@leopolit

Жак Рансьер и политика невозможной идентификации

2026-11-10T17:02:24.959Z

Иногда кажется, что о своем легче говорить на чужбине. Любопытно, что Рансьер прервал свое десятилетнее молчание об Алжирской войне не во Франции, а за океаном. Именно в Соединенных Штатах он впервые сделал резню 17 октября 1961 года предметом публичного обсуждения и одновременно в столь значимой форме представил свой философский концепт дезидентификации. Поводом послужила конференция цепт дезидентификации. Поводом послужила конференция высокого уровня, прошедшая в ноябре 1991 года в Нью-Йорке под названием «Вопросы идентичности» («Questioning Identity»), названием «Вопросы идентичности» («Questioning Identity»), темой которой стала актуальная в то время политика идентичностиности.

В США к тому времени политика идентичности и мультикультурализм становились предметом всё более долгих и ожесточенных споров — и в университетах, и в публичном пространстве. Дискуссии велись как о «разнообразии» (diversity) и «политкорректности», так и о признании и репрезентации этнических меньшинств. Цель конференции — критическое осмысление теоретических проблем, возникающих в связи с подобной формой политики идентичности. Список приглашенных гостей впе-мой политики идентичности.

Список приглашенных гостей впечатлял: здесь собрались восходящие звезды современной теории — Джудит Батлер, Корнел Уэст, Шанталь Муфф, Эрнесто Лакло, Хоми Бхабха, Славой Жижек, Джоан Скотт и, наконец, Жак Рансьер. Каждый из них в своей специфической манере представлял задающие тон дискурсы того времени, будь то политическая философия, феминистская <…>, постколониальная теория или афроамериканские исследования. Рансьер оказался теория или афроамериканские исследования. Рансьер оказался единственным гостем из Франции и потому (намеренно или случайно) олицетворял французскую теорию (French Theory), которая в то время была чрезвычайно популярна в североамериканских университетах.

При этом сам он вовсе не претендовал на роль представителя постструктуралистского направления французской мысли. Напротив, он держался в стороне от постмодернистских и деконструктивистских подходов, а еще меньше мог отождествить себя с темами, которые занимали его американских коллег. Он был поражен той значимостью, которую приобрела в США политика «меньшинств» и «коммунитаризма». Под этой политикой он подразумевал прежде всего мультикультурализм.

Как отмечалось в ходе дискуссий, мультикультурализм исходил из того, что каждое меньшинство имеет неотъемлемое право на собственную культуру или субкультуру, на героические нарративы, утверждающие чувство собственного достоинства и расширяющие возможности. При этом такие культуры должны быть лучше представлены в рамках доминирующей культуры, но не растворяться в ней. То обстоятельство, что в результате подобного понимания вновь обострились вопросы идентичности и фиксации на уже существующих идентичностях, Рансьер воспринял как «нынешний тупик» политического дискурса. Ему, как мыслителю равенства, ставившему превыше всего универсальные принципы и ценности, подобные споры представлялись бесперспективными. Он считал, что внимание к частному заслоняет суть политики как целого.

Однако скепсис Рансьера по отношению к политике идентичности и мультикультурализму был связан не столько с неприятием интересов меньшинств, сколько с его особым пониманием политики и политического субъекта. Свое выступление «Политика, идентификация и субъективация» («Politics, Identification, and Subjectivization») он использовал как возможность донести до присутствующих преимущества собственной политической философииющих преимущества собственной политической философии.

В краткой форме здесь прозвучали ее ключевые положения, в том числе различие между «полицией» и «политикой». Аргумент Рансьера был простым и одновременно провокационным: важно сосредоточиться не на естественных идентичностях, а на способах политической субъективации. Для иллюстрации Рансьер попытался концептуально зафиксировать разрыв между идентичностью и субъективацией, то есть «тот разрыв между „полицейским“ сообществом, которое определяется как сообщество конкретных идентичностей, мест и функций, и политическим сообществом как процессом субъективации, который отменяет это распределение процессом субъективации, который отменяет это распределение мест и идентичностей». Центральный метод этой политической . Центральный метод этой политической субъективации, по Рансьеру, заключается в акте дезидентификации, то есть в коллективном отказе от коллективных идентичностей и приписанных извне ролей.

Именно здесь, рассуждая об идее дезидентификации, Рансьер нашел возможность вернуться к опыту, который во Франции для его поколения стал политической инициацией. С одной стороны, это была война в Алжире, с другой — май 1968-го. Алжирская война (как позже война и во Вьетнаме для мая 1968-го) была, по его мнению, опытом массовой дезидентификации с национальными силами и идентичностями, подавлявшими деколонизационные движения. Своего пика эта дезидентификация достигла в событиях «резни на Сене» 17 октября 1961 года.

Рансьер сказал: «Что касается моего поколения, то политика основывалась на невозможной идентификации с алжирцами, которых в октябре 1961 года французская полиция до смерти забила дубинками и сбросила в Сену от имени французского народа. Мы не могли идентифицировать себя с этими алжирцами, но мы могли поставить под вопрос нашу идентификацию с „французским народом“, во имя которого они были убиты. Таким образом, мы получили возможность действовать как политические субъекты в промежутке или в лакуне между двумя идентичностями, ни одну из которых мы не могли принять».

Эти слова важны по нескольким причинам. Прежде всего, Рансьер использует эпизод Алжирской войны как наглядный пример успешной политической субъективации своей среды. Он рассказывает о том, как еще не вполне определенная группа людей — вероятно, молодые французские студенты поколения Алжирской войны — стала политическим субъектом в тот момент, когда, не сумев полностью отождествить себя с алжирскими демонстрантами, всё же отстранилась от французского государства и разотождествилась с ним, чтобы в конце концов выйти на улицы и протестовать против войны.

Однако сцена, воспроизведенная им, была чем-то большим, чем просто иллюстрацией к политической теории. Ведь сразу после краткого упоминания эпизода времен Алжирской войны Рансьер вывел из него тройное определение политического: во-первых, политическая субъективация никогда не является простым утверждением идентичности, но представляет собой прежде всего отказ от идентичности, навязанной полицейским или иным порядком; во-вторых, она реализуется чаще всего в форме демонстрации и протеста и, в-третьих, включает в себя невозможную идентификацию, которая помещает субъект в пространство между заданными идентичностями. Такое определение политического означало и то, что Рансьер не считал политикой самоутверждение, основанное на идентичности, а относил его скорее к области «полиоснованное на идентичности, а относил его скорее к области «полицейского порядка».

Отрывок из книги:

Онур Эрдур. Южная школа. Колониальные корни французской теории. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026.

"Посилился я соединить тему общества и тему искусства"

2026-10-30T07:28:48.932Z

Сочинения Солженицына, начиная с «Одного дня Ивана Денисовича» 1962 года, разумеется, прочитывались не только с литературной точки зрения, но и в значительной мере в их политическом контексте. Вне этого контекста о них говорить невозможно. Более того, до высылки в Западную Германию в 1974 году он и сам вел чрезвычайно активную политическую жизнь. Поэтому теперь, когда политический контекст стал совершенно иным, его произведения могут выглядеть так, словно уже утратили ценность. По меньшей мере потому, что исключительно выдающимся «литератором» сам Солженицын не был. Уж если искусство соцреализма водится упрекать в чрезмерной идеологичности, то и произведения Солженицына, пусть и с противоположной направленностью, в этом смысле стоит понимать как ничем от него не отличающиеся.

Они точно так же ни на шаг не выходят за рамки социального контекста и нисколько не приближаются к правде о человеке. Его произведения — не более чем нечто «подлежащее переработке» в качестве исторического материала...

Опираясь на подобные суждения, нетрудно обосновать «предел» Солженицына.

Но рассуждать о природе литературы или возможностях ее — тягостная для меня вторичность: что могу — то лучше покажу, чего не осилю — о том и не рассуждаю. И такую лекцию мою — каково будет прочитать бывшим зэкам? Для чего ж [курсив мой. — Х. А.] мне был голос дан и трибуна? Испугался? Разнежился от славы? Предал смертников? Посилился я соединить [курсив мой. — Х. А.] тему общества и тему искусства — всё равно не получилось, два многогнутых стержня, отделяются, распадаются.

(Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни // А. И. Солженицын. Собрание сочинений. В 30 т. Т. 28. М.: Время, 2018. С. 304–305.)

Здесь действительно проявляется некий «предел» Солженицына. Однако на деле этот «предел», должно быть, полностью противоположен тому, который представляем мы. Боюсь, мы и Солженицын стоим по разные стороны этого «предела». Потому-то его произведения и совершают всякий раз скачок к тому самому «декларированию веры» с неприятным послевкусием. Вернее, кажется, что совершают. В «декларировании веры» вопрошание Солженицына (вопрошание интеллигенции) в конечном счете терпит неудачу. Мы склонны воспринимать это как нечто подытоживающее литературу Солженицына, как ее завершение. Но литература Солженицына отсюда только начинается.

По приведенной цитате может показаться, будто Солженицын противопоставляет общество и искусство. Однако в действительности это не так. Во фрагменте выражено замешательство Солженицына по поводу содержания его нобелевской речи. Если бы он действительно противопоставлял общество и искусство, подобное замешательство было бы невозможно.

На деле всё наоборот: именно потому, что для Солженицына разделять искусство и общество было немыслимо, когда ему нужно было выступить на Нобелевской премии — площадке «искусства», — он не смог сказать ни слова. В конце концов он отказался от нобелевской речи. Само получение Нобелевской премии Солженицын воспринимал сугубо «политически». Иная трактовка для него была невозможна. Рассуждение о «природе литературы» представлялось ему «тягостной вторичностью». Обычно подобные высказывания принято понимать как проявление «политичности» его «литературы». Однако для него самого слов более бессмысленных, чем «политичность литературы», пожалуй, не было.

Литературные произведения Солженицына отнюдь не представляют собой что-то выдающееся. Не похоже, чтобы он отчетливо сознавал границы, присущие жанру романа, и, вероятно, столь же слабо он ощущал неизбежную политичность, которую несут в себе акты письма или речи. В целом он до удивления безразлично — с нашей точки зрения — относился к тому, что его высказывания могут быть истолкованы неверно. Но если так, то нам следует осмыслить лагерь именно из того положения, которое сделало Солженицына столь безразличным.

На первый взгляд это может показаться как чем-то неотличимым от сложившегося «политического» прочтения литературы Солженицына, так и разрывом с его произведениями (так и есть, при написании этого очерка я в значительной мере опирался на биографические материалы и интервью). Никак иначе, как мне представляется, прочесть Солженицына невозможно. К примеру, говоря о том, чтобы «читать литературу политически», мы уже исходим из немыслимой для него разделительной линии между «литературой» и «политикой». Как видно из приведенной цитаты, Солженицын создавал «литературу» именно потому, что не мог провести эту линию. А если так, то нам прежде всего необходимо приблизиться к тому самому положению, которое занял Солженицын — или, вернее, в которое он был поставлен.

Отрывок из книги:

Хироки Адзума. Опыт о Солженицыне. Прикосновение вероятности. Японский взгляд на русского писателя. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026.

Незабываемое

2025-09-09T21:31:17.371Z

До процесса я думала, что более или менее психологически подготовлена к нему благодаря чтению предварительных показаний против Бухарина, которые присылались ему, когда Николай Иванович еще не был арестован, но уже находился под следствием. Но процесс по наглости и чудовищности обвинений превзошел все мои ожидания. Преступная фантазия его создателя (остальные были исполнителями) достигла апогея. Такого количества преступлений ни один преступник за свою жизнь не смог бы совершить, не только потому, что на все это не хватило бы жизни, но и потому, что он обязательно провалился бы на первых нескольких.

Шпионаж и вредительство; расчленение СССР и организация кулацких восстаний; связь с германскими фашистскими кругами, с германской разведкой, с японской разведкой; несбывшиеся террористические стремления убить Сталина; убийство Кирова; террористический акт в  году против Ленина, причем не просто совершенный правой эсеркой Каплан, а рука Каплан — это рука Бухарина; умерщвление давно не работавшего из-за болезни Менжинского, Куйбышева, Горького, даже попытка отравления Ежова («Ну как не порадеть родному человечку!»).

После оглашения обвинительного заключения председатель Военной Коллегии Верховного Суда Ульрих опрашивал обвиняемых, признают ли они себя виновными. И только Николай Николаевич Крестинский смог заявить:

— Не признаю.
У меня брызнули слезы. Это была минута просветления и гордости за него. Мне казалось, что я вижу его добродушное лицо с подслеповатыми, сильно близорукими глазами, в очках. И хотя отрицание вины длилось у Крестинского недолго — его заставили «признаться», то есть лгать, — это обстоятельство
стало основательной трещиной в ходе процесса.

Сначала я слушала отчет о процессе сидя, потом, чтобы избегнуть взглядов любопытствующих женщин, легла на нары и накрыла одеялом голову. Я почувствовала сильную головную боль, из носа пошла кровь. Возле меня неотлучно была Сарра Лазаревна Якир. Она смачивала холодной водой полотенце, прикладывала его к моему носу и тихо говорила:

— Отупей, отупей, надо стараться ничего не воспринимать, бери с меня пример, я уже отупела!

Неожиданно Земская прервала чтение и властным голосом крикнула:

— Бухарина! Иди-ка мыть коридор, сегодня твоя очередь!

И очередь была не моя, и староста видела, в каком я положении, понимала, что мыть коридор я не смогу. Это сделано было нарочно, чтобы осведомительница могла доложить о моем отказе, что дополнило бы мою «контрреволюционную» характеристику.

— Не волнуйтесь, — заявила С. Л. Якир, — я за нее вымою.

И хотя сама была измучена, пошла мыть длиннющий грязный коридор.

В то время и в таком состоянии, в каком я находилась, в бараке, где не меньше ста женщин устремляли на меня взгляды, когда я не могла взять газету в руки и вдуматься, произвести хотя бы элементарный анализ этого мерзкого судилища, все обвиняемые казались мне на одно лицо, все, кроме Крестинского. Николай Иванович выглядел в моих глазах гораздо унизительнее, чем спустя много лет, когда я смогла сама прочесть судебный отчет и его последнее слово. В Томском лагере у меня были даже сомнения, действительно ли это был Бухарин, не подставное ли лицо, загримированное под Бухарина. Настолько чудовищными казались мне его признания, что, если бы он высказал мне их наедине, я сочла бы его безумным. Многие тогда считали, что на процессе были подставные лица и Бухарин тоже был не Бухариным. Но мои первоначальные сомнения по мере чтения очень быстро рассеялись. Слишком хорошо я знала Николая Ивановича, чтобы не узнать и его стиль, и его характер. Подставные лица — это была бы слишком грубая и опасная фальшивка вообще, а по отношению к Бухарину в особенности. Да и сам ход процесса — наряду с признаниями стычки с Вышинским — делал неубедительным это предположение.

Спустя много лет, когда я вернулась в Москву, И. Г. Эренбург, присутствовавший на одном из заседаний процесса и сидевший близко к обвиняемым, подтвердил, что на процессе наверняка был Николай Иванович. Он же рассказал мне, что во время судебного заседания через определенные промежутки времени к Бухарину подходил охранник, уводил его, а через несколько минут снова приводил. Эренбург заподозрил, что на Николая Ивановича действовали какими-нибудь ослабляющими волю уколами, кроме Бухарина, больше никого не уводили.
— Может, потому, что больше остальных его-то и боялись, — заметил Илья Григорьевич.
Эренбург рассказывал, что билет на процесс дал ему Михаил Кольцов со словами: «Сходите, Илья Григорьевич, посмотрите на своего дружка!» И произнесено это было, как показалось Эренбургу, враждебным тоном. Но Кольцов и сам не избежал той же участи.
Состав подсудимых меня поразил невероятно. И на первых двух большевистских процессах, по-видимому, тоже были обвиняемые, не связанные политической деятельностью, общими целями, оппозиционными настроениями ни с Каменевым и Зиновьевым, ни с Пятаковым, Радеком и Сокольниковым, но таких посторонних было намного меньше. По предыдущим процессам прошло много людей, работавших в различных учреждениях на ответственных постах, ранее исключенных, затем восстановленных в партии, бывших троцкистов, давно порвавших с Троцким.

Из принадлежавших к «правой» оппозиции по последнему процессу вместе с Бухариным проходил только Алексей Иванович Рыков. Томский сразу понял, что ничего не докажешь, потому что доказательства невиновности не нужны, и смог своей твердой рабочей рукой пустить себе пулю в висок. Когда я подумала о нем, мне представились эти крепкие широкие руки, запомнившиеся в тот час, когда Томский нес урну с прахом моего отца к Кремлевской стене.

Я воображала, что по процессу пройдут сторонники взглядов Бухарина: Д. Марецкий, А. Слепков, Я. Стэн, А. Зайцев, В. Астров, А. Айхенвальд, И. Краваль, Е. Цетлин и другие. Те, кого к этому времени называли унизительно «школка», и сам Бухарин, как робот, повторял на процессе это слово. Те, кого когда-то защищал от нападок Каменева — кто бы мог подумать — Молотов! «Такой “демократ”, как т. Каменев, говорит о них не иначе как свысока: Стецкие-Марецкие. Он иначе не может выразиться о той молодежи, которая вокруг партии и вокруг ее руководящих органов начинает подрастать, которая приносит нашей партии громаднейшую пользу...»

Но нет — сторонников бухаринских взглядов в 1928–1929 годах на процессе не было. Не было и Фрумкина, которого Сталин считал правей Бухарина, не было Угланова... Сторонники Бухарина во время брестских разногласий, якобы совершавшие вместе с Бухариным преступления, — В. В. Осинский (Оболенский), В. Н. Яковлева — проходили по процессу как свидетели, а не как обвиняемые. Зато с Бухариным вместе оказались «врачи-отравители», к политике никогда не имевшие отношения. Это были очень знающие врачи, среди них профессор Плетнев, широко известный у нас и за границей. Нужно было «сделать “правых”». Кто же ими стал? Чудовищно, но одной из центральных фигур на процессе стал Ягода, бывший наркомвнудел, при котором был проведен процесс Зиновьева–Каменева, а ранее — небольшевистские процессы. Ягода, к которому Николай Иванович, кроме презрения и ненависти, никаких иных чувств в последнее время не питал. Бухарин считал, что Ягода разложился, забыл свое революционное прошлое, превратился в авантюриста, карьериста и чиновника. Ягода никогда не мог быть ни правым, ни левым, он всегда держался за свой пост, он строго выполнял указания Хозяина, не понимая, как последний его «отблагодарит»! Ни об одном из подлинных преступлений Ягоды на процессе не было сказано ни слова. Он был так же оклеветан, оболган, как и его жертвы.

Пожалуй, лишь один факт, рассказанный Ягодой на процессе и подтвержденный Рыковым и Бухариным, действительно имел место: когда в деревне в связи с коллективизацией начались крестьянские волнения и тяжелые известия с мест дошли до Рыкова и Бухарина, кто-то из них обратился к Ягоде как к наркому внутренних дел за точными цифровыми данными о волнениях для доклада на Политбюро или, может быть, на Пленуме ЦК ВКП(б) в целях предупреждения дальнейшего их роста и для обоснования своей позиции. Лучше Ягоды этих данных никто не мог знать. Ягода никогда не был в «правой» оппозиции, но к нему обратился Председатель Совнаркома, и он обязан был сообщить ему сведения. На процессе они фигурировали как тенденциозные. Ягода не рассчитал гири на весах по-видимому, если бы он не дал таких сведений, он бы получил только одобрение. Но этой оплошности Сталин ему не простил. О приведенном факте с Ягодой я знаю, так как присутствовала при разговорах об этом Н. И. Бухарина с Ю. Лариным.

Вторым сделанным «правым» был Акмаль Икрамов, секретарь ЦК КП(б) Узбекистана. Икрамов тоже никогда в «правой» оппозиции не был. Более того, он выступал против нее. Трудно сказать, какие потенциальные сторонники были у Николая Ивановича, но они были наверняка. Калинин, например, однажды встретил Н. И. в Кремле (это было еще до XVI съезда ВКП(б)) и сказал ему: «Вы, Николай Иванович, правы на все двести, но полезней монолитности партии ничего нет. Время мы упустили, у нашего генерального секретаря слишком большая власть, остальное понимайте сами». Шверник также выражал сочувствие позиции Николая Ивановича, но только лично. А возможно, и Икрамов был молчаливым сторонником взглядов Николая Ивановича, хотя он и выступал против «правой» оппозиции. И Акмаль Икрамов, и Файзулла Ходжаев были удобны фальсификаторам тем, что у Акмаля Икрамова останавливался в Ташкенте Николай Иванович, когда проводил свой отпуск в горах Памира или Тянь-Шаня, тогда же он видел и Ф. Ходжаева. Куда бы ни ступала бухаринская нога, она обязательно несла за собой «контрреволюцию». Но ташкентских встреч для этого не хватило, надо было придумать еще, и придумали. Подробней об этом эпизоде я еще расскажу. «Вербовка» Бухариным Икрамова так же невероятна, как невероятны лживые показания Икрамова в отношении самого себя — о вредительстве и так далее. Но, не налгав на себя, не налжешь и на Бухарина, а этого от него, несомненно, требовали на следствии.

Апрель: блудный сын

2025-09-08T19:49:54.673Z

2 апреля большевики получили от Ленина сообщение, что на следующий день он прибудет в Петроград. Приезжал вождь. Они торопились приготовиться. Следующим вечером на небольшой железнодорожной станции Белоостров на границе Финляндии и России поезд с Лениным ожидала избранная группа большевиков: Коллонтай, Каменев, Шляпников, сестра Ленина Мария и еще несколько человек.

Они оказались не единственными, кто услышал о возвращении Ленина. На перроне скопилось около сотни рабочих, поджидавших неторопливо пыхтевший поезд. Вызвав криками Ленина из вагона, они с ликованием пронесли его на своих плечах (паровоз все эти полчаса пыхтел, стоя у платформы). «Осторожно, товарищи», — смущенно бормотал он. Наконец Ленина спустили на землю, и он с облегчением вернулся в поезд, сопровождаемый на сей раз своим партийным эскортом.

Ленин старался, насколько возможно, внимательно следить за статьями своих товарищей о войне и Временном правительстве. «Едва войдя в купе и усевшись на диван, — вспоминал выпускник гардемаринских классов, большевик из Кронштадта Федор Раскольников, — Владимир Ильич тотчас накидывается на Каменева: “Что у вас пишется в “Правде”? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали”». Таким образом он поприветствовал своего старого товарища.

Революционеры возвращались домой, за окнами в сгущающихся сумерках мелькал пейзаж. «Есть ли угроза ареста?» — обеспокоенно спросил Ленин. Те, кто встречал его, лишь улыбнулись в ответ. И он скоро понял почему.

Когда поезд в 11 часов вечера прибыл в Петроград, на Финляндском вокзале раздались громкие крики приветствия. Ленин наконец понял, какой у него статус в революционной столице. Его товарищи организовали для него демонстрацию силы большевистской партии, направив на эту встречу представителей от воинских частей, где большевики пользовались влиянием. Тем не менее возбуждение толпы, выкрикивавшей имя Ленина, было реальным. Вокзал был украшен красными флагами. Когда Ленин, слегка растерянный, вышел на перрон, кто-то вручил ему букет, выглядевший неуместно. Тысячи людей приветствовали его: рабочие, солдаты, матросы-кронштадтцы.

Толпа ленинских сторонников проводила его в роскошный зал, так называемые царские (пока еще) парадные комнаты Финляндского вокзала. Там ждали своей очереди представители Петросовета. Председатель Петросовета меньшевик из Грузии Николай Чхеидзе, серьезный, честный партийный деятель, утратил привычный любезный лоск. Когда появился большевистский лидер, Чхеидзе выступил с приветственной речью, которую, однако, весьма сложно было назвать приветственной или даже речью. Суханов, который, конечно же, тоже присутствовал в царских парадных комнатах, позже охарактеризовал это «нравоучением», причем «угрюмым».

«Товарищ Ленин, от имени Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России!» — заявил в самом начале Чхеидзе. «Но мы полагаем, — продолжил он с тревогой, — что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели».

Ленин проигнорировал Чхеидзе, подняв глаза к потолку. Он смотрел куда угодно, только не на умолявшего его меньшевика.

Когда Ленин наконец ответил, это не был ответ председателю Петросовета или кому-либо из его делегации. Вместо этого он обратился ко всем остальным присутствовавшим, к толпе, к «дорогим товарищам солдатам, матросам и рабочим». Империалистическая война, заявил он, стала началом европейской гражданской войны.

Долгожданная международная революция была неизбежной. Он провокационно похвалил своего немецкого товарища Карла Либкнехта. Будучи верным интернационализму, он завершил свою речь зажигательным призывом, обозначив то, что сейчас является первоочередным: «Да здравствует всемирная социалистическая революция!»

Встречавшие его члены Петросовета были ошеломлены. Они могли лишь изумленно наблюдать за происходящим, поскольку толпа требовала продолжения выступления. Ленин быстрыми шагами вышел на привокзальную площадь, забрался на броневик и продолжил свою речь. Он осудил «любое участие в позорной империалистической бойне», подверг резкой критике «ложь и обман» и «грабителей-капиталистов». Для принципа «постольку-поскольку» это было чересчур.

Февраль и март увидели дерзкий всплеск «архитектурной» экспроприации. Революционные группы захватывали и оккупировали правительственные, а также другие заметные здания. Временному правительству и Петросовету оставалось лишь молча мириться с подобного рода незаконными захватами. 27 февраля, когда город бился в конвульсиях, легендарная балерина Матильда Кшесинская и ее сын Владимир покинули особняк в стиле модерн на Кронверкском проспекте (здания за номерами 1 и 2) на северном берегу Невы, рядом с вздымающимися минаретами соборной мечети Петрограда. Революционные солдаты почти сразу же захватили его.

Для этого особняка была характерна удивительная, странная асимметрия соединенных между собой архитектурных компонентов, лестничных пролетов и залов. В середине марта большевики решили, что особняк прекрасно подходит для их штаба, и без лишних церемоний переехали туда. В ночь на 3 апреля именно здесь, в главном зале особняка, в утонченном интерьере в стиле ар-нуво, Ленин изложил свои взгляды коллегам по партии, которые собрались, чтобы поприветствовать его возвращение на родину.

Это был последний день работы Всероссийского совещания Советов. На нем большевистская фракция единогласно одобрила курс своего руководства на «бдительный контроль» за Временным правительством и в целом приняла возражения Сталина и Каменева против «дезорганизации» на фронте. На следующий день должны были начаться переговоры о единстве между меньшеви- ками и большевиками. Эта мелодия, однако, была прервана Лениным.

«Мне не забыть, — вспоминал Суханов, — этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных. <...> Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников».

Ленин потребовал продолжения революции. Он раскритиковал разговоры о «бдительности». Он осудил «революционное оборончество» Советов как инструмент буржуазии. Он устроил разнос из-за отсутствия большевистской «дисциплины».

Товарищи слушали его в напряженной тишине.

Самообман и вероломство

2025-09-03T20:45:01.641Z

Казалось, Чемберлен действительно верил, что в Мюнхене он обеспечил «мир для нашего поколения». Как он позднее писал архиепископу Кентерберийскому: «Я искренне полагаю, что мы наконец открыли путь к общему умиротворению, которое только и может спасти мир от хаоса». Судя по эйфории, с которой его приветствовали по возвращении из Мюнхена, большинство британцев поначалу были готовы разделить его заблуждение. На Даунинг-стрит, пришло более 20 000 хвалебных писем, а также поразительное количество самых разных подарков — от рыболовных удочек и зонтов до роскошного фортепиано и пары голландских сабо. Король Георг VI и многие другие члены королевской фамилии направили премьер-министру свои поздравления.

В парламенте царило такое же подхалимство. В этой возбужденной атмосфере на противников умиротворения, которые составляли меньшинство как в палате, так и в обществе, сыпались обвинения в предательстве интересов страны. Дафф Купер (подавший в отставку со своего поста в правительстве на следующий день после Мюнхена) был одним из тех, кого обвинили в измене. Черчилль, так-же удостоившийся этого ярлыка, отплатил клеветникам той же монетой, сравнив одного коллегу-консерватора с «рыбной торговкой», которая не стесняется в выражениях. За стенами Вестминстерской оранжереи общественные настроения также не отличались сдержанностью. По наблюдению писательницы Барбары Картленд, «обычно спокойные и аполитичные люди вдруг стали терять самообладание, яростно набрасываться на тех, кто с ними не соглашался, грубить и хамить по малейшему поводу».

Эти настроения быстро рассеялись. После массового ликования нация испытала похмелье, как будто перебрала с крепким коктейлем. Когда появились первые сомнения, чувствительный премьер-министр стал мелочно-вспыльчивым. Он гневно обрушивался на своих критиков в палате общин, посмевших утверждать, что нацистам нельзя больше потакать и что Великобритания должна перевооружиться для противостояния агрессору. В одном из нескольких похожих по содержанию писем сестре Иде, с которой он нередко делился своими самыми сокровенными мыслями, Чемберлен не мог сдержать своей обидчивости, часто мешавшей ему здраво судить о происходящем. Он жаловался, что Черчилль и его сторонники «сплели самый настоящий заговор» против него.

Желчная злоба Чемберлена была поразительной. Вопреки тем самым нормам, в нарушении которых он обвинял Черчилля, он сам был близок к организации заговора. Хотя он, как и многие, был возмущен антисемитскими бесчинствами Хрустальной ночи, это не заставило его отказаться от политики умиротворения нацистов. Но в накаленной обстановке он вынужден был действовать скрытно. Не поставив в известность своего министра иностранных дел лорда Галифакса (который уже начал сомневаться в правильности выбранного курса), он санкционировал установление тайных каналов связи с Берлином.

Через посредников, взявших на себя роль его эмиссаров, он пытался от своего имени убедить фюрера отказаться от территориальных притязаний и работать вместе с ним над поддержанием мира, который Чемберлен все еще надеялся построить на хрупкой основе Мюнхенского соглашения. После того как однажды (29 ноября 1938 года) Форин-офису — с помощью службы контрразведки MI5 — стало известно об особенно вопиющем примере двойной игры Чемберлена, Галифакс предъявил ему доказательства, не раскрывая их источника. Премьер-министр сделал вид, что ничего не знает об этих контактах, заявив, что информация министра иностранных дел «ошеломила» его. Галифакс предпочел ему поверить.

К тому времени Гитлер уже не пытался скрывать свое безумное мировоззрение. Обращаясь к 3600 молодым офицерам 18 января 1939 года в величественном Мозаичном зале новой рейхсканцелярии, построенной Альбертом Шпеером, он потребовал от них «безусловной веры» в то, что «наш рейх однажды станет доминирующей державой в Европе», и заявил, что намерен «непреклонно стремиться к тому, чтобы сделать германский вермахт самой сильной армией мира». Двенадцать дней спустя, 31 января 1939 года, в своей речи, обращенной к полному энтузиазма рейхстагу, он пошел еще дальше, открыто связав свою мечту о Lebensraum с намерением «уничтожить» евреев. Если разжигающая войну «еврейская пресса» и ее политические союзники в США и Великобритании встанут на пути германских устремлений, Третий рейх будет готов дать отпор: «Если международным еврейским финансистам Европы и других частей света удастся снова развязать мировую войну, — предостерегал он, — итогом будет не большевизация Земли и, соответственно, победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе». А 10 февраля 1939 года, обращаясь к высокопоставленным офицерам армии, он заявил, что будущее Германии зависит от расширения жизненного пространства (Lebensraum), мысль о котором, как он обещал, «будет пронизывать все мое существо... Я никогда... не остановлюсь перед необходимостью принятия самых радикальных мер».

Через месяц, действуя так, будто никогда не подписывал Мюнхенское соглашение, Гитлер вызвал к себе в Берлин престарелого президента Чехословацкого государства Эмиля Гаху. Почти не тратя времени на дипломатические формальности, Гитлер резко заявил ему, что германские войска с минуты на минуту начнут марш на столицу Чехословакии. По словам Пауля Шмидта, переводчика Гитлера, тот продолжал: «Наступление германских войск невозможно остановить. Если вы хотите избежать кровопролития, вам следует немедленно связаться по телефону с Прагой и отдать распоряжение министру обороны, чтобы он приказал чешской армии не оказывать сопротивления». На этом Гитлер закончил разговор. Не имея другого выбора, кроме как подчиниться этому требованию, подавленный и слабый здоровьем Гаха подписал совместное коммюнике (текст которого был составлен Гитлером еще до начала встречи), согласно которому Чехословакия становилась частью «Великогерманского рейха»

Ликование Гитлера после этого бескровного триумфа не знало границ. Его гордость самим собой была настолько велика, что он якобы попросил двух своих секретарш поцеловать его в обе щеки, сказав при этом: «Это самый счастливый день в моей жизни... Я войду в историю как величайший из немцев».

Но британские официальные лица прекрасно понимали, что аппетиты фюрера далеки от удовлетворения. Меморандум Уайтхолла, составленный Глэдвином Джеббом, который суммировал поступающую разведывательную информацию из разных европейских источников для Форин-офиса, отличался завидной дальновидностью и звучал вполне однозначно:

Германия находится под властью одного человека, герра Гитлера, воля которого абсолютна и который представляет собой помесь фанатика, сумасшедшего и трезвомыслящего реалиста... он считает господство Германии в Европе шагом на пути к мировому господству... В данный момент он уделяет особое внимание продвижению на восток, установлению контроля над доступными для эксплуатации ресурсами на юге, а возможно, также и в России... Но герр Гитлер совершенно непредсказуем — даже для самых близких к нему людей.

Следующей целью Гитлера была Польша. В 1934 году по инициативе Берлина поляки подписали с Германией пакт о ненападении сроком на десять лет. Он задумывался как средство сдерживания СССР. Поляки приняли участие в расчленении Чехословакии, аннексировав некоторые районы Моравии и Силезии. Но они не учли лисьего вероломства Гитлера. После того как в апреле 1939 года Варшава отказалась передать Германии Данциг, Гитлер принял решение решить польскую проблему силовым путем. Правда, на этот раз его бандитизм встретил отпор.

Запоздало признав тот факт, что политика умиротворения лишь разжигала ненасытный аппетит Гитлера, Чемберлен в своем выступлении в палате общин  марта 1939 года дал полякам официальные гарантии: если они подвергнутся нападению и обратятся с просьбой о помощи, эта помощь будет им предоставлена. Премьер-министр наконец-то провел красную линию: если Гитлер двинется на Варшаву, ему придется воевать не только с Польшей, но и с Великобританией и Францией. Это предупреждение Чемберлена вызвало у Гитлера приступ ярости. Но его уже нельзя было остановить. Напротив, он стал искать альтернативные способы достижения той же цели.

"Нюрнберг маленького человека"

2025-07-09T13:20:20.842Z

Форма анкет была разработана американцами еще в 1944 г, и к моменту, когда первые американские солдаты вступили на германскую территорию, на складах уже лежали сотни тысяч экземпляров Изначально в анкете было около 70 вопросов Американцы оптимистично полагали, что анкетирование займет максимум полгода, а для проверки данных и вынесения решений будет достаточно одной команды (в составе офицера и восьми человек вспомогательного персонала) на каждые 200 000 немецких граждан.

К моменту окончания войны в Европе у западных победителей уже имелся опыт кампании «дефашизации» в Италии, как нельзя лучше подтверждавший известную пословицу о первом блине, который всегда выходит комом Процесс анкетирования был отлажен из рук вон плохо, четкие критерии, по которым человека можно было отнести к «активным фашистам», не сформулированы, и в итоге все превратилось в фарс, над которым охотно смеялись веселые итальянцы Эти ошибки были учтены, что, однако, не предотвратило появление новых

Весной 1945 г анкета была доработана В итоге она включала 131 вопрос, большинство из которых касалось членства в различных национал-социалистических организациях Анкетируемому предлагалось также сообщить о своей деятельности в годы Третьего рейха, политических и религиозных взглядах Вопросы в основном подразумевали предельно короткий ответ по существу, лишь местами была оставлена пара строчек для комментария Однако в конце анкеты упоминалось, что заполняющий ее может приложить необходимые пояснения и документы в сколь угодно большом объеме — право, которым многие немцы впоследствии воспользовались.

С самого начала в стане победителей анкету активно критиковали: одни за неверно выбранные критерии, другие за сложность У немцев этот длинный документ получил прозвище «ленточный червь» Никогда — даже при Гитлере — не терявшие чувства юмора немецкие остряки шутили, что к анкете нужно по логике добавить 132-й вопрос: «Играли ли вы когда— нибудь со своим ребенком в солдатики? Если да, то какого полка?».

Однако многим было не до шуток Заполнение анкет начиналось сразу же после вступления войск победителей в населенный пункт На первых порах это касалось только тех, кто занимал сколько-нибудь значимые должности или претендовал на них Анкеты обрабатывались в специальных органах, получивших название «службы общественной безопасности» Они выносили решение, являлся ли человек реальным или только формальным нацистом или же вовсе не был запятнан соучастием; в зависимости от этого он получал право работать на определенных должностях или подвергался наказанию К концу 1945 г в распоряжении американцев оказалось 1,65 млн анкет, из них удалось обработать 800 000.

С самого начала весьма остро стоял вопрос проверки данных, которые немцы приводили в анкетах За сообщение ложных сведений о себе грозила серьезная кара — от двух до пяти лет тюремного заключения Такие санкции, действительно, применялись, и это само по себе служило серьезным сдерживающим фактором для желающих покривить душой.

В немалой степени победителям здесь помог счастливый случай В середине апреля 1945 г на бумажную фабрику Йозефа Вирта в Мюнхене явились нацистские чиновники Они потребовали в срочном порядке выполнить заказ на переработку огромной массы документов; в течение следующих недель было доставлено 20 железнодорожных составов бумаги Управляющий фабрикой Ганс Хубер обнаружил, что речь идет ни много ни мало о главной картотеке НСДАП, где хранились персональные данные всех членов партии Он приказал тайно складировать привезенные документы, а вместо них перерабатывать скопившуюся макулатуру После окончания войны Хубер обратился к американским оккупационным властям, которые даже не сразу поняли, какое сокровище им досталось Однако в октябре 1945 г 65 тонн документов были перевезены в бывшую имперскую столицу, составив ядро собрания Берлинского центра документации, размещенного в подземном бункере.

До этого момента победителям приходилось полагаться в основном на добровольных информаторов Как уже говорилось, недостатка в них не было, и мотивы их варьировались от стремления поквитаться с нацистскими бонзами до желания устранить делового конкурента или насолить бывшему мужу Представители оккупационных держав прекрасно понимали, что далеко не каждый информатор сообщает им правду, однако обойтись без них не могли В самой анкете прямо предписывалось сообщать о близких родственниках, занимавших значимые партийные должности В немецком обществе это порой вызывало нежелательные ассоциации: американцы наказывают тех, кто доносил при нацистах, но сами-де поощряют доносы!

Еще одним источником сведений была вскрытая переписка Победители официально занимались перлюстрацией почты Разумеется, проверять всю корреспонденцию у них не было возможности — в 1946 г немцы, проживавшие в трех западных зонах, отправили в общей сложности 3 млрд писем, — однако значительный процент переписки все же читался К примеру, в марте 1947 г в британской зоне проверялось около миллиона писем в неделю

Хотя организовать действительно массовую проверку сведений было затруднительно — по техническим причинам над заполнявшими анкету дамокловым мечом висел риск быть уличенными во лжи со всеми вытекающими последствиями Проверка заполненных студентами одного из германских университетов 800 анкет показала, что более четверти из них содержали ложную информацию Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что в подавляющем большинстве случаев речь шла о мелких и, скорее всего, ненамеренных ошибках — к примеру, неверно указан год призыва в ряды вермахта В конечном счете за ложные показания были осуждены всего три студента.

К концу 1945 г стало ясно, что процесс денацификации затягивается Между тем планы американцев были весьма амбициозными: провести в своей оккупационной зоне анкетирование всех взрослых немцев! Из трех западных держав именно США взялись за денацификацию с наибольшим размахом и до определенного момента наиболее последовательно проводили ее в жизнь Свою роль сыграло то, что генерал Люциус Клей, в 1945–1947 гг заместитель главы, а в 1947– 1949 гг глава военной администрации американской зоны, принадлежал к числу убежденных сторонников кардинальной «чистки» немецкого общества

Для тотального анкетирования американцы разработали сокращенный вариант анкеты (Meldebogen), включавший лишь 26 вопросов При этом «ленточный червь» (Fragebogen) продолжал использоваться для тех, кого считали необходимым подвергнуть углубленной проверке В общей сложности в американской оккупационной зоне за 1945–1948 гг было заполнено 2,5 млн Fragebogen и 13,5 млн Meldebogen.

Справиться с таким потоком бумаг американская военная администрация, уже имевшая печальный опыт, не рассчитывала, поэтому одновременно в начале 1946 г стартовала передача процесса проверки анкет немецким органам 5 марта 1946 г правительства земель в американской зоне приняли Закон об освобождении от национал-социализма и милитаризма, определявший основные параметры новой процедуры.

Весной 1946 г на территории зоны было создано 545 судебных палат (Spruchkammern), в каждой из которых имелись председатель, обвинитель и заседатели Юридического образования им не требовалось, только незапятнанная репутация Председатели палат перед началом работы проходили краткосрочные подготовительные курсы Найти желающих, однако, порой было непросто — в том числе и потому, что многие кандидаты отказывались, не желая выступать в роли судей по отношению к собственным соседям и коллегам Однако в итоге все органы были созданы; в общей сложности в системе работало более 22 000 человек Дела тех, кто находился в лагерях для интернированных, рассматривали отдельные лагерные судебные палаты

Заполнение анкет было увязано с получением продовольственных карточек, поэтому желающих уклониться оказалось немного При первичной оценке палата принимала решение, подлежит ли анкета рассмотрению по существу Если речь шла о людях, которые явно не были причастны к преступлениям, например о простых домохозяйках или глубоких стариках, в большинстве случаев ответ оказывался отрицательным.

Оставшиеся анкеты подлежали углубленной проверке, которую и называли процедурой денацификации; до вынесения решения человеку запрещалось занимать какие-либо должности, кроме самых простых и низкооплачиваемых (например, работа на разборе руин) В результате рассмотрения по существу палата выносила решение о принадлежности человека к одной из пяти категорий: главные преступники (I), виновные (II), незначительно виновные (III), попутчики (IV) и невиновные (V) Директива Союзного контрольного совета No 38 в октябре 1946 г распространила эту систему на все оккупационные зоны В зависимости от категории назначалось наказание: от нескольких лет пребывания в трудовом лагере до небольшого денежного штрафа Распространена была частичная или полная конфискация имущества, которое затем планировалось использовать для выплаты компенсаций пострадавшим от нацизма Кроме того, принадлежность к категориям I–III была сопряжена с существенными ограничениями — например, почти полным запретом на занятие руководящих должностей и лишением активного и пассивного избирательного права

В подавляющем большинстве случаев решение принималось на основании документов, однако палата имела право вызвать анкетируемого на заседание, устроить ему допрос, выслушать свидетелей обвинения и защиты Такое происходило примерно в одном из десяти случаев Личное присутствие обвиняемого становилось обязательным, если обвинитель требовал его включения в категории главных преступников или виновных.

Облегчить участь человека, которому грозило попадание в одну из «проблемных» категорий, могли сведения о его оппозиционной деятельности или хотя бы критическом отношении к режиму Источниками подобного рода данных выступали очевидцы, и к анкете разрешалось прилагать сопроводительные документы — свидетельства жертв режима или людей, признанных незапятнанными Исследования показывают, что немцы широко пользовались такой возможностью: к примеру, баварцы представили 2,5 млн свидетельств (разумеется, к одной анкете могло быть приложено несколько таких документов) Решение, вынесенное судебной палатой, разрешалось обжаловать в апелляционной палате, которая, как правило, существенно смягчала приговоры Располагавшие средствами могли также прибегнуть к услугам адвокатов, что обычно положительно сказывалось на исходе рассмотрения их дел

По общему молчаливому согласию палаты в первую очередь занялись теми, кто с высокой степенью вероятности не был замешан в действительно серьезных преступлениях «Крупную рыбу» отложили на более поздний срок Причины такого решения были абсолютно рациональными Во-первых, кадровый голод требовал поскорее дать возможность квалифицированным специалистам вернуться на рабочие места Во-вторых, казалось вполне справедливым, если невиновные и попутчики пройдут процедуру сравнительно быстро, а преступники будут вынуждены ждать решения гораздо дольше На тот момент никто еще не предполагал, что это решение на практике породит несправедливость совершенно другого рода.

Работа палат, естественно, вызывала живой интерес у немцев — в особенности тех, кому процедура денацификации еще предстояла Новости и слухи передавались из уст в уста, многие искали возможность неофициально узнать о своих перспективах С безусловным одобрением встречались, как правило, суровые приговоры нацистским доносчикам — наиболее ненавистная для общества категория преступников из числа «маленьких людей» Не меньшую радость вызывало осуждение многих партийных функционеров, откровенно обогащавшихся за счет своего положения в Третьем рейхе

В то же время деятельность судебных палат с самого начала активно критиковалась, причем с совершенно разных сторон Поводов, действительно, хватало: работа палат была далека от идеальной Учитывая массовый характер анкетирования, рассмотрение документов занимало подчас немалый срок — до одного года Поскольку многие не могли устроиться на работу по специальности без решения судебной палаты, ожидание оказывалось мучительным Люди были готовы дать взятку просто ради того, чтобы ускорить рассмотрение своего дела «Тысячелетний рейх оказался правдой, — грустно шутили остряки, — это 12 лет нацизма и 988 лет денацификации».