Листок

Чебурашка и общество синей таблетки

2023-02-25T09:51:59.989Z

1 января на экраны российских кинотеатров вышла отечественная картина «Чебурашка», которую теперь уместно называть блокбастером. Собрать ей удалось столько, сколько в российском прокате не собирал ни один фильм. Избегая набивших оскомину разговоров о причинах такого успеха, лучше поговорим о самом фильме. И о том, как российская киноиндустрия пришла к этому триумфу эскапизма, происходящему и на экране, и в самих кинозалах.

Действие «Чебурашки» разворачивается в неком приморском городе с обширным дендрарием. Он не называется, но всем понятно, что это Сочи. Не тот Сочи, который мы привыкли видеть, а вылизанный и киношный. Как будто Сочи изобразили, исходя из принципа золотого сечения. Улицы расчерчены линеечкой, мусора нет, а в центре городского дендрария возвышается деревянная готическая башня, созданная нейросетью на основе фильмов Тима Бёртона. В ней обитает садовник Гена, второй главный герой, и где-то даже антигерой этой ленты.

Кадр из фильма «Чебурашка»

Никакого мира, за исключением условной Латинской Америки, из которой, оседлав торнадо, прилетел любимец детей Чебурашка, в картине просто нет. Её мир заключён в хрустальный шар, куда не проникает ни политика, ни шире — вообще какие бы то ни было реалии современной России. Рядом стоит такой же, но немного больший шар. Это картина «Ёлки». И заполненная шарами полка продолжается. Уходит вдаль, заполненная артефактами позднепутинской эпохи. Всё это — фильмы, попытавшиеся переизобрести Россию, но задача оказалась для них непосильной. Как сталинские «Кубанские казаки», демонстрирующие голодающим советским людям сказочный, восставший из пепла СССР, они оказались просто красивыми сказками, которые смотрят, чтобы отвлечься от России реальной. От бескрайних полей с людьми-батарейками, окучиваемых заботливыми государственными машинами.

К началу 2000-х публика пресытилась фильмами вроде «Небес обетованных», «Брата» и «Окна в Париж». Чёрная рефлексия выброшенной на новые берега капитализма нации ей изрядно надоела. Тем более, дела при подорожавшей нефти начали идти как надо. И во всяком случае в двух российских столицах у людей появились деньги и потребность смотреть не на Россию, в которой пьют из треснутых стаканов, а на Россию, в которой люди ходят по ресторанам и ездят по широким и красивым улицам (из Манежа в Институт пчеловодства, а потом на Рублёвку).

Первым, кто почувствовал эту тягу зрителя к России, в которой нет места политике, но есть место гламуру и соответствующему дискурсу, был Тимур Бекмамбетов, снявший «Ночной» и «Дневной» дозоры, а затем продолжение «Иронии судьбы» и «Чёрную молнию». Все эти фильмы 2000-х несли примерно один месседж:

Зло существует, но добро не дремлет, и в конце концов победит. Плохие отношения можно поправить, а Россия идёт верным путём и в конце концов будет великой. И тогда — в середине и даже конце 2000-х, ещё нельзя было с уверенностью сказать, что всё это – просто красивая ложь.

Жанна Фриске в фильме «Дневной дозор»

Зло есть, и все знают, где оно сидит, плохие отношения спасать не за чем, а Россия движется кругами по какой-то непролазной чаще. Но принять красную таблетку и выйти в реальный мир для большинства российских кинозрителей до сих пор слишком больно. Именно эти люди собирают основную кассу фильмов вроде «Ёлки» и «Чебурашка». Фильмов, которые продолжают рисовать Россию конца 2000-х даже в 2023 году.

Но будем снисходительны: выбор у российского зрителя небольшой. Либо авторское кино, изображающее родину адом на земле, как в картинах Серебренникова и Звягинцева. Либо живительный раствор копиума, на котором, даст Бог, продержишься до лучших времён, когда красивая картинка наконец начнёт коррелировать с тем, что видишь на выходе из кинотеатра.

Но пока что Вера Павловна спит и видит свои сны о Чебурашках, Майорах Громах, Вратарях галактики и сказочных Богатырях. Не будем ей мешать.

Григорий Дерябин

писатель

Красота раннего Линча

2023-02-04T20:50:38.610Z

В данной статье мы рассмотрим первые два полнометражных фильма и одну короткометражку Дэвида Линча, а именно: картины «Бабушка» (1969), «Голова-Ластик» (1977) и «Человек Слон» (1980)

Ранний Линч интересен тем, что его первые фильмы сложны для восприятия (мы говорим о среднестатистическом зрителе, а не о прожжённом ценителе авторского кино, который повидал такое, после чего мало кто остаётся в добром здравии), но абсолютно элементарны для понимания.

Начнём разбор с его третьей по счёту короткометражки — «Бабушка». Лента практически не наполнена смыслом, можно даже назвать её созерцательным фильмом, потому что его не надо понимать. Его надо просто смотреть и получать неимоверное удовольствие. Сюжет тут, как и в двух других рассматриваемых нами картинах, прост: мальчика растят родители-садисты. Чтобы получить возможность хоть с кем-то поделиться своим стрессом и паникой, он решает вырастить бабушку из семян. И так как это фильм Дэвида Линча, спустя несколько дней из кокона, чем-то напоминающего большую картошку, вылупляется бабушка в самом классическом понимании термина: заботливая, добрая, любящая — она является полной противоположностью родителей героя.

Кадр из картины «Бабушка»

Визуал тут — отдельный разговор. Линч использует максимум своего гения, чтобы во всех смыслах слова шокировать зрителя. Визуальный стиль этого фильма, как и «Голову-Ластик», можно определить как «красота в грязи». Оба фильма грязные, но, благодаря прекрасной работе декораторов, эта грязь, вместе с аудио-сопровождением и гипертрофированной в некоторых моментах актёрской игрой даёт невообразимый эффект.

Но перейдём к более взрослому Линчу. Он женился, обзавёлся дочерью, но, к сожалению, семейного счастья не случилось. Дочь родилась инвалидкой, а жена просто ушла от режиссёра, так как деньги на содержание семьи есть далеко не у каждого студента. Именно в таком состоянии Дэвид и создавал свой первый полнометражный фильм «Голова-Ластик», отражающий душевное состояния Линча на момент написания сценария. Об этом говорят сюжет, визуальная часть и музыкальное сопровождение.

Кадр из картины «Голова-ластик»

Фильм, как и «Бабушка», придерживается формулы «красота в грязи», но на этот раз у Линча было больше денег (10 000 долларов: грант от декана университета, где он на тот момент учился, плюс зарплата разносчика газет), что позволило задействовать больше локаций и сделать кадры более приятными глазу, но всё ещё грязными в деталях. Одной из лучших сцен в фильме по праву является сцена с Леди из Радиатора, которая является олицетворением мечты героя о другой жизни, которая могла бы у него быть. Эта мысль проговаривается танцем, во время которого Леди из Радиатора давит сперматозоидов, тем самым показывая нежелание героя иметь ребенка, и песней «In Heaven everything is fine», которая одним своим названием даёт понять, что герой хочет сбежать ответственности, но не может. Ещё одной изюминкой фильма является ребенок героя, секрет движения которого не разгадан до сих пор, хотя прошло уже 44 года с момента выхода фильма.

Финальный фильм в моем тексте — «Человек Слон», единственная картина Линча, основанная на реальных событиях, а именно — истории жизни Джона Меррика. Сам фильм в разы чище, чем предыдущие картины Линча, но он не перестал наводить ужас. Режиссёр пугает не визуалом или самим человеком-слоном, он пугает людьми, которые видят в Джоне не человека, а зарабатывающую деньги игрушку.

Кадр из картины «Человек-слон»

Весь фильм сводиться к одной простой мысли: Меррик грязен телом, но чист душой, а окружающие его люди наоборот — чисты телом, но грязны душой.

В заключение хочется сказать, что ранний Линч очень сильно контрастирует с остальным кинематографом (если мы не берём в расчёт исключения). Он работал и работает с отталкивающими образами, ведь только они могут раскрыть вещи, которые без этого останутся вне поля зрения.

Иви Фон Тизенгаузен

Русский квест: пойло отняло жизнь

2023-01-14T10:40:58.848Z

Когда-то русские разработчики подарили миру «Тетрис», затем еще пару вменяемых игр, а после те, кто не уехал на Запад, сплясав гопака, упали под стол и больше признаков жизни не подавали. Напоследок, впрочем, они породили уникальный игровой жанр, так никем, увы, и не оцененный — русский квест.

Русский квест состоит из трёх основных ингредиентов, как во многом и вся русская жизнь, — рефлексия, водка и тоска. Они смешиваются как красный, зеленый и синий, выдавая целую палитру отвратительных, пугающих, плохо работающих и, очень редко, хороших игр (см. Sublustrum или DOM RUSALOK).

Кадр из игры Sublustrum

Здесь следует обрисовать самых типичных представителей жанра:

«Петька и Василий Иванович» — анекдотический подкласс квестов, быстро выродившийся в «Штырлица».

Детские игры вроде «Братьев пилотов», быстро деградировавшие до «Смешариков» и бог знает чего еще (советская мультипликационная подпитка кончилась, перешли на российскую).

И подкласс, порождённый, скорее всего, «Ядерным титбитом» и «Чёрным оазисом» — цинично-абсурдно-издевательские игры, превратившиеся через какое-то время в продукты вроде «Третьего срока» (наш сегодняшний герой) или игр по книгам Донцовой.

Кадр из игры «Ядерный титбит»

Русские игры, и русский квест в частности, это всегда игры идеи. Они почти всегда — средство самовыражения создателей, а не мультимедийный продукт. Вроде «Мора. Утопии» — игры в чём-то яркой, но сломанной, больше имитирующей игру для вида.

Русский квест, если исключить таких же ущербных, но чисто коммерческих его представителей, — всегда попытка рассказать о чём-то важном, но спутано и не теми словами. Поэтому так популярны у русских девелоперов адвенчуры, имеющие под собой литературную основу. Особенную нишу занимают игры по Стругацким — любимым авторам многих поколений русских программистов (они, Стругацкие, были игрофицированы вообще во всех жанрах).

Кадр из игры «Отель "У погибшего альпиниста"»

О чём может говорить русский квест? Он всегда об одном — о тусклой городской или деревенской — не важно, реальности. О выживании, о побеге от этой реальности куда-то, где лучше (также как русские игры о Второй Мировой — побег в прошлое, когда мы были ого-го). Русский квест почти всегда криминален, маргинален и часто ещё и приблатнён.

Будущим и бывшим заключенным нравится играть в зеков, обывателям в обывателей, рефлексирующим интеллигентам интересны рефлексирующие интеллигенты с их тихим «как бы чего не вышло», звучащим на грязной кухне под аккомпанемент стаканов. Изредка промелькнет в этом болоте что-то доброе, похожее на чешский «Машинариум», и тотчас скроется, будто и не было.

Русский квест — всегда игра, в которой красный угол, угол с Идеей, перевешивает в композиции все остальное. Разумеется, такая конструкция быстро рушится. Это если игра вообще работает.

«Третий срок», выпущенный ныне мёртвой «Акеллой» в 2008 году (прямо перед первым сроком Медведева и третьим Путина) — отличный пример русского подхода к квестам. Его создателям хочется, как разработчикам Postal 3, видеть себя творцами трэша как искусства, но получается трэш как мусор. Безликий герой неопределённых лет живёт в хрущевке и ездит на «Запорожце» брежневских времен. Он либо пьян, либо с похмелья, только так можно существовать в реалиях «Третьего срока». Играть в это трудно, но не только потому, что неудобно, а потому ещё, что стыдно: за себя, за игру, одним из главных достоинств которой, по мнению создателей, является специально «перепетая в современном стиле» песня «И вновь продолжается бой». За несмешные, вымученные шутки, за некрасивые модели и проспиртованный пауковский угар.

Кадр из игры «Третий срок»

И игр, помимо уже упомянутых, было великое множество: «Революционный квест», «Приключения поручика Ржевского», «12 стульев: как это было на самом деле»,«Вовочка и Петечка», «Чукча в большом городе», «Буратилло», «Агенты безопасной национальности»,«Тупой дозор» и многие другие. С окончанием полного надежд медведевского срока они постепенно сошли на нет, как и лишние деньги в карманах российских инвесторов. Наверное, это и к лучшему.

Душа болит от всех этих творений, которых создали, потому что у разработчиков болела душа. Остается только садиться верхом и ехать в поле, на которое выползают осенние сумерки. Ветер звучит в стволах ружья, пробегают мимо сухие стебли, и постепенно все меркнет, только остается гореть над черным лесом одинокая звезда…

Григорий Дерябин, писатель

От «Не дай Бог» до Doxa и SVTV

2023-01-07T20:01:51.227Z

Полный крах русской журналистики в 2022 году вновь поднял в нашем обществе те темы, которые, казалось бы, были забыты с начала нулевых. Может ли журналист остаться в профессии, если он уехал из страны, о которой пишет? Страдает ли объективность расследователя, если на статьи или видео об очередной путинской яхте он берет деньги от условного Госдепа? А если не берет, то почему? И вообще, связана ли финансовая независимость с журналистскими стандартами, или их может нарушать и самиздат?

Все эти вопросы о морали в профессии открываются как будто бы заново. Кажется, что дилеммы о двойных стандартах и независимости редакционной политики от мнения издателя остались где-то в учебниках по теории журналистики, от которой веет скукой и бубнежом старого мудака, когда-то работавшего в Гостелерадио СССР.

На самом же деле вопрос о том, как вести себя так, чтобы в конечном счёте не стать Владимиром Соловьёвым — это главный вопрос, на который должен ответить себе каждый журналист, который пишет сегодня по-русски. Ведь в реальности он никогда так и не был задан.

С аномального медийного бума конца восьмидесятых прошло уже более 30 лет, а русская журналистика так и не смогла выработать тех четких правил, которые позволили бы ей выжить в такой суровой среде, как Россия при Владимире Путине. Наслаждаясь собственной, пожалуй, мнимой, свободой в 1990-е, бывшие инженеры, искусствоведы, дети партийных чиновников и просто люди с улицы, которые тогда наводнили медиа, погрузились в самозабвенный эстетский поиск новых форм, который, что неудивительно, всегда сводился к авторской компиляции форм западных. На какие именно ценности нанизывать эти формы, тогда никто не думал. Журналисты газеты «Коммерсантъ», или, например, «Сегодня», получали деньги за свои заметки и радостно наслаждались уникальной исторической возможностью сочетать профессию с мечтой.

Эта самая мечта упала на них из ниоткуда. Они не добыли её долгим упорным трудом или многолетней карьерой, в которую вложили все свои жизненные силы и ещё пару родительских кредитов в придачу. Чистота их таланта позволила им проскочить этот нудный путь по иерархической лестнице, который проходили их коллеги из New York Times или Washington Post. И именно по этой причине все разговоры о журналистской этике для них оставались не более чем темой для светского разговора за бутылкой коньяка после тяжелого дня в редакции.

Это и было их главной ошибкой. Западная журналистская этика, доставшаяся русским медиа первого поколения даром, никак не хотела приживаться на русской почве сама, без посторонней помощи, а русские редакторы и корреспонденты, ещё вчера прозябавшие в безвременье совка, теперь были заняты удовлетворением собственных амбиций и помогать ей вовсе не хотели.

Специфической русской журналистской этики за это время тоже не возникло. И откуда бы ей взяться, если в СССР вместо этики была линия партии, а традиция дореволюционных медиа была безвозвратно утрачена? От неё оставался лишь романтический фасад, с которого газета «Коммерсантъ» содрала себе еръ.

Такое отношение к самому важному аспекту профессии по сути предопределило все последующие компромиссы, на которые русские журналисты шли поколениями, пока не оказались в аэропорту Шереметьево с билетом до Тбилиси в руках.

Да, конечно, в разрушении русских медиа виноват один человек, который и создал систему, физически опасную для любого, кто пишет без оглядки на темник. Но в этом разрушении виновата и газета «Не дай Бог», в которую большая часть тогдашней редакции «Коммерсанта» пошла без всякой рефлексии о морали, общественном долге и высоких стандартах. Ради щедрых гонораров и внутренне комфортной борьбы с коммунистами они очень быстро отказались от того, что и так досталось им в подарок.

В этом разрушении виновата и большая часть коллектива НТВ, которая ради ипотеки и образования детей согласилась с тем, что их талант будет продан государству за долги. Многие из них до сих пор работают на канале, теперь радуясь боевым действиям.

Именно так мы получили государственную пропаганду на всех федеральных телеканалах, бокалы виски в мэрии, медиакиллеров, тусовочку, безнаказанность главного редактора либерального медиа после обвинений в домогательстве и либертарианские СМИ, слово в слово повторяющие тезисы Z-патриотов.

Моральный компромисс, на который шли русские журналисты все эти годы, размыл их собственное представление о том, как следует вести себя человеку их профессии. Можно ли уволить своего сотрудника за оговорку в эфире? А ради сохранения лицензии на вещание? А нужна ли лицензия на вещание в стране, где ведущему запрещено оговариваться?

Все эти вопросы так и не найдут ответов без глубокой рефлексии над тем, зачем вообще нужны люди, готовые ради опубликованного слова сесть в тюрьму или быть убитыми. И что им делать, когда работа всей их жизни оказывается никому не нужна?

Александр Веневитинов для Листка