Артем Гурьянов

Анархистское движение в Брянске в 1917–1918 годах: от союза с большевиками до «мятежа» 31 августа

2026-09-11T17:25:58.243Z

Дореволюционные корни брянского анархизма (1905–1917)

Идеи анархизма проникли в среду бежицких и мальцовских рабочих из Екатеринослава — одного из главных центров российского анархизма 1905–1908 годов, с которым брянских рабочих связывали производственные контакты (акционерное общество Брянских заводов имело предприятие и в Екатеринославе). На фоне подавления Декабрьского восстания 1905 года в Москве и последовавшего разгрома местных социал-демократических и эсеровских организаций именно анархисты вышли «на сцену» региона под лозунгом «Экспроприируем экспроприаторов». Вооружённые группы совершали налёты на помещичьи усадьбы, казённые винные лавки и дома духовенства с требованием денег «на нужды революции»; заслуживает внимания зафиксированная современниками избирательность подобного террора: «оружие применяли только в случае сопротивления», «никогда не брали заложников» и «никогда не трогали икон, утварь» церквей - деталь, интересная в свете гораздо более беспорядочного насилия, которым будут отмечены аналогичные эпизоды уже в годы Гражданской войны.

Самой известной фигурой этого периода стал дворянин Александр Иванович Савицкий, исключённый в 1905 году из Новозыбковского реального училища за участие в революционном движении и возглавивший «разбойную шайку», по терминологии полицейских документов; Савицкий приобрёл репутацию, близкую к робингудовской, — «отнятое у богатых... раздавал бедным». Параллельно шла охота на представителей власти: в 1907–1908 годах были убиты помощник пристава Надольский, начальник жандармско-полицейского управления железной дороги ротмистр Аргамаков, пристав завода Цешковский и другие. Ответные репрессии были суровы: после похорон одного из погибших боевиков-анархистов Андрея Данилова в 1907 году, собравших, несмотря на запрет шествий, около 150 человек, полиция провела облаву прямо на кладбище, задержав 60 человек. Показательно, что среди задержанных тогда оказался Иван Арапов — впоследствии, десятилетие спустя, активный участник Октябрьской революции в Брянске.

К 1909 году волна первой анархистской активности на Брянщине была подавлена; начался период, когда из ссылок стало возвращаться повзрослевшее поколение революционеров, часть которого пришла в социал-демократию. Среди тех, кто вместо этого сохранил приверженность анархизму, был молодой рабочий завода «Арсенал» Николай Бодров, попавший под гласный надзор полиции в 1915 году за связь с эсером Фёдором Глазковым и высланный в Тулу — человеку, которому предстояло стать центральной фигурой всей последующей истории брянского анархизма.

«Второе пришествие»: анархисты в революционном Брянске 1917 года

Политическая амнистия Временного правительства в марте 1917 года вернула на Брянщину рассеянных прежними репрессиями анархистов. К моменту октябрьских событий на территории Мальцовского промышленного округа сложилось несколько организаций: Бежицкая федерация анархистов, группа «Хлеб и воля» в Бежице, Людиновская группа и, судя по всему, наиболее влиятельная — Брянская федерация анархических групп. По некоторым оценкам, только в Бежице в первой половине 1917 года насчитывалось около 200 сторонников анархизма.

Идеологически брянские анархисты-коммунисты последовательно проводили различие между собой и умеренными демократическими силами: как разъясняли рабочим их пропагандисты, в отличие от «демократов», которые «разрушают только самодержавие царя», анархисты «стремятся к уничтожению всякой власти» как таковой. Этот радикализм на первых порах не помешал, а, напротив, способствовал сближению с большевиками — самой близкой по духу силой в тогдашнем политическом спектре. Во время выступления генерала Корнилова Бежицкий Временный революционный комитет принял совместную большевистско-анархистскую резолюцию с требованием запрета буржуазных газет и освобождения из тюрьмы «непримиримых врагов буржуазии». Во время самого октябрьского переворота Бежицкий ВРК, уже находившийся под контролем коммунистов, тем не менее, направил на стратегические объекты и двух комиссаров-анархистов — И.А. Евдокимова и С.С. Оглоблина.

Показательно, что этот союз пережил и декабрьское поражение обеих левых радикальных сил на выборах в Бежицкий Совет рабочих депутатов, где большинство получили меньшевики и эсеры: 19 января 1918 года большевики, анархисты и левые эсеры совместно, от имени ВРК, произвели вооружённый захват клуба заводской администрации — эпизод, вызвавший бурную дискуссию на экстренном заседании Совета, в ходе которой анархист Дмитрий Алимов резко заявил, что меньшевики и эсеры «хуже генерала Каледина», поскольку обещают социализм «через двести лет».

Степень влияния анархистов на рабочую массу к этому моменту оценивалась современниками как весьма значительная: брянский делегат на областной конференции меньшевиков в Москве в январе 1918 года с явной тревогой докладывал, что «в сторону анархистов существует большой уклон, анархистов на собраниях слушают с большим интересом». Неформальным лидером движения к этому времени окончательно утвердился Николай Бодров, чьи выступления против эсеров и меньшевиков, по свидетельству одного из большевиков, «всегда пользовались исключительным успехом среди рабочих».

Весна 1918 года: между «чёрной гвардией» и уголовщиной

Апрель 1918 года стал переломным моментом для анархистского движения в общероссийском масштабе: в ночь с 11 на 12 апреля силами московской ВЧК была проведена масштабная операция по разоружению отрядов «Чёрной гвардии» в Москве, за которой последовал разгром анархистских организаций во многих городах центральной России. На Брянщине эта волна затронула Людиновскую группу анархистов, разоружённую красноармейцами в начале апреля, — однако Брянская федерация, в отличие от людиновских товарищей, сохранила легальный статус и продолжала действовать, разместив свой штаб в захваченном ещё в декабре 1917 года доме директора завода «Арсенал».

Строгое разграничение между «идейным» анархизмом и уголовной вольницей, прикрывавшейся анархистской риторикой, применительно к весне 1918 года провести крайне сложно, и источники того времени сами фиксируют эту неразличимость. Начальник Брянского отдела Западной завесы бывший генерал-майор Сытин 8 апреля 1918 года телеграфировал в Высший военный совет, что переброшенный ему в помощь отряд анархистов Петра Сансо — 300 человек при полном вооружении — провёл «две недели в тылу», собрав «на миллион с лишним контрибуций в Брянске, Унече и Клинцах», отобрав у населения золотые и серебряные вещи, после чего отказался идти на фронт «по мотивам этического порядка» (нежелание «убивать бессознательного немецкого солдата») и отбыл в Москву. Двумя днями ранее, 2 апреля 1918 года, инвалид из посёлка Дубровка Брянского уезда В.Т. Кордунов жаловался в Совнарком на банду из 25 пьяных вооружённых людей, «именующих себя анархистами», которая с 30 марта по 1 апреля разоружила местную милицию, проводила повальные обыски и обложила домовладельцев произвольной «контрибуцией» в 75 000 рублей. К концу апреля Брянск «заполонили бежавшие от наступающих немцев бойцы армии Ремнёва, среди которых было много анархистов»; часть из них была задержана за «банальные грабежи», а некоторых в тюрьму приводили сами же товарищи по отряду — сохранилась характерная записка от командира 1-го Московского революционного анархистского отряда Андреева с требованием принять «самые строгие меры» к пьяному и ворующему у своих же сослуживцу. 24 мая 1918 года брянским властям пришлось силой — с привлечением пулемётов и броневика — разоружать взбунтовавшийся «конно-летучий отряд» и часть 1-го Советского полка, которые, по словам газеты «Борьба», олицетворяли собой власть «тёмного элемента» в духе «ремневщины».

Эти эпизоды принципиально важны для понимания дальнейших событий: к лету 1918 года у брянских властей, а вероятно, и у немалой части населения, накопился вполне обоснованный опыт восприятия слова «анархист» как синонима вооружённой банды, а вовсе не только как обозначения идейного политического течения. Организованная Брянская федерация анархистов во главе с Бодровым, при всей её политической оппозиционности, формально дистанцировалась от подобных эксцессов, однако само смысловое поле, в котором ей приходилось действовать, было уже основательно скомпрометировано.

Первомайский инцидент 1918 года

1 мая 1918 года в Брянске на Ярмарочной площади прошли официальные торжества с участием войск и анархистской колонны под чёрным знаменем. После выступления председателя Брянского совета Игната Фокина политический комиссар войск Брянского района Васько Богдан объявил, что войска отправляются прямо с площади на фронт против белочехов. Когда воинские части двинулись к вокзалу, на трибуну поднялся Николай Бодров и «на повышенных тонах», по свидетельству очевидцев, начал излагать программу анархизма, критикуя советское правительство за разоружение анархистов в Москве и Петрограде и указывая на здание тюрьмы, где, по его словам, «невинно сидят идейные анархисты». Эстафету подхватил некий Минич, приезжий из Белоруссии, ранее предлагавший воинским частям некое чудесное устройство «для защиты от пуль», — призвавший немедленно освободить заключённых.

Толпа бросилась к тюрьме. Попытки Фокина остановить людей, пообещав срочно рассмотреть дела заключённых, успеха не имели; в ход пошли молот и лом, ворота были взломаны, охрана разбежалась. Корреспондент местной большевистской газеты «Борьба» впоследствии с явным неудовольствием констатировал, что в освобождении заключённых деятельное участие приняли и некоторые воинские команды. Показательна и амбивалентность самого события: наряду с «идейными» заключёнными были стихийно освобождены и содержавшиеся в той же тюрьме уголовники, а следственные дела оказались уничтожены; часть освобождённых уже к вечеру того же дня «успела наделать новых дел и вновь села за решётку», а кое-кто и вовсе вернулся в тюрьму добровольно, «прося скорее рассмотреть их дела».

Именно этот эпизод, вошедший тремя годами позже даже в общесоюзную анархистскую историографию (Я. Яковлев, 1921), наглядно демонстрирует и подлинную популярность Бодрова среди рабочих и солдат Брянска, и одновременно ту двусмысленность, которая сопровождала практическую реализацию анархистских лозунгов на местах: граница между политическим протестом и криминальным хаосом здесь оказывалась крайне проницаемой.

Северный областной съезд анархистов (6–11 августа 1918 г.)

К лету 1918 года Брянская федерация анархистов, судя по всему, входила в число наиболее влиятельных анархистских организаций страны — обстоятельство, косвенно подтверждаемое тем фактом, что именно в Брянске 6–11 августа 1918 года прошёл Северный областной съезд анархистов. Резолюции съезда были в том же году изданы отдельной брошюрой Малым секретариатом Северного областного союза анархистов в Москве и впоследствии перепечатаны в академическом сборнике документов «Анархисты. Документы и материалы» (Т.2, М.: РОССПЭН, 1999). Содержание принятых резолюций — призыв к бойкоту законодательных и исполнительных институтов власти, а «по мере возрастания сил» и к их насильственному разгону — свидетельствует о том, что к этому моменту брянские (и шире — «северные») анархисты окончательно перешли от тактики временного союза с большевиками к прямой конфронтации с советской государственностью как таковой, невзирая на её конкретную партийную окраску.

Само проведение общероссийского по масштабу форума в провинциальном Брянске — городе, который ни до, ни после не играл подобной роли в истории какого-либо политического движения общенационального значения, — заслуживает быть отмеченным как примечательный, хотя и краткий эпизод в истории российского анархизма.

Дело братьев Бодровых и «мятеж» 31 августа 1918 года

Развязка наступила спустя три недели после съезда. Отношения между большевиками и анархистами обострились после того, как патрулём были задержаны братья Бодровы; в ответ рабочие завода «Арсенал» приняли резолюцию в их защиту. Часть исследователей предполагает, что арест лидера федерации был произведён не случайно, а с целью облегчить последующую операцию по разоружению влиятельной организации. Само «восстание» 31 августа, согласно данной трактовке, представляло собой в значительной мере провокацию: по версии большевистской газеты «Орловские известия», сами анархисты-коммунисты распространили слух о готовящемся расстреле своего лидера и предъявили ВЧК ультиматум, угрожая «разнести Совет и Чрезвычком», если требование не будет выполнено в течение полутора часов — то есть инициатива эскалации конфликта в этом изложении принадлежит самим анархистам, однако историки усматривают в последовавшей суровой резолюции брянского исполкома («Мы не боремся с анархизмом. Мы боремся с анархо-бандитскими выступлениями... за каждую голову советского работника будут истреблены сотни голов буржуазии и её агентов») свидетельство того, что местные большевики воспользовались покушением на Ленина и убийством Урицкого в Петрограде (произошедшими в те же дни) как удобным поводом задавить хорошо вооружённого конкурента за влияние на рабочих.

Существует и более детализированная и криминальная версия событий. Согласно ей, ночным патрулём самоохраны были задержаны пьяными и вооружёнными Николай Бодров, некто Никитин и Кулешов; на выручку прибежал вооружённый Владимир Бодров. При обыске дома братьев Бодровых (их было четверо, и все состояли в федерации анархистов) были обнаружены карабин, штык, пять бомб, 30 пудов ржи и пуд овсяной муки — формально приписанные федерации. В ходе того же расследования всплыл факт вымогательства: братья Бодровы будто бы отправили купцу Климову, владельцу магазина на Московской улице, письмо с требованием 10 тысяч рублей за подписью «анархисты»; купец обратился в милицию, был организован полицейский «пакет-приманка» с фиктивными деньгами, переданный через мальчика-посредника и зафиксированный агентами угрозыска. После провала вымогательства в дом Климова была брошена бомба, выбившая угол здания. В городе о братьях ходила устойчивая молва, что, «прикрываясь принадлежностью к анархистам, они общаются с уголовниками, играют в карты, всегда имеют деньги». Существенно и другое наблюдение: собственно вооружённому столкновению предшествовало прибытие в Брянск группы московских анархистов, и «без них, скорее всего, мятеж бы и не состоялся, так как до сих пор местные анархисты были достаточно лояльны к власти» — то есть непосредственным катализатором эскалации в этой версии выступают внешние, а не местные силы.

Ход самого столкновения в изложении сторонников этой версии также содержит детали, отсутствующие у других исследователей: анархисты отказались сдать оружие советским властям, согласившись передать его только местному комитету «Арсенала»; в ночь на 1 сентября 1918 года советские отряды пошли на штурм здания федерации, был открыт ответный огонь, «было ранено с обеих сторон пять человек». Наиболее нетерпеливые участники событий, «не удержались, чтоб не пограбить квартиры и некоторые учреждения» ещё до штурма. Число арестованных — 54 человека, «много — 16–18-летних ребят». Большинство было отпущено уже через 2–3 дня, включая секретаря федерации Афанасия Евдокимова, немедленно начавшего бомбардировать Фокина письмами с требованием освободить всех задержанных; московских делегатов отправили обратно в Москву, а к местным анархистам, отнеслись «по-отечески, как к напроказничавшимся школьникам, но не как к серьёзным противникам».

Обе трактовки, на наш взгляд, не исключают, а взаимно дополняют друг друга: репрессивный аппарат советской власти вполне мог использовать в равной мере как политически мотивированное желание устранить конкурента, так и вполне реальные криминальные эксцессы вокруг братьев Бодровых в качестве удобного и юридически обоснованного повода для разгрома организации, влияние которой к августу 1918 года объективно вызывало у большевистского руководства серьёзную тревогу.

Анархисты после разгрома

Несмотря на разгром федерации, деятельность анархистов на Брянщине не прекратилась. Николай Бодров был отпущен на свободу и, по свидетельству источников, не утратил влияния на местных рабочих — показательно, что уже спустя полгода, в марте 1919 года, именно его пригласили в качестве переговорщика с восставшими красноармейскими полками Брянского гарнизона. Отдельные анархисты и сочувствующие им лица продолжали занимать должности в местных органах власти: сочувствующий А.П. Прудников входил в состав Льговского волостного совета, анархист-коммунист Г.Н. Кутаев — в Елисеевский волисполком, представитель анархистов заседал в Трубчевском уездном исполкоме, а один из 15 начальников милиции Орловской губернии также был анархистом. Анархисты присутствовали в качестве делегатов на 3-м Орловском губернском съезде Советов (июль 1918 г.) и на 5-м Карачевском уездном съезде (ноябрь 1918 г.).

После 1918 года анархизм на Брянщине как организованное движение постепенно сошёл с исторической сцены, хотя отдельные группы сохранялись в Брянске, Бежице, Почепе, Карачеве и Людинове, по-видимому, до середины 1920-х годов, не проявляя, впрочем, особой активности. Характеристика, данная брянским анархистам губернским ГПУ в 1924 году, по-своему подводит итог всей истории движения: «Существует секция, состоящая из идейных анархистов, отрицающих организации анархо-махновского толка. Особой активности не установлено. Секция находится в периоде самоизживания». Часть бывших анархистов, ощущая идейную близость к правящей партии, вступила в РКП(б).

Заключение

История брянского анархизма 1917–1918 годов представляет собой сжатую модель более общей закономерности взаимоотношений большевиков с их временными попутчиками по революционному лагерю: этап тактического союза (1917 — начало 1918 г.), обусловленного общим врагом (Временное правительство, затем умеренные социалисты, Корнилов), сменяется этапом нарастающей конкуренции за влияние на рабочую и солдатскую массу (весна–лето 1918 г.) и завершается силовым устранением идейного конкурента под удобным пропагандистским предлогом (август 1918 г.) — при том, что окончательное исчезновение движения растягивается ещё на несколько лет и носит скорее характер медленного угасания, чем одномоментного разгрома.

Специфически брянский случай интересен, однако, и тем, что позволяет проследить генетическую связь между дореволюционным (1905–1909 гг.) и революционным анархизмом на уровне конкретных биографий (Бодров, Арапов), а также демонстрирует — на материале весны 1918 года — принципиальную сложность разграничения идейного анархизма и вооружённого бандитизма, действовавшего под анархистскими лозунгами: обстоятельство, значимое не только для истории собственно анархистского движения, но и для понимания более широкого феномена «военного анти-поведения», унаследованного ранней советской властью от революционной стихии 1917–1918 годов и не раз впоследствии дававшего о себе знать в истории Гражданской войны на Брянщине.

Мой канал - Мир на штыках

Восстание Брянского гарнизона 12–14 марта 1919 года

2026-09-05T11:44:25.316Z

Брянский гарнизон накануне восстания

К 21 января 1919 года Брянский красноармейский гарнизон включал 3-ю бригаду 4-й стрелковой дивизии (34-й и 35-й запасные стрелковые полки), 3-й запасный батальон, 4-й мортирный и 4-й тяжёлый («гаубичный») артиллерийские дивизионы, караульный батальон и конвойную команду. Общая численность оценивается в пять тысяч штыков (встречающаяся в поздней советской литературе цифра в 25 тысяч человек документально не подтверждается и, по всей видимости, является преувеличением). Стрелковая бригада и 3-й запасный батальон размещались в Льговском посёлке (ныне Фокинский район Брянска) при станции Брянск Московско-Киево-Воронежской железной дороги, в четырёх верстах от города, за рекой Десной, через которую были переброшены деревянный Чёрный мост и понтонный «живой» мост. Артиллеристы квартировали в казармах на Трубчевской улице (ныне Красноармейская) в самом Брянске.

Сборный отряд Советской охраны Брянского уезда, 1918 г.

Ключевой особенностью командной структуры Брянского гарнизона было фактическое главенство политических комиссаров над строевыми командирами; при этом сами комиссары административно подчинялись не военному ведомству, а Народному комиссариату внутренних дел. Военным комиссаром 3-й бригады («военкомбриг-3», как он сам себя именовал в документах) был 25-летний Александр Иванович Жилин (1894–1919).

Жилин, мещанин по происхождению, уроженец Гомеля, с 11 лет участвовавший в революционном движении, к 1917 году служил в 1-м запасном пулемётном полку в Ораниенбауме - крупнейшей учебной части численностью около 19,5 тысяч человек. Именно Жилин стал одним из инициаторов вооружённого мятежа этого полка в дни Февральской революции (27–28 февраля 1917 г.), позже вступил в большевистскую фракцию и возглавил партийную ячейку полка, снабжал оружием боевиков партии эсеров, участвовал в вооружённой попытке государственного переворота 3–4 июля 1917 года и был за это арестован; освобождён самовольно в дни выступления Корнилова. Собственное политическое кредо Жилин формулировал в апреле 1917 года предельно откровенно: «Наши постановления должны приниматься беспрекословно. Надо требовать, чтобы наш контроль был везде».

Иными словами, к моменту назначения военным комиссаром 3-й бригады в ноябре 1918 года Жилин представлял собой человека, чья политическая карьера была построена на систематическом разрушении воинской дисциплины и субординации в 1917 году, - и именно этому человеку было поручено восстанавливать дисциплину в частях, где повторялись те же процессы, только теперь направленные против него самого.

Кадровый костяк 3-й бригады был переброшен на Восточный фронт против армии А.В. Колчака в январе 1919 года (34-й полк выступил «добровольно», с торжественным вручением знамени 17 января), а освободившиеся места заполнило пополнение по мобилизации. Характер этого пополнения местная большевистская печать впоследствии описывала уклончиво: «...были заменены присланными мобилизованными по последним призывам солдатами, среди которых был большой процент дезертиров, а также и из бывшей "армии" Ремнёва, так хорошо знакомой жителям гор[ода] Брянска».

Бойцы пулемётной роты, сформированной в Брянске из комсомольцев Арсенала и Льговского посёлка, 1919 г.

Речь идёт о разгромленной ещё в апреле 1918 года 2-й революционной («Особой») армии под командованием А.И. Ремнёва - воинском формировании, за короткую историю которого закрепилась устойчивая репутация неуправляемого и склонного к насилию над мирным населением. Показательным примером человеческого материала, унаследованного от подобных формирований, служит биография красноармейца 3-й роты 34-го полка Захара Васильевича Нахаёва, 28-летнего безземельного крестьянина из-под Стародуба. Согласно ответу Стародубской уездной ЧК на запрос следствия, «многие из членов семьи Нахаёвых занимались разными тёмными делами, ...брат был расстрелян за грабёж и сам он по профессии до службы и на службе вор и грабитель, о чём говорят буквально все свидетели». Нахаёв служил в 2-м Советском партизанском Таращанском полку - формировании, выросшем из украинских повстанческих отрядов и прославившемся многочисленными грабежами и погромами на протяжении 1918–1920 годов; уже после подавления Брянского восстания тот же полк отметился масштабным погромом в местечке Корсунь Каневского уезда (11–19 мая 1920 г.), жертвами которого стали около 500 еврейских семей. Мобилизованный в Красную армию повторно в феврале 1919 года, Нахаёв был направлен в 34-й полк буквально накануне восстания.

Рядом с такими людьми, как Нахаёв, служили и откровенные уголовники иного профиля - например, неграмотный красноармеец 35-го полка Василий Максимович Алексейцев, ранее судимый за кражу и от которого «отказался родной отец», - но одновременно и совсем молодые, политически индифферентные крестьянские парни, мобилизованные буквально накануне мятежа и даже не успевшие получить обмундирование. Именно это сочетание - небольшая, но активная прослойка людей с опытом организованного насилия и грабежа, наложенная на массу голодных, плохо одетых и не понимающих цели своей службы вчерашних крестьян, - определило характер событий 12–14 марта: не идеологически мотивированное восстание, а взрывное соединение экономического отчаяния большинства с готовностью меньшинства использовать хаос в личных целях.

Экономический фон

Введённая декретом от 14 мая 1918 года «продовольственная диктатура» на практике означала для Брянска изъятие продовольствия у крестьян по символическим ценам и запрет частной торговли, за нарушение которого местные комитеты бедноты могли по своему усмотрению квалифицировать крестьянина как «спекулянта». Последствия не заставили себя ждать: уже 13 июля 1918 года в Бежице состоялся «голодный митинг», в ходе которого в адрес большевистского оратора кричали «Убить его, убить!».

К зиме 1918–1919 годов положение красноармейцев брянского гарнизона стало предметом обсуждения на самом высоком уровне: 17 февраля 1919 года вопрос «о продовольственном кризисе в Брянском районе» специально рассматривался на заседании Совета обороны под председательством В.И. Ленина. Хлебный паёк был сокращён до полуфунта (около 200 г) в день, обострилась проблема снабжения обмундированием, среди красноармейцев распространялся сыпной тиф. Секретный доклад председателя Орловской окружной военной инспекции от 26 декабря 1918 года прямо указывал на насилие чекистов над красноармейцами гарнизона и на резкий контраст между условиями жизни рядовых бойцов и снабжаемых «в первую голову» тыловых работников.

Комсомольцы-пулемётчики Льговской организации РКСМ при ст. Брянск М.К.В. ж.д., 1919г.

21 января 1919 года брянский уездный отдел управления (возглавляемый М.М. Кульковым, впоследствии расстрелянным в 1939 г.) издал постановление, временно воспрещавшее выезд граждан из города и уезда без специального разрешения — тем самым был перекрыт канал получения продовольствия через прямой обмен с деревней.

Первым сигналом надвигающегося кризиса стало восстание заградительного отряда на станции Навля 14 февраля 1919 года - за месяц до основных событий. Начальник отряда Шатохин телеграфировал: «[В] Отряде восстание[.] Срочно вышлите для улаживания конфликта члена коллегии... Есть жертвы, раненные помощники мои, Иванов арестован». Для подавления был направлен карательный отряд под руководством председателя брянской ЧК Г.К. Крапивницкого. Характерно, что этот эпизод, при всей его серьёзности, не привёл к пересмотру продовольственной политики и не насторожил в достаточной степени местное руководство.

Панков Семен Гаврилович, член Брянского Совета в 1917 г., комиссар 34 полка в Брянске в 1918 г.

9 марта 1919 года губернский военный комиссар по прямому проводу сообщил в Брянск о недавних «крупных беспорядках» в Орле, предостерегая от проникновения в Брянский гарнизон «лево-эсеровской кулацкой пропаганды». В тот же день на совещании командного состава гарнизона комиссары констатировали «усиленное брожение» на почве отсутствия довольствия, но военный комиссар лишь ответил, что «центр знает об этом» — совещание не привело ни к каким практическим мерам. Более того, именно 9–11 марта 1919 года гарнизон принял крупное пополнение, включавшее, по данным газеты, около 800 дезертиров — то есть контингент, заведомо враждебный самой идее военной службы, был влит в войска буквально накануне взрыва.

Хроника восстания

Во вторник, 11 марта 1919 года, в гарнизоне отмечали вторую годовщину Февральской революции. Вечером этого дня комиссар Жилин выступил в 34-м и 35-м полках с лекцией «Годовщина русской революции» - по всей видимости, рассказав красноармейцам о собственном участии в мятеже 1-го пулемётного полка в 1917 году. Для аудитории, находившейся в состоянии крайнего раздражения из-за перебоев с довольствием, подобный рассказ прозвучал скорее инструкцией к действию, чем историческим экскурсом: во время лекции звучали выкрики «Дай хлеба, сапог!», а после её окончания Жилина «засыпали потоками вопросов», включая прямой вопрос о том, «почему большевики всё имеют, а у крестьян отбирают последний хлеб». Просьбу красноармейцев провести митинг комиссар отклонил, однако из зала уже звучали призывы собраться на следующий день к штабу 35-го полка.

Утром 12 марта командир маршевой роты 3-го запасного батальона Дятлов, направляясь на станцию, разоружил встреченного офицера бомбомётной команды - за что вскоре сам был разоружён красноармейцем Лаврентием Валерьевым. Около 14 часов на площади у колодца между бараками 34-го и 35-го полков начал стихийно собираться митинг, быстро выросший до нескольких сотен человек. Требования, зафиксированные в позднейших допросах и газетных отчётах, распадались на несколько категорий: экономические (хлеб, обмундирование, «улучшить положение семейств солдат»), институциональные (организация ротных комитетов - прямая аналогия с «Приказом №1» 1917 года), политические («перечистить советы», отменить хлебную монополию и заградительные отряды, распустить чрезвычайные комиссии, переизбрать командный и комиссарский состав) и откровенно антисемитские («убрать евреев... из советских учреждений»). Попытка помощника командира 34-го полка успокоить толпу успеха не имела, как и попытка Игната Фокина лично уговорить красноармейцев верхом на лошади.

Группа административно-технического состава работников вагонного хозяйства депо Брянск-Льговский МКВ ж. д., 1919 г.

Митинг завершился разгромом оружейного, продовольственного и вещевого складов 34-го полка. По вечеру начались грабежи мирного населения Льговского посёлка; часть вооружённых красноармейцев отправилась «бить жидов». Восставшие выставили сторожевое охранение, организовали гарнизонный комитет; начальствующий состав, за единичными исключениями, отказался как поддержать, так и подавить восстание, заняв позицию нейтралитета. К вечеру к восставшим примкнули и части, расположенные непосредственно в Брянске, так что «у начальника гарнизона не осталось в руках ни одной части для противодействия восставшим».

Около часа ночи к станции Брянск-Льговский (Брянск-II) на бронепоезде прибыли «военкомбриг-3» Жилин и сопровождавший его штатский делегат для переговоров. Встреча началась перестрелкой между бронепоездом и красноармейцами. Высланного для переговоров делегата арестовал красноармеец Захар Нахаёв; вышедший из бронепоезда с револьвером Жилин обратился непосредственно к своему будущему убийце со словами, зафиксированными следственной комиссией практически дословно: «Ты старый солдат и я старый солдат, за что нам враждовать». По показаниям самого Нахаёва, данным уже после событий, дальнейшее развивалось так: Жилин потребовал освободить делегата, пригрозив стрельбой; Нахаёв ответил: «Стреляй»; Жилин выстрелил в воздух и скомандовал бронепоезду открыть пулемётный огонь; в ответ Нахаёв бросил в него гранату, вырвавшую комиссару бок. Жилин скончался на станции через десять минут. Нахаёв снял с ещё тёплого тела сапоги, брюки, гимнастёрку, часы и оружие.

Гибель Жилина стала переломным моментом: по свидетельству очевидца, соратника Фокина Г.П. Киреева, «для всех нас стало ясно, что время слов отошло; в ход пущено оружие».

Утром 13 марта оперативный штаб, спешно созданный президиумом уездного исполкома, констатировал, что агитация распространилась и на части, расположенные в самом городе, «которые сначала отказались от активного противодействия восставшим, после же частично приняли их сторону». Попытка председателя уездного совнаркома Г.Г. Панкова привести в боевую готовность артиллерийские дивизионы на Трубчевской улице обернулась их собственным митингом: артиллеристы объявили восставших «нашими товарищами», арестовали комиссара дивизиона Ф.Е. Смирнова и избрали новым командиром помощника командира батареи Фомина.

Иллюстрации к событиям мятежа из книги "Брянский большевик. Игнат Фокин", 1929 год.

Отчаяние брянского большевистского руководства, располагавшего лишь примерно 140 вооружёнными членами партии против пятитысячного гарнизона, ярко передано в воспоминаниях Г.П. Киреева: он и Фокин, ожидая утром 13 марта возможного захвата их штаба, шли на новое место с семифунтовой бомбой, которую Киреев вёз «для последней закуски» — то есть для взаимного самоуничтожения в случае пленения.

Не имея достаточных сил для силового противодействия, оперативный штаб избрал тактику затягивания переговоров: к восставшим направили представителя командного состава со специальным заданием «всячески противодействовать выступлению восставших на Брянск», а также делегацию рабочих Брянского Арсенала во главе с анархистом Николаем Бодровым, которая, по позднейшей оценке советских авторов, «много смягчила обострившийся кризис, приняв на себя роль посредника». На состоявшемся тогда же митинге железнодорожников резолюцию в поддержку восставших провёл бывший председатель Викжеля меньшевик Иван Калин, выступивший с развёрнутой политической программой («народная власть без коммунистов и комиссаров», свободная торговля).

Иллюстрации к событиям мятежа из книги "Брянский большевик. Игнат Фокин", 1929 год.

Параллельно с переговорами часть восставших, «вошедшая, видимо, во вкус во время погромов и грабежей в Льговском посёлке», сформировала «экспедиционный отряд» под командованием красного офицера Кондрашева и отправилась по железной дороге сначала на станцию Навля, где располагался поредевший после февральского мятежа 1-й заградительный отряд, а затем на станцию Комаричи, где квартировал 9-й реквизиционно-продовольственный отряд и проживало некоторое число еврейских семей.

На Навле помощника начальника заградотряда А.П. Курашова и делопроизводителя Н. Пирогова обнаружили спрятавшимися в подполе, жестоко избили прикладами и кушаками, дважды угрожали расстрелом, полностью раздели («оставили в одном ночном белье и босых») и в таком виде провели по посёлку до складов, которые к тому моменту были уже разграблены. В Комаричах, по многочисленным свидетельским показаниям, собранным дознавателями в конце марта 1919 года, восставшие действовали под лозунгами «бей жидов — режь коммунистов», «долой реквизиционные отряды, борьба с засильем комиссаров». Показания потерпевших фиксируют детальные описи изъятого имущества у местных еврейских жителей — Пивоваровой, Соколовой, Агроскина, Липкина, Малахова и други, что позволяет утверждать: погромная составляющая рейда носила не эпизодический, а систематический характер. Агент орловского центрозакупа Е.А. Перлин, ставший свидетелем событий, охарактеризовал происходящее без обиняков: «Это была, по моему мнению, просто банда, которая свои грабительские намерения прикрывала лозунгами».

К утру 14 марта в цейхгаузе 9-го продотряда, по данным ревизии, из прежних запасов оставалось «только 1 пуд 35 фунтов ржи, 7 пудов проса и жмыха». Никого из участников рейда при этом не убили — отряд покинул Комаричи, дав на прощание пулемётную очередь в воздух.

Можин Петр Семенович, военком I Брянского крепостного полка, 1919 г.

Ещё 13 марта в Брянск начали прибывать верные советской власти подкрепления: рота орловских курсантов, а затем сводная рота коммунистов Брянска, Бежицы и Мальцовского района, бежицкая караульная рота, орловская батарея, смоленский, курский и калужский отряды, батальон Унечского железнодорожного полка. Утром 14 марта, в 4 часа, около 700 верных большевикам красноармейцев с пулемётом окружили казармы артиллеристов на Трубчевской улице; после перестрелки, продолжавшейся с 9 до 16 часов, мятежные артиллеристы сложили оружие лишь к 18 часам. Десять из них арестовали, шестерых передали суду трибунала.

Части в Льговском посёлке к тому моменту фактически распались: значительная часть восставших разбежалась ещё раньше, вечером 13 марта отправившись, по одному из донесений, «в город... для празднования свержения коммунизма». Официальная советская версия впоследствии приписывала прекращение мятежа исключительно «пламенным речам» делегации Брянского Арсенала и личному подвигу Фокина - версия, породившая переименование Льговского посёлка в Фокинский. Нахаёв со своим небольшим отрядом принял последний бой на станции, после чего скрылся в направлении Унечи, признаваясь спутникам в намерении вернуться в Таращанский полк и «там поднять восстание против советов, коммунистов и евреев».

Газета «Известия Брянского уездного исполкома советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов» № 57 от 16.03. 1919 г.

Отдельным, до конца не проясненным эпилогом стало убийство прибывшего уже после подавления мятежа с воинским эшелоном из Москвы командира батальона Брандта, застреленного в спину неизвестными в Брянске в ночь после совещания в губкоме - преступление, так и оставшееся нераскрытым.

Социальный состав восставших и характер их требований

Анализ следственных материалов позволяет выделить в составе восставших минимум две пересекающиеся группы. Первая - относительно немногочисленная, но крайне активная прослойка людей с опытом организованного насилия: Нахаёв и Алексейцев с их уголовным прошлым, ветераны Таращанского и родственных ему украинских «повстанческих» формирований, чья мотивация была ближе к грабежу и сведению счётов, чем к политическому протесту. Вторая, значительно более многочисленная группа - вчерашние крестьяне, мобилизованные буквально накануне восстания, чья единственная претензия сводилась к вопросам хлеба и обмундирования; характерно, что на допросах эти люди, как правило, не могли назвать никаких «политических» причин своего участия, кроме бытовых.

Показательна при этом внутренняя противоречивость самого списка требований. Пункт об организации ротных комитетов прямо восходит к традиции «Приказа №1» Петроградского совета 1917 года и демонстрирует, что модели солдатского самоуправления, выработанные в ходе революции, были усвоены достаточно глубоко, чтобы автоматически воспроизводиться в кризисной ситуации спустя два года. Требование «перечистки советов» принципиально отличается от лозунга ликвидации советской власти как таковой: восставшие апеллировали к легитимности советской формы правления, оспаривая лишь конкретный персональный и партийный состав органов власти. Одновременно с этим антисемитские и «черносотенные» по происхождению лозунги («бей жидов») свободно сочетались с требованиями отмены хлебной монополии — сочетание, которое современники (в частности, автор нейтральной по позиции заметки в «Известиях») пытались объяснить через тезис о манипуляции «тёмными массами» со стороны неких «идейных руководителей», однако установить личность этих руководителей следствию не удалось.

Собственная характеристика происходящего, данная делегацией рабочих Брянского Арсенала 15 марта 1919 года при участии Николая Бодрова, представляется наиболее взвешенной современной оценкой: восстание было названо «случайным», вызванным «невозможным экономическим положением», при этом делегация потребовала не применять к арестованным красноармейцам расстрелов и насилия — позиция, примечательно расходящаяся как с официальной версией о «белогвардейской агитации», так и с последующей ленинской интерпретацией о меньшевистском заговоре.

Следствие и репрессии

Расследование было возложено на особую комиссию из представителей уездного исполкома, укома партии, военного отдела, губернского отдела юстиции и ВЧК - примечательно, что в её состав не вошли ни делегаты брянских рабочих, ни представитель самой Брянской ЧК. Между следственными органами обозначился конфликт: агент ВЧК Жуков, ссылаясь на «большое участие... меньшевиков и эсеров и черносотенных организаций», предложил распустить комиссию и заменить её тройкой с правом немедленной расправы; 18 марта местные коммунисты настаивали, что комиссия должна лишь провести расследование, а решение — приниматься центром, однако уже 31 марта уком постановил «приговоры приводить в исполнение» собственной властью.

Рыманов Михаил Григорьевич, заместитель председателя Брянской губернской чрезвычайной комиссии ВЧК, 1920 г.

Особую проблему представляет разброс данных о масштабе репрессий, зависящий от того, кто и когда их приводил. Историк В. Бровкин, ссылаясь на эмигрантскую газету «Воля России», указывает 152 арестованных рабочих Брянского завода, отправленных в московскую Бутырскую тюрьму. Председатель Брянской ЧК Н.П. Крумин в «Брянском рабочем» называл 580 арестованных, из которых 52 «зачинщика» были переданы трибуналу, а остальные отпущены. Корреспондент бежицких «Известий», писавший по горячим следам уже 20 марта, оценивал число жертв «не более 8–10 человек вместе с обывателями». Губернский военный комиссар Рыжов в своём докладе называет 7 жертв, до 300 арестованных (большинство отпущены) и 40 переданных суду трибунала, из которых большинство были оправданы, часть отправлена на фронт, а шестеро главных зачинщиков, включая офицеров, - в Орловскую губчека.

9 мая 1919 года следственная комиссия при Брянском ревтрибунале, руководствуясь амнистией ВЦИК от 25 апреля 1919 года, прекратила дела в отношении 29 участников восстания, амнистировав, в частности, мятежных артиллеристов. Из общего производства были выделены лишь три дела: Захара Нахаёва (убийство Жилина), Василия Алексейцева (грабежи) и группы Королёва, Костюченко, Дятлова и Еремичева (руководство восстанием). Дело последней группы было приостановлено ввиду того, что все четверо скрылись и так и не были обнаружены. Алексейцев, несмотря на прямые и подробные свидетельские показания о систематическом мародёрстве, был арестован лишь 6 мая, а 28 июня освобождён по той же амнистии. Единственным, кто фактически понёс наказание, оказался Нахаёв: 10 июля 1919 года Брянский революционный трибунал приговорил его к расстрелу, кассационные жалобы были отклонены как первой инстанцией, так и кассационным отделом ВЦИК (19 ноября 1919 г.), однако привести приговор в исполнение большевикам не довелось - 26 декабря 1919 года Нахаёв скончался в тюремной больнице от осложнений после тифа.

Приезд представителей ВЧК в Брянск во главе с Визнером.

Восстание оказалось не изолированным эпизодом, а спровоцировало цепь производных выступлений: разгром «железнодорожным десантом» заградительного отряда на Навле дал толчок крестьянскому восстанию 13–15 марта в Литовенской волости Севского уезда, а 23 марта 1919 года начальник Курской губернской ЧК сообщал о восстании на почве продовольственной реквизиции в Михайловской волости Дмитриевского уезда, где действовали дезертиры. Кроме того, часть бежавших из Брянска мятежников безуспешно пыталась поднять восстание в Карачевском гарнизоне.

Политическая интерпретация: проблема «меньшевистского следа»

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о политической ответственности за восстание, поднятый на самом высоком уровне советского руководства. 19 марта 1919 года, выступая на VIII съезде РКП(б), В.И. Ленин заявил: «У нас имеются данные о том, что в восстаниях, которые происходили в некоторых местах, ясно виден общий план, и этот план ясно связан с военным планом белогвардейцев... Эти восстания показывают нам яснее ясного, что левые эсеры и часть меньшевиков — в Брянске над восстанием работали меньшевики — играют роль прямых агентов белогвардейцев».

Документальная база этого утверждения представляется крайне слабой. Более того, имеющиеся источники прямо ему противоречат. Уже 20 марта 1919 года — то есть за день до выступления Ленина — исполком Брянского Совета принял резолюцию в защиту обысканных ЧК местных меньшевиков, констатировав «расхождение местных членов РСДРП с центральным комитетом меньшевиков» и их «добросовестное отношение к делу»; названные поимённо меньшевики Самсонов, Анастасин, Губин и Борисов были приглашены вернуться на свои должности. Видный меньшевик В.Г. Громан впоследствии ссылался именно на этот документ в письме самому Ленину: «В Брянске комитет коммунистической партии удостоверил, что меньшевики не только не принимали участие в восстании, но целый ряд из них активно боролись с ним». 2 апреля 1919 года председатель Брянской ЧК на заседании укома сообщил о телеграмме из центра с требованием взять заложников из меньшевиков, эсеров и «буржуазии» — и местные коммунисты отказались выполнять эту директиву, мотивируя отказ тем, что обыски ничего не дали, а меньшевики пользуются полным доверием на своих должностях в советских учреждениях.

Брянская делегация на VIII съезде Советов, 1920 г.

Единственным подкреплением тезиса о «меньшевистском следе», обнаруживаемым в источниках, служат два косвенных эпизода: во-первых, участие меньшевика Ивана Калина в мятежном митинге железнодорожников 13 марта (где он, впрочем, выступал не как организатор восстания, а как оратор, поддержавший уже сформулированные требования красноармейцев); во-вторых, обвинение, брошенное 12 марта комиссаром 4-го тяжёлого дивизиона Ф.Е. Смирновым в адрес лидера мятежных артиллеристов Фомина — «это дело левоэсеровских банд», на что Фомин, по показаниям самого Смирнова, будто бы «восхвалял... меньшевиков и левых эсеров». Оба эпизода документируют присутствие отдельных лиц с меньшевистскими или левоэсеровскими симпатиями среди восставших, но никак не подтверждают тезис об организованном партийном руководстве восстанием «сверху» — тем более что сам Иван Калин, судя по контексту, оказался в положении оратора уже сложившегося стихийного протеста, а не его инициатора.

Особенно красноречив в этом отношении зафиксированный мемуаристкой эпизод: на самом съезде, где прозвучало обвинение, среди делегатов находился лидер брянских большевиков Игнат Фокин с супругой - человек, лучше кого бы то ни было осведомлённый о реальном ходе событий в собственном городе. На вопрос жены, почему он не возражает вождю партии, Фокин ответил: «Зачем?... Разве больше Ленина скажешь?».

Современные исследователи сходятся в том, что тезис о «меньшевистском заговоре» представлял собой не результат добросовестного расследования, а функциональный элемент более широкой пропагандистской кампании весны 1919 года, целью которой было связать локальные восстания «единым планом» контрреволюции и оправдать усиление репрессий против легальной социалистической оппозиции в масштабах всей страны.

Заключение

Восстание Брянского гарнизона 12–14 марта 1919 года представляет собой показательный случай так называемой «крестьянской войны» первых лет советской власти в её специфически военной, гарнизонной разновидности. Комплекс факторов, приведших к взрыву, - продовольственная диктатура и вызванный ею голод, институциональная слабость и личная несостоятельность значительной части комиссарского корпуса (иллюстрируемая случаем Жилина), приток в гарнизон дезертиров и ветеранов формирований с устойчивой репутацией насилия над мирным населением (Ремнёвская армия, Таращанский полк), а также организационная инерция революционных практик 1917 года (ротные комитеты) - сложился в ситуацию, где для перехода от стихийного недовольства к вооружённому выступлению оказалось достаточно одного случайного триггера - неудачной попытки переговоров, обернувшейся гибелью комиссара Жилина.

Требования восставших, при всей их внутренней противоречивости (сочетание социально-экономических претензий с антисемитскими лозунгами и с формально-легитимистской апелляцией к «советам» как таковым, но без коммунистов), не позволяют охарактеризовать событие как организованный контрреволюционный заговор - вопреки как современной ему официальной пропаганде («белогвардейская агитация», а затем «меньшевистский след»), так и, отчасти, более поздней советской историографии. Значительно точнее описывает произошедшее оценка самих современников из числа брянских рабочих: «случайное» восстание, вызванное «невозможным экономическим положением».

Мой телеграм-канал "Мир на штыках"

Забытый триумф: Парад Победы союзников в Берлине 7 сентября 1945 года

2026-09-04T16:41:56.106Z

24 июня 1945 года на Красной площади в Москве прошёл главный Парад Победы Великой Отечественной войны, в котором приняли участие более 30 тысяч советских военнослужащих, а к подножию Мавзолея были брошены трофейные знамёна разгромленных немецких частей.

Спустя почти месяц, 21 июля 1945 года, в самом Берлине состоялся отдельный парад британских войск: около 10 тысяч военнослужащих британской армии, включая бронетехнику, артиллерию и автотранспорт, прошли по Шарлоттенбургскому шоссе, а принимали его премьер-министр Уинстон Черчилль, сменивший его на этом посту Клемент Эттли и фельдмаршал Бернард Монтгомери.

Берлинский парад Победы. На трибуне генерал армии США Д. С. Паттон, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, генерал-майор армии Великобритании Б. Х. Робертсон, генерал армии Французской Республики Мари-Пьер Кёниг

Идея провести именно совместный, четырёхсторонний парад возникла у Г.К.Жукова, командовавшего к тому моменту Группой советских оккупационных войск в Германии, после капитуляции Японии 2 сентября 1945 года, формально завершившей Вторую мировую войну. По советской версии событий, изложенной самим Жуковым в мемуарах «Воспоминания и размышления», маршал обратился с этим предложением к Сталину и получил его одобрение; согласие дали и представители трёх западных держав. Датой было выбрано 7 сентября: организаторам потребовалось всего пять дней на подготовку после капитуляции Японии.

Местом для парада в Берлине выбрали участок между Колонной Победы (Зигессойле) и Бранденбургскими воротами, в непосредственной близости от Рейхстага, штурм которого в первых числах мая 1945 года стоил жизни тысячам советских солдат. Выбор локации оказался несколько ироничным: именно здесь Адольф Гитлер принимал свой триумфальный парад после капитуляции Франции в июле 1940 года. Интересно так же, что хотя инициатива парада исходила от советской стороны, место его проведения находилось не в советском, а в британском секторе оккупированного Берлина, поэтому и церемониальное командование прохождением войск было возложено на британского военного коменданта города.

Сводный полк 248-й стрелковой дивизии перед началом торжественного прохождения на Параде Победы 7 сентября 1945 года

Первоначально предполагалось, что на трибуне будут стоять главнокомандующие всех четырёх армий: от СССР Жуков, уже принимавший московский парад, от США генерал Дуайт Эйзенхауэр, от Великобритании фельдмаршал Бернард Монтгомери и от Франции начальник главного штаба национальной обороны генерал Жан де Латр де Тассиньи. Однако за несколько дней до намеченной даты все трое западных военачальников один за другим отказались от личного участия, сославшись на занятость, и объявили, что вместо себя пришлют доверенных представителей. По свидетельству ряда историков, среди высказываемых впоследствии версий фигурирует и такая: Эйзенхауэр в те дни предпочёл отдых на юге Франции, а Монтгомери попросту не счёл нужным приехать.

Обескураженный этим демаршем Жуков, как он сам описывает в мемуарах, позвонил в Москву с вопросом, стоит ли вообще в таких условиях проводить церемонию. Сталин, по свидетельству маршала, ответил что западные союзники пытаются таким образом принизить значение победного парада в Берлине, и порекомендовал не обращать внимания на их демарш, самому принять парад, поскольку у советской стороны на это больше оснований, чем у кого-либо другого. Парад состоялся в намеченный срок.

Сводная колонна британских пехотинцев из состава 131-й пехотной бригады проходит маршем во время берлинского Парада Победы

В итоге на трибуне у Бранденбургских ворот собрались: от Соединённого Королевства генерал-майор Брайан Робертсон, заместитель командующего британскими оккупационными войсками в Германии (человека, которого Монтгомери считал лучшим начальником тыла в британской армии); от США генерал Джордж Паттон, на тот момент военный губернатор Баварии и командующий 3-й американской армией; от Франции генерал Мари-Пьер Кёниг, главнокомандующий французской зоной оккупации в Германии и на Рейне, ветеран «Свободной Франции», участвовавший в кампаниях в Норвегии и Северной Африке и позднее возглавлявший объединённые силы французского Сопротивления. Непосредственно командование прохождением войск осуществлял британский генерал-майор Эрик Пейтерус Нарес, кавалер Военного креста ещё за Первую мировую войну, назначенный вторым комендантом британского сектора Берлина буквально за неделю до парада, 30 августа 1945 года. Почётный залп в завершение церемонии дали орудия 3-го полка британской Королевской конной артиллерии.

Трибуна для почетных гостей берлинского Парада Победы 7 сентября 1945 года

Ранним утром 7 сентября в разорённом бомбёжками Тиргартене царило необычное оживление: офицеры придирчиво осматривали строй, поправляя складки на обмундировании и съехавшие каски, а по краям шоссе уже собирались любопытствующие берлинцы, разглядывавшие готовую к маршу технику. Ровно в 11 часов маршал Жуков в открытом автомобиле американского производства Packard Twelve объехал построенные для парада войска, приветствуя их взмахом руки у козырька фуражки. Через четверть часа машина остановилась у небольшой трибуны, сооружённой накануне между Колонной Победы и Бранденбургскими воротами, где уже заняли места делегация американского конгресса и другие почётные гости, а также представители западных держав.

Жуков, облачённый в парадный мундир примерно с тремя десятками орденов и медалей, произнёс речь, обращённую к «боевым друзьям, соратникам по оружию, солдатам, офицерам и генералам оккупационных войск США, Советского Союза, Соединённого Королевства и Французской Республики». Он отметил, что спустя четыре месяца после безоговорочной капитуляции Германии свои обязательства перед миром выполнила и Япония, и что тем самым завершилась Вторая мировая война: отныне, по его словам, человечество избавилось от угрозы немецкого нашествия на западе и японского разбоя на востоке. Речь маршала синхронно переводилась на английский и французский языки. Вслед за Жуковым с краткими обращениями выступили представители западных союзников.

Маршал Советского Союза Георгий Жуков и американский генерал Джордж Паттон на трибуне во время парада союзных войск в Берлине 7 сентября 1945 года

Около 11:30 генерал Нарес подал команду к началу движения войск. Парадные расчёты насчитывали, по общему для большинства источников подсчёту, порядка пяти тысяч человек: две тысячи от Советского Союза и по тысяче от каждой из трёх западных держав. Это заметно меньше показателей июльского британского парада, что объясняется ограничениями, которые установила советская сторона как принимающая и организующая парад: предельная численность контингентов и предельное количество единиц техники, допущенной к участию. За церемонией с тротуаров наблюдало порядка 20 тысяч жителей Берлина.

Открывать шествие выпала честь советским войскам. Сводную колонну в две тысячи человек выставила 248-я стрелковая дивизия, входившая в состав 9-го стрелкового корпуса 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта, того самого соединения, которое весной 1945 года участвовало в штурме Рейхсканцелярии и других правительственных кварталов германской столицы. Возглавлял колонну командир 902-го стрелкового полка этой дивизии, Герой Советского Союза подполковник Георгий Ленёв, который двумя с половиной месяцами ранее в составе сводного полка 1-го Белорусского фронта уже маршировал по Красной площади на московском Параде Победы.

Маршал Жуков принимает парад Победы в Берлине

Вслед за советской колонной прошли французские, британские и американские подразделения. Французскую пехоту представляла 2-я пехотная дивизия, на тот момент гарнизонное соединение в Берлине, сформированное как смешанная часть из колониальных и горнострелковых подразделений: в её рядах на параде прошли зуавы, набиравшиеся из берберского населения Северной Африки, и альпийские стрелки, участвовавшие в освобождении Франции. Британию представляла 131-я пехотная бригада, прошедшая долгий боевой путь от Дюнкерка в 1940 году через Северную Африку в составе 8-й армии Монтгомери и итальянскую кампанию до высадки в Нормандии и наступления через Северо-Западную Европу; в её состав входили, в частности, 1/5-й полк Королевских Суррейских стрелков, 2-й Девонширский полк и 9-й батальон Дарем-Лайт-Инфантри. Соединённые Штаты представляла прославленная 82-я воздушно-десантная дивизия, «Всеамериканцы», прошедшая от высадки на Сицилии в 1943 году через Нормандию, воздушный десант в Нидерландах в рамках операции «Маркет Гарден» и бои в Арденнах зимой 1944–1945 годов; после победы дивизия несла оккупационную службу в американском секторе Берлина.

Парад Победы союзных войск 7 сентября 1945 года. Маршал Георгий Константинович Жуков объезжает войска.

Порядок построения техники отличался от пехотного: колонну открывали западные союзники, а замыкали её советские машины. Британскую бронетехнику выставила 7-я танковая дивизия, прославленные «Крысы пустыни», воевавшие против корпуса Роммеля в Северной Африке, а затем в Италии и Северо-Западной Европе; на парад она вывела около двух десятков средних крейсерских танков A-34 «Комета» и порядка тридцати лёгких бронеавтомобилей «Даймлер» Mk II. Французскую бронетехнику представляла 1-я бронетанковая дивизия, сформированная в 1943 году в Северной Африке и прошедшая с боями через Прованс, Вогезы и Эльзас до форсирования Рейна. От США в парадной колонне двигалась 16-я механизированная кавалерийская группа, вступившая в войну лишь в марте 1945 года и успевшая пройти с боями через Мозель и Рейн; на парад она вывела 16 лёгких бронеавтомобилей M8 «Грейхаунд», а также лёгкие танки M24 «Чаффи».

Парад Победы союзных войск 7 сентября 1945 года. Колонна из 24-х английских средних крейсерских танков А-34 «Комета» из 7-й британской танковой дивизии проходит по площади Большой Звезды в берлинском парке Тиргартен.

Наибольший интерес, как современников, так и позднейших историков военной техники, вызвало появление в хвосте колонны 52 советских тяжёлых танков ИС-3 2-й гвардейской танковой армии, выставленных сводным подразделением на базе 71-го гвардейского тяжёлого танкового полка. Эти машины были специально переброшены в Берлин ради участия в параде и стали их первой публичной демонстрацией вообще: ИС-3 был принят на вооружение лишь 29 марта 1945 года, до конца войны успели выпустить менее тридцати машин, и повоевать он фактически не успел. Тем не менее, для показа на публике танки выбрали не случайно: несмотря на известные на тот момент конструктивные и производственные проблемы новой машины, ни одна из пятидесяти двух показанных в Берлине не вышла из строя.

Колонна из 16-ти американских легких бронеавтомобилей М8 «Грейхаунд» из состава 16-й мотомеханизированной кавалерийской группы проходит по Шарлоттенбургскому шоссе (ныне улица 17 июня) в берлинском парке Тиргартен.

Головную машину советской танковой колонны вёл бывший тракторист из Чувашии гвардии старшина Константин Маслов, участвовавший в форсировании Десны и Одера и уличных боях в Берлине. Второй танк вёл бывший крестьянин из Башкирии лейтенант Илья Григорьев, воевавший под Сталинградом, на Курской дуге и на подступах к Берлину. Третьим танком командовал бывший сельский учитель из Тамбовской области гвардии старший лейтенант Иван Черенков, освобождавший Белоруссию и Польшу и участвовавший в окружении Берлина.

Внешний облик ИС-3, с характерным клиновидным «щучьим носом» верхнего лобового листа и полусферической, напоминающей перевёрнутую чашу литой башней, произвёл на западных наблюдателей сильное впечатление: машина выглядела как явившаяся из будущего и стала настоящим потрясением для союзников, ранее не видевших ничего подобного в советском арсенале. Именно этот берлинский показ принято считать точкой отсчёта своеобразной послевоенной гонки тяжёлых танков: сам облик ИС-3 впоследствии повлиял на конструкцию ряда западных машин, включая шведский «Кранвагн» и французскую линейку AMX-50, использовавших схожую форму лобовой брони, а стремление найти ответ на новую советскую машину подтолкнуло США и Великобританию к собственным программам тяжёлых танков, воплотившимся в M103 и «Конкероре», а также к разработке 105-миллиметровой танковой пушки L7. ИС-3 оставался для западных военных своего рода эталоном современного танка на протяжении примерно семи лет после войны.

Колонна из 52 советских тяжелых танков ИС-3 из состава 2-й гвардейской танковой армии проходит по Шарлоттенбургскому шоссе.

Уже современникам было ясно, что совместный смотр в Берлине оказался куда менее заметным событием, чем московский или даже британский парады. На Западе он освещался считанными изданиями, и в последующие десятилетия почти не упоминался в популярной историографии холодной войны, за исключением беглых ссылок в отдельных монографиях. Историки связывают такое умалчивание с тем, что уже в сентябре 1945 года в отношениях между вчерашними союзниками отчётливо проступали первые признаки будущего идеологического противостояния: отказ Эйзенхауэра, Монтгомери и де Латра де Тассиньи от личного участия в церемонии интерпретировался советской стороной именно как демонстративный жест охлаждения, а не просто как следствие занятости названных военачальников.

Парад Победы союзных войск 7 сентября 1945 года. Советские военнослужащие на зрительской трибуне.

Не менее показательна судьба этого сюжета в советском кинодокументалистике. Хотя советская съёмочная группа отсняла в Берлине порядка получаса киноматериала, в прокат этот сюжет вышел лишь один раз, в виде трёхминутного сюжета кинохроники без какого-либо дикторского комментария, под патетическую маршевую музыку. После этого о параде на протяжении десятилетий фактически не вспоминали: для Сталина само событие едва ли являлось поводом для гордости, поскольку отсутствие на трибуне верховных главнокомандующих трёх западных держав слишком явно свидетельствовало о трещине в союзнических отношениях. Заметный интерес к этому эпизоду в российском медиапространстве появился лишь в 2004 году, когда телеканал НТВ выпустил документальный фильм под названием «Забытый парад» продолжительностью около 40 минут; вслед за этим о параде вновь заговорили некоторые печатные издания, однако для большинства россиян само событие по сей день остаётся малоизвестным.

Мой телеграм-канал - "Мир на штыках"

Не только Гляйвиц. Как Третий рейх готовил почву для войны с Польшей.

2026-08-27T12:19:58.082Z

Сёстры Гляйвица: Хохлинден и Пичен

Ещё 8 августа 1939 года в берлинской штаб-квартире СД прошло совещание, в котором приняли участие оберштурмбаннфюрер СС Отто Хельвиг, оберфюрер СС доктор Отто Раш, оберфюрер СС доктор Герберт Мельхорн и штандартенфюрер СС доктор Ганс Труммлер, комендант пограничной полицейской школы в Претче. Именно эта четвёрка распределила между собой ответственность за три параллельные акции: собственно Гляйвиц достался Науйоксу, нападение на лесничество в Пичене (нынешней Бычине под Кличборком) поручили Отто Рашу, а операцию против немецкой таможни в Хохлиндене (нынешние Стодолы, район Рыбника) курировал лично Мельхорн, тогда как непосредственно на месте отрядом, получившим внутреннее кодовое имя «Эббингхауз», командовал Труммлер.

История Хохлиндена примечательна тем, что немцам пришлось разыгрывать её дважды. Изначально вторжение в Польшу было назначено на раннее утро 26 августа, и в ночь на эту дату отряд Труммлера, переодетый в польскую военную форму, действительно атаковал немецкий таможенный пост. Беда была в том, что вечером 25 августа Гитлер внезапно отменил приказ, узнав о подписании англо-польского договора о взаимопомощи и получив от Муссолини сигнал, что Италия не готова к немедленной войне, а связной, которому предстояло сообщить об отмене операции, добрался до отряда лишь тогда, когда тот уже углубился примерно на двести метров на польскую территорию. Отменить нападение не удалось, и по документам ответственность за этот конфуз впоследствии возложили на Мельхорна. Самое поразительное заключается в том, что происходит дальше: когда Гитлер назначил новую дату на 31 августа, Гиммлер, уже прекрасно осведомлённый о недельной давности провале, отдал приказ повторить ту же самую инсценировку заново. На этот раз число участников сократили примерно втрое, до шестидесяти человек, поскольку в прошлый раз из-за столпотворения участники банально мешали друг другу. Десятью чёрными лимузинами марки «мерседес» снова привезли на место так называемые «консервы», одурманенных инъекцией узников лагеря Заксенхаузен, которых предстояло убить прямо на месте для убедительности версии о польском нападении. Шестерых из них действительно застрелили, а лица прикладами винтовок обезобразили до неузнаваемости, чтобы исключить последующую идентификацию. Часть тел одели в польскую форму, часть оставили в гражданской одежде. По данным местных краеведов, первые шесть жертв из концлагеря Заксенхаузен были тайно захоронены в лесу за Стодолами и до сих пор не идентифицированы.

Немецкие солдаты на границе Польши. 1 сентября 1939 года

Помимо переодетых в польскую форму эсэсовцев, разыгрывавших роль «нападающих», в районе Хохлиндена действовала и вторая группа: добровольцы из немецких «фрайкоров» (по всей видимости, из местных фольксдойче) в ночь с 24 на 25 августа реально перешли границу и атаковали польский таможенный пункт в Хвалэнцицах, а неподалёку, в Богунице, немецкие войска на несколько часов беспрепятственно вступили на территорию польского государства, воспользовавшись так называемой «зелёной границей». Здесь речь идёт уже не об инсценировке нападения поляков на Германию, а о самом настоящем, пусть и локальном, вторжении германских формирований на польскую землю за неделю до официального начала войны, вызванном исключительно накладкой в системе связи. Похожая картина повторилась и в самую последнюю ночь: с 31 августа на 1 сентября боевики немецких «фрайкоров» в Верхней и Тешинской Силезии предприняли попытку захватить и удержать до подхода частей вермахта ряд промышленных объектов, которыми Германия рассчитывала завладеть неповреждёнными.

История с лесничеством в Пичене, напротив, обошлась без единой жертвы, что не помешало немецкой пропаганде рассказать о ней прямо противоположное. Группу в штатской одежде возглавлял Отто Раш; его люди обстреляли одиноко стоявшую посреди леса лесную сторожку, при этом громко распевая песни, переговариваясь и стреляя, скорее для собственного удовольствия и в стены соседних немецких домов, чем по каким-либо реальным целям. В реальности в ходе акции никто не пострадал, и участники в тот же вечер отпраздновали успешное завершение операции выпивкой в местной корчме. Тем не менее, уже вечером в эфир ушло сообщение о куда более кровавой версии событий: якобы в результате «польского нападения на лесничество и его обитателей» погибли двое поляков, включая одного военнослужащего, и немецкий полицейский, а среди пятнадцати задержанных нападавших оказалось шестеро в военной форме. Для достоверности реквизита организаторы не поленились снабдить статистов даже фальшивыми польскими солдатскими книжками и билетами в польский кинотеатр, а всех участников обязали хранить абсолютное молчание под страхом смертной казни. От довоенной лесной сторожки в Кличборкском лесу сегодня не осталось и следа: здание сгорело после удара молнии уже в послевоенные десятилетия.

Оберфюрер СС Отто Раш

Перевал Яблунков

Если операции СД представляли собой чистую театральную постановку, то параллельно в предгорьях Карпат разворачивалась настоящая, хотя и столь же несвоевременная военная операция. Немецкая военная разведка, абвер, ещё с весны 1939 года сформировала секретное подразделение под нарочито скучным названием «800-я учебно-строительная рота особого назначения», ставшее прообразом знаменитого впоследствии полка специального назначения «Бранденбург». В ночь на 26 августа группа этого подразделения численностью, по разным подсчётам, от двадцати шести до семидесяти человек под командованием лейтенанта доктора Ганса Альбрехта Херцнера получила задачу захватить и удержать до подхода немецкой 7-й пехотной дивизии железнодорожную станцию Мосты и одноимённый туннель на Яблунковском перевале, важнейшую транспортную артерию, связывавшую Варшаву с Веной.

Херцнер не получил сообщения об отмене вторжения. Его отряд разделился на две группы, около двух часов ночи одна из них столкнулась с польской охраной туннеля, и в перестрелке погиб как минимум один польский пограничник. В 03:35 группа Херцнера захватила станцию и её персонал, однако сам туннель взять не удалось: подошедшая польская охрана перешла в контратаку. Не позднее 03:55 в штаб 8-й армии вермахта ушла первая официальная сводка Второй мировой войны, сообщавшая о взятии станции и неудаче с туннелем. Часть отряда Херцнера захватила паровоз и вместе с двумя пленными польскими кочегарами отправилась на ближайшую пограничную станцию в Чадце в поисках обещанного подкрепления, но там немцам сообщили, что никакой войны не объявлено. Связавшись с Херцнером по телефону, командование приказало ему освободить пленных и отступать. К полудню 26 августа отряд с двумя ранеными вернулся на немецкую территорию.

Яблунковский перевал, вид со старых укреплений

Самым занятным эпизодом этой истории стала последовавшая реакция немецкой стороны. Командир 7-й дивизии, генерал-майор Ойген Отт, лично принёс извинения командиру польской 21-й горнострелковой дивизии генералу Юзефу Кустроню, заявив, что нападение было делом рук некоего действовавшего в одиночку «сумасшедшего».

Учитывая, что польский Генеральный штаб ещё в июне 1939 года предусмотрительно подготовил туннель к подрыву силами 21-го сапёрного батальона из Бельско, судьба объекта была решена заранее: 1 сентября 1939 года в 6 часов утра, спустя 75 минут после официального начала боевых действий и за считанные минуты до подхода немецких войск, туннель был взорван польским полковником Витольдом Пиршелем, минёром по гражданской специальности.

Бомба на тарновском вокзале

Куда менее известная, но не менее показательная страница той же кампании развернулась в глубине польской территории, в городе Тарнове, расположенном в добрых двухстах километрах от ближайшего участка немецкой границы. Поздним вечером 28 августа 1939 года, в 23:17 или 23:18 по разным источникам, в камере хранения тарновского вокзала прогремел взрыв, унёсший жизни двадцати человек и ранивший ещё тридцать пять. Жертв могло быть значительно больше: заминированный чемодан должен был, по всей видимости, сработать в момент прибытия опаздывавшего на несколько минут поезда из Кракова, а незадолго до взрыва со станции успел отойти воинский эшелон с солдатами, которых как раз перебрасывали к местам дислокации в рамках объявленной 30 августа всеобщей мобилизации.

Организатором взрыва оказался Антон Гузы, безработный житель Бельска из числа местного немецкого меньшинства, состоявший в профсоюзе Gewerkschaft Deutscher Arbeiter и, по всей видимости, завербованный немецкой разведкой. Сигналом к началу акции послужило переданное вроцлавской радиостанцией за четыре дня до взрыва кодовое сообщение о том, что некоему «доктору Функу пора приступать к работе». Утром 28 августа Гузы встретился в Бельске со своим куратором по имени Нойман, уроженцем Скочова, вместе они доехали поездом до Кракова, где в камере хранения главного вокзала получили два чемодана с взрывчаткой, которые Гузы должен был доставить в Тарнов и оставить в багажном отделении. Любопытно, что сразу после взрыва Гузы был задержан железнодорожниками и полицией прямо на месте происшествия, но после проверки документов его отпустили, приняв, судя по всему, за одного из пострадавших пассажиров. Задержать его повторно, уже по пути в гостиницу, удалось лишь чуть позже. На допросе 29 августа Гузы полностью признал вину, подробно рассказал о своём кураторе и заявил, что не получал денег за сотрудничество, поскольку, по его собственным словам, «совершил этот поступок, потому что чувствует себя немцем». Первого сентября его арестовали официально, а в первые дни сентября, ещё до занятия Тарнова вермахтом, Гузы, по всей видимости, расстреляли вместе с несколькими другими задержанными немецкими диверсантами в районе Барануфа-Сандомерского. Куратор Нойман тоже был задержан польскими властями и, по некоторым данным, разделил его судьбу. Показательно, что тарновский взрыв не был единичным случаем: в польской прессе тех же дней сообщалось об обнаружении и обезвреживании ещё одной бомбы с часовым механизмом на железнодорожных путях между Краковом и Кляем.

Железнодорожный вокзал в Тарнове в начале Второй мировой войны. Фото: из коллекции Кшиштофа Ясинского.

Дипломатический спектакль

Не менее изощрённой, хотя и совершенно бескровной, была параллельная дипломатическая игра, разыгранная германским министерством иностранных дел в последние часы перед войной. В ночь с 29 на 30 августа Иоахим фон Риббентроп передал британскому послу в Берлине сэру Невиллу Хендерсону список германских требований к Польше, включавший присоединение Данцига к Рейху, экстерриториальные автостраду и железную дорогу через польское Поморье и присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. Тридцатого августа в Польше была объявлена всеобщая мобилизация. Ближе к полуночи с 30 на 31 августа Риббентроп наконец принял Хендерсона и, вопреки всем нормам дипломатического протокола, быстро зачитал ему по-немецки текст из шестнадцати пунктов, отказавшись при этом передать сам документ на руки. Едва закончив чтение, министр тут же заявил, что поскольку польский представитель с соответствующими полномочиями не явился к назначенному Германией сроку, предложение и вовсе утратило силу. Таким образом Риббентроп получил формальное основание утверждать, что Польша отвергла германские предложения, которые на тот момент не видели своими глазами ни британцы, ни тем более сами поляки.

Сэр Невилл Хендерсон

Утром 31 августа шведский бизнесмен Биргер Далерус, неофициальный посредник, действовавший от имени Геринга, передал британской стороне копию германских условий и попытался в одиннадцать часов утра встретиться с польским послом Юзефом Липским, но тот отказался принимать какие-либо предложения от лица без дипломатической аккредитации. В полдень Липский лично явился в германский МИД с просьбой об аудиенции у Риббентропа, но добиться приёма смог, по разным данным, только вечером, между половиной седьмого и половиной девятого. Сама встреча продлилась не больше двух минут: Риббентроп сразу спросил, располагает ли Липский полномочиями немедленно вести переговоры по германским предложениям, и, получив отрицательный ответ, оборвал разговор, заявив, что дальнейшая беседа лишена смысла, и пообещав доложить о случившемся фюреру. По свидетельству современников, Липский на прощание заметил, что даже без поддержки западных держав его страна готова сражаться и погибнуть в одиночку. Ровно в это же время, между восемью и девятью часами вечера, за несколько сотен километров от Берлина, в Гляйвице разворачивалась операция Науйокса, так что дипломатический и военно-полицейский акты одного и того же спектакля игрались практически синхронно. В девять часов вечера немецкая государственная радиостанция Deutschlandsender зачитала текст шестнадцати пунктов в эфир для внутренней аудитории, одновременно сообщив о том, что Польша отвергла германское добросердечие, хотя формально ультиматум так и не был вручён польской стороне в оригинале. В полдень того же дня Гитлер отдал приказ начать нападение на Польшу на следующее утро в 4:45.

Адольф Гитлер выступает на чрезвычайном заседании рейхстага 1 сентября 1939 года.

Подготовка общественного мнения

Параллельно с военными и дипломатическими приготовлениями на протяжении всего лета 1939 года шла куда менее заметная, но не менее целенаправленная информационная кампания. Немецкая пресса под непосредственным контролем министерства пропаганды Йозефа Геббельса методично публиковала материалы о якобы систематических преследованиях этнических немцев, проживавших в Польше. Так, «Фёлькишер беобахтер», главный печатный орган нацистской партии, в одном из августовских материалов 1939 года утверждал, что жизнь немцев в Польше превратилась в сплошную цепь страданий и унижений. Подобные публикации преследовали двойную цель: убедить собственное население в необходимости защиты соотечественников и одновременно выстроить перед международной аудиторией образ Польши как государства-агрессора, притесняющего меньшинства. Польская сторона реагировала на это достаточно оперативно: уже 30 августа 1939 года польское телеграфное агентство распространило официальное заявление правительства, протестовавшее против того, что было названо позорными методами немецкой пропаганды, подчёркивая, что в последние дни выдуманные факты и заведомо неправдивые сведения появлялись в выступлениях практически всех представителей германского руководства.

Своеобразным итоговым документом всей этой многомесячной работы стал позднее опубликованный германским министерством иностранных дел официальный перечень десятков «пограничных инцидентов со смертельным исходом», якобы имевших место на германо-польской границе начиная с 25 августа 1939 года. Часть пунктов этого списка касалась настоящих происшествий, что было практически неизбежно в условиях, когда с обеих сторон границы, до предела насыщенной войсками, регулярно происходили стычки патрулей, случайные и не очень случайные обстрелы. Однако другая часть представляла собой полностью или частично сфабрикованные эпизоды, призванные задним числом обосновать уже принятое политическое решение. Из одиннадцати пунктов этого перечня, датированных временем до утра 1 сентября, два прямо касались Гляйвица: сообщение таможенного управления о нападении на пограничную стражу и сообщение полицай-президента о занятии радиостанции «отрядом польских повстанцев», якобы отбитых немецкой пограничной полицией.

Мир на штыках

Holt Caterpillar G-9 – американский танк, которого не было.

2026-08-24T15:03:51.955Z

Весной 1917 года десятки американских газет и журналов, от «Literary Digest» до французского «Le Miroir», опубликовали фотографию странной гусеничной машины с двумя башнями, ползущей по пересечённой местности в окружении солдат и зевак. Подписи в один голос называли её первым американским танком, испытываемым армией США. С тех пор этот образ, известный сегодня коллекционерам и историкам бронетехники под условным названием Holt Caterpillar G-9, обрёл собственную, весьма причудливую жизнь. Проблема лишь в том, что никакого танка в строгом смысле слова не существовало. Перед объективами камер стоял декоративный реквизит, построенный на шасси серийного сельскохозяйственного трактора для голливудского пропагандистского фильма. История G-9 интересна именно тем, что показывает, как в условиях информационного вакуума первых лет существования танков, помноженного на военную пропаганду и репутацию известной промышленной марки, рождается устойчивый исторический миф, который затем десятилетиями кочует по популярной литературе

Сцена финальной битвы в Патрии: наступление «танка». Источник: American Falls Press, 28 сентября 1917 г.

Танки как новый вид оружия вошли в общественное сознание 15 сентября 1916 года, когда британская армия впервые применила их в бою у Флер-Курселетт на Сомме. Однако фотографии этих машин появились в открытой печати далеко не сразу, лишь 23 октября того же года. В образовавшемся почти полуторамесячном промежутке пресса и иллюстраторы по обе стороны Атлантики принялись домысливать, как должно выглядеть новое «сухопутное чудовище». Одним из таких домыслов стала иллюстрация, помещённая в ноябрьском номере журнала «Popular Mechanics» за 1916 год: художник изобразил гусеничную машину с двумя башнями, снабдив рисунок пояснением, что он основан на «достоверных данных» и фотографиях американских тракторов Holt, которые к тому времени уже закупались и использовались британской армией для буксировки тяжёлой артиллерии. Ноябрьский номер журнала фактически поступил в продажу ещё до 23 октября, то есть до публикации подлинных снимков британских танков, и потому рисунок с самого начала не имел ничего общего с реальной машиной Mark I. Зато он оказался поразительно похож на машину, которая появится на экранах меньше чем через год, что заставляет историков полагать: именно эта иллюстрация, а не реальный британский танк, послужила визуальным образцом для будущего реквизита.

Британский «танк» в действии по версии журнала Popular Mechanics (ноябрь 1916 года). Обратите внимание на две башни. Источник: Popular Mechanics, 1916 г.

«Патриа» Уильяма Херста

Появление игрушечного «танка» напрямую связано с личностью Уильяма Рэндольфа Херста, влиятельного медиамагната, владевшего множеством газет и собственной анимационной студией International Film Service. В 1916 году, ещё до вступления США в Первую мировую войну, Херст профинансировал многосерийный игровой фильм «Патриа» (Patria), призванный продвигать идею военной готовности страны. Съёмки первых эпизодов начались на студии братьев Уортон (Wharton Studios) в Итаке, штат Нью-Йорк, на территории поместья Грейстоун, которое сегодня входит в состав кампуса Корнеллского университета. Постановщиками первых десяти серий выступили Теодор и Леопольд Уортон, тогда как заключительные пять эпизодов, снимавшиеся уже в Калифорнии ради более подходящего пограничного ландшафта, поставил режиссёр Жак Жаккар.

Рекламный плакат киносериала «Патрия». Айрин Касл указана в титрах как «миссис Вернон Касл» (её муж, Вернон Касл, в то время служил пилотом Королевского летного корпуса на Западном фронте). Мужчина рядом с ней — Милтон Силлс. Источник: IMDb.

Сюжет сериала, типичный образец жанра «военной готовности», повествовал о заговоре японских шпионов, вступивших в сговор с мексиканскими бандами, против богатой американской наследницы Патриа Ченнинг и агента секретной службы капитана Дональда Парра. Заглавную роль исполнила танцовщица Айрин Касл, для которой эта работа стала кинематографическим дебютом, партнёрами по фильму выступили Милтон Силлс и Уорнер Оланд, впоследствии прославившийся ролями Фу Манчи и Чарли Чана. Сюжетная линия, построенная на антияпонских стереотипах, вызвала настолько острую реакцию, что президент Вудро Вильсон лично обращался к Херсту с просьбой смягчить антияпонский тон картины. Съёмки обошлись, по разным оценкам, в 85–90 тысяч долларов, что эквивалентно сумме, превышающей два миллиона долларов. Официальный релиз фильма состоялся 1 января 1917 года, премьерный показ прошёл 6 января, а в широкий прокат по стране картина вышла 14 января 1917 года, то есть за неполные три месяца до вступления Соединённых Штатов в войну на стороне Антанты, включая, по иронии судьбы, Японию. Судьба фильма оказалась печальной: до наших дней сохранились только первые десять из пятнадцати эпизодов, восстановленные энтузиастами в 2012 году, тогда как последние пять серий, в том числе финальная битва с участием «танка», считаются утраченными и известны лишь по немногочисленным фотографиям и газетным пересказам.

Обложка журнала Le Miroir от 29 апреля 1917 года с подписью, называющей эту машину «танком» армии США. Источник: Национальная библиотека Франции.

Что представляла собой машина

Основой для съёмочного реквизита послужил серийный гусеничный трактор Holt 75, стандартная сельскохозяйственная и армейская тягловая машина, к 1917 году производившаяся уже несколько лет на заводах в Стоктоне, Калифорния, и Пеории, Иллинойс. На неё была установлена надстройка из дерева и жести, имитирующая бронекорпус: сужающиеся кверху борта с прорезями для наблюдения, крупные прямоугольные люки в передней и задней части и две бутафорские башни, одна над двигателем в передней части машины, другая над кормой. Заклёпки на «броне» имитировались обычными деревянными шпильками, а из амбразур башен торчали деревянные же трубы, изображавшие стволы орудий. Спереди к корпусу крепился изогнутый нож, похожий на приспособление для резки колючей проволоки. Реального оружия машина не несла, хотя нельзя исключить применение холостых зарядов или пиротехники для имитации стрельбы в кадре.Т

Трактор Holt 75, на базе которого был построен «танк»

Расчёты историков, основанные на данных о массе машины, подтверждают бутафорский характер «брони». Стандартный трактор Holt 75 весил 10 432 кг, тогда как в сообщениях о произошедшей позже аварии машина фигурирует как «тринадцатитонная», то есть около 11 793 кг. Таким образом, вся надстройка вместе с башнями добавила трактору не более 1360 кг, тогда как настоящая броневая защита толщиной хотя бы 8 мм потребовала бы дополнительных 10–20 тонн веса, что для 75-сильного трактора было попросту невозможно. Экипаж бутафорского «танка» состоял как минимум из двух человек, поскольку обзор из машины, и без того ограниченный расположенным впереди слева двигателем, при установке фальшивой брони практически исчезал, вынуждая держать рядом с водителем хотя бы одного помощника, ориентирующегося на местности.

«…мы применили все известные средства современной войны, включая танки, дирижабли, пулеметы и газовые бомбы». Источник: Moving Picture World, 24 марта 1917 г.

По сюжету пятнадцатого, финального эпизода фильма под названием «За флаг» американские войска, теснимые ночной атакой японцев с применением огнемётов, в решающий момент бросают в бой гигантский гусеничный «танк», проламывающий вражеские порядки. Современники, судя по газетным описаниям того времени, не скупились на эпитеты, называя машину не иначе как «чудовищным броненосцем». При этом сохранившиеся источники расходятся в деталях: одни репортажи говорят о нескольких «танках» одновременно, тогда как более детализированное описание постановки, оставленное современником и исследователем раннего кинопроизводства Августином Лескарбура в 1919 году, указывает на участие в сцене свыше 2700 статистов, включая 1200 военнослужащих Национальной гвардии Калифорнии, 325 лошадей, артиллерийские орудия, 25 самолётов и лишь одну-единственную «бронированную тракторную машину». Поскольку ни одна известная фотография не запечатлела больше одной такой машины одновременно, современные исследователи склоняются к тому, что съёмочная группа располагала только одним экземпляром реквизита, а упоминания множественного числа объясняются вольностью журналистского языка.

Этот снимок в публикациях сопровождается подписями, указывающими на разные места действия: испытания, проводимые Армией США в Сэнди-Хук, штат Нью-Джерси, либо в Лос-Анджелесе.

Судьба этого единственного экземпляра оказалась незавидной. Уже в марте 1917 года, задолго до появления в печати большинства растиражированных фотографий, машина опрокинулась на склоне под Лос-Анджелесом, полностью разрушившись: с борта, где крупными буквами было выведено слово CATERPILLAR, сорвало обшивку. Между тем снимки, опубликованные International Film Service в апреле, июне и сентябре того же года и подававшиеся как кадры инспекции машины американскими офицерами, судя по всему, были сделаны ещё до аварии и просто пущены в оборот позднее ради рекламы фильма.

На снимке запечатлена кормовая часть машины, поднимающейся по крутому склону под пристальным наблюдением солдат. Видно, как из-за поперечного уклона машина опасно кренится вправо. Также в передней части — под тем местом, где ранее располагалась головная башня, — видна выступающая выхлопная труба двигателя. Источник: NARA, фото № 165-WW-313-A-59.

Историю G-9 необходимо чётко отделять от истории подлинных экспериментальных боевых машин, которые Соединённые Штаты действительно разрабатывали в те же годы. Наиболее известной из них стал так называемый газоэлектрический танк Holt (Holt Gas-Electric Tank), построенный в 1917–1918 годах совместно компаниями Holt Manufacturing и General Electric. Это была настоящая боевая машина массой около 25 тонн, с реальной катаной бронёй толщиной от 6 до 15 мм, вооружённая 75-миллиметровой горной гаубицей Vickers и двумя пулемётами Browning M1917, оснащённая подлинной бензоэлектрической трансмиссией по образцу той, что применялась на французском танке «Сен-Шамон». Машину испытывали американские военные, однако признали её манёвренность и проходимость недостаточными для боевых условий, после чего проект закрыли, построив лишь единственный опытный образец. Помимо неё, в тот же период появились и другие американские опытные машины: например, танк CLB 75, построенный на шасси трактора конкурирующей фирмы C. L. Best и показанный публике на параде в Сан-Франциско 4 июля 1917 года, а также так называемый «Танк на паровом ходу» (Steam Wheel Tank), испытывавшийся на полигоне Абердин весной 1918 года. Ни одна из этих машин не имеет прямого отношения к киношному реквизиту из «Патриа», хотя по сей день в популярной литературе и на любительских форумах их истории иногда путают между собой, отчасти из-за того, что все они, так или иначе связаны с именем Holt и общим ажиотажем вокруг новой техники.

На этом снимке, опубликованном в июне 1917 года, запечатлен трактор G-9, опрокинувшийся на правый бок. Обратите внимание: вся боковая панель с надписью «CATERPILLAR» отвалилась от корпуса и лежит в правой передней части кадра.

Даже происхождение самого обозначения «G-9» остаётся не вполне выясненным: современные фильму источники его не используют, а специализированная литература приводит его без ссылки на точное происхождение в архивных документах. Это обстоятельство наглядно показывает, насколько условным и вторичным является само название, под которым машина известна сегодня коллекционерам, ведь ни один из известных документов и периодических изданий 1916–1917 годов не называет её этим индексом.

На снимке из мартовского выпуска журнала Illustrated World за 1917 год видно, что «танк» G-9 опрокинулся на правый бок, съехав с дороги. Источник: Motor Age.

История Holt Caterpillar G-9 при ближайшем рассмотрении оказывается историей одной из первых крупных пропагандистских постановок в истории кино, случайно наложившейся на реальную и вполне заслуженную репутацию компании Holt как пионера гусеничной техники. Деревянно-жестяной макет, построенный для одного эпизода забытого ныне сериала, благодаря случайно сохранившимся фотографиям на протяжении целого столетия прожил вторую жизнь в качестве «первого американского танка», хотя ни бронёй, ни вооружением, ни хоть сколько-нибудь серьёзными боевыми качествами он никогда не обладал. Сама же компания Holt, не пострадав от этой истории, в 1925 году объединилась со своим давним конкурентом C. L. Best, образовав корпорацию Caterpillar Inc., которая и сегодня остаётся одним из крупнейших в мире производителей тяжёлой техники.

Подписывайтесь на канал «Мир на штыках»

Политические воззрения Говарда Филлипса Лавкрафта: от торийского консерватизма к «фашистскому социализму»

2026-08-15T16:29:33.608Z

Аристократ без состояния

Говард Филлипс Лавкрафт родился 20 августа 1890 года в Провиденсе, штат Род-Айленд, в доме своего деда по материнской линии Уиппла Ван Бюрена Филлипса, преуспевающего промышленника и, как его нередко называют биографы, типичного представителя старой буржуазии Новой Англии. Мать Лавкрафта, Сара Сьюзен Филлипс, вела свою родословную от колонистов, обосновавшихся в Массачусетской бухте ещё в 1630-х годах, и с ранних лет прививала сыну ощущение принадлежности к старинному, культурному и по праву привилегированному роду. Отец будущего писателя, Уинфилд Скотт Лавкрафт, коммивояжёр фирмы серебряных изделий, был госпитализирован в психиатрическую лечебницу Батлера в 1893 году, когда Говарду было около трёх лет, и скончался там же в 1898 году: современные исследователи сходятся на том, что причиной его помешательства был поздний нейросифилис.

Таким образом, мальчика фактически воспитывал дед, снабжавший его обширной библиотекой английской и античной классики XVIII–XIX веков и рассказывавший ему на ночь готические истории собственного сочинения. Смерть Уиппла Филлипса в 1904 году после ряда неудачных деловых предприятий обернулась для семьи финансовой катастрофой: особняк пришлось продать, и Лавкрафт с матерью переехали в куда более скромное жильё в нескольких кварталах от прежнего дома. Сам Лавкрафт впоследствии называл этот период одним из самых тяжёлых в своей жизни и признавался в мыслях о самоубийстве. Именно из этого несоответствия между унаследованным самоощущением аристократа Новой Англии и реальным положением бедного, хронически безработного литератора вырастает едва ли не главный психологический стержень всей его последующей политической философии: острое, почти болезненное ощущение упадка, утраты порядка и величия, которое он затем экстраполировал с судьбы собственной семьи на судьбу всей западной цивилизации.

Говард Филлипс Лавкрафт в 1915 году

Лавкрафт с юности идентифицировал себя как убеждённого англофила и, по его собственным словам, сожалел об исходе Войны за независимость США, полагая, что Америке было бы лучше остаться частью Британской империи. Он подражал орфографии XVIII века, называл себя «джентльменом Провиденса», примерял на себя роль римского гражданина, нордического воина и антиквара одновременно, о чём свидетельствует и его известная шуточная автопародия «A Reminiscence of Dr. Samuel Johnson», написанная от имени вымышленного персонажа XVIII столетия. Лавкрафт с юности выстроил для себя целый набор взаимосвязанных ролей: англофила-джентльмена, оплакивающего «трагическое восстание 1775–1783 годов», нордического воина, гражданина Римской империи и, в конечном счёте, будущего «квазисоциалистического» сторонника Нового курса Рузвельта. Эта многослойность самоидентификации важна для понимания того, что его политические взгляды формировались не столько как последовательная система, сколько как ряд культурных поз, за которыми, впрочем, стояла вполне серьёзная и глубоко укоренённая система ценностей.

Молодой консерватор: тори, солдат и борец с большевизмом

В юности и в 1910-е годы Лавкрафт откровенно называл себя убеждённым тори, монархистом и сторонником сословного порядка. Впоследствии, уже в середине 1930-х годов, он вспоминал об этом периоде с известной самоиронией: в письме 1936 года Лавкрафт писал, что раньше был «закоснелым тори просто в силу традиции и антикварных пристрастий», поскольку никогда всерьёз не задумывался о гражданских и промышленных вопросах, и что именно Великая депрессия заставила его пересмотреть свои взгляды в свете более трезвого научного анализа истории. Эта самооценка красноречиво описывает его довоенную и послевоенную политическую позицию: наследственный, эстетический, во многом ностальгический консерватизм, лишённый серьёзной экономической программы и опирающийся скорее на культурные символы (королевская власть, старая Англия, колониальная архитектура), чем на конкретную политическую доктрину.

При этом гражданская пассивность отнюдь не означала полного равнодушия к политике. С началом Первой мировой войны Лавкрафт, убеждённый сторонник победы Антанты и англо-американского союза, предпринял попытку вступить добровольцем в национальную гвардию Род-Айленда в мае 1917 года, незадолго до подписания президентом Вильсоном закона о призыве. Он успешно прошёл медицинский осмотр, однако его мать, обеспокоенная состоянием здоровья сына, добилась через семейного врача признания его негодным к службе. В декабре того же года он, как того требовал закон, зарегистрировался для призыва и был официально признан «полностью и постоянно негодным». Так или иначе, военный энтузиазм Лавкрафта в эти годы был вполне искренним и вписывался в его общее представление о превосходстве англосаксонской цивилизационной модели.

Значительную часть своей гражданской и, если угодно, квазиполитической активности в 1910-е и начале 1920-х годов Лавкрафт реализовывал через движение любительской журналистики, в частности через Объединённую ассоциацию любительской прессы (United Amateur Press Association), где он занимал пост вице-президента, а затем и президента, редактировал собственный журнал «The Conservative» (1915–1923) и вёл постоянную колонку критики в издании «The United Amateur». Именно на страницах этих малотиражных изданий он публиковал свои наиболее откровенно политизированные ранние тексты, включая нашумевшее эссе «Americanism» (июль 1919 года), в котором доказывал превосходство англосаксонской культурной традиции, а также заметку «Bolshevism», написанную в том же 1919 году под явным впечатлением от Бостонской полицейской забастовки и общей атмосферы послевоенной «красной паники», захлестнувшей тогда Соединённые Штаты. Лавкрафт описывал вид национальных гвардейцев, патрулирующих улицы Бостона, как символ грядущей борьбы цивилизации против «чудовища смуты и большевизма», и выражал скептицизм по поводу эффективности только что созданной Лиги Наций в отдельном эссе «The League». Эти тексты хорошо показывают, что уже в конце 1910-х годов молодой Лавкрафт мыслил политику прежде всего в категориях защиты хрупкого цивилизационного порядка от внешних и внутренних угроз, будь то большевизм, иммиграция или культурная деградация.

Лавкрафт в 1934 году

Расовые воззрения: евгеника и нордицизм

Ни один разговор о политических взглядах Лавкрафта не может обойти стороной вопрос расы, поскольку именно расовые представления оставались, по единодушному признанию исследователей, наиболее устойчивым и наименее подверженным пересмотру элементом его мировоззрения. Формировались они в интеллектуальном климате рубежа XIX–XX веков, когда евгеника и так называемая «научная» расовая теория пользовались широким признанием не только среди маргинальных публицистов, но и в академической среде, в конгрессе США и в мейнстримной прессе. Лавкрафт, читавший в основном научно-популярную литературу по астрономии, химии и биологии, оказался восприимчив именно к псевдонаучному расизму позднего XIX века: он находился под влиянием идей немецкого зоолога Эрнста Геккеля, а также нашумевших книг американского юриста и натуралиста Мэдисона Гранта «The Passing of the Great Race» (1916) и публициста Лотропа Стоддарда «The Rising Tide of Color Against White World-Supremacy» (1920), популяризировавших теорию превосходства «нордической» расы над остальными европейскими народами, не говоря уже о неевропейцах.

В своей ранней публицистике и переписке 1910-х – начала 1920-х годов Лавкрафт выстраивал достаточно жёсткую расовую иерархию, во главе которой стояли англосаксы, за ними следовали прочие северо- и западноевропейские народы, далее размещалась расплывчатая категория, которую он в одном из писем обозначил уничижительным собирательным термином для итальянцев, евреев и представителей монголоидной расы, а в самом низу иерархии, по его убеждению, находились чернокожие. Уже в 1912 году, в возрасте двадцати одного года, он написал крайне расистское стихотворение, впоследствии оно неоднократно упоминалось критиками как один из самых показательных документов его ранних взглядов. Двадцатью годами позже, в 1931 году, отвечая на критику своих корреспондентов, Лавкрафт, отдавая должное собственной интеллектуальной честности, признавал в письме антропологу-любителю Джеймсу Ф. Мортону, что ни один сколько-нибудь авторитетный современный антрополог более не настаивает на равномерном эволюционном превосходстве нордической расы над остальными европеоидными и монголоидными народами, и даже соглашался, что средиземноморская раса, по имеющимся данным, даёт более высокий процент эстетически одарённых людей, а семитские народы отличаются остротой и точностью интеллекта. Характерно, однако, что, признав научную несостоятельность строго биологического расизма, Лавкрафт тут же переформулировал свою позицию в культурных, а не биологических терминах, продолжая настаивать на превосходстве англосаксонской культурной традиции и на необходимости её защиты от размывания.

Особую роль в ужесточении его взглядов сыграл иммиграционный вопрос. 1920-е годы в США стали временем острой общественной дискуссии об ограничении иммиграции из южной и восточной Европы, завершившейся принятием Иммиграционного закона 1924 года, резко сократившего квоты для итальянцев, славян и восточноевропейских евреев и практически полностью закрывшего въезд для выходцев из Азии; сторонники закона прямо ссылались в конгрессе на «экспертные» показания евгеников. Лавкрафт полностью разделял логику этого законодательства. Наиболее драматичным опытом, закрепившим его нативистские убеждения, стали два года, проведённые в Нью-Йорке в 1924–1926 годах, куда он переехал после женитьбы на Соне Хафт Грин. Поселившись в этнически пёстром районе Ред-Хук в Бруклине, страдая от невозможности найти постоянную работу и пережив ограбление собственной квартиры, Лавкрафт воспринимал городскую иммигрантскую среду как источник личной травмы и социальной угрозы одновременно. Именно в этот период, в августе 1925 года, он написал рассказ «Ужас Ред-Хука», которым позднее сама литературная критика будет пользоваться как хрестоматийным примером того, как его ксенофобия напрямую конвертировалась в художественный образ: история демонической секты неассимилированных иммигрантов в самом сердце Нью-Йорка. Бывшая жена писателя, Соня Грин, вспоминала впоследствии, что всякий раз, оказываясь в этнически смешанной толпе, характерной для Нью-Йорка, Лавкрафт приходил в неистовую ярость и, по её словам, «казалось, почти терял рассудок».

Парадокс антисемитизма: Соня Грин и Сэмюэл Ловмен

Особую и наиболее внутренне противоречивую главу в истории политических и расовых взглядов Лавкрафта составляет его отношение к евреям. С одной стороны, в переписке 1920-х – начала 1930-х годов он неоднократно позволял себе резкие антисемитские высказывания, в том числе рассуждения о непропорциональном влиянии еврейских издателей на американскую литературу и культуру. С другой стороны, в 1924 году он женился на Соне Хафт Грин, американке украинско-еврейского происхождения, эмигрировавшей из Российской империи, и прожил с ней в законном браке до 1929 года (формальный развод так и не был окончательно оформлен по вине самого Лавкрафта, затянувшего с подписанием документов). Соня Грин впоследствии вспоминала, что ей регулярно приходилось напоминать мужу о собственном происхождении, когда тот в её присутствии разражался антисемитскими тирадами; по одному из свидетельств, столкнувшись однажды с таким напоминанием, Лавкрафт ответил, что она «более не принадлежит к этим mongrels» (то есть, по его логике, ассимилированная и интеллектуально близкая ему женщина как бы выводилась из общей расовой категории, которую он презирал).

Соня Хафт Грин

Схожим образом складывались и его личные привязанности. Одним из ближайших друзей Лавкрафта на протяжении многих лет оставался поэт Сэмюэл Ловмен, еврей по происхождению, с которым его познакомила та же Соня Грин и переписку с которым он поддерживал долгие годы, тщательно избегая любых пассажей, способных оскорбить друга на этнической почве. Позднее, узнав из писем Лавкрафта к другим адресатам о подлинном масштабе его антисемитизма, Ловмен, по свидетельству современников, сжёг большую часть полученной от Лавкрафта корреспонденции. Наконец, в середине 1920-х годов Лавкрафт по заказу журнала «Weird Tales» выполнял литературную обработку («призрачное авторство») для эстрадного мага и трюкача Гарри Гудини, урождённого Эриха Вайса, также еврея по происхождению. Современные исследователи отмечают, что подобное «разделение на отсеки» между декларируемой идеологией и повседневной практикой представляет собой задокументированный и не поддающийся простому объяснению факт: сам Лавкрафт проводил принципиальное различие между евреями «ассимилированными», к культуре и уму которых он публично выражал уважение, и евреями, сохранявшими, на его взгляд, обособленную этническую идентичность, которых он третировал как угрозу культурной однородности.

Элитизм и недоверие к демократии

Если расовые представления Лавкрафта коренились в псевдонаучных заблуждениях эпохи, то в основе его собственно политической философии лежала куда более абстрактная и по-своему цельная категория - понятие цивилизации как хрупкого, исторически уникального и постоянно находящегося под угрозой распада порядка. Интеллектуальная эволюция Лавкрафта на протяжении жизни шла от представления об аристократии происхождения (то есть буквально о праве старых родов на власть и культурное лидерство) к представлению об аристократии интеллекта — правлении узкого круга образованных и компетентных людей независимо от их родословной. Обе версии, впрочем, объединяло глубокое недоверие к идее народовластия в его чистом виде: Лавкрафт неоднократно называл демократию в её массовой форме фасадом, за которым в действительности скрывается власть плутократии, и с презрением отзывался в письмах о «толпе» (the herd) как о неспособной к рациональному самоуправлению массе.

Эта же логика элитизма и защиты «цивилизации» от «варварства» с особой остротой проявилась в знаменитой многолетней эпистолярной дискуссии Лавкрафта с техасским автором Робертом Ирвином Говардом, создателем Конана-варвара. Их переписка, начавшаяся в июне 1930 года и продолжавшаяся вплоть до самоубийства Говарда в июне 1936 года, составляет, по современным оценкам, свыше четырёхсот тысяч слов. Центральным сюжетом этой переписки на протяжении нескольких лет стал спор о сравнительных достоинствах цивилизованной и варварской жизни: Говард, выросший на техасском фронтире, отстаивал витальность, свободу и внутреннюю цельность жизни вне рамок городской цивилизации, тогда как Лавкрафт, идентифицировавший себя, по его собственным словам, прежде всего с Древним Римом и считавший себя «цивилизованным интеллектуалом», методично доказывал безусловное превосходство цивилизации, допуская существование варварства лишь для «примитивных, отсталых или атавистических типов», которым оно, по его выражению, действительно подходит лучше, чем цивилизованная жизнь.

Перелом эпохи Депрессии: рождение «фашистского» социализма

Наиболее драматичный и наиболее изучаемый современными исследователями поворот в политической биографии Лавкрафта пришёлся на первую половину 1930-х годов и был напрямую связан с Великой депрессией. Как показывает переписка этого периода, крах американской экономики и массовая безработица заставили Лавкрафта, по его собственным словам, «пробудиться от спячки» и заново, уже на основе трезвого научного анализа, а не унаследованной традиции, пересмотреть свои взгляды на государство и хозяйство. Свои новые убеждения он изложил в серии эссе, написанных в 1933–1934 годах: «Some Repetitions on the Times», датированное 22 февраля 1933 года, всего за две недели до инаугурации Рузвельта, «A Layman Looks at the Government» того же года и оставшееся неопубликованным «The Journal and the New Deal» (1934). Все три текста отстаивают позицию, которую сам Лавкрафт был склонен называть «умеренным социализмом», необходимым для смягчения массовой безработицы.

Г. Ф. Лавкрафт и Чарльз У. «Трайаут» Смит на фоне улицы Уотер-стрит в Хаверхилле, октябрь 1931 года.

Содержательно программа, изложенная в «Some Repetitions on the Times», предусматривала введение пенсий по старости, страхования по безработице и искусственного сокращения продолжительности рабочей недели, чтобы имеющаяся работа могла быть распределена на всё трудоспособное население в условиях, когда механизация производства, как утверждал Лавкрафт, объективно оставила недостаточно работы для полной занятости общества. Одновременно с этим Лавкрафт настаивал на существенном ограничении избирательного права: голосовать, по его мысли, должны были иметь право лишь те граждане, которые способны сдать своего рода квалификационный экзамен на знание основ гражданского устройства, с тем, чтобы у власти оказывались компетентные руководители, способные справляться со сложностью современной технократической экономики. Именно это сочетание - искренняя поддержка перераспределительной социальной политики и одновременное недоверие к всеобщему избирательному праву как таковому - заставляет многих исследователей описывать позднюю политическую позицию Лавкрафта не как классический социал-демократизм, а как явление более сложное и внутренне неоднородное.

Сам Лавкрафт в переписке нередко обозначал собственные воззрения формулой «фашистский социализм» (fascistic socialism) — в письмах он, в частности, применял это выражение к политическому устройству технократической утопии, которую изобразил в повести о путешествии во времени, где власть принадлежала узкой касте компетентных специалистов. В 1933 году писатель прямо утверждал: он принадлежит к числу тех, для кого «призрак “социализации”» не таит в себе никакого ужаса, и последовательно защищал политику Нового курса Рузвельта от нападок «плутократов и их апологетов». К 1936 году Лавкрафт с воодушевлением воспринял переизбрание Рузвельта на второй срок, а в одном из последних писем 1937 года, написанном за несколько месяцев до смерти, выражал надежду на то, что скандинавские страны, где, по его наблюдению, плутократия постепенно отступала под совместным давлением усиливающегося государственного регулирования и кооперативного потребительского движения, послужат моделью для будущего развития США, несмотря на присущую американской культуре унаследованную от пионерского прошлого одержимость идеей личного обогащения. При этом важно подчеркнуть, что социализм, к которому склонялся поздний Лавкрафт, принципиально не был марксистским: он последовательно и жёстко критиковал советский коммунизм, опасаясь, что революция марксистского образца привела бы к разрушению американской цивилизации, и настаивал на необходимости сохранения интеллектуальной аристократии как класса управленцев даже в рамках более эгалитарной социально-экономической системы.

Таким образом, поздняя политическая позиция Лавкрафта сочетала благосклонность к отдельным элементам социалистической экономической программы с приверженностью консервативным культурным идеалам, расовому порядку и социальному элитизму, скептицизмом в отношении демократии как таковой и характеристикой советского коммунизма как своего рода заразной идеи, распространяемой «нежелательными» иммигрантскими массами. По существу, совокупность этих черт составляет узнаваемый набор признаков фашистской идеологии, по крайней мере в её итальянской, муссолиниевской версии. Будучи по своим политическим, экономическим взглядам и своему «научному расизму» вполне человеком модерна, Лавкрафт при этом глубоко презирал футуризм, модернизм и вообще всю эстетику XX века. Наука о Лавкрафте до сих пор не выработала единого языка описания его поздних взглядов: одни исследователи склонны видеть в этом сдвиге искреннюю, пусть и запоздалую, эволюцию к более гуманной социальной программе, тогда как другие настаивают на том, что за новой экономической риторикой сохранялась прежняя авторитарная и элитистская структура мышления.

Взгляд на европейский фашизм

Отношение Лавкрафта к итальянскому и германскому фашизму 1920–1930-х годов представляет собой ещё одну область, требующую особой осторожности и хронологической точности, поскольку его позиция здесь заметно менялась на протяжении нескольких лет. В начале 1930-х годов Лавкрафт, как и значительная часть американского и британского общественного мнения того времени, воспринимал приход Гитлера к власти достаточно благожелательно, усматривая в национал-социализме способ преодоления версальских унижений и восстановления немецкой государственности и культурной идентичности. Наиболее часто цитируемое исследователями письмо на эту тему Лавкрафт написал своему молодому корреспонденту Роберту Блоху в сентябре 1933 года: в нём он утверждал, что за каждым из основных пунктов «гитлеризма» стоит серьёзная и обоснованная потребность — расово-культурная преемственность, консервативные культурные идеалы и стремление избавиться от абсурдных условий Версальского договора, — и признавался, называя Гитлера «клоуном», что, тем не менее, испытывает к нему определённую симпатию. В письме другому корреспонденту, Дж. Вернону Ши, отправленном в ноябре того же 1933 года, он в схожем ключе высказывался и по палестинскому вопросу, полагая арабскую сторону конфликта более правой по сравнению с британской и еврейской позициями. Схожим образом, по свидетельству самого Лавкрафта в переписке, он относился к Гитлеру как к меньшему из двух зол по сравнению с угрозой большевизма и признавал за ним определённые организационные способности при полном отсутствии уверенности в разумности его дальнейшего политического курса.

Начиная приблизительно с середины 1930-х годов тон его высказываний о нацистской Германии заметно меняется. Исследователи связывают эту перемену с рядом факторов: усиливавшимися сообщениями о реальном масштабе преследований в Германии, книжными кострами и общим ужесточением нацистской политики, а также, что особенно показательно, с личным свидетельством его соседа снизу по дому в Провиденсе, Гарри К. Бробста, побывавшего в Германии и своими глазами наблюдавшего избиения евреев. К ноябрю 1936 года, в письме своему другу Дональду Уондрею, Лавкрафт уже прямо называет Гитлера «клоуном» без каких-либо оговорок о симпатии, а составители современного научного издания его переписки с указанием на «приглушённые и противоречивые» похвалы в адрес Гитлера прямо признают, что эти высказывания не пошли на пользу репутации писателя. Конечно, называть Лавкрафта «нацистом» в строгом смысле некорректно: писатель скончался в марте 1937 года, задолго до того, как истинный масштаб нацистских преступлений стал очевиден миру, и о репрессиях против евреев он узнавал лишь из отдельных, фрагментарных источников, включая упомянутое свидетельство соседа. В то же время изменение отношения к Гитлеру произошло у Лавкрафта действительно поздно, лишь в конце 1936 года.

1935 год — Лавкрафт на кладбище церкви Святого Иоанна в Провиденсе.

Что касается итальянского фашизма Муссолини, ряд исследователей указывают, что определённая доля используемой Лавкрафтом в письмах формулы «фашистский социализм» восходит именно к муссолиниевской, а не гитлеровской модели, поскольку сам итальянский фашизм в 1920-е годы формировался как идеологический гибрид, вобравший в себя элементы синдикалистского и корпоративистского социализма при сохранении культурного консерватизма и жёсткой государственной иерархии; в этом смысле Гитлер в некоторых письмах Лавкрафта 1930-х годов характеризуется как менее удачное, по его мнению, подражание Муссолини. Так или иначе, к последним годам жизни, судя по его переписке, Лавкрафт во многом утратил интерес и к фашистской, и к элитистской составляющей собственных прежних взглядов: он приходит к выводу, что ценные, с его точки зрения, личностные качества, которые он прежде связывал исключительно с аристократическим происхождением, вполне могут воспитываться и в условиях социалистического общества, обеспечивающего хорошее образование и избавление от экономического стресса, и начинает описывать возможные компромиссы фашистских и нацистских режимов с крупным капиталом как прямую угрозу тому идеалу всеобщей социальной и экономической справедливости, который он отстаивал в последние годы жизни.

Дискуссия в науке о расовых воззрениях Лавкрафта

Одним из наиболее спорных вопросов современного лавкрафтоведения остаётся степень и характер эволюции собственно расовых, а не экономико-политических, взглядов писателя. Распространено мнение — во многом опирающееся на смягчение тона его поздних писем и на явную симпатию Лавкрафта к Рузвельту, — что вместе с поворотом к социализму он в целом преодолел и худшие проявления своего расизма. Действительно, ряд авторов отмечает, что частота использования откровенно оскорбительной лексики и наиболее агрессивных расистских высказываний в переписке последних лет жизни писателя заметно снижается по сравнению с текстами 1910–1920-х годов.

Этому оптимистическому прочтению противостоит более скептическая историографическая позиция. Часть исследователей утверждает, что распространённое в критической литературе убеждение, будто Лавкрафт с возрастом «преодолел» свой расизм, является заблуждением: по их мнению, менявшиеся исторические формы, в которые Лавкрафт облекал свои расовые представления — то евгеническая риторика, то нативистский антииммиграционный дискурс, то более обтекаемые рассуждения о культурной, а не биологической иерархии, — не отменяют устойчивости самой иерархической логики на протяжении практически всей его жизни.

Экономический историк Софус Рейнерт в своей статье об евгенике, экономике и Великой депрессии в творчестве Лавкрафта предлагает третий, более синтетический взгляд: он показывает, что даже поздние политико-экономические построения писателя, включая его обращение к идее «умеренного социализма», по-прежнему опирались на категорию атавизма — представление о регрессе к более примитивным, «отсталым» формам развития, — заимствованную из того же евгенического дискурса конца XIX века, который сформировал его расовые взгляды в молодости. Таким образом, согласно этой интерпретации, экономический и расовый пласты мышления Лавкрафта невозможно полностью разделить: даже там, где писатель формально отходил от прежней политической программы, он продолжал пользоваться понятийным аппаратом, унаследованным из псевдонаучного расизма своей юности.

Заключение

Политическая биография Говарда Лавкрафта не поддаётся сведению к простой формуле. Он начинал жизнь убеждённым тори и монархистом, наследником обедневшего, но по-прежнему гордящегося собой рода новоанглийских янки, глубоко проникнутым идеалами английской колониальной культуры XVIII века и решительно враждебным по отношению к любой форме массовой демократии. На протяжении 1910–1920-х годов эти культурные и эстетические установки срослись с достаточно жёсткой, опирающейся на псевдонаучную евгенику расовой иерархией, усиленной личным опытом бедности, безработицы и двухлетнего пребывания в этнически многообразном Нью-Йорке. Экономический крах начала 1930-х годов заставил его пересмотреть — во всяком случае, в сфере хозяйственной и социальной политики — прежние убеждения в пользу того, что сам он называл «умеренным» или «фашистским» социализмом, сочетавшим искреннюю поддержку перераспределительных реформ Нового курса с сохраняющимся глубоким недоверием к всеобщему избирательному праву и явной симпатией к идее технократического правления узкой компетентной элиты. Его отношение к европейскому фашизму 1930-х годов также не оставалось неизменным: от снисходительно-сочувственных высказываний в адрес раннего гитлеровского режима в 1933 году он пришёл к однозначному, пусть и запоздалому, осуждению нацизма к концу 1936 года, узнав из личных источников о реальном масштабе преследований.

Его биография демонстрирует, как экономические потрясения способны трансформировать хозяйственно-политические взгляды человека значительно быстрее и радикальнее, чем усвоенные в детстве культурные и расовые предубеждения, и как научные заблуждения одной эпохи, вроде евгеники и «нордической теории», могли сосуществовать в сознании образованного и рефлексирующего человека с параллельной способностью пересматривать собственные экономические воззрения под влиянием новых фактов.

Референдум 19 августа 1934 года в Германии: всенародное голосование узаконившее единовластие Адольфа Гитлера

2026-08-14T12:23:20.946Z

Воскресным утром 19 августа 1934 года миллионы немцев отправились к избирательным урнам, чтобы ответить всего на один вопрос. Бюллетень предлагал им одобрить или отвергнуть закон, объединявший должности рейхспрезидента и рейхсканцлера в руках одного человека, Адольфа Гитлера. К вечеру того же дня стало ясно, что за объединение постов высказалось подавляющее большинство голосовавших. Формально это был последний из трёх всенародных плебисцитов, проведённых нацистским режимом до 1938 года, и по своим прямым правовым последствиям, пожалуй, самый значимый из них: именно этот акт завершил превращение Германии в государство, где вся полнота власти, гражданской, военной и партийной, оказалась сосредоточена в одних руках под «фюрера и рейхсканцлера». При этом сама процедура голосования стала образцовым случаем того, как авторитарный режим использует внешние атрибуты демократии для легитимации уже свершившегося факта, и одновременно неожиданно наглядным свидетельством того, что даже в условиях террора и почти полного отсутствия альтернативной информации значительная часть населения решалась выразить несогласие.

Германия на пути к единовластию

После назначения Гитлера рейхсканцлером 30 января 1933 года национал-социалисты приступили к последовательному демонтажу республиканских институтов. Чрезвычайный декрет, изданный вследствие поджога Рейхстага в конце февраля 1933 года, фактически отменил основные гражданские свободы, а принятый 24 марта того же года закон о чрезвычайных полномочиях («Ermächtigungsgesetz») позволил правительству издавать законы в обход парламента, включая законы, отступающие от конституции. Уже к лету 1933 года все партии, кроме НСДАП, оказались запрещены либо самораспустились, а профсоюзы и прочие независимые организации были разгромлены или подчинены новой власти. В начале 1934 года был окончательно ликвидирован федеративный принцип устройства страны: закон о новом устройстве империи от 30 января упразднил самостоятельность земель, а две недели спустя, 14 февраля, был распущен и рейхсрат, представлявший земли на общегосударственном уровне.

Плакат на здании школы в Фюрте, лето 1934 года: «ДА» — фюреру!

Единственным сколько-нибудь значимым институтом, формально остававшимся вне партийного контроля, оставался пост рейхспрезидента. Его занимал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, избранный на этот пост всенародным голосованием ещё в 1932 году, задолго до прихода нацистов к власти. Именно рейхспрезидент теоретически сохранял право отправить рейхсканцлера в отставку, и это было единственным легальным рычагом, способным остановить Гитлера. Летом 1934 года престарелый и тяжело больной Гинденбург действительно был возмущён произволом штурмовых отрядов СА и намекал на возможность введения военного положения, если Гитлер не наведёт порядок в собственных рядах. Ответом стала расправа, вошедшая в историю как «ночь длинных ножей»: в конце июня и начале июля 1934 года силами СС были убиты руководитель штаба СА Эрнст Рём, десятки других функционеров штурмовых отрядов, а заодно и ряд неугодных консервативных и католических деятелей, не имевших к СА никакого отношения, включая бывшего рейхсканцлера Курта фон Шляйхера, чиновника Эриха Клаузенера и функционера католической организации молодёжи Адальберта Пробста. Кровавая чистка укрепила положение Гитлера в глазах армейского командования, которое давно опасалось конкуренции со стороны штурмовиков, и одновременно продемонстрировала, что режим готов физически устранять любого, кто покажется ему опасным.

К началу августа 1934 года смерть восьмидесятишестилетнего Гинденбурга была лишь вопросом времени, и в окружении Гитлера план объединения президентского и канцлерского постов после кончины фельдмаршала обсуждался, по меньшей мере, с лета 1933 года.

Смерть Гинденбурга и правовое оформление власти фюрера

1 августа 1934 года, когда скорая смерть рейхспрезидента уже не вызывала сомнений, кабинет министров принял закон «О главе германского государства». Первый параграф этого документа предусматривал объединение поста рейхспрезидента с постом рейхсканцлера, второй же ставил вступление закона в силу в зависимость от отлагательного условия: он должен был начать действовать лишь со смертью действующего рейхспрезидента фон Гинденбурга. Условие было выполнено на следующий же день. Утром 2 августа 1934 года, около девяти часов, Гинденбург скончался в своём поместье Нойдек в Восточной Пруссии. Похоронить его собирались там же, однако Гитлер настоял на погребении в мемориале Танненбергской битвы, памятнике времён Первой мировой войны, что придавало церемонии дополнительный милитаристско-патриотический оттенок.

Страница официального вестника германского правительства Reichsgesetzblatt (№ 89 от 2 августа 1934 года) с текстом «Закона о главе государства Германского рейха» от 1 августа 1934 года.

События дальше развивались с молниеносной скоростью. В тот же вечер, на совещании министров, Гитлер распорядился о том, чтобы вступление закона в силу было впоследствии подтверждено всенародным голосованием. Ещё через несколько часов, в день смерти Гинденбурга, министр рейхсвера Вернер фон Бломберг привёл военнослужащих рейхсвера к присяге на верность лично Гитлеру. Текст новой присяги гласил: «Клянусь Богом этой священной клятвой, что фюреру германской империи и народа Адольфу Гитлеру, верховному главнокомандующему вооружёнными силами, буду оказывать безусловное повиновение и как храбрый солдат буду готов в любое время отдать свою жизнь за эту клятву». Примечательно, что окончательная законодательная формулировка этой присяги была утверждена лишь позднее, законом от 20 августа, то есть на следующий день после референдума: сначала присягнули, а необходимую правовую базу подвели задним числом. Третьего августа Гитлер обратился с указом к министру внутренних дел Вильгельму Фрику, предписывая назначить голосование, и днём народного волеизъявления было определено 19 августа.

Таким образом, к моменту, когда немцам предстояло идти на избирательные участки, Гитлер уже более двух недель фактически исполнял обязанности главы государства, армия уже присягнула ему лично, а сам закон об объединении постов давно вступил в силу и действовал. Голосование по своей юридической природе оказывалось не тем, чем должно было быть согласно закону о всенародных опросах 1933 года, а именно предварительным одобрением «намечаемой меры», а post factum ратификацией уже свершившегося и необратимого акта. На это обстоятельство впоследствии обращали внимание и современные критики режима, и позднейшие исследователи: и в 1933, и в 1934 году правительство нарушало собственный закон о всенародном опросе, ставя на голосование вопросы, решение по которым уже было принято и приведено в исполнение. Любопытно и то, что, как и в случае с ноябрьским плебисцитом 1933 года, официальные итоговые данные референдума 1934 года так и не были в установленном порядке нотариально заверены и торжественно обнародованы, как того требовала обычная процедура.

Загадка политического завещания Гинденбурга

Отдельного упоминания заслуживает история с так называемым политическим завещанием Гинденбурга. Ещё 11 мая 1934 года, задолго до смерти, престарелый фельдмаршал составил документ, адресованный немецкому народу и его канцлеру, в котором содержались рекомендации, весьма неудобные для нацистского руководства, вплоть до намёков на восстановление конституционной монархии. После кончины отца сын Гинденбурга, Оскар, передал документ Гитлеру для обнародования. Гитлер, однако, придержал завещание при себе. Лишь 15 августа, за четыре дня до голосования, Германское информационное бюро опубликовало текст политического завещания, причём публикация была специально приурочена к предвыборной кампании и подана таким образом, чтобы служить интересам Гитлера. На следующий день, 16 августа, было обнародовано и заявление бывшего вице-канцлера Франца фон Папена, находившегося рядом с умирающим Гинденбургом и, судя по всему, причастного к тому, как именно и когда документ был явлен публике. Зарубежная пресса, от швейцарской до французской и британской, обратила внимание на подозрительное совпадение по времени между смертью национального символа, публикацией его якобы последней воли и приближающимся голосованием. Историки характеризуют этот эпизод как одну из последних попыток консервативного крыла германской элиты, олицетворяемого Папеном, извлечь политический капитал из фигуры покойного фельдмаршала, притом что реальное содержание завещания было использовано пропагандой весьма избирательно.

Похороны Гинденбурга, Танненберг, август 1934 год. Фотограф Альфред Эйзенштадт

Наука и культура на службе «единодушия»

От смерти Гинденбурга до дня голосования прошло всего семнадцать дней, причём неделя из них была официально объявлена днями государственного траура, что, по мнению самих нацистских функционеров, осложняло проведение полноценной агитационной кампании. Тем не менее пропагандистский аппарат, которым руководил министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс, развернул интенсивную работу. С 13 августа немецкое радио четыре раза в день транслировало короткие трёхминутные обращения деятелей самых разных профессий: помимо министров к слушателям обращались известные спортсмены, писатели, деятели театра и промышленники, среди которых упоминались автогонщик Ганс Штук, писатель Ганс Фридрих Блунк, актёр Генрих Георге и промышленник Густав Крупп фон Болен унд Гальбах. Расчёт был на то, чтобы через голоса самых разных общественных фигур создать у радиослушателей впечатление всеобщего, стихийного и надпартийного единодушия.

Пресса тоже была мобилизована. 18 августа центральный печатный орган партии, «Фёлькишер беобахтер», опубликовал воззвание деятелей культуры, а на следующий день, в самый день голосования, там же появилось обращение под названием «Немецкие учёные за Адольфом Гитлером», подписанное примерно семьюдесятью представителями германской науки. В тексте воззвания подписавшие заявляли, что следуют призыву имперского правительства принять участие в голосовании 19 августа и выражают доверие Гитлеру как главе государства. Показательно, что подобная демонстрация лояльности учёного сообщества делалась уже после того, как нацистский режим массово изгнал из университетов и научных институтов преподавателей еврейского происхождения либо демократических убеждений в силу закона о восстановлении профессионального чиновничества 1933 года: часть подписавших воззвание фактически одобряла режим, только что лишивший работы их собственных коллег.

Особенно показателен эпизод, ставший известным лишь недавно благодаря архивным находкам немецких историков науки Дитера Хоффманна и Андреаса Кляйнерта. По инициативе министерства пропаганды физик Йоханнес Штарк, президент Имперского физико-технического института и Германского исследовательского сообщества, разослал телеграммы одиннадцати «арийским» немецким нобелевским лауреатам по физике и химии с предложением подписать совместное обращение в поддержку Гитлера как «спасителя и вождя немецкого народа». Результат оказался для инициатора обескураживающим: большинство лауреатов уклонились от подписи либо ответили прямым отказом. Особенно лаконичен был берлинский физик Макс фон Лауэ, ответивший буквально: «Я против политических деклараций учёных». Столь же недвусмысленно отказался и гёттингенский химик Адольф Виндаус. Другой лауреат, физикохимик Вальтер Нернст, судя по сохранившейся переписке, обосновал свою позицию собственными убеждениями и демонстративно завершил письмо словами «с немецким приветом» вместо ожидавшегося партийного «хайль Гитлер», тонко дав понять о своей дистанции по отношению к происходящему. Инициатива Штарка в итоге провалилась, а сам он оказался в этой истории куда более изолированным в научном сообществе, чем рассчитывал.

Члены «Гитлерюгенда» в агитационном автомобиле на Вильгельмштрассе в Берлине во время проведения референдума по вопросу о власти Гитлера 19 августа 1934 года.

Кульминацией агитационной кампании стало выступление самого Гитлера в Гамбурге 17 августа, то есть за два дня до голосования. Выбор города был не случаен: именно в Гамбурге на предыдущем плебисците в ноябре 1933 года поддержка режима оказалась заметно ниже среднего по стране, и нацистское руководство рассчитывало личным присутствием фюрера переломить настроения ганзейского города. День выступления был фактически объявлен неофициальным общегосударственным праздником, а речь транслировалась по радио на миллионы приёмников по всей стране, к тому моменту в Германии было зарегистрировано порядка 4,3 миллиона радиоточек.

Процедура голосования

Сама процедура голосования по сравнению с ноябрем 1933 года была заметно упрощена: постановление о её проведении от 3 августа 1934 года содержало всего пять параграфов и образец бюллетеня. На листе избиратель сначала видел полный текст указа рейхсканцлера от 2 августа и первого параграфа правительственного решения о главе государства, а затем собственно вопрос, сформулированный так: «Должность рейхспрезидента объединяется с должностью рейхсканцлера. Вследствие этого прежние полномочия рейхспрезидента переходят к фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру. Он определяет своего заместителя. […] Согласен ли ты, немецкий мужчина, и ты, немецкая женщина, с порядком, установленным этим законом?» Внизу бюллетеня располагались два одинаковых по размеру кружка для отметки, слева под заголовком «да», справа под заголовком «нет».

Публикация бюллетеня в «Имперском вестнике законов» (1934 г., часть I, стр. 758)

При этом формально сохранялась система голосования, унаследованная от Веймарской республики: избирательные участки, кабины для тайного голосования, урны, избирательные комиссии. Однако на практике тайна голосования систематически нарушалась. У входа на избирательные участки нередко дежурили штурмовики, а в отдельных случаях местные организации и трудовые коллективы принудительно приводили своих членов к урнам. Кое-где кабины для тайного голосования попросту убирали, а над входом вывешивали плакаты с угрожающими надписями вроде «сюда заходят только предатели», чтобы отбить у избирателей желание голосовать тайно, то есть, по умолчанию, против правительства. Часть бюллетеней оказывалась заранее промаркированной как «да», а испорченные бюллетени нередко засчитывались в пользу правительства, равно как и часть голосов «нет» задним числом переписывалась в «да». В некоторых избирательных округах итоговое число зафиксированных голосов, по данным современных исследований, даже превышало реальное число имевших право голоса. Известен и случай в посёлке Бад-Дирсдорф в Силезии, где на следующий день после голосования были обнародованы имена проголосовавших «против», что должно было послужить публичным предупреждением всем несогласным.

Итоги голосования

Согласно официальным данным Имперского статистического управления, впоследствии опубликованным в «Статистическом ежегоднике германской империи» за 1934 год, из 45 552 059 человек, имевших право голоса, в голосовании приняли участие 43 568 886, что дало явку в 95,65 процента. Из этого числа 873 668 бюллетеней, или 2,01 процента, были признаны недействительными. Из оставшихся 42 695 218 действительных голосов за объединение постов высказались 38 394 848 человек, то есть 89,93 процента, против же проголосовали 4 300 370 человек, или 10,07 процента. Если же считать голоса «за» не от числа действительных бюллетеней, а от общего числа имевших право голоса, то доля поддержавших закон составляла 84,29 процента, а совокупность голосов «против» и признанных недействительными бюллетеней достигала примерно пяти миллионов человек, цифра, которую современники, в частности берлинский литературовед Виктор Клемперер, тайно ведший дневник в условиях преследования как лицо еврейского происхождения, называли красноречивым «моральным поражением» режима на фоне его формальной победы.

Для сравнения, на предыдущем плебисците в ноябре 1933 года, посвящённом уже свершившемуся выходу Германии из Лиги Наций, поддержка составила 95,08 процента действительных голосов, а доля голосовавших против была в два с лишним раза ниже, чем в 1934 году. Именно это сопоставление и делало результат августовского референдума неприятным сюрпризом для самого нацистского руководства. Йозеф Геббельс записал в дневнике, что первые поступавшие сводки выглядели удручающе, положение выправлялось лишь постепенно, и в итоге удалось получить немногим более 38 миллионов голосов «за», хотя он рассчитывал на большее; виновными в недоборе голосов он назвал недостаточную работу с католическим населением, возложив ответственность на идеолога партии Альфреда Розенберга. Впрочем, даже с поправкой на все манипуляции и нарушения результат голосования отражал реальный факт: подавляющее большинство немцев на тот момент действительно поддерживали Гитлера, причём во многих случаях с искренним воодушевлением, а не только под давлением обстоятельств.

Результаты по избирательным округам

География голосования оказалась крайне неравномерной. Наивысшую поддержку продемонстрировала консервативная и аграрная Восточная Пруссия, родина Гинденбурга, где, по официальным данным, за проголосовало около 96 процентов участников. Напротив, в крупных промышленных городах и там, где были сильны традиции рабочего движения или конфессиональная, прежде всего католическая, идентичность, показатели поддержки оказывались заметно ниже среднего. Худший результат по стране показал Гамбург, где «да» сказали лишь около 79,6 процента голосовавших, а против высказались 20,4 процента, то есть примерно каждый пятый. В Берлине доля голосов «против» составила 18,5 процента, причём во всех без исключения городских округах она превышала 10 процентов, а в бывшем коммунистическом квартале Веддинг против проголосовал почти каждый пятый избиратель. Похожая картина наблюдалась и в промышленном Вуппертале, где местный гауляйтер национал-социалистов вынужден был признать разочаровывающие итоги: партия получила на 40 392 голоса «за» меньше, чем на предыдущем плебисците 1933 года, а на одном из избирательных участков против высказались целых 42 процента голосовавших. Гауляйтер Гамбурга Карл Кауфман в письме заместителю Гитлера Рудольфу Гессу от 27 августа назвал местный результат «глубочайшим разочарованием» за всю свою партийную карьеру.

Восприятие результатов в Германии и за рубежом

Реакция внутри Германии колебалась между официальным ликованием и скрытым разочарованием. Партийное новостное агентство постаралось представить неожиданно высокую долю голосов «против» как «полезное напоминание» о работе, которую партии ещё предстоит проделать, а «Фёлькишер беобахтер» указывал, что в Лейпциге и Гамбурге, по его словам, сохранились «отдельные очаги коммунизма», которым государство намерено уделить особое внимание.

Берлинская рекламная тумба с агитационным плакатом. Плакат призывает голосовать «Да» на референдуме 19 августа 1934 года об объединении постов рейхсканцлера и рейхспрезидента

За рубежом на итоги голосования также обратили пристальное внимание. Французская пресса писала о всеобщем удивлении неожиданно большим числом голосов «против» и воздержавшихся, поскольку никто не рассчитывал на подобный масштаб несогласия. Австрийские газеты, публиковавшиеся в условиях уже собственного авторитарного режима, но вне прямого нацистского контроля, отмечали, что, несмотря на террор, запугивание и мастерски организованную пропаганду, а также своевременно, буквально накануне голосования, обнародованное завещание Гинденбурга, в стране всё же нашлось сравнительно много людей, решившихся сказать «нет». Венская газета «Der Wiener Tag» в номере от 21 августа писала о подлинном мужестве, которое требовалось для того, чтобы проголосовать против, испортить бюллетень или вовсе не явиться на участок, ведь подобный шаг означал риск для собственной жизни и благополучия близких, и подчёркивала, что примерно каждый шестой житель страны, а в городах едва ли не каждый третий, всё же проявил подобную решимость.

Правовые и политические последствия

Формально референдум не изменил уже существовавшего положения дел, поскольку Гитлер фактически исполнял полномочия главы государства с самого момента смерти Гинденбурга. Тем не менее, с юридической точки зрения голосование довершило и легитимировало процесс, который историки называют становлением «государства фюрера». Отныне, выступая под официальным титулом «фюрер и рейхсканцлер», Гитлер получил право самостоятельно назначать и увольнять министров, распускать рейхстаг и, что особенно существенно, стал верховным главнокомандующим всеми вооружёнными силами страны, той самой должностью, присягу на верность которой военные принесли ему ещё до официального проведения голосования. После того как в течение предыдущих полутора лет были устранены рейхстаг как реальный законодательный орган, самостоятельные земли и рейхсрат, объединение президентского и канцлерского постов убрало с политической сцены последний формально независимый республиканский институт.

Листовка, посвященная референдуму в Германии 1934 года

Показательно, что сама процедура прямого всенародного голосования, некогда с энтузиазмом воспринятая нацистским руководством после успеха ноябрьского плебисцита 1933 года, после августа 1934 года оказалась фактически заброшена. Разочаровывающий по нацистским меркам результат, зафиксированный в самом факте почти пятимиллионного протестного голосования, убедил партийную верхушку в рискованности подобных инструментов: следующий общегерманский плебисцит состоялся лишь в апреле 1938 года, будучи приурочен к аншлюсу Австрии, и был устроен уже значительно более жёстко контролируемым образом. Выборы в рейхстаг 1936 года нацистская пропаганда предпочитала именовать «всенародным голосованием», хотя формально никакого референдума в тот раз не проводилось: избирателям предлагался лишь безальтернативный список НСДАП. Историки видят в этом отходе от инструмента прямого плебисцита прямое следствие итогов августовского голосования 1934 года: режим предпочёл впредь полагаться на управляемый однопартийный рейхстаг как на более предсказуемый и надёжный способ демонстрации формального единства народа и вождя.

Референдум 19 августа 1934 года занимает особое место среди инструментов, с помощью которых национал-социалистический режим стремился облечь свою власть в одежды народного волеизъявления. С формально-юридической точки зрения он завершил многоступенчатый процесс сосредоточения всей полноты государственной власти в руках Адольфа Гитлера, начатый ещё назначением его рейхсканцлером в январе 1933 года и ускоренный чрезвычайными законами того же года. При этом неоднородность результата, заметно более скромного по сравнению с предыдущим голосованием 1933 года и резко колебавшегося от региона к региону, свидетельствует о том, что даже в условиях жёсткой диктатуры и практически полного контроля над информационным пространством в немецком обществе сохранялись очаги сдержанности и несогласия.

Подписывайтесь на мой тг-канал "Мир на штыках"

«Битва серебряных шлемов»

2026-08-08T17:20:00.033Z

Битва при Халене, произошедшая 12 августа 1914 года, известна под множеством имен: в немецкой историографии она фигурирует как Gefecht bei Halen, во французской - как Bataille des casques d'argent, а в нидерландскоязычной традиции укоренилось поэтичное название Slag der Zilveren Helmen - Битва серебряных шлемов. Это столкновение стало одним из первых сражений на Западном фронте Первой мировой войны и, что примечательно, первой самостоятельной победой бельгийской армии над германскими войсками в этом конфликте.

Битва серебряных шлемов — картина Альфонса Лалоза (1915).

В начале августа 1914 года германская армия, реализуя план Шлиффена, вторглась в нейтральную Бельгию, стремясь обойти с фланга основные силы французов. Основная группировка немецких войск была скована осадой укрепленного Льежа, однако командование стремилось использовать свои мобильные соединения для разведки и обеспечения флангов. Для этой задачи было развернуто II Кавалерийский корпус под командованием генерала Георга фон дер Марвица. Корпус, в составе которого были 2-я и 4-я кавалерийские дивизии, получил задачу наступать в северо-западном направлении, прикрывая правый фланг ударной группировки и собирая сведения о противнике. Переправившись через Маас, немецкая конница быстро продвинулась вперед, и к 7-8 августа передовые отряды вышли на линию между городами Дист и Юи, обнаружив, что этот район практически не защищен. Для немецкого командования, воспитанного на победах кавалерии Фридриха Великого, стремительный рывок конницы казался естественным и эффективным способом ведения войны.

Георг фон дер Марвиц

В это же время бельгийское командование, обеспокоенное стремительным продвижением противника, приняло решение использовать реку Гете как естественный оборонительный рубеж для прикрытия направления на Антверпен и Брюссель. Бельгийская армия, значительно уступавшая германской в численности и тяжелом вооружении, делала ставку на оборону. Единственная кавалерийская дивизия бельгийской армии под командованием генерал-лейтенанта Леона де Витта была направлена к Халену для удержания моста через Гете и прикрытия левого фланга бельгийской оборонительной линии. Хален в то время был небольшим рыночным городком, расположенным на главной оси вероятного наступления германских войск и имевшим важное значение как удобное место для переправы. Перед де Виттом стояла сложная задача: с ограниченными силами прикрыть растянутую линию обороны протяженностью около 14 километров. Вечером накануне сражения, на совещании в кафе в Кортенакене, группа молодых бельгийских офицеров, в том числе лейтенант Рауль ван Оверстратен и капитан Морис Таснье, убедила командующего в том, что его кавалеристов следует использовать не в традиционной конной атаке, а в спешенном строю для обороны. Этот совет, продиктованный знанием того, что каждый немецкий батальон егерей оснащен шестью пулеметами Maxim MG08, оказался решающим.

Бельгийские кавалеристы 2-го полка гидов

На поле боя сошлись неравные по численности, но схожие по составу силы. Бельгийская кавалерийская дивизия насчитывала около 2400 всадников, сведенных в пять полков. В ее составе были как полки тяжелой кавалерии — кирасиры, так и более легкие подразделения — лансьеры и конные егеря. Важным тактическим новшеством стало наличие в составе бельгийских сил батальона велосипедистов-карабинеров численностью около 450 человек. Эти мобильные стрелки должны были сыграть ключевую роль в бою, действуя в спешенном строю и усиливая оборонительные порядки.

Отступление 2-го полка карабинеров-велосипедистов после битвы при Халене, август 1914 года.

Германский II Кавалерийский корпус был значительно мощнее. Он располагал примерно 4000 всадников в шести полках и, что критически важно, имел в своем составе около 2000 спешенных стрелков - егерей. Именно наличие этой хорошо вооруженной пехоты должно было, по замыслу немецкого командования, обеспечить успех кавалерийского рейда. Однако фон дер Марвиц, как и многие его современники, был пленником устаревших тактических доктрин. Получив сведения о присутствии бельгийцев у Халена, он принял решение атаковать их с ходу, используя классическую кавалерийскую тактику стремительного удара в конном строю, которая блестяще работала в эпоху наполеоновских войн. Германское командование не учло, что противник, занявший оборону на пересеченной местности, изобилующей живыми изгородями и оврагами, имеет подавляющее преимущество в огневой мощи.

«Серебряный шлем» 2-го полка немецких кирасир.

Утром 12 августа германские войска, не проведя тщательной разведки, начали наступление на Хален. Первой целью был мост через реку Гете, который немцам удалось быстро захватить. Однако, ворвавшись в город, они столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Бельгийцы, действуя согласно плану, заняли оборонительные позиции на окраинах и внутри города, используя здания и естественные укрытия.

Открытка того времени, изображающая неудачу немецкой кавалерии под Халеном.

Основные события развернулись, когда фон дер Марвиц приказал своей 4-й кавалерийской дивизии переправиться через Гете и атаковать бельгийские позиции. То, что последовало далее, стало кровавой и бесполезной бойней. Немецкая кавалерия, одетая в кирасы и блестящие каски из полированной стали (именно они и дали сражению его поэтичное название), раз за разом бросалась в атаку на хорошо окопавшегося противника. В течение дня было предпринято не менее восьми отдельных кавалерийских атак. Атакующие эскадроны, вынужденные наступать по пересеченной местности узкими группами, попадали под убийственный огонь бельгийской пехоты и велосипедистов-карабинеров. Пулеметы и винтовочный огонь косили людей и лошадей, превращая атаки в самоубийственные. Каждая новая атака захлебывалась, оставляя на поле боя новые десятки убитых и раненых. Бельгийцы, в свою очередь, несли потери от огня немецкой артиллерии и спешенных егерей, но их оборонительная тактика полностью себя оправдала. Потери немцев были катастрофическими: в ходе восьми атак погибли 24 офицера и 468 солдат, а также было убито 843 лошади. Для сравнения, бельгийские потери составили 160 убитых и 320 раненых.

Лошади, погибшие после битвы. Фотография, Библиотека Конгресса, Вашингтон, округ Колумбия.

Тактическая победа бельгийской армии при Халене не смогла изменить стратегическую ситуацию на Западном фронте. Немецкое вторжение в Бельгию продолжалось, и уже через несколько дней пал Льеж, открыв дорогу основной германской группировке.

Сражение при Халене стало серьезным психологическим ударом для германской армии. Две кавалерийские бригады, входившие в состав ударной группировки, были фактически разгромлены в одном бою. Это наглядно показало, что блестящие победы кавалерии Фридриха Великого остались в прошлом. Более того, это был последний случай в Западной Европе, когда кавалерийские дивизии сошлись в классическом конном бою. Битва продемонстрировала всему миру, что эпоха рыцарских атак закончилась и на смену ей приходит война окопов, пулеметов и артиллерии.

Рекомендую подписаться на мой телеграм канал - "Мир на штыках"

Винтовка - это праздник: Обеспеченность армий воюющих держав винтовками в годы Первой мировой войны (1914–1918)

2026-07-28T11:27:48.600Z

Когда летом 1914 года европейские армии выступили в поход, почти никто из генералов не готовился к войне, которая продлится больше нескольких месяцев. Мобилизационные запасы стрелкового оружия рассчитывались исходя из этой короткой перспективы, а мирные оружейные заводы работали в спокойном, размеренном темпе, характерном для довоенной эпохи. К началу конфликта великие державы располагали в совокупности около 11 миллионов винтовок, а за годы войны произвели или закупили ещё почти 30 миллионов единиц этого оружия. Эта цифра сама по себе показывает масштаб задачи, с которой столкнулась военная промышленность каждой из воюющих стран: понадобилось не просто нарастить выпуск, а перестроить всю логику военного производства, привлечь частные заводы, разместить огромные заказы за рубежом и в итоге пережить процесс, который современники называли "снарядным" и "винтовочным голодом".

Германская империя

Германия вступила в войну, имея на вооружении, по разным подсчётам, от 2,27 до 4,24 миллиона винтовок (разница объясняется тем, что во втором случае учтены вообще все образцы, включая устаревшую винтовку Gewehr 88, тогда как первая цифра относится непосредственно к магазинным винтовкам системы Маузера образца 1898 года, так называемым Gewehr 98). Именно Gewehr 98 была основным пехотным оружием кайзеровской армии, надёжной и точной винтовкой с продольно скользящим затвором, разработанной фирмой Пауля Маузера и принятой на вооружение ещё в 1898 году.

Немецкие солдаты вооруженные винтовками Mauser Gewehr 88

Производство велось сразу на нескольких площадках: на собственно маузеровском заводе в Оберндорфе, на предприятии Deutsche Waffen- und Munitionsfabriken (DWM) в Берлине, на государственных арсеналах в Шпандау, Эрфурте, Данциге и Амберге, а также на ряде частных фирм, среди которых Haenel, Sauer & Sohn, Waffenwerke Oberspree и Simson. Такая широкая производственная база и стала главным козырем Германии: если в 1914 году в войсках насчитывалось около 2,27 миллиона винтовок системы 98, то за годы войны промышленность дала ещё порядка 7 миллионов единиц, а если считать весь жизненный цикл выпуска Gewehr 98 с 1898 по 1918 год, то итоговая цифра превышает 9 миллионов экземпляров.

Не менее показательна динамика насыщения армии оружием. По подсчётам историка Дитера Шторца, в августе 1915 года в запасных частях германской армии на одну современную восьмимиллиметровую винтовку приходилось 6,8 солдата, то есть винтовок отчаянно не хватало даже для обучения новобранцев. Всего через три года, к 1918 году, ситуация перевернулась: теперь на каждого солдата запасных частей приходилось уже 2,2 винтовки, причём преимущественно новых. Германия столкнулась с обратной проблемой: оружейные склады были переполнены в тот самый момент, когда людских резервов для того, чтобы вооружить, уже не осталось.

Gewehr 98, изготовленная в 1898 году. Из собрания Музея армии Швеции.

Важную роль в этом успехе сыграл и сбор оружия на поле боя. Так называемые "боевые трофейные ружья" (Beutegewehre), то есть винтовки, снятые с убитых и раненых, отремонтированные и вновь пущенные в дело, составили, по немецким источникам, почти половину всего нового поступления оружия в армию за годы войны. Это резко контрастирует с ситуацией в России, где, как отмечает Шторц, именно позднее и неэффективное налаживание системы сбора оружия на поле боя стало одной из причин хронической нехватки винтовок.

Австро-Венгрия

Двуединая монархия вступила в войну с запасом около 2,5 миллиона винтовок и за годы конфликта сумела произвести ещё около 3,58 миллиона. Стандартным оружием пехоты служила винтовка Штейр-Манлихер образца 1895 года, отличавшаяся оригинальной системой запирания с прямым ходом затвора, за что получила у солдат прозвище "рук-цук" (Ruck-Zuck, буквально "раз-два", "мигом"): в отличие от винтовок с поворотным затвором, требовавших четырёх движений на цикл перезарядки, манлихеровский механизм сокращал их до двух, что давало заметное преимущество в скорострельности. Производство было организовано на двух основных площадках: заводе Österreichische Waffenfabriks-Gesellschaft в Штайре (около трёх четвертей всего выпуска) и венгерском предприятии Fegyver és Gépgyár в Будапеште. Всего за годы выпуска, с 1895 по конец 1910-х и начало 1920-х годов, было изготовлено, по разным оценкам, от 3 до 3,5 миллиона таких винтовок.

Венгерский солдат с винтовкой Mannlicher M1895.

Тем не менее, австро-венгерская армия, которой приходилось одновременно воевать на русском, итальянском, сербском и румынском фронтах, испытывала хронический дефицит вооружения. Именно поэтому историография Первой мировой войны в Австрии уделяет отдельное внимание теме "иностранных образцов винтовок" в австро-венгерской армии: в строй пришлось поставить, помимо основной системы Манлихера, ещё и партии маузеровских винтовок, изначально заказанных Мексикой, Колумбией и Чили (66979, 5000 и 43100 штук соответственно), которые из-за революционных событий и перебоев с оплатой так и не были вывезены заказчиками и осели на заводе Штайра, где и были реквизированы под обозначением Repetiergewehr M.14. Использовались и трофейные винтовки: захваченные у русской армии "трёхлинейки" Мосина и итальянские Каркано (по некоторым данным, винтовка Мосина и винтовка Каркано были двумя самыми массовыми трофейными системами в руках австро-венгерских войск за всю войну).

Российская империя

История обеспечения русской армии стрелковым оружием, пожалуй, наиболее драматична среди всех воюющих держав, и именно ей посвящено особенно много специальных исследований.

К началу войны русская армия располагала, по разным подсчётам, от 4,5 до 4,65 миллиона винтовок системы Мосина образца 1891 года, знаменитой "трёхлинейки", разработанной русским конструктором Сергеем Мосиным с использованием ряда решений бельгийца Леона Нагана. Производство было сосредоточено на трёх казённых оружейных заводах: Тульском, Ижевском и Сестрорецком, причём главную роль играли первые два. За годы войны эти предприятия дали, по разным оценкам, от 3,3 до 3,6 миллиона новых винтовок. Один только Ижевский завод поставил фронту свыше 1,6 миллиона новых винтовок и около 188 тысяч отремонтированных, доведя суточный выпуск к лету 1917 года до более чем двух тысяч "трёхлинеек" в день и увеличив число рабочих до 34 тысяч человек.

Классика

Однако уже в первые месяцы войны стало ясно, что этих мощностей недостаточно. Начальник Главного артиллерийского управления генерал от артиллерии Алексей Маниковский вспоминал впоследствии в своём труде "Боевое снабжение русской армии в войну 1914–1918 гг.", что в самом начале войны выяснилась крупная нехватка винтовок и патронов к ним, а попытки закупить готовое оружие у союзников по Антанте, Франции и Англии, натолкнулись на категорический отказ: обе страны заявили, что не могут поступиться и толикой мощности собственных оружейных заводов. Тогда все надежды были обращены к рынку Соединённых Штатов Америки, чья промышленная мощь, по словам Маниковского, представлялась в России "чудом" описываемого масштаба.

Первые заказы разместили ещё до того, как заработал американский рынок. Уже 25 ноября 1914 года фирме "Винчестер" был выдан заказ на 100 тысяч магазинных винтовок под русский патрон, причём эта партия представляла собой не копию "трёхлинейки", а иную конструкцию, рычажную винтовку Winchester Model 1895, переделанную под русский боеприпас. Параллельно ещё раньше, в октябре 1914 года, был заключён контракт с японским правительством на поставку 300 тысяч готовых винтовок Арисака, и именно эта сделка, по свидетельству современников, оказалась самой удачной и своевременной из всех иностранных закупок: винтовки принимались прямо на арсенале в Осаке в присутствии японских офицеров, поставки шли быстро, а сама сделка носила скорее политический, союзнический характер, чем чисто коммерческий.

Winchester Model 1895, произведенная для армии Российской империи

Наиболее масштабные заказы, впрочем, были размещены всё же в Америке. 26 января 1915 года Главное артиллерийское управление заключило с компанией "Ремингтон армз энд аммунишен" контракт на миллион винтовок системы Мосина, а 24 мая того же года аналогичный контракт на миллион винтовок был подписан с фирмой "Вестингауз электрик энд мэнюфэкчур". В течение 1915 года обе сделки были дополнены: с "Ремингтоном" ещё на 200 тысяч (16 июля) и 300 тысяч (9 сентября) винтовок, а с "Вестингаузом" на 800 тысяч (17 августа). В сумме заказ на американских заводах достиг примерно 3,3 миллиона винтовок, что было частью более широкой программы выпуска трёх миллионов винтовок, принятой в начале 1915 года и рассчитанной на три года. Контрактная цена одной винтовки у американских фирм заметно превышала стоимость казённого производства: например, у "Ремингтона" она составляла 29,4 доллара за штуку против примерно 24 рублей за винтовку отечественного производства (при тогдашнем курсе около 19,45 рубля за 10 долларов), то есть американское оружие обходилось казне вдвое дороже.

Реальное исполнение этих контрактов оказалось куда менее впечатляющим, чем сами суммы заказов. По оценке, приводимой в ряде публикаций, из 3,3 миллиона заказанных винтовок в Россию с двадцатимесячным опозданием было в итоге поставлено около 1,6 миллиона штук, то есть чуть больше половины от объёма заказа (по другим подсчётам, основанным на архивах самих американских фирм, "Ремингтон" изготовил порядка 750 тысяч винтовок, из которых до Февральской революции в Россию успело попасть лишь около 470 тысяч, а "Вестингауз" построил примерно 770 тысяч единиц, доставив в Россию до падения монархии около четверти миллиона). После отказа большевистского правительства оплачивать дальнейшие поставки в 1917–1918 годах несколько сотен тысяч уже изготовленных, но не отправленных в Россию винтовок остались на складах в США: часть из них американская армия впоследствии использовала для обучения собственных новобранцев под обозначением "русская трёхлинейная винтовка", часть в 1917 году была отправлена во Владивосток для вооружения чехословацкого корпуса, а небольшое количество попало в руки американских экспедиционных частей, высаженных в 1918–1919 годах в Мурманске и Архангельске.

Русский солдат с японской винтовкой Арисака Тип 30. 1916 год.

Помимо американских контрактов, огромную роль играли поставки из Японии и, опосредованно, из Великобритании. По подсчётам, приводимым в специализированной литературе, прямые закупки у японского правительства к октябрю 1915 года достигли примерно 670–730 тысяч винтовок Арисака (образцов "тип 30" и "тип 38"), а вдобавок к ним Великобритания, приобретавшая для собственных нужд японские винтовки в конце 1914 и начале 1915 года (в общей сложности около 150 тысяч штук, включая партию, изначально закупленную Францией и в последний момент перекупленную англичанами в обмен на отправку во Францию дополнительных британских войск), после того как её собственное производство винтовок Ли-Энфилд вышло на достаточный уровень, передала России большую часть этого запаса: порядка 128 тысяч винтовок. В сумме российские закупки японского оружия за годы войны, по разным подсчётам, составили от 630 тысяч до примерно 800 тысяч единиц. Заказывались за рубежом и патроны к этому оружию в огромных количествах: только в США и Японии в 1914–1915 годах было заказано порядка 2,25 миллиарда патронов калибра 7,62 мм и около 74 миллионов патронов калибра 6,5 мм для японских винтовок.

Обобщающие данные о суммарных заграничных закупках винтовок расходятся у разных авторов, что само по себе показательно для истории военного снабжения России тех лет, отличавшейся хаотичностью учёта и параллельным существованием нескольких снабженческих ведомств. Так, по одной из публикаций, основанной на архивных материалах, за 1914–1917 годы по государственным контрактам Российской империи за рубежом было закуплено в общей сложности около 2,46 миллиона винтовок, включая примерно 657 тысяч из США, 635 тысяч из Японии, 641 тысячу из Франции, 400 тысяч из Италии и 128 тысяч из Англии. Другие источники указывают заметно большую цифру американских поставок, порядка 2,43 миллиона штук. Подобные расхождения типичны для истории снабжения русской армии этого периода и связаны с тем, что разные исследователи по-разному учитывают фактически отгруженные партии, оплаченные заказы и объёмы, реально дошедшие до фронтовых частей уже после потерь при транспортировке и хранении.

Русские солдаты с иностранными винтовками: слева японская «арисака», справа старая итальянская винтовка Веттерли.

Как бы то ни было, суммарно, считая довоенный запас, отечественное производство и все иностранные закупки, за годы войны через русскую армию прошло, по самым щедрым подсчётам, порядка 9–11 миллионов винтовок, и всё равно к 1915–1916 годам страна пережила один из самых острых в истории Первой мировой войны кризисов снабжения именно этим видом оружия. Причин тому было несколько: огромные, не имевшие аналогов среди других держав потери оружия при отступлениях и массовой сдаче в плен, недостаточная довоенная производственная база (всего три казённых завода против куда более разветвлённой промышленной сети Германии), а также запоздалое налаживание в русской армии системы организованного сбора оружия с поля боя и от раненых, что резко отличало Россию от Германии, где именно трофейное и подобранное оружие обеспечило почти половину прироста вооружения за войну.

Франция

Французская армия вступила в войну, имея на вооружении около 3 миллионов, а по другим подсчётам порядка 3,48 миллиона винтовок Лебеля образца 1886/93 года, восьмимиллиметрового оружия с трубчатым магазином на восемь патронов, ставшего в своё время первой в мире массовой армейской винтовкой под бездымный порох. Три государственные мануфактуры, Шательро, Тюль и Сент-Этьен, ещё в 1880-е годы сумели выйти на впечатляющий для своего времени темп производства, порядка пяти винтовок в минуту, или около 900 тысяч штук в год.

Винтовка Lebel M1886

К началу войны, однако, производство собственно винтовки Лебеля практически уже не велось: с 1907 года ей на смену постепенно приходила система Бертье, использовавшая заимствованный у австрийской винтовки Манлихера обойменный магазин на три патрона вместо трубчатого магазина Лебеля, что заметно ускоряло перезарядку. Именно карабины и винтовки Бертье в первую очередь выдавались колониальным частям, Иностранному легиону и союзным контингентам вроде русского экспедиционного корпуса во Франции, прежде чем к 1916 году система полностью не заменила Лебель на фронте. За годы войны, по подсчётам французских исследователей, три государственных завода и подключившаяся к производству частная промышленность выпустили порядка 2,86 миллиона новых винтовок и карабинов, из которых на модификацию Мle 1907/15 приходилось особенно много: только на заводе в Сент-Этьене с апреля 1915 по ноябрь 1918 года было изготовлено порядка 1,48 миллиона таких винтовок, ещё около 430 тысяч дала мануфактура в Шательро, а частные предприятия добавили порядка 220 тысяч штук. В 1916 году в производство пошла усовершенствованная модель Мle 1916 с пятизарядным магазином, хотя в достаточном количестве она успела попасть в войска лишь в последний год войны.

Винтовка Бертье образца 1907/15 гг. (модификация M16)

Великобритания

Британская армия вошла в войну со сравнительно скромным запасом, около 800 тысяч винтовок, что отражало традиционно небольшую по континентальным меркам довоенную регулярную армию. Стандартным оружием пехоты служила укороченная магазинная винтовка Ли-Энфилд (Short Magazine Lee-Enfield, SMLE) образца Mk III 1907 года, разработанная на основе конструкции американца Джеймса Пэриса Ли с использованием энфилдской нарезки ствола. До войны основные производители, королевский арсенал в Энфилде, компании Birmingham Small Arms и London Small Arms, выпускали немногим более 100 тысяч винтовок в год суммарно, но с началом мобилизации эту цифру пришлось учетверить уже в первый военный год за счёт так называемой "распределённой схемы" (peddled scheme): производство отдельных узлов и целых винтовок раздали множеству мелких подрядных фирм по всей стране. За годы войны британская промышленность дала, по разным оценкам, порядка 3,8–3,95 миллиона новых винтовок Ли-Энфилд.

Британские солдаты с винтовками Ли-Энфилд

Этого всё же оказалось недостаточно, и Великобритания, подобно России, обратилась за помощью к американской промышленности. Ещё до вступления США в войну три американские компании, "Винчестер", "Ремингтон" и завод "Эддистоун" (аффилированный с "Ремингтоном"), наладили для британского военного министерства производство винтовки образца Pattern 1914 (P14), представлявшей собой развитие экспериментальной довоенной британской винтовки под патрон .276, но переделанной под стандартный британский патрон .303. К моменту, когда британский заказ был закрыт летом 1917 года, в Америке успели выпустить порядка 1,2 миллиона таких винтовок.

Дальнейшая судьба этих трёх заводов стала одним из самых занятных эпизодов истории стрелкового оружия времён Первой мировой войны. Когда в апреле 1917 года Соединённые Штаты сами вступили в войну, обнаружилось, что собственных винтовок Спрингфилд образца 1903 года (к тому моменту их было изготовлено около 600–843 тысяч штук, вдобавок в резерве оставалось порядка 160 тысяч устаревших винтовок Краг-Йоргенсена) для быстро растущей армии катастрофически не хватает, а перестроить производственные линии под этот более сложный в изготовлении образец быстро не удавалось. Выходом стало решение сохранить уже отлаженное на трёх заводах производство британской P14, лишь переделав её под американский патрон .30-06: так родилась винтовка United States Rifle, Caliber .30, Model of 1917, более известная как "американский Энфилд". За 1917–1918 годы было выпущено порядка 2,19 миллиона таких винтовок, что сделало её самым массовым оружием американского экспедиционного корпуса во Франции: к 1918 году около трёх четвертей американских солдат на фронте были вооружены именно "Энфилдом" образца 1917 года, а вовсе не более широко известной в массовой памяти винтовкой Спрингфилда. Таким образом, одна и та же производственная база всего за несколько лет успела дать оружие трём разным армиям под тремя разными патронами: сначала Великобритании (.303), а затем Соединённым Штатам (.30-06).

Америкаснский солдат упражняется с винтовкой M1917 Enfield

Италия

Итальянская армия вступила в войну (для Италии она началась позже, чем для остальных великих держав, в мае 1915 года) с относительно небольшим запасом порядка 1,24 миллиона винтовок, но за неполные три с половиной года войны сумела произвести ещё около 3,34 миллиона единиц, то есть нарастила выпуск сильнее, чем какая-либо другая держава относительно исходного запаса. Стандартным оружием служила винтовка образца 1891 года системы Каркано (в зарубежной литературе её нередко называют Манлихер-Каркано, хотя знаменитый австрийский конструктор Фердинанд фон Манлихер, строго говоря, не принимал непосредственного участия в разработке итальянской винтовки, и заимствована у него была лишь обойма для магазина), созданная под руководством инженера Сальваторе Каркано на туринском оружейном заводе при участии генерала Парравичино.

Винтовка системы Каркано 1891 года

Главным производственным центром служил государственный арсенал в Терни, на долю которого за весь период выпуска, с 1892 по 1918 год, пришлось порядка трёх миллионов винтовок, притом что к 1918 году предприятие вышло на темп 2000–2500 винтовок в сутки, а число занятых на нём рабочих достигло семи тысяч человек, из которых три тысячи составляли женщины. Меньшие партии выпускались также на заводах в Брешии (порядка 400 тысяч карабинов за 1897–1918 годы), Турине, Торре-Аннунциата и Риме. Если же считать весь жизненный цикл производства системы Каркано, включая межвоенный период и Вторую мировую войну, суммарный выпуск всех вариантов оценивается в 5–6 миллионов экземпляров.

Соединённые Штаты Америки

Соединённые Штаты вступили в войну в апреле 1917 года, располагая довольно скромным по меркам европейских армий запасом порядка 760 тысяч винтовок, из которых около 600 тысяч приходилось на магазинную винтовку Спрингфилда образца 1903 года и порядка 160 тысяч на устаревшую систему Краг-Йоргенсена. Учитывая, что численность американской армии предстояло за считанные месяцы увеличить в несколько раз, этот запас оказался ничтожно мал, и, как уже говорилось выше, основную ставку пришлось сделать не на классический Спрингфилд, а на переделанную под американский патрон британскую винтовку Pattern 1914, получившую обозначение "Энфилд образца 1917 года". За 1917–1918 годы американская промышленность в целом дала около 2,5 миллиона новых винтовок, из которых порядка 2,19 миллиона пришлось именно на модель 1917 года, выпускавшуюся заводами "Винчестер", "Ремингтон" и "Эддистоун", тогда как оставшаяся часть приходилась на продолжавшийся, хотя и не столь массовый, выпуск винтовки Спрингфилда государственными арсеналами в Спрингфилде и на острове Рок-Айленд.

Springfield M1903

Османская империя

Османская армия встретила войну в положении едва ли не самом тяжёлом среди всех великих держав. Десятилетия финансовых трудностей, военных поражений и промышленной отсталости оставили турецкую армию хронически зависимой от иностранных, прежде всего германских, поставщиков буквально во всех категориях вооружения, от винтовок до артиллерии. К 1914 году в её распоряжении имелось, по оценкам, около 600 тысяч винтовок, преимущественно двух основных типов немецкого производства: винтовки образца 1893 года (около 200 тысяч штук, произведённых на маузеровском заводе в Оберндорфе в 1893–1905 годах) и более совершенные винтовки образца 1903 года, представлявшие собой турецкий вариант германской Gewehr 98 (порядка 175–200 тысяч штук, изготовленных в 1903–1909 годах), плюс значительный резерв ещё более старых систем.

Особенность турецкого случая в том, что за годы самой войны, в отличие от всех прочих держав, поступление нового оружия оказалось минимальным: по имеющимся данным, из Германии за 1914–1918 годы было получено лишь около 116 тысяч винтовок, ничтожно малая величина на фоне миллионных приростов у других воюющих сторон. Причина крылась в географии: прямое сухопутное сообщение Германии с Османской империей было перекрыто Сербией, и лишь после её разгрома в конце 1915 года открылся железнодорожный коридор Берлин–Константинополь, позволивший наладить хоть какое-то регулярное снабжение. До этого турецкая армия сражалась при Галлиполи и на Кавказском фронте, испытывая острейший дефицит не только винтовок, но и артиллерии, что во многом объясняет катастрофические потери турок в таких сражениях, как Сарыкамышская операция зимой 1914–1915 годов, где турецкий IX корпус к финалу боёв смог собрать не более 6 тысяч человек при менее чем двадцати орудиях против сопоставимой по силе, но значительно лучше снабжённой российской группировки.

Турецкие солдаты, винтовки в пирамидах - Mauser M1893 и Mauser M1903 (вариант разработанный специально для Османской империи)

Малые державы

Судьба менее крупных участников войны наглядно показывает, насколько военная состоятельность государства в 1914–1918 годах напрямую зависела от промышленной базы и доступа к союзным поставкам.

Бельгия, чья армия использовала винтовку Маузера образца 1889 года собственного производства (выпускавшуюся на заводе Fabrique Nationale в Льеже), лишилась практически всей своей промышленной базы уже в первые недели войны, когда германское наступление захватило Льеж и большую часть страны. Бельгийские закупочные комиссии с ноября 1914 года пытались наладить производство привычной винтовки за рубежом, разместив заказы на предприятии в Бирмингеме (изначально принадлежавшем оружейной фирме W.W. Greener) и на американском заводе Hopkins & Allen, однако по-настоящему массовое снабжение так и не удалось наладить, и на протяжении большей части войны немногочисленная бельгийская армия, запертая на участке фронта у реки Изер, вооружалась в основном французскими винтовками систем Лебеля и Бертье.

Бельгийские солдаты с винтовками Mauser Mle 1889

Сербия, армия которой подошла к 1914 году истощённой двумя Балканскими войнами 1912–1913 годов, использовала винтовку Маузера образца 1899 года, но собственного производства фактически не имела. Как показывает исследование, основанное на документах Военного архива Сербии, уже с первых месяцев войны Россия передала сербской армии около 144 тысяч винтовок Мосина. После катастрофы осени 1915 года, когда вступление Болгарии в войну на стороне Центральных держав вынудило остатки сербской армии совершить тяжелейшее отступление через Албанию к побережью Адриатики, эвакуированные на Корфу сербские части были практически заново вооружены французским оружием, прежде чем вернуться на Салоникский фронт в 1916–1918 годах уже в качестве части объединённой Восточной армии Антанты.

Румыния, вступившая в войну лишь в августе 1916 года, располагала откровенно устаревшим и разношёрстным арсеналом: основную массу составляли винтовки системы Манлихера образца 1893 года калибра 6,5 мм австрийского производства (по разным подсчётам, от 271 до почти 400 тысяч единиц в наличии к 1916 году), но в резерве всё ещё числились десятки тысяч более старых восьмимиллиметровых манлихеровских винтовок и даже свыше 140 тысяч однозарядных винтовок Мартини-Генри образца 1879 года. После тяжелейшего разгрома 1916 года, когда страна лишилась Бухареста и большей части территории, румынская армия была в 1917 году фактически заново реорганизована французской военной миссией под руководством генерала Бертело и перевооружена преимущественно французскими винтовками системы Бертье, что позволило ей летом 1917 года успешно обороняться в сражениях при Мэрэшти, Мэрэшешти и Ойтузе.

Румынские солдаты с винтовками Манлихера образца 1893 года

Япония

Отдельного упоминания заслуживает роль Японии, одного из участников войны на стороне Антанты, воевавшей минимальными силами и в основном на Тихом океане и в Китае против германских колониальных владений. Именно скромный масштаб собственных боевых действий в сочетании с тем, что японская армия как раз проводила замену устаревающих для себя винтовок Арисака типов 30 и 38 (калибра 6,5 мм) на более новые образцы, сделал Японию удобным источником оружия для куда более отчаянно нуждавшихся европейских союзников.

Первой к японским запасам обратилась Франция, законтрактовавшая партию в 150 тысяч винтовок Арисака в 1914 году, однако в разгар германского наступления на Париж Великобритания перекупила у французов эту же партию прямо в пути, в обмен предложив отправить дополнительные британские войска на французский фронт; в итоге груз был перенаправлен и достался Королевскому флоту и учебным частям британской армии. Как только производство собственных винтовок Ли-Энфилд в Британии к концу 1915 года вышло на достаточные объёмы, надобность в японском оружии отпала, и Лондон передал основную часть накопленного запаса, порядка 128 тысяч винтовок, России, испытывавшей куда более острую нужду. Параллельно Россия вела и собственные прямые переговоры с японским правительством: первый контракт на 300 тысяч винтовок был заключён ещё в октябре 1914 года и выполнялся, по общему мнению, образцово, а к октябрю 1915 года прямые поставки из Японии в Россию достигли, по разным подсчётам, от 630 до более 700 тысяч единиц. С учётом дополнительно переданных Британией винтовок суммарный японский вклад в вооружение русской армии за войну оценивается примерно в 700–800 тысяч единиц. В целом же за годы конфликта Япония поставила союзникам по Антанте, по разным подсчётам, порядка 600–640 тысяч единиц этого оружия, что делает японский эпизод одним из самых показательных примеров того, насколько глобальным и переплетённым был рынок вооружений времён Первой мировой войны.

Арисака Тип 30

Сопоставление опыта воюющих держав позволяет выделить несколько устойчивых закономерностей. Прежде всего, все без исключения великие державы вступили в войну, рассчитывая на скоротечный конфликт, и потому располагали довоенными запасами винтовок, рассчитанными на несколько месяцев, максимум год боевых действий. Столкновение этих довоенных расчётов с реальностью многолетней позиционной войны на истощение и породило практически повсеместный кризис снабжения 1914–1915 годов.

Из этого кризиса разные страны вышли с очень разными результатами. Германия, обладавшая наиболее разветвлённой довоенной оружейной промышленностью (несколько крупных частных фирм плюс сеть государственных арсеналов) и наладившая эффективный сбор оружия с поля боя, к 1917–1918 годам добилась не просто преодоления дефицита, но настоящего избытка вооружения, испытывая теперь нехватку не оружия, а живой силы, которую можно было бы этим оружием укомплектовать. Противоположным примером служит Россия, чья армия, самая многочисленная среди воюющих держав по числу мобилизованных (свыше 15 миллионов человек за всю войну), опиралась всего на три казённых оружейных завода и была вынуждена компенсировать это отставание масштабными, но плохо скоординированными и зачастую неэффективными закупками за рубежом, в США и Японии. "Винтовочный голод" 1915 года стал одним из самых заметных и политически чувствительных провалов российского военного снабжения и, по мнению ряда историков, внёс свой вклад в подрыв доверия к царскому правительству накануне революционных событий 1917 года, хотя, разумеется, был далеко не единственной и не решающей причиной последовавшего краха.

Внутри завода в Коннектикуте, где производили и испытывали винтовку, использовавшуюся британскими, российскими и американскими войсками.

Не менее показательна и роль международной торговли оружием как таковой. Одни и те же американские заводы, "Ремингтон", "Вестингауз", "Винчестер" и "Эддистоун", за считанные годы успели вооружить сначала Россию (винтовками системы Мосина), затем Великобританию (винтовкой Pattern 1914), а после вступления США в войну и собственную американскую армию (переработанным вариантом той же британской винтовки под обозначением "Энфилд образца 1917 года"), причём для трёх разных армий и трёх разных патронов зачастую использовались буквально одни и те же производственные линии. Столь же показательна роль Японии, участвовавшей в войне лишь по касательной, но ставшей важным источником оружия для союзников именно потому, что могла позволить себе расстаться с частью устаревающих для собственной армии запасов.

Наконец, опыт малых и менее развитых в промышленном отношении участников войны, Сербии, Румынии, Бельгии, а на другой стороне и Османской империи, показывает, что для стран без развитой оружейной промышленности зависимость от более сильных союзников (или, в турецком случае, от единственного промышленно развитого партнёра по коалиции) становилась не второстепенным, а прямо-таки определяющим фактором военной судьбы: перебои в снабжении Стамбула из-за перекрытого через Сербию сухопутного маршрута напрямую отразились на исходе Дарданелльской операции и кавказских сражений, а французское перевооружение сербской и румынской армий на Корфу и после разгрома 1916 года стало необходимым условием их дальнейшего участия в войне.

Рекомендую подписаться на мой телеграм-канал - Мир на штыках.

Политика русификации Финляндии в конце XIX - начале XX века.

2026-07-27T10:27:14.776Z

Финляндия как автономное великое княжество

К концу XIX века Великое княжество Финляндское управлялось генерал-губернатором, назначаемым императором, но реальная законодательная власть в вопросах внутреннего устройства принадлежала сейму - регулярно созываемому представительному органу, без согласия которого монарх, выступавший в качестве великого князя Финляндского, не мог вводить новые налоги, изменять законы или пересматривать сословные привилегии. Исполнительная власть находилась в руках финляндского сената, состоявшего из местных уроженцев, а связь между Гельсингфорсом (Хельсинки) и Петербургом осуществлялась через статс-секретаря по делам Финляндии - отдельного министра, минуя общероссийские ведомства. Финляндия располагала собственной валютой (маркой, введённой в 1860 году), собственной таможней, почтовой службой и, что особенно раздражало русских националистов, отдельными вооружёнными силами, сформированными на основе устава о воинской повинности 1878 года: они предназначались исключительно для обороны территории княжества и не могли использоваться для общеимперских нужд.

Карта Великого княжества Финляндского в 1857 году

Такое положение дел долгое время не вызывало серьёзного беспокойства в Петербурге. Более того, при Александре II автономия Финляндии не только сохранялась, но и укреплялась: именно тогда сейм получил право регулярной законодательной инициативы. Однако уже в последние десятилетия XIX века в русском обществе и государственном аппарате усиливались панславистские и националистические настроения, во многом подпитанные опытом Январского восстания в Царстве Польском 1863 года и Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Публицисты и историки консервативного лагеря, среди которых выделялись Михаил Бородкин и Цезарь Ордин, настаивали на том, что особый статус Финляндии не имеет под собой прочного юридического основания и представляет собой лишь совокупность добровольных и потому отзываемых монаршьих милостей, а не подлинный конституционный договор. Прибалтийско-немецкий историк Карл Ширрен ещё в 1869 году предрекал, что после унификации остзейских губерний настанет черёд финляндской автономии. Первые практические шаги в этом направлении были сделаны ещё при Александре III. В 1890 году, невзирая на конституционные протесты финляндского сената, императорским манифестом почтовое ведомство княжества было подчинено российскому министерству внутренних дел - эпизод, получивший название «почтового манифеста». Планы объединения таможенных систем и включения Финляндии в общероссийскую рублёвую зону остались, однако, неосуществлёнными: против них энергично выступили российские промышленные круги, не желавшие создавать конкурента собственным товарам на внутреннем рынке, а финская марка сохранила золотое обеспечение, тогда как рубль в тот период был привязан к серебру. Тем не менее сама тенденция к унификации управления окраинами, особенно усилившаяся после воцарения Николая II в 1894 году, не оставляла сомнений в дальнейшем направлении политики.

Николай Бобриков и его программа

Решающим кадровым решением, определившим характер и темп русификаторской политики, стало назначение в августе–октябре 1898 года новым генерал-губернатором Финляндии генерал-адъютанта Николая Ивановича Бобрикова. Кадровый военный, начальник штаба Петербургского военного округа, Бобриков разделял взгляды консервативной русской печати на финляндский вопрос и ещё до вступления в должность подготовил программу интеграции княжества в состав империи. Среди прочего она предусматривала кодификацию финляндского законодательства и установление особого порядка издания общеимперских законов, распространяющихся на Финляндию, упразднение ряда институтов, символизировавших автономию, - статс-секретариата, отдельной таможни и собственной денежной системы, - введение русского языка в делопроизводство государственных учреждений и средних учебных заведений, а также открытие финляндских государственных должностей для российских подданных без ограничений.

Николай Иванович Бобриков

Первым практическим шагом на этом пути стал вопрос о воинской повинности. Устав 1878 года был принят на десятилетний испытательный срок, и по его истечении российское военное ведомство - сначала военный министр Дмитрий Милютин, затем Пётр Ванновский - настойчиво добивалось интеграции финляндских войск в состав российской армии, полагая отдельные национальные части ненадёжными и обременительными для имперской обороны. Именно необходимость обойти ожидаемое несогласие сейма с новым уставом о воинской повинности подтолкнула Петербург к более общему решению - определению порядка, в котором законы, затрагивающие интересы всей империи, могли бы приниматься без обязательного согласия финляндских представительных органов.

Февральский манифест 1899 года

Подготовка манифеста велась в глубокой тайне от финляндской стороны узким кругом высших сановников империи. В декабре 1898 года по инициативе Бобрикова и военного министра Куропаткина Николай II учредил секретный комитет под председательством великого князя Михаила Николаевича, в состав которого вошли обер-прокурор Синода Константин Победоносцев, государственный секретарь Вячеслав фон Плеве, министр юстиции Николай Муравьёв и другие высшие чиновники; единственным финляндским представителем в комитете оказался исполняющий обязанности статс-секретаря Виктор Прокопе, чьё особое мнение было полностью проигнорировано. Комитет заседал всего три раза и опирался на наработки более ранней, ещё бунговской комиссии 1892–1893 годов, так что подготовка окончательного текста заняла считаные недели.

15 февраля (3 февраля по старому стилю) 1899 года Николай II подписал два документа: основные положения о порядке издания общеимперских законов и собственно манифест - «Высочайшее милостивое объявление», разъяснявшее эти положения населению Финляндии. Согласно новому порядку, любой закон, который можно было отнести к сфере «общегосударственного» законодательства, отныне утверждался императором после рассмотрения в российском Государственном совете, а финляндский сейм сохранял в этом процессе лишь совещательный голос. При этом ни манифест, ни прилагавшиеся к нему правила нигде не определяли, какие именно вопросы считать относящимися к общеимперским интересам, что оставляло открытой возможность подвести под эту категорию практически любой закон. Примечательно, что сам Николай II, судя по его дневниковым записям, не придал подписанию манифеста особого значения и был искренне удивлён последовавшей в Финляндии бурной реакцией.

Царь Николай II подписывает Манифест 15.2.1899. Слева, обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев, Николай II, военный министр Алексей Куропаткин, министр государственный секретарь Вячеслав фон Плеве и генерал-губернатора Финляндии Николай Бобриков. Литография. Из музея города Хельсинки.

Для финнов, воспитанных на представлении о незыблемости конституционного договора 1809 года, манифест стал подлинным потрясением, который современники и позднейшая финляндская историография единодушно называли государственным переворотом. По их убеждению, монарх, ограничивая в одностороннем порядке права сейма, нарушал собственную присягу, данную в Порво, а Великое княжество, лишённое реальной законодательной самостоятельности, переставало быть государством в подлинном смысле слова и низводилось до положения обычной российской губернии. Генерал-губернатор Бобриков в частном письме Куропаткину и сам признавал, что манифест позволит «медленно и незаметно» превратить Финляндию в губернию, хотя порядок общегосударственного законодательства был для него лишь одним из пунктов гораздо более широкой программы.

Финляндский сенат оказался перед мучительным выбором: публикация манифеста означала формальное признание его законности, тогда как отказ грозил роспуском и полной русификацией самого сената. После трёх дней бурных неофициальных заседаний, в ходе которых голоса разделились почти поровну, 18 февраля 1899 года манифест был всё же опубликован - решающим оказался голос председательствующего Стена Карла Тудера. Общественное мнение сурово осудило сенаторов, поддержавших публикацию, - лидер финской партии Юрьё-Сакари Юрьё-Коскинен, которого считали главным виновником такого решения, подвергся настоящей травле и вскоре был вынужден подать в отставку, тогда как сенаторов, голосовавших против, чествовали как героев. По всей стране прокатились стихийные демонстрации: витрины магазинов затягивались траурными тканями, женщины на улицах Хельсинки массово надевали траур, а к памятнику Александру II на Сенатской площади - императору, которого в Финляндии помнили как защитника конституции, - несли живые цветы, кульминацией чего стало грандиозное возложение венков в годовщину его смерти 13 марта. Наводнение весной того же года финны прозвали «наводнением клятвопреступника», а упавший неподалёку от Порвоо метеорит истолковали как знак небесного неодобрения.

Возложение цветов к памятнику Александру II в в Гельсингфорсе (Хельсинки) 13.03.1899

Большая петиция и петиция «Pro Finlandia»

Уже через несколько дней после публикации манифеста среди шведоязычной интеллигенции Хельсинки родилась идея всенародного адреса к императору. Инициатива была подхвачена по всей стране: подписать петицию мог любой финляндский подданный старше шестнадцати лет независимо от пола, а сама кампания велась в глубокой тайне от российских властей. Всего за неделю в начале марта 1899 года было собрано более 520 тысяч подписей - то есть не менее трети взрослого населения княжества, - и на основе этих подписных листов была составлена так называемая «Большая петиция» (фин. Suuri adressi). Доставить её императору отправилась представительная делегация, в которую вошли делегаты почти от каждой финляндской общины общей численностью около пятисот человек; примечательно, что делегация даже не стала испрашивать на поездку разрешения генерал-губернатора, хотя формально была обязана это сделать. Николай II, однако, отказался принять делегацию, передав через статс-секретаря, что не сердится на просителей, но просит их вернуться домой, а петицию направить обычным порядком - через губернаторов и генерал-губернатора. Когда петиция была подана вновь этим путём в июне 1899 года, император снова отказался её принять и вернул документ обратно.

Лист из петиции «Pro Finlandia»

Не менее значимым международным резонансом обернулась инициатива, зародившаяся среди европейских интеллектуалов. Финские учёные и общественные деятели - в их числе основоположник социальной антропологии Эдвард Вестермарк - весной 1899 года объехали крупнейшие города двенадцати европейских стран, собирая подписи виднейших представителей науки, литературы, права и искусства под петицией, получившей название «Pro Finlandia». Всего за три месяца было собрано, по разным подсчётам, от 1050 до 1064 подписей; текст был составлен на девяти языках и включал имена настолько известные, что, как позднее вспоминал один из членов делегации, среди подписавших едва ли нашлось бы отсутствие хоть одного крупного европейского имени. Среди подписавшихся были французский писатель Эмиль Золя, английский философ Герберт Спенсер, сестра милосердия Флоренс Найтингейл, норвежский драматург Генрик Ибсен и немецкий философ Рудольф Ойкен. Делегация из шести человек во главе с французским правоведом Людовиком Трарьё в июне 1899 года прибыла в Петербург, чтобы лично вручить петицию Николаю II, однако получила тот же отказ, что и финляндская делегация. Как отмечают исследователи, международная петиция едва ли заметно замедлила темпы русификации, но её главным результатом стало пробуждение гражданского самосознания финского народа и превращение финляндского вопроса в предмет широкого европейского обсуждения - статьи о положении Финляндии в те месяцы публиковали британская The Times, многие немецкие и французские газеты.

Языковой манифест 1900 года

Следующим по значению актом стал манифест от 20 июня (7 июня по старому стилю) 1900 года, вводивший русский язык в делопроизводство сената и центральных губернских учреждений Финляндии. Формально русский становился третьим официальным языком администрации наряду с финским и шведским, а полный переход планировался поэтапно на протяжении десяти лет, однако для финляндского общества сам факт придания статуса государственного языку, на котором в стране с населением около 2,7 миллиона человек говорило не более восьми тысяч жителей, воспринимался как откровенное посягательство на культурную идентичность и как передача реальной власти незначительному по численности меньшинству. Одновременно, 2 июля 1900 года, были введены временные правила, поставившие все общественные собрания под непосредственный контроль генерал-губернатора, что существенно ограничило свободу собраний и объединений.

Закон о воинской повинности 1901 года и практика пассивного сопротивления

Единственным законом, для принятия которого февральский манифест 1899 года был напрямую использован по назначению, стал новый устав о воинской повинности. Сейм созыва 1899 года отверг правительственный проект и выработал собственный компромиссный вариант, однако в Петербурге это встречное предложение попросту проигнорировали. После рассмотрения дела в российском Государственном совете, чьё заключение носило лишь рекомендательный характер, Николай II в июне 1901 года утвердил закон императорским манифестом в редакции, отстаиваемой Куропаткиным и Бобриковым. Финляндские вооружённые силы упразднялись - за исключением лейб-гвардии 3-го Финского стрелкового батальона и Финского драгунского полка, подчинённых российскому военному министерству, - а финляндские новобранцы отныне подлежали призыву в обычные части российской императорской армии на общих основаниях.

Эдвард Исто, картина Атака, с 1899 года ставшая в глазах современников символом русификации.

Общество ответило на это широкой кампанией пассивного сопротивления: пасторы отказывались зачитывать в церквях текст нового устава, выборы в призывные присутствия бойкотировались, а в 1902 году, когда призывной устав впервые вступил в силу, на призывные пункты явилась лишь около половины подлежавших призыву финляндских юношей. Эта форма ненасильственного гражданского неповиновения - наряду с отказом чиновников и сенаторов исполнять признаваемые незаконными распоряжения - оставалась главным оружием так называемых «конституционалистов», в ряды которых входили младофинны и большая часть шведской партии, вплоть до революционных потрясений 1905 года. Одновременно с военной реформой ликвидировалась и финляндская почтовая марка: с января 1901 года в обращении на территории княжества были разрешены только российские почтовые марки, а в некоторые ведомства, включая управление железных дорог и маячную службу, стали назначаться российские чиновники.

Диктатура генерал-губернатора и убийство Бобрикова

По мере того как ослабевали позиции сторонников умеренной, соглашательской линии в финляндском обществе, а общественное мнение всё более радикализировалось в антироссийском духе, усиливались и репрессивные полномочия самого генерал-губернатора. В апреле 1903 года Николай II предоставил Бобрикову фактически диктаторские права, действовавшие вплоть до революции 1905 года: генерал-губернатор получил возможность единолично закрывать неугодные газеты, увольнять неблагонадёжных чиновников без суда и следствия и высылать за пределы Финляндии деятелей, заподозренных в подрывной деятельности, - причём эти полномочия он использовал достаточно широко.

Возраставшая ненависть к Бобрикову как к олицетворению всей русификаторской политики привела к трагической развязке. 16 июня (3 июня по старому стилю) 1904 года молодой финляндский чиновник Эйген Шауман, сын одного из сенаторов, поджидал генерал-губернатора на лестничной площадке здания финляндского сената и произвёл в него три выстрела из револьвера; после этого он застрелился сам. Бобриков скончался от полученных ранений на следующий день. Убийство Бобрикова - самое известное политическое убийство в истории Финляндии - было воспринято значительной частью финляндского общества как акт национального протеста: место покушения было впоследствии отмечено мемориальной доской с надписью о том, что Шауман отдал жизнь за свою страну, а его могила в Порво стала местом почитания. Российское правительство ответило на убийство ужесточением цензуры и новой волной чисток в администрации Финляндии, однако смерть Бобрикова совпала по времени с нарастанием общего кризиса империи, что вскоре вынудило власти к значительным уступкам.

Покушение на генерал-губернатора Бобрикова в июне 1904 года

Революция 1905 года и временное отступление русификации

Поражения России в войне с Японией и последовавшая революция 1905–1907 годов создали в Финляндии, как и во всей империи, ситуацию острого политического кризиса. Осенью 1905 года всероссийская октябрьская политическая стачка нашла отклик и в Великом княжестве: финляндская всеобщая забастовка охватила практически все крупные города и парализовала работу администрации. Под давлением этих событий Николай II 4 ноября 1905 года издал так называемый Ноябрьский манифест, приостановивший действие февральского манифеста 1899 года и отменивший призывной закон 1901 года вместе с рядом других постановлений, принятых после 1899 года вопреки мнению сейма. Манифест также предписывал безотлагательно подготовить реформу устаревшего сословного сейма.

Эта реформа была осуществлена в 1906 году и стала одной из самых радикальных в тогдашней Европе: сословный четырёхпалатный сейм уступил место однопалатному парламенту (эдускунте), избираемому на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права. Финляндия оказалась первой европейской страной, предоставившей женщинам не только право голоса, но и право быть избранными в законодательный орган, - уже на выборах 1907 года в состав парламента вошло девятнадцать женщин-депутатов. Годы революционных потрясений стали временем недолгой, но глубоко прочувствованной передышки, когда казалось, что автономия Финляндии восстановлена в полном объёме, а страницы «годов гнёта» окончательно перевёрнуты.

Первое заседание нового парламента Великого княжества Финляндского, 1907 г.

Раскол финляндского общества: конституционалисты, соглашатели и активисты

Годы первой волны русификации существенно изменили расстановку политических сил внутри самой Финляндии. Открыто оформились два противоположных лагеря. «Конституционалисты», объединявшие младофиннов и большинство шведской партии, настаивали на безусловной незыблемости финляндских законов и практиковали тактику пассивного сопротивления - отказ подчиняться распоряжениям, которые считались незаконными. Им противостояли так называемые «соглашатели» (мюёнтювяйсет), преимущественно из старофинской партии, полагавшие, что открытая конфронтация с имперской властью лишь ускорит окончательную ликвидацию автономии, и потому склонные к тактическим уступкам ради сохранения хотя бы части самостоятельности; именно представители этого течения заняли большинство сенаторских кресел после чистки 1899–1900 годов.

Наряду с этими двумя течениями в 1904 году сформировалось и третье, наиболее радикальное направление - Финляндская партия активного сопротивления, лидером которой стал публицист Конни Циллиакус. В отличие от конституционалистов, «активисты» считали пассивное сопротивление недостаточным и были готовы прибегать к более решительным, в том числе насильственным методам борьбы. Циллиакус выступил ключевым посредником между финляндскими и российскими революционными кругами: он организовал в октябре 1904 года Парижскую конференцию оппозиционных партий Российской империи и, отчасти при финансовой поддержке японской разведки (полковник Акаси Мотодзиро курировал эти связи в разгар русско-японской войны), пытался организовать доставку оружия для восстания в Петербурге. Закупленный на японские деньги пароход «Джон Графтон» с партией винтовок для финских и российских радикалов сел на мель у финляндского побережья в 1905 году, и груз попал в руки властей. После относительной стабилизации 1905–1907 годов Партия активного сопротивления прекратила существование, однако сама идея вооружённого сопротивления империи не исчезла и впоследствии проявилась в форме егерского движения времён Первой мировой войны.

Конни Циллиакус

Второй период русификации: 1908–1917 годы

Относительное затишье оказалось недолгим. Уже с 1908 года, по мере того как в самой России укреплялись позиции консервативных и националистических сил, правительство вновь вернулось к прежнему курсу. Решающую роль в возобновлении русификаторской политики сыграл председатель Совета министров Пётр Аркадьевич Столыпин, для которого унификация имперского законодательства была неотъемлемой частью общего проекта укрепления централизованного государства. Уже в 1908 году были восстановлены основные положения февральского манифеста о порядке рассмотрения общеимперских законов.

Ключевой фигурой второго периода стал новый генерал-губернатор Франц-Альберт Александрович Зейн - соратник покойного Бобрикова, назначенный на этот пост в конце 1909 года после короткого промежуточного правления Владимира Бекмана. Зейн последовательно добивался дальнейшего ограничения финляндской автономии, распускал один за другим созывы парламента, отказывавшиеся признавать имперские законы, противоречившие финляндской конституции, и настаивал на уравнении русских подданных в правах с финляндскими гражданами. Кульминацией этой политики стал закон от 17 июня 1910 года «О порядке издания касающихся Финляндии законов и постановлений общегосударственного значения», принятый Государственной думой и Государственным советом Российской империи. Выступая в Думе 8 июня 1910 года в защиту законопроекта, Столыпин прямо заявлял, что отклонение проекта было бы воспринято в Финляндии как признак государственной слабости, а сохранение прежнего порядка означало бы принесение общероссийских интересов в жертву узкопровинциальной юридической точке зрения. Закон существенно расширил перечень вопросов, относимых к общеимперскому законодательству, - среди них воинская повинность, статус государственного языка, программы преподавания, порядок проведения собраний, вопросы печати и таможенные тарифы, - фактически передав их решение из компетенции финляндского сейма в ведение российской Думы и Государственного совета.

Франц-Альберт Александрович Зейн

Дальнейшим шагом стал закон от 20 января (2 февраля) 1912 года «Об уравнении в правах с финляндскими гражданами других российских подданных», открывший российским подданным свободный доступ к государственной службе в Великом княжестве - правило, действовавшее в противоположном направлении на протяжении всего периода 1809–1912 годов. В 1913 году были приняты дополнительные законы, позволявшие взимать средства из финляндской казны на общеимперские нужды обороны - так называемые «военные миллионы» - и вновь подтверждавшие право финляндского сейма высказываться лишь в совещательном порядке по любым вопросам. Знаковой институциональной особенностью второго периода стало то, что финляндских политиков в составе сената всё чаще заменяли уроженцами Финляндии, состоявшими на службе в российской армии или флоте, - этот состав сената вошёл в историю под ироническим прозвищем «адмиральского» или «сабельного» сената.

Первая мировая война и крушение имперской политики

Начало Первой мировой войны в 1914 году внесло существенные коррективы в ход событий. Финляндия, освобождённая от воинской повинности ещё в 1905 году, не отправляла новобранцев на фронт и в целом ощущала военные тяготы значительно слабее прочих регионов империи, хотя на её территории и были размещены крупные контингенты российских войск ввиду стратегической близости к Петрограду. Тем не менее, в сентябре 1914 года император одобрил проект закона об употреблении государственного языка в финляндских учреждениях, предусматривавший ведение переписки местных ведомств с общероссийскими инстанциями исключительно на русском языке; финляндский сенат, впрочем, вплоть до 1917 года так и не приступил к практической реализации этого требования. Ещё большее возмущение вызвала публикация в ноябре 1914 года в финской печати секретных правительственных документов, из которых следовало, что имперские власти вынашивают планы дальнейшего, ещё более полного упразднения автономии Финляндии, - эта публикация спровоцировала новый всплеск антироссийских настроений и укрепила позиции сторонников решительного сопротивления.

Именно в эти годы оформилось так называемое егерское движение. Начиная с 1915 года несколько тысяч финляндских добровольцев тайно переправлялись через территорию Швеции в Германию, где в учебном лагере Локштедт близ Гамбурга проходили военную подготовку. 9 мая 1916 года из их числа было сформировано подразделение германской императорской армии, получившее официальное наименование 27-го Королевского прусского егерского батальона; в 1916–1917 годах батальон принимал участие в боевых действиях против российских войск на Рижском фронте. Многие из прошедших эту подготовку егерей впоследствии, уже после провозглашения независимости, составили костяк офицерского корпуса финляндской армии.

Офицерский корпус Егерского батальона № 27 в Либау.

Крушение самодержавия в ходе Февральской революции 1917 года стало для Финляндии переломным моментом. Генерал-губернатор Зейн был арестован в начале марта 1917 года, на его место Временное правительство назначило Михаила Стаховича, а изданный вскоре Мартовский манифест восстанавливал привилегии финляндской автономии, утраченные после 1908 года. Однако новое равновесие оказалось крайне неустойчивым: когда 18 июля 1917 года финляндский парламент, в котором доминировали социал-демократы, принял так называемый «закон о власти» (валтталаки), провозглашавший верховную власть сейма во всех внутренних делах княжества вплоть до созыва Учредительного собрания в России, Временное правительство отвергло этот акт как противоречащий существующему порядку, распустило парламент, а здание сейма заняли российские войска. Развязка наступила несколько месяцев спустя: 6 декабря 1917 года, уже после Октябрьской революции в Петрограде, финляндский сейм провозгласил независимость Финляндии, которую 31 декабря того же года (по новому стилю; 18 декабря по старому) признал Совет народных комиссаров Советской России во главе с В. И. Лениным.

Политика русификации Финляндии конца XIX - начала XX века стала одним из наиболее показательных и хорошо документированных эпизодов национальной политики Российской империи на её западных рубежах. Начавшись как стремление унифицировать военное и административное устройство окраины ради интересов имперской обороны и централизованного управления, она в глазах финляндского общества обернулась систематическим наступлением на конституционные основы автономии, право на собственный язык управления и национальную самобытность. Ответом на эту политику стала одна из наиболее последовательных в истории Европы кампаний ненасильственного гражданского сопротивления, сочетавшаяся с международной дипломатической и пропагандистской деятельностью и лишь в отдельных эпизодах - как в случае с убийством Бобрикова или деятельностью Партии активного сопротивления - переходившая к насильственным методам. Двойственность и цикличность этой политики, дважды приостанавливавшейся под давлением внутриполитического кризиса в самой России - в 1905 и отчасти в 1914–1917 годах, - в конечном счёте не позволила довести замысел полной интеграции Финляндии в состав империи до конца, а крушение российской монархии в 1917 году открыло Финляндии путь к государственной независимости.

Рекомендую подписаться на мой телеграм-канал - Мир на штыках.