@m_stern

Day -140

2021-01-29T22:14:25.453Z

Ему 50. И с самого утра - суета сует. У меня температура 37.5. Я маюсь все утро: пара чашек кофе, апельсиновый сок и попытки бодриться. Я люблю за ней повторять в самые тяжелые минуты: "Цветы я куплю сама", и вот я перебираю кустовые розы, нераскрытые бутоны только. Небритый продавец заворачивает мои 154 розы в коричневую пахучую бумагу, я сую букет под мышку и роняю очки...Цвет желтый у роз.
Домработница (хотя она зовется им как-то вроде clean lady) намыла лестницу, ведущую в спальню. И чертов закрученный мрамор вообще не дает сцепления моим кедам, я сержусь, ибо ебаная lady хочет мне все напутать с кончиной. Хрен. Вот он начнет все это читать, узнает lady и розы, но ни черта не поймет что было еще.
Я обспешила весь центр Вены в поисках торта для него, захеры и моцарты мне опротивели, как ветер в Петербурге. Лет от семи до десяти назад один журнал в Москве брал у него интервью, он тогда выбрал рассыпающийся Наполеон прослоенный и с клубникой на макушке. Довольно быстро я поняла, что с моим немецким мне просто не сдюжить с сумасшедшими кондитерами и их жлобскими: "Я вижу мадам иностранка, попробуйте захер", я тут же скулю: "Нахер мне твой захер. Попросту захер нахер!". Ему моего каламбура тоже не сдюжить, как мне Канта в оригинале, если это утро.
Под песню про киску и с третьей чашкой горчайшего кофе, чтобы глаза было не закрыть (температура тянется к 38) я дозваниваюсь до друга в Мюнхене, и мы с ним несколько битых часов роем буквально и несколько аллегорично тортовые и пирожные закрома австрийской столицы. Он так силится по громкой связи и орет, что у кондитера краснеют кончики ушей. У меня вообще температура и я мадам-иностранка. Наконец, вымучив себя, друга и всех ванильных дел мастеров я тащу прекрасный торт и, облизывая пальчики, впихиваю 50 свечек по спирали.
Хлопот было отменно и невозможно много. На домработницу его я свалила встречать рабочих, которые должны были снять дверь с петель и снова нырнула в зиму. Зима в этом году выдалась только календарная, я стояла в своих разноцветных кедах на припорошенной снежной кашей земле и чувствовала весну. Весна была во всем: в воздухе, в каждом ветерке, я их знаю по именам, в руках моих и чувствах оголенных. День задался таким легким, волна за волной шлепали в ушах и я вдыхала все глубже и глубже глоткой весну.
Я пришла на 5 минут раньше, как это делают швейцарцы, и к кофе взяла какую-то тягучею и очень крепкую венгерскую настойку. Пить ацетон под кофе было тяжело, но тепло попыло по венам и я мелкими глоточками возращала воздуху выдохи. Я когда-то в Лондоне купила четко скроенное шерстяное пальто. Оно было серым и слегка длинным для моего роста, а потому носила я его лишь пару раз. Да и купила я его из-за огромных накладных карманов. Осталось найти реку, подумалось. И он пришел.
Судорогами уже прошли волнения туда-сюда по телу. По дому пахло наготовленным, шампанское томилось по холодильникам, вино подобрано под каждое блюдо, а значит в среднем по три сорта на душу, фигурно нарезанные трупы дичи покоились на серебряных блюдах. Всё в доме хотело праздника. Я стала рассказывать прислуге, что подобное чувство я испытавала там, в далекой русской стране, когда дефицит и мама отстоит очереди, чтобы зеленые бананы поспели к столу, спрячет в шкаф, чтобы стол казался богатым, нарежет салаты, а мне достанется апельсин и шоколадка. А однажны мне подарили гнома, сшитого из поддельного бархата и с розовой бородой. И елкой пахло, а макушка в виде звезды и шарики еще от бабушки доставшиеся. А потом я замолчала и вспомнила, что к реке нужны камни. Он задувал свечи и покралась моя слезинка к подбородку: "За следующие 50!". Ветер вышиб приоткрытое окно и в комнаты ворвались занавески, он воскликнул: "Весна же!" и потекли по три сорта в каждую душу, а розовощекая от спиртного lady улыбалась, шевеля что-то в камине.
...Москва все чаще пьяная была, я ехала когда-то за ним в такси и рыдала. Как дети заливаются в рыданиях и ручками трут свое бессилие. Я была жестокая и несправедливая, я желала ему пропасть, и падать его самолетам, и гореть в аду его карьере. Я была молодой и любила его больше, чем бога, чем землю и все это сразу и если поменять местами. Ему 50.
Я проснулась в пять часов утра и тихо выбралась из дома. Самолет был до Лондона, а там до Суссекса на машине. В мятом стаканчике кофе и никто никогда не был так счастлив в этом мире, как мы были.

Day -102

2021-01-29T20:05:35.712Z

За окном тычется в подоконник дождь. Она руками схватилась за лицо, и заплакала. Побежали по юным щекам красные разводы, и кругами от глаз разошлась кровь к щекам, всхлипы сделали прерывистым ее дыхание. Он будто прислушался к ее таким неожиданным слезам. Присел на корточки у плеч, и поспешил протянуть стакан с водой. Пепел незаметно упал ему на брюки. Он тихонько винил себя во всем, и несдержанность свою проклинал. Девушка всхлипывала, успокаиваясь. Он был совсем еще растерянным. И лишь легонько подталкивал ближе и ближе стакан. Что же это, всплескивая руками, ты подошел к ним и немного помолчал. И ты пепел не увидел, уставившись на плачущую девушку.

Девушка, казалось, чувствуя всю неуместность, ничего не отвечала на потоки извинений, и только медленно глотала предложенную ей воду. На пол упал карандаш, и покатился по дереву незамеченный, как и пепел. Ты задел край стола ногой, медленно поежился от резкой боли. Еще немного постояв за спиной еле хнычущей девушки, вернулся на исходную. Другие девушки шушукались. Шу-шу. Или многозначительно молчали, возможно, жалея, что не расплакались сами.

Сощурившись, ты продолжил вслух мысль, только что прерванную. Глотнув чая, снова прищурился. Кто-то ударил каблуком по полу, нога будто пробудилась ото сна. Подчиняясь движению маятника, ты повел усталой рукой по волосам, немного взъерошив их на висках. На другом краю земли готовились распуститься сиреневые цветы, а ты переспросил не услышанный вопрос. Вот уже минут пять ты, боясь, сказать больше, поднимался и подходил к одной из девушек, заглядывал без интереса за юные плечи и шеи. Описывая круг, возвращался и смотрел молча в глаза и мимо глаз, потом только продолжал говорить.

Твои ритуалы были давно изучены, по ним защитили дипломы, ответив на пять с плюсом. И ты не скрывал от себя, что доволен собой и тем, сколько раз в неделю самолет поднимает тебя к Солнцу и опускает обратно на ладошку Земли. А что, улыбался ты, у каждого свои качели, вверх вниз, вверх…Кто-то несдержанно закурил рядом, опрокинув стопку коньяка, заботливо налитую и разогреваемую пальцами все это время, ты отмахнулся от дыма, сколько можно курить эту гадость? И натянул улыбку на губы и краешки глаз.

Кто-то снимал с вешалки свою сумку и на пол опрокинул все вещи, ты метнулся к кожаной куртке. Приглаживая рукава, и растирая пыль по швам, уже не злился, ещеконьяка принесли. Останусь, всё лучше, чем мокнуть на улице….Усаживались за столом, заговорили. И ты заговорил, изредка ковыряя заусенцы. Найдя на столе спичку, стал поддевать за край грязь под ногтями и давай тянуть на волю. Увлекательно и согрелся. Дым полез за шиворот, через спутанные волосы, все глубже и глубже, вылез через рукава, теперь и часы пахнут табаком. Закурили с двух сторон, чиркая, кто зажигалками, кто спичками. И хлопнула, потом звякнула, упав, пробка. И в стопки побежало что-то на половину со спиртом. Голоса стали увереннее, громче, на пополам со смехом. Ты откинулся назад, прислонившись лопатками к стене, стена воровала потихоньку твое тепло. И ты вспомнил темно зеленый сироп от кашля, сладковато-вяжущий вкус. Наполнив ложку, протянул, пей, а то, так и будешь болеть. И сын потянулся послушно, проглотил сироп, молча поморщился и показал язык. Ты на секунду засмотрелся, вот он родился, зачаровал, а дальше стали звать: «папаша», да и ты вроде это знал, и даже мультики теперь покупал сам, осталось только привыкнуть, что это всё для тебя. Какие уж тут качели, подумал, цыкнул сквозь зубы и тряхнул головой, возвращаясь за шумный стол.

Окуная небрежно отрезанную дольку лимона в коньяк, погрузил в него и кончики пальцев, улыбнулся внутренне, приспустив веки на белки, протянув: м-м-м…, вытянул ноги под стол. Одним рывком засунул лимон в рот, пальцы ласково облизнул, и, прожевывая цедру, хлопнул еще коньяку, оставив стопку на столе одинокой, и вроде как бесполезной. Начиная хмелеть, ты пустился рассматривать сидящую напротив блондинку. И когда же я ее видел в последний раз? А вообще, зачем это женщинам - каблуки, заколки, парфюмы…Жена часами также…А вот интересно, как пахнет блондинка? И за мыслью ты рванул вперед. Не достать, слишком много дыма. Хотя каблуки эти заводят порой, засмеялся себе пьяному. Толкнул локтем кто-то, что такое… разливают по свежей, тут ты вспомнил вкус пальцев. На вкус солоноватые, наверное, от лимона.

Заспорили, и ты поддался общему гаму, подсел ближе к блондинке. Чокнулся с ее лбом, она невежливо оскалилась, а пахла сладковато, немного тяжело, где-то впрочем, приятно. Опустил еще стопку внутрь, туда, где должна быть душа. Пусть душа выпьет за здоровье тела, ее хранящего, да и успокоится. А вчера меня никто не встретил, неприятно все же было. Хотя да, сам просил не встречать, но никто так и не приехал…

Блондинка курила, сидя на широком подоконнике, высунувшись в открытое окно. Кто-то уже ушел, кто-то собирался, просовывая мягкие запястья в рукава. По столу катались пробки и стопки, двое хихикали, споря, и рассматривая бордели и размалеванных красоток на почтовых открытках. И ты язвил, их впервые рассматривая. Допил свой коньяк, несмело встал, протягивая в прощании руку. Многих обещал целовать в засосы при нужных обстоятельствах и хлопал по лопаткам пальцами с чистыми ногтями.

Собрав пустые бутылки, кто-то громыхнул звенящим стеклом, обрушив их в высокое мусорное ведро. Ты принялся опустошать пепельницы. Блондинка прошла, каблуки стучали в сантиметрах от тебя. Теперь от нее пахло влажно дождем и неприятно табаком.

Когда все ушли, ты унес стопки на кухню, он собрал пробки. Вы, не торопясь, расставили стулья, переговариваясь, оделись. Он курил на лестнице, когда ты окинул взглядом оставшееся в легком беспорядке пространство, и выключил свет. Выходя, ты отчетливо чувствовал на самом кончике языка сладкий вкус, немного тяжелый, но в целом приятный.

Day -200

2021-01-29T20:04:36.269Z

Мне едва исполнилось шестнадцать, когда я переехала к нему. Он встретил меня на вокзале, отняв грязный рюкзак, в котором покоилась пара футболок, белье и заношенные джинсы. В руках у меня был ярко розовый плюшевый кролик, который злобно смеялся, когда ему нажимали на лапу.

Он только переехал в новую квартиру, ремонт в которой шел полным ходом. Я аккуратно переступала через целлофан, строительную пыль и коробки с книгами. Запах подсыхающей краски смешался с его парфюмом и сигаретным дымом. Закурив, он бросил зажигалку на кухонный стол, ножки которого также были завернуты в плотный полиэтилен, и, указывая на высокий стул, сказал: «Садись». Достав из коробки новый металлический, толстопузый чайник, в котором мое лицо отразилось искаженным и бледным, он наполнил его на половину водой и поставил на газовую плиту. Прикусив сигарету, выпуская дым при каждом слове, он пристально посмотрел на меня, и, улыбнувшись, сказал: « Вытряхивай, давай все из карманов, вон они у тебя какие пухлые, чего ты туда напихала?».

Я принялась выгребать из карманов то немногое, что оставил о себе мой прежний друг, у которого я прожила несколько месяцев в Москве. Он посмотрел на две пачки дешевых сигарет, носовой платок с грязными разводами и каплями крови, две коробки спичек и сломанную зажигалку, вынув сигарету изо рта и сбросив пепел прямо на пол, сказал: «Не густо», после чего сгреб всю мою память со стола и выбросил в мусорное ведро под раковиной.

Он открыл окна на кухне, за ними была весна. Запахло лужами, сухими по краю, густой грязью, что долго пряталась под снегом и цветами. В малюсеньком дворике был давно не действующий фонтан, который когда-то наверняка испускал редкие журчащие струи воды на радость дворовым мальчишкам и тихим старушкам. Вокруг фонтана стояли белые скамейки, на одной из них пили водку какие-то дети. Он налил мне чая, и снова закурил. Я открыла окно пошире, и уселась на подоконник, поставив рядом с собой чай. Он отдал мне свою сигарету, надкушенную на половину, и принялся отдирать полиэтилен с ножек стола. Я и потом часто буду сидеть в его рубашке, надетой прямо на мокрое после душа тело, и курить на этом широком подоконнике, покрепче и поглубже втягивая воздух, и рисовать на его записных книжках, накладных и прочих документах этот стареющий фонтан, и эту улицу, на которой когда-то жила Анна Ахматова.

Он совсем недавно развелся, поэтому к нам часто приходила его бывшая жена за какими-то вещами. И он покорно отдавал всё, что она просила, посасывая очередную сигарету. Когда она меня увидела в первый раз, я в широких, закрученных и заверченных на коленях штанах и разукрашенной майке билась с ним, выбрав оружием кисти с краской, которой мы покрывали наше жилье. Она явно не одобряла его взглядов на жизнь и только процедила тогда сквозь зубы: «Ты б ее умыл что ли». Она приходила еще и еще, раздавая наставления, порой, зачитывая с листа то, что она вспомнила ночью из несказанного вчера. И злилась, что мы пьем кофе, курим, дурачимся или кричим что-то в окно часто пьющим под окнами детям, не уделяя должного внимания ее заботам. И тогда она заставляла нас сесть на стулья рядом и молча кивать на ее просьбы. Ей не нравилось и то, что, пробираясь на кухню, ей приходилось спотыкаться о кружки и звенящие чайные ложки, сложенные мной в горку у стола. Она сердилась: «Ты бы задвинула все это под стол хотя бы». Но каждый раз, усаживаясь полуголой на кухонный стол, я забыла о ее наказе и строила мусорную кучу у стола, не думая о других. Он сидел на полу напротив, сдвинув брови, и рисовал меня, кидая пепел в ладонь, которую потом обязательно вытирал об себя.

Она приходила к нам и уже будучи беременной, приносила апельсины, которыми я объедалась до аллергии. Ее новый муж тоже иногда заезжал, привозя очередную порцию ее советов. Месяца с восьмого, когда ходить стало совсем сложно, она звонила вечером и утром, и подолгу рассказывала свои заботы и тревоги. С рождением ребенка, впрочем, она на нас больше не растрачивала любовь, оставив всю ее до капли сыну.

В мои шестнадцать ему было тридцать пять. Он был художником с зелеными глазами, сильными потрескавшимися ладонями и вечной легкой щетиной. Еще он был суров чертами, прикусывал губы, и, растягивая слова, немного заикался в начале предложений. Его черные волосы всегда были отросшими и взъерошенными на затылке. Ростом он был немного выше, поэтому по утрам целовал в нос и грозно хмурил морщину на переносице. Трезвым он на меня сердился, и наливал нам коньяк, от которого я плевалась, а он шумел: «Дууура!». Выпив, он прикусывал нижнюю губу и прикуривал сигарету. Тогда я забиралась к нему на колени, а он лениво отталкивал меня, и тянул: « Маленькая еще». Я дулась по несколько дней, а он покупал мне новые футболки и носки. Мы часто боролись, когда он выгонял меня из свой постели. Но я опять и опять пробиралась к нему под одеяло и прижималась к горячему, колкому и сопящему телу.

Я училась в школе сносно, но часто прогуливала, а он требовал дневник, и принимался узнавать, что задали, тогда я расстегивала пуговицы на рубашке, и он отставал, целуя меня в шею. Когда он пропадал, я верно ждала его, сидя все на том же широком подоконнике и читая книги из так и не распакованных коробок. Он приходил поздно, а еще чаще - рано утром, пьяный и горячий. Тогда он меня, как сонного котенка, тащил в свою постель и дышал хмельно на ухо, рассказывая, где был, пока я засыпала.

Day -100

2021-01-29T20:02:32.084Z

37 лет. Водичка накатывает на ступени сплошь покрытые зеленью водорослей. Да и вообще 37 лет не подновляют надписи и не меняют вывески и только расписаний открытий и закрытий неизвестно тем, кто придет сюда, виляя по улочкам, через 37 лет.
...сидя на прогретых и протертых набережных перед железнодорожным вокзалом, я и не знала, что зеленый купол, знакомящий каждого вновь и только прибывшего с городом, именно этот купол и был первым что он увидел. Мало что изменилось за это время, только на 13 см ниже и на 3 - тоньше. И от вчера ничего не жаль, глотая граппу, я лениво молчу. Приходится щуриться часто от солнца и улыбок малознакомым и незнакомым совсем. Укачивает на волнах, будто поет над колыбелью мать. И качаясь на остановках под всплески и крики местных, мы уносимся на 37 лет назад.
Вода, конечно, играет роль гораздо большую, чем мы с тобой. И не часто вскрикивая, при каждом падении лодки на бок, я понимаю это всё четче. Четче и картинка острова неподалеку от Мадонны дель Орто. Четче от того наверное, что дождь, и что не мешает зрачку ничего, и тянет зрачок за собой над сплошной гладью воды отпечаток, чтобы сохранить его на сетчатке. Тянет так же, как тянет серый и желтоглазый кот спину под ласковой рукой прохожих.
...Что еще роднит 37 лет назад и 37 вперед? Бутылка вина на той самой дзаттере, и девочка горько плачет, хватаясь ручками за кирпичную стену, хочет к папе, зовет - папа, что понятно, не взирая на языки, и так горько ревнует к кому-то недавно родившемуся и так полновластно занявшему пространство папиных рук.
Сплошной непрерывностью шел дождь, вжимаясь в его плечо, и собранных со всего мира путешественников, на этом вапоретто вода потопляла и мои мечты. По лодышки вода на первом этаже нашего жилища, и до аквы альта нам не дожить. Не будут льдинки для нас, и олд фото не станет картинкой с мой сетчатки.
Очень важно здесь жить. Жить так, чтобы видеть жизнь, а не только страда нуове. Пить утренний, плохо сваренный кофе. Свежеиспеченные круасаны и фруктовые салаты, бесконечность джемов и моих разноцветных желаний. И такое вавилонское столпотворение, такое покойное спокойствие, как легкие волны в промежуток между ночными и дневными вапоретто. Важно хвататься и вгрызаться в каждую трещину, чтобы трещины стали частью рисунка на ладони, чтобы не хватать туристических открыток, как заразы из каналов.
И заблудиться важнее, чем найтись. Ведь столько раз потерявшись в паутинке бесконечных улицнеулиц мы находили что-то гораздо большее, чем все потери мира. И важно уплыть не в ту сторону, потянувшись не за тем, не тем увлечься и не тому улыбаться...Встречая острова соседние, неведомые, незнакомые и незапланированные, только тогда и можно дышать.
Пора купить молескин и наврать про себя. Написать оду маленькой кампо, и тому, как в вечереющий город кто-то сильно нужный не торопился. От того становилось младше на душе и пугливее во вгляде. А потом, идя с ним по соседнему городку, пугаться уже совсем другого. На столике в маленьком кафе розовые бантики и нет света. Только пахнет сырой безысходностью, будто кафешка эта скучает по неведомым ей каналам.
...и последнее, что было это точка стремительно растущая с одной стороны и бесконечно ничтожная с другой. И дорога воды. И шумный полет в такси. Теперь и я как сон.

Day -101

2021-01-29T20:01:12.978Z

В Биарриц я приехала на электричке, путь туда и обратно занимал 20 евро. День был жарким, в электричке наоборот - убаюкивающе прохладно. Я села у окна: удобно и мечтательно. Постепенно стали набиваться люди, среди туристов с рюкзаками и свернутыми полотенцами обнаружилась супружеская чета откуда-то из Америки. Мест было мало, им пришлось сесть раздельно. Протискиваясь к окну, добротная американка не только примяла французскую гордость, но и опрокинула стаканчик, купленного в автомате кофе прямо на белые брюки стареющей Коко Шанель.
...мы собирались есть самые вкусные по мнению графа устрицы, а мне непременно хотелось океана, хотелось выйти из бухты, чтобы взгляд не цеплялся ни за что кроме океана. И мы пошли. Пошли вверх по петляющим улочкам, воздух пах смолой, новогодней ёлкой и плавленым асфальтом. Мы уселись на песок, граф тут же выудил из сумки парное вино и багет. Пили из бутылки, на мне были нескладные сандалии, мужская майка и порезанные джинсы. Кожа обгорела, погрузилась в красноту, на носу вообще собиралась облазить. Граф вылил на меня бутылку минералки и засмеялся. Графу присуще было смеяться.
... Осенью у графа был бал, он собирал всех своих почитательниц, из них он был создан, они его гранили, хранили и ткали. Граф почти наверняка был женат, по крайней мере, весь google искал ответ на этот же вопрос. Я почувствовала себя не уникальной, сидя в кафе с ноутбуком. Я заказала кофе, потом кофе и вдруг водки. Граф не добавлял меня на Facebook. Я разнервничалась и снова - водки. В антракте граф обнимал меня в маленьком театральном кафе, к нашему столику подходили фотографироваться. Я попросила коньяка и бутерброд с икрой, мне нечего было терять. Вот уже граф поет в холле, вокруг него стайки некрасивых молодых девочек, они огрызаются и снимают его на камеру. Граф безвольно стесняется, он ищет глазами зрителя, складывает по-актерски ручки, тянет арию в пол голоса...Девочки смеются и лезут к нему на колени, он жеманно целуют каждую в шею. Я в неуместном строгом платье от Cavalli и классических лодочках Jimmy Choo. Я заключаю сделки, но на колени забираться - только не в этом. Я ненавижу икру, соскребаю ее с хлеба. Под ней сливочное масло. Я не ем молочное и не пью коньяк. Я попросила водки, у меня русские вечера.
После бала я жду графа, но он в ореоле ореолов. Хватает почитательниц на руки, смеется и позирует для каждой. Я держу подаренные ему цветы. В машине граф густо пахнет: сигаретами, коньяком, моей водкой, тяжелыми парфюмами и потом. Я молчу, у меня острое лицо и широкие скулы. Граф расслабленно улыбается воспоминаниям. Я лезу в мини бар, наливаю себе еще водки и как на экране - в сторону и залпом. Знаете что, граф, - тяну я путающимся голосом, - нам нельзя с вами общаться. Я плохо помню, что было дальше, граф куда-то шептал, что-то целовал. И жаркий день вставал в крови, слегка закипающей с каждым его поцелуем.

Day 0

2021-01-29T19:39:45.507Z

Спуская с примятой постели ноги, я не чувствовал пол. Я был Алисой в своей стране дураков, ноги все падали и падали с постели в тонкую нору, в
широкий колодец, в пасть дня. Пол вертелся и не хотел попадаться в ловушку ступней. Сонные пальцы потянулись к лицу в поисках глаз. Где они на этот раз?

Он помял кулачками веки, как делал это еще пацаном. Пальцы двинулись дальше, гуляя по отполированной поверхности недорогой
тумбочки, на задней стенке которой значилось 10 руб. 70 коп., его указательный и средний, на которых роились заусенцы, запах табака, капли
разлитого Кьянти и просто пыль, собравшаяся в густой комок, подцепили синюю пачку сигарет Pall Mall. Чиркая спичкой в темноте тяжело опущенных
век, он тянулся к запаху пороха соленой на вкус головки спички. Прикуривая, он спешил втянуть табачный дым как можно глубже, вот-вот, и спокойные
рецепторы зашуршали, заработали мысли, и ноги упали, наконец, на вполне конечный пол. Утро. Маятник качнулся. Хаос ушел, вот и космос,
просыпайся ленивый грек.
Пошарив ногой под кроватью, он нашел только один тапок, вдев в тонкое ушко свои пальцы, он захромал на кухню. Кофе кипел, лезвие гуляло по
шее, втопить бы покрепче и на полной скорости скользнуть по горлу, интересно скольким подошла бы моя кровь. Резус фактор отрицательный.
Горький кофе в чашке, чашка в луже горького кофе. Они танцуют вальс. Пританцовывая, он впрыгивал в новые ботинки и втискивался в узкое пальто с
вытертыми локтями. Черт, пропустил, большая ладонь пошарила по плохо выбритому подбородку.
Будто разжевывая стебель полыни, я плелся и плевался горькой слюной в стены. Вахтерша, ядовито посмеиваясь, открыла дверь.
Чайник зашипел на керосинке, в редакции было холодно и на редкость безлюдно.

Дожевывая резцами полынь, которой меня угостила дверь номер один, я толкнул дверь номер два. Она оказалась тяжелой, неповоротливой и
скучной. Ей не нравилось открываться, пружина ворчала и не поддавалась моему натиску. То ли мало каши ел, то ли горшочек мой плохо варил.
Дверь мне была не по силам. Что ж такое? И понесся весь мой запас проклятий, с неба упала капля и лопнула у меня на реснице. Потея от злости, я
снова упер свой новый ботинок в шершавый асфальт и подался вперед. Дверь номер два жалобно обняла меня, немощного сына и впустила.

Day -50

2021-01-29T19:36:03.892Z

Я сижу на вокзале: небольшое помещение всё больше похожее на церквушку, брошенную в полях. Башенный пик летит к небу в мелкие облака, рано и сонно. Я сижу в пустом кафе, где только ленивый официант трёт и трёт столик суховатой тряпкой. Я сижу и по мне бежит дрожь, вспоминаю, как в новостях говорили: "Шел град с голубиное яйцо". Я не видела потомства голубей, но по мне бежит дрожь размером с этот град и тремор кружит и рушит мой кофе.

По рельсам бесшумно ползут поезда и зевают пассажиры, я обнимаю теплую кружку пальцами и отдаю ей свой тремор. Я разламываю домашнее печенье, тесто крошится, в нем утоплены голубика, клюква, карамель и шоколад. Печенье пахнет детством и конфетами "Коровка". Я цепляюсь за детали, чтобы на этот раз запомнить все. Когда я возвращаю себя на промежутки назад и обнаруживаю тебя подле, все размыто.
Пол выложен разноцветной плиткой, беспокойные пассажиры шлифуют рисунок по краю, она стала мягче и оголённее. За барной стойкой кто-то включил радио, из пыльного динамика поползла тоска. Между страницами недочитанной книги мертвыми записками покоятся железно-дорожные билеты с именами, без имен, от тебя ко мне и обратно. На книге значится год издания - 1968, место издания - г. Тарту. Таких книг по миру счесть, тираж выдался заурядным. Я эту книгу украла из общей библиотеки, которую кто-то устроил в пыльных коридорах, выставив на пустые полки книги с антресолей. Пропажу и подмену не заметили, так мы с книгой стали соучастниками преступного умысла и его претворения.
...я проснулась до его будильника и по деревянному, но холодному полу на цыпочках пробралась в его кабинет. Светлый, уставленный книгами от потолка до пола, кабинет кажется мне самым безопасным местом на свете. Я сажусь на мягкий диван и включаю "Macbeth", я даже не пытаюсь услышать и прочитать все, что услышал и прочел он. Но листая его книги с заметками, погружаясь в его музыку, я будто становлюсь к нему ближе. Адам возвращает меня в ребро. Пока по хрустящему тосту он размазывал французское варенье, я щурила глаза, задирая голову, чтобы его рассмотреть.
Поезда подходят к перрону усталые, пыльные и несвежие. Контролеры в черной форме с красными мажетами и красной же окантовкой на фуражках что-то бормочат недовольным пассажирам. Пока вертится Земля, я сижу на скамейке на перроне и наблюдаю, как здоровенная муха прокладывает путь по мутному стеклу.
-Мадам, а где же Ваши вещи?- вопрос контролера будит меня и я лишь отрицательно качаю головой. В 1-м классе пусто, я выбираю место у окна и включаю "Macbeth".
Я не знаю, почему для тебя я сделала исключение, был ли ты исключительным, путем исключения ли выбор пал на тебя, исключительно вопиющими ли были обстоятельства и ты подвернулся или все было исключено, чтобы ты остался единственно верным ответом в предзаданных обстоятельствах. После, когда я злилась на тебя, ты казался мне самой бесполезной ошибкой, будто мы не выбрали друг друга, а кто-то нас столкнул, будто мы - это шарики, что катились по бесцветному пластиковому лабиринту детской головоломки. Я тогда в воду намешала сок половины лимона и пока сок гасил пузырьки минералки, я ждала тебя с работы в шумном и тесном ресторанчике. Если оглянуться, ресторанчик был увешан странными картинами аля-франс и столиками бок о бок друг к другу. И вот из этой точки расходились лучи возможностей, отсюда зашелестели книжные страницы. Будь это одна из сказок Fedor, она бы началась так: "В одном царстве, в одном государстве, летним, поздним вечером в одном дурацком ресторанчике принцесса ждала...".
Поезд тронулся, я так боялась пропустить свою станцию, что стала их считать. Принесли свежие газеты и кофе. Контролер проделал маленькую дырку в моем билете и этот тоже умер между страницами, потеряв свою актуальность. За окнами запестрели деревья и ветродуи. Одинокий пассажир напротив захохотал, глядя сериал в своем ноутбуке, контролер тут же сделал ему замечание, указав на то, что это вагон для тишины...и мыслей.
Ты вдруг решил уйти, мы будто вынырнули из дурмана, из-под тяжелых волн страсти. Твои джинсы на полу стали казаться неуклюжей тряпкой. Ты встал в дверном проходе, включил и выключил свет. Я лишь слегка улыбнулась и тебе пришлось начать одеваться.
...Я так резко закричала:"Стой!", что испугалась своего голоса. Он бросил машину на обочине, а я не подбирая туфель побежала к морю. До Канн мы еще не доехали, но это всё не имело никакого смысла, когда передо мной шумело синее и густое море. Он притащил свои Gauloises и уселся на мокрый песок. Я топила свое желтое шелковое платье в соленом убийце, пока он курил.
Я не знаю, почему выбрала именно тебя, что в твоей сломленности меня привлекло. Но часто подобное тянется к подобному. Мы уговорились поужинать, обычно ел ты, я наблюдала. В этот же раз передо мной стояла огромная тарелка и напитки. Ты просто смотрел и спрашивал, не хочу ли я еще чего-то. В этом резиновом молчании обнаружилась временная дыра, я помню нас будто изображения с разных камер. Ты встал, прощаясь, я обронила:"забудь меня уже, наконец". Ты кивнул и ушел, но развернулся на каблках и подошел ко мне. Сжав кулак, посмотрел на меня и сказал что-то про "мне было приятно" и тогда точно ушел. Знал ли ты, что это будет последний раз? Что пройдя через такое количество недопониманий и пониманий, сидя в нескольких сантиметрах друг от друга, мы просто однажды в последний раз поужинаем. Жалел ли ты хоть раз о сказанном, о встреченном и обретенном? Верил ли сплетням и небылицам, предавая меня? Подумал ли, что я тебя предала и что не простила?
Кто-то резко хлопнул в ладоши, потом послышался выстрел, как тугая нить, немного звенящий послезвук...И лошади рванули. Я поставила на белого мощного жеребца. Он бежал впереди прочих, прочие лишь следовали за ним. Я расплескала шампанское и мы хохотали, как заведенные, празднуя победу.
Я пришла незамечанной, я даже не ожидала. Ни ты, ни кто другой, кто мог бы... меня не узнали. Я тихонько наблюдала, как ты уже совсем без надежды бродишь взглядом по рядам. Ряды были сплошь женские, чужие и знакомые. Мне нравится, как пахнет в театре и что темнота скрывает лица. Как ты мотаешь головой и кого-то отпускаешь, у кого-то просишь прощения, как кого-то смешишь и просто куражишься. Как ты с кем-то прощаешься, опускаешь на чьи-то руки и свое прощение. Я вдруг вспомнила, как однажды в немой пробке, тянущейся от Кондратьевского моста, я смотрела на тебя, и пыталась сохранить этот момент, как ленту диафильма, на будущее. Ты обещал мне, что все надо сохранить и, может, перелистав главу 8, 10...и 15, Бог снова впишет нас в общее пространство. Я обещала никогда тебя не прощать. Мы оба не сдержали обещаний.
Я вышла из поезда, он уже ждал меня. Шины заторопились к дому, чистый воздух иголочками покалывал легкие.
Сколькие нас увидят, о нас прочтут и услышат из сплетен. Сколькие ошибутся, делая выводы о нас. Сколькие дадут определение нашим отношениям, за нас распишут роли и понаврут нам друг о друге. Как многим ты поверишь, выбирая свою сторону. Как поспешишь с выводами и сотрешь все мои и свои признания. Между нами толща темноты, где я тебя вижу, а ты меня нет. Пахнет подстриженной травой, горячий асфальт и бензиновый воздух. Ты дышишь среди врущих, приобнимаешь чужие плечи. Ты учинил себе королевство кривых зеркал, и мне никак не поверить, что ты меня любил.

Day - 15

2021-01-29T19:34:26.684Z

Мы сидим в каком-то кафе, я выбрала двойной капучино. Кто-то постарался и молочная пенка переполнила берега моей фарфоровой неглубокой чашки. Он тут же поведал давно известную и мне, и моей собаке легенду про капюшоны. Я вычерпываю чайной ложкой пену и швыряю на блюдце. Мне кажется, будто это выгребной шлак с железнодорожных путей. По бумажной салфетке, сложенной в несколько слоев, ползет коричневое пятно, разводами расходится кофе.
Он заказал водки под свои блины с семгой и икрой. Блинов мало, свернутые нелепо они покоятся на длинной тарелке. Мне не нравится водка в графинах и я настаиваю на бутылке. По ее заботевшим и пухлым бокам бежит капля конденсата.
- Они же должны передо мной извиниться, да? - он налил водки в какую-то дебильную стопку и сощурился, глядя на меня, ожидая продолжения моих мыслей. За соседним столиком сидит пухлая девушка и самое противное, что у нее пухлые руки и пальцы. Кольца врезаются в плоть. Она открывает сборник Ницше в мягком переплете и, долистав до страницы номер два, откладывает. А потом благоговейно тянет своей спутнице, что пока это слишком сложно, но она читывала афоризмы в интернете. Я хватаю его стопку и опрокидываю водку. Я выгоняю таких студенток со своих лекций, не мешкая. Он снова налил водку во всё ту же дебильную стопку и превратился в слух.
- Неужели ты не понимаешь, ведь они столько всего придумали! - я схватила себя за щеки. - Вчера в курилке Миша рассказывал, что чем больше узнает обо мне, тем больше я ему нравлюсь, но ведь это всё неправда. Он им всем наврал и сейчас эти дуры из бух отдела растащили это все будто сапоги с распродажи, - он засмеялся в голос. В бархатный голос. И процедил водку. - Я считаю, они должны извиниться, что сквернословили обо мне! И что лгали обо мне другим! Я просто требую от них извинений! - я горячусь, он немного подался вперед и слегка повернул голову влево, чтобы лучше меня слышать. Он сосредоточен и не отрываясь смотрит на меня. Я чувствую, как расширяются сосуды и краснеют щеки. - А еще мне вчера написала некая Елена, она старая и думает, я не знаю, что это она, но я знаю. Я знаю, всех этих блядей!!! - он раскатисто надрывается смехом и снова наливает водку. Мой капучино остыл и пенка давно испарилась, так бывает, когда принимаешь пенную ванну и засыпаешь. Пока его нетронутые блины уносила замученная официантка, он сказал: "Знаешь, а ты - Чацкий! Я с ребенком на прошлой неделе писал сочинение и сразу вспомнил о тебе! Ты опережаешь время и, дорогуша, (тут я поморщилась) для ваших отношений лучше так". Я поджала свои тонкие губы, комки еще не разошлись.
Он поперся провожать меня в аэропорт и когда целовал за ухом на прощание, зачем-то сказал: "Вам надо тщательнее все это скрывать". Я вздрогнула.
Я прилетела, в аэропорту меня встретил тот, кто целый год закладывал за воротник и в ушки далеких дам сплетни обо мне. Мы расстались с ним когда-то в секунду, мое сердце сделало кувырок в крови. И вот мы едим в такси, он рядом - потрепанный и обшарпанный, как старый дом в оставленной деревне.
...Он предал меня, я не знала до того мужского предательства на вкус и острый ножик утонул в его десерте. Он мнит себя удачливым и востребованным. Я нашла заусенец на своем большом и стала рыться в поисках маникюрных ножниц. Мне ему нечего сказать, у меня к нему нет чувств и безразличия. Он бормочет под нос, какая я сука. Я смотрю сквозь пелену невыспавшихся глаз на его унылое лицо, огромные скрадки у губ и кривой рот. Он столько врет, он удивительно увешал собой весь город. Он не богат, он много трудится. Но тут по Довлатову, богатство кошелька часто сопряжено с богатством головы и не-пустоты сердечной мышцы. Нет чувства от женщины хуже, чем жалость и призрение.
Кушайте ваш десерт. Угоститесь разочарованием, потухшими моими глазами. Мне хочется вырваться от мужчины, который по кругу вторит, что он жертва. Что живет, как хочет только он. Что его не цепляют другие, он над толпой, над плебсом. Он ссыпан в упаковку с этикеткой: "Уникален". Я немного растрепана ветром и какой-то постоянной встревоженностью. Мне не по роли быть рядом, он все шипит на меня. Он давно утопил меня в зыбучем болоте его охающих баб. Отдал всё, что между нами было на откуп, на потребу публики. Он удивлен, как смею я нелестно о нем молчать, если меня всего распяли. Я перечисляю чувства по алфавиту, которые в определении равны неприятию. Но не нахожу ничего подходящего к нему, я вдруг срываюсь: "Я чувствую к тебе ничего". Он достал из своего стертого и порванного по краю кошелька пару евро, чтобы заплатить за мой кофе. Как противно, что он сует свои деньги. Будто дает сдачу за мою покупку, по чеку он оказал мне все купленные услуги, но без пиетета и уважения к клиенту. Мне жалко унижать мужчину, я терплю его мелочь, ссыпанную на чек. Он за мной идет к выходу, запах этого города в очередной раз напомнил мне, как я его не люблю. Здесь невыносимо скучно. Всегда скучно, средне-классово и не вкусно. Мне лениво, будто муха, завязшая в меду, мысли. Я направилась к такси, он зачем-то длиннющими ногами пошел за мной. Садясь в такси, я покачала головой. Он вновь спросил что-то вроде, почему я такая сука. Я ответила вопросом на вопрос: "Неужели я тебя любила?".
...И вот я сижу ряд 2 место 15. Ровно по центру. Он обрадовался мне и хохочет. И разве может существовать что-то еще, кроме момента.

Day 67

2021-01-28T22:29:06.827Z

«Кто это?» — я брожу по дому, этаж за этажом, крадусь по коридорам, подглядывая в щели. Я знаю, здесь есть кто-то еще. Он снял самую большую виллу на побережье, не поддавшись на мои уговоры, остаться в резиденции. Чтобы попасть в этот дом приходится долго карабкаться по отвесным тропам, петляя и собирая за щеки тошноту. Я почти не спускаюсь в город, море кажется медным подносом, за юбку цепляется сухая трава и я провожу свои скучные дни в поисках того, кто же прячется за холодными стенами нашего дома.

Тревога будит меня по ночам и я начинаю задыхаться. Мне снится, как я падаю, разбивая колени, иногда локти. Падение мое бесконечно и едва поднявшись, я снова обрушиваюсь на шершавый асфальт . Мои сны уходят, когда кто-то трясет меня за плечи, но просыпаюсь я всегда в разных местах, иногда на кухне, иногда в нашей спальне, а иногда на балконе. Он зовет меня wacky queen, и просит не пить перед сном вина.

Зной не оставляет даже ночью, на его лбу появляется испарина уже к 10 утра, когда он читает размашистую газету за вторым завтраком. Он любит крошить круассаны и, отламывая по щепотке от румяной выпечки, клевать остатки. Рядом с ним быстро образуется горка из крошек, и несколько неизменно пристают к его локтям. Он цедит свежевыжатый апельсиновый сок через трубочку и просит меня помолчать, пока он думает. Я часто не слушаюсь, да и злить его — мое единственное развлечение в этой раскаленной ловушке.

Французские тетки пекут нам завтрак, мастерят обед и накрывают ужин. В этом доме полно пустых комнат в слоях пыли, бывает забредешь в левое крыло и перемажешься в старости, а тётушки плетутся тут же: « oh mon dieu, madame», снимая с меня юбки, сорочки, сережки. Я переодеваюсь по тцать раз на дню, виной тому жара и скука незнакомок, они пичкают меня советами и нравоучениями, всегда сжимая губы покрепче.

Однажды, изодрав руки в кустах малины, я вдруг поняла, что попалась. Пока я смотрела на редкие ручейки крови, ползущие то туда, то сюда, солнце встало в зенит и замерло. Дышать стало тяжелее, в носу было сухо и горячо, по шее текла капля пота... Цикады разорялись все громче и громче, когда закружилась голова и я упала. Лежать на высохшей траве было колко и безнадежно, небо было вогнутым, надо мной стояла вселенная и во мне не было смысла. Кто-то неизменно следил за нами и жил в нашем доме, опережая меня на шаг. Я знала, мне его не поймать, но и сбежать из этого проклятущего дома не было возможности. Мне хотелось пролежать подле кустов малины еще пару жизней, когда беспокойные тетки нашли пропажу. Меня пестовали и обвязывали, взывая к разуму и гневу месье.

...я встретила его, когда выжимала из арендованной машины лошадей. Мои планы были кристальным полотном, и забравшись на правый край земли, я собралась пуститься в путешествие по пустыне, чтобы бороздя горизонт, не видеть его конца. Светофоры были свидетелями городской черты, за которой остракизм. И это выдуманное препятствие стало местом нашей встречи. На огромном перекрестке красный горел закатом, передо мной с ревом неслись пожарные и скорые, спеша кого-то спасти. Он смотрел из своей машины на меня с минуту, прежде чем заговорить. Он смотрел на меня с час прежде чем спросить мое имя. Он смотрел на меня с неделю прежде, чем представить мне свой мир. Ему понадобилось два месяца, чтобы увезти меня с края света и поселить посередине. Теперь я чудила в огромном доме, прислушиваясь к шепоту и благоговению перед ним. Он был полубогом или может даже целым для его окружения. Газеты выходили с его именем и часто врали про погоду.

По понедельникам он давал аристократические ужины, приглашенные как разряженные лошади лоснились на свету. Он никогда не жадничал и я была усыпала бриллиантами не хуже других. Тетушки подбирали мне наряды как фарфоровой кукле, одеваться по-взрослому мне не дозволялось. Часто это были белые или светло-розовые платья с оборками и девчачьей ерундой, я была как свежеиспеченное пирожное с легкой глазурью. Высокий дядька с вонючей сигарой любил говорить, что меня будто соткали феи, и мое заточение усложнялось белокурым ликом с голубоглазым отягощением. Он сетовал, что у меня обгорел нос и теперь облезает и дарил мне по новому кольцу за страдания.

Одним таким вечером я и поняла, мы не одни. С нами живет кто-то еще. «Кто это?», — мне ответом была тишина. Я слонялась по комнатам, подпевая ариям, доносившимся из гостиной. Комнату за комнатой я перебирала будто густым гребнем прическу. Коридоры были пустыми, ванные молчаливыми, спальни растревоженными. Я спустилась в подвал, где была внушительная кухня. Люди журчали и разливали соус по тарелкам, грея приборы. В самом углу была огромная раковина, в ней плавали замоченные в жирно-мыльном растворе ложки. Широкая пленка простираюсь от левого угла раковины к правому, на свет она отражалась радугой с преобладающим фиолетовым. Охваченная своими инстинктами, я утопила в этом лоснящемся растворе рукава, сначала по запястья, потом по локоть. Серо-мыльная вода разнеслась по хлопку моего платья, браслеты позвякивали под водой, одно из колец и вовсе соскочило в эту зыбь и пропало под ложками. Мне хотелось разрушить эту идиллию и тогда бы мир, треснув (крэк-крэк), выпустил бы меня из скорлупы этого лимба. Мне казалось, ответ рядом, чем больше я погружусь в это месиво, тем быстрее меня отпустят. Я не помню, как меня жалели, как он дул мне на щеки, пока я заливалась пятилеткой, он гладил меня по голове и говорил, какая я хорошенькая с этими надутыми губками, и что обязательно купит мне новое кольцо и браслет и платье с туфельками. Цикады плакали за окном, тетушки грели мне молоко и укладывали к нему овсяное печенье. Он рассказывал мне, как путешествовал по Африке, пока я засыпала. Дом стоял на ушах, всю прислугу охватило деятельное беспокойство, кто-то выводил пятна с почти потонувшего платья, кто-то разбирал трубопровод в поисках кольца, кто-то замешивал тесто на завтра. Мне снилось, что я падаю, и в этом падении я была свободна. Стоило мне подняться, как я снова сваливалась вниз, пролетая этажи. Тогда я поняла, i'm trapped.

Day 49

2021-01-27T10:07:33.001Z

Наш самолет приземлился в 4 утра в небольшом международном аэропорту. Шасси ударились о взлетную полосу и только тогда я выдохнула, за окном было темно и ярко от прожекторов. Он спал, вытянув ноги на соседнее кресло, укутавшись в самолетный плед. Рядом с ним валялась полупустая бутылка воды. Все в его смиренном виде говорило о том, что он сейчас далеко от меня. Передо мной был не тот он, который влек за собой. Сейчас он был во власти демонов и нужно было ждать. Стюарт выкинул трап, по нему поднялись проверяющие. Я не могла найти наши паспорта, вытряхнув содержимое сумочки на пол, я видела чью-то жизнь: духи, еле розовая помада, пара золотых браслетов Картье, пудра, три пары очков, ежедневник с кредитками, но ни следа документов. Кто-то из помощников начал его тормошить, он был в огромных солнечных очках, иначе, я клянусь, он мог бы растворить взглядом. Кутаясь все в тот же плед, он достал паспорта из внутреннего кармана своего пальто, туда же он их и убрал. Я даже не хотела думать о том, когда он забрал документы.

Мы спускались по трапу медленно, сначала он, поддерживаемый охраной, потом я сама по себе. Утро было теплым, ветер с горечью и тоской впился в лицо и растрепал волосы. Прямо у самолета уже стояли машины, услужливо готовые вести нас дальше. Пока загружали наш багаж, я зябко ежилась на холодном кожаном кресле, он мутно улыбался и укрывал меня прихваченным пледом. Плед пах злым сиропом его абсолю, потом и самолетным топливом. Двигатели самолета замолчали, суетящиеся помощники говорили в пол голоса, будто боясь спугнуть тоску моего спутника. До нашего города было час-полтора езды. Водитель расправил шторки и мы остались одни за темным стеклами внедорожника. Машина мягко вворачивались в изгибы побережья, я открыла окно, запахло морем, оно смиренное шептало. Он улыбался и прикусывал нижнюю губу. А мне хотелось выйти из машины и, разувшись, непременно утопить ступни в холодной песок. А потом и вовсе дойти до воды и набрать соли в ладони, но он бы мне этого не разрешил. Зажурчало радио, наш бравый chauffeur что-то поддакивал r'n'b волне.

Он был молчаливым, в такие моменты все казалось eerie. На нем были скучные мокасины от Гуччи, на плечи он накинул огромное черное пальто. Я застряла на пятне на его колене, послеполётное сознание путалось в днях и странах. Он внимательно рассматривал меня, и найдя растрепавшийся локон, аккуратно заправил его обратно в прическу. Он не любил непорядка во мне, подбирал за мной чулки, отказывал мне в некоторых нарядах и выражениях. Вокруг него всегда роились люди, их лиц нельзя было запомнить, он привлекал орды и полчища коленопреклоненных. Он любил выбирать из толпы кого-то случайно попавшего ему на глаз и приближать к себе экзальтированное тело. Счастливчиков он нянчил и хулил, приближенным позволялось все: пользоваться его деньгами, жить в его домах, завтракать с ним и с ним же появляться на передовицах. Стоит ли говорить, как быстро прикормленные отдавали ему душу, возлюбив его, как бога, а бога, как его. Но, будучи по природе возбудимым и инфантильным, он терял интерес к каждой жертве, едва у нее выходил срок.

Он взял меня за руку, на запястье была царапина, он смотрел на нее так будто это угрожало моей жизни, и качал головой. «Простите...»- он никогда не знал имен, да и я. «Простите, — обратился он к водителю, — передайте NN., что для мадам завтра нужно вызвать врача». Водитель принял к сведению, моей царапине был оказан королевский прием. Когда мы приехали домой, уже рассвело. Розово-желтое разгоралось на темно-синем. Меня знобило от недосыпа, я подбирала полы своего платья, выбираясь из машины и спеша к входу. Просторный холл, отделанный мрамором, зеркала во всю стену и прозрачные входные двери — классический rez-de-chaussée.

Пока мы ждали лифт, помощник уже вытащил пухлую связку корреспонденции, которую он все равно не откроет. Кто-то тащил наши сумки. Спустя все этажи, лифт выпустил нас на последнем. Все тот же помощник, зажимая под мышкой связку писем, провернул ключ, замок похрустел и открыл дверь. В квартире было жарко, я сняла туфли и бросила кожаную куртку прямо на пол, как в отеле. Приторный и дикий запах лилий протравил стены и мебель, я обожала лилии и они всегда меня ждали, куда бы мы не ехали. Я открыла окна, везде открыла. Балконная же дверь не поддавалась, усталость забирала остатки самообладания. Мой демон погрузился в кресло, его разували, забирали пальто, рубашку. Кто-то из людей без имени открыл мне наконец балконную дверь. Я вышла босиком на широкую террасу, на меня смотрело море и зачинался день.

Я встретила его в темный период своей жизни и стало еще темнее. Он обнял меня за плечи, все куда-то подевались и стало тихо. Мы стояли на террасе и сонно смотрели на море и город, пахло ванилью и кофе. Уже утреннее солнце было горячим, мы оба были босиком. Вдруг он стал что-то напевать мне на ухо, я слушала аккуратный шепот, закрыв глаза, и как любая из его жертв любила его как бога и бога, как его.