>А вот трагедия старинной семьи. Отец, мать и сын  баловались шкурдяком до бес сознания. Однажды, в пьяной драке забили до смерти мать (самого слабого). Сын взял на себя вину и отсидел положенный срок. Пришел, продолжал пьянствовать с отцом.  Этим летом, забил отца до смерти, поломал ребра, отбил почки. Похоронил и опять в тюрьму.</p> <p>Приходит к пенсионеру парень, который нигде не работает и принимается вымогать у того социальную пенсию.. Один раз выколотил, во-второй раз то же. А на третий раз взял да и убил старика. Зачем и почему объяснить на следствии не смог. Отправился за решетку. Внук застрелил из ружья деда и то же за пенсию. Убийства стали происходить регулярно, в голове людей словно сорвало резьбу. Убивали, садились в тюрьму, отсидев срок, приходили и снова совершали преступления. К ним даже привыкли. Они не вызывали шока. Поговорили и забыли. Но первой убийство осталось в памяти на долго.</p> <p>К концу века жители, как бы образумились, многие нашли способы заработать на кусок хлеба, да еще с маслом. Одни принялись разводить скот (КРС, лошадей), другие, заготавливать для них корма. Третьи, занялись ремонтом техники. Четвертые пристроились на работу в Абакане, а некоторые заделались даже «вахтовиками». Здоровое начало победило. Начался новый этап в истории Лукьяновки. Такова краткая история Ключа - Куринки- Лукьяновки.</p> <figure class="m_column"> <img src="https://teletype.in/files/99/94/99945685-a6f3-4f38-9f06-0de8b7e95747.jpeg" width="3072" /> </figure> <p>В связи с появлением новых данных и фактов, она будет постоянно дополняться и расширяться.</p>