Марина Макерова

Аннушка. Часть 15

2026-07-31T04:13:53.343Z

Стратегическими продуктами в эти годы, наряду с вооружением и боеприпасами, были хлеб, керосин, спички и соль. Последнюю добывал Семён, принося с солончаков коренья растений, покрытых ею, находил в лесу довоенные ясли с подкормочной кормовой солью, но её приходилось долго выпаривать, чтобы очистить от грязи и прочей гадости. Анна добывала соль из древесной золы, отстаивая её по несколько часов и выпаривая воду; процесс этот был долгим, а соли получалось ничтожно мало, приходилось готовить без неё.

Аполлинарию Поликарповичу очень хотелось помочь семье, приютившей их с сыном. Он всё присматривался к селу, к его жителям, и однажды подал Анне, вернувшейся с работы, коробок спичек и небольшой, с ладошку, мешочек с солью.

— Откуда? — удивилась она, рассматривая щедрое подношение.

— Да вот, Анна Егоровна, обменял кое на что, так сказать, в благодарность за постой.

— Так, — медленно произнесла Анна, бледнея, понимая, что произошло.

Она подошла к простынке, отделявший их угол от остальной избы, отодвинула её, подошла к профессору, обняла его и так заплакала, словно в слезах этих вся боль женская пряталась. Из закутка исчез единственный багаж, с которым прибыли жильцы — портрет женщины в большой, изумительной красоты раме. Он смог взять с собой и сохранить в дороге только этот портрет, единственное, что осталось от мамы Костика. Анна собственными глазами ни раз видела, как они с сыном держали портрет в руках — то один, то другой. Видела, как профессор гладил его рукой, а сын прижимался к нему щекой. Это был их источник жизни. Но таким источником стала для них и семья Анны. И ради неё они пожертвовали самым дорогим, что у них было.

Расспросив Аполлинария Поликарповича поподробнее о том, как состоялся обмен, Анна, несмотря на позднее время, прихватила со стола соль и спички и поспешила, как уж могла, в дом тех, кто обмишурил непутёвого профессора.

В избу ворвалась она, не стуча, белая от злости, и, зайдя, сразу наткнулась на портрет, уже пристроенный хозяйкой в красный угол.

— Ты что же, Тамара, стыд совсем потеряла? — задыхаясь спросила она её.

— А ты чего вдруг на ночь глядя явилася, да ещё стыдить меня вздумала? Чиста я, словно стёклышко, никакой вины за собой не чую, — упёрла руки в боки Тамарка.

— У кого совесть чиста, у того подушка под головой не вертится. Ты ж у профессора моего последнюю память отняла, для них с Костиком портрет этот — вся жизнь!

— А мне что с того? Он предложил, я не отказалась, а стыдить меня заканчивай! У меня ума-та поболе твоего будет! Думаешь, не знаю, как ты мужичонка этого ночами выхаживала? На работу-то осоловелая являлась, лица на тебе не было! От девок своих, от внучки отделяла еду-то, их недокармливала, а для чего? Кому ты и что доказать хотела? Профессиришка этот на ноги встанет да тебя же ночью прирежет!

— Дура ты, Тамарка, как есть дура, да я тебя за эти слова сейчас бить буду! — Анна решительно шагнула вперед, но в это время с печи спрыгнул внук Тамарин, сынок Васеньки, и, подбежав к бабушке, обхватил ручонками её за ногу.

Гостья враз остыла, сдулась, глянула по сторонам, словно не понимая, где она и зачем пришла.

— Спички да соль свою забери! — скомандовала она Тамарке. — А мне портрет возвертай назад. Внуку спасибо скажи, что не пришибла я тебя, Васе пообещала сберечь их. Эх, Тома, Тома, без совести и при большом уме не проживешь, — сказала она на прощание и, завернув портрет в платок, снятый с головы, вышла в ночь.

Тамарка зло посмотрела на захлопнувшуюся после ухода Анны дверь.

— Тоже мне, моралистка нашлась, — пробункала она и погладила прижавшегося к ней внука по голове.

Никто не знает, откуда берётся злость в человеке, то ли это внутри болит что-то и не даёт иному жить, то ли это просто характер такой, сволочной. Сколько себя помнила Тамара, её вечно съедала зависть. В детстве ей казалось, что сёстрам и братьям достаются куски послаще, побольше. В юности — у других мужья лучше, трудолюбивее, красивее. Сама она замуж выскочила не по любви, родители сосватали. Игнат был хорошей партией, не забулдыга какой, работящий, спокойный, да вот только, чувствуя её нелюбовь к себе, пустился он сразу после женитьбы во все тяжкие. Водился за ним грешок, уж очень охоч был до чужих баб. И где только не ловила его жена с очередной полюбовью: и на сеновале, и в бане, и в сараюшке, везде находила и в лоно семейное возвращала, ибо баба на селе без мужика и не баба вовсе, а так — придаток ненужный. Дружила она в то время с Анной, не разлей вода были, уж сколько она упрашивала подружку остепенить мужа травами какими или наговорами, а та ни в какую, только одно и талдычила, мол, грех это — человека привораживать, аукнется не на Томе, так на детях её, и внукам достанется. А вскоре появились в её доме Макар и Семён, сразу при двух мужиках подруженька оказалась, словно собака на сене, и сама не нам и другим не дам, а Тамаре старший из братьев сразу приглянулся, как увидела, сердце словно иглой кольнуло, да и осталась иголка в нём, вот только ему нужна была одна лишь Анна. Тут и дружбе их пришёл конец, ведь подругу легко найти да трудно сохранить, особливо, когда меж ними мужик встаёт. Тамара из кожи вон вылезла, чтобы приглянуться Макару, даже однажды, поднабравшись смелости, прижала в стайке к пряслу и прильнула к его губам, не выдержав любовной пытки; а тот отодвинул её в сторону, как статую какую, и молча вышел, словно и не было ничего. С этого момента и зачалась в ней ненависть вперемешку с завистью, оттого и доносы подлые строчила, чтобы сделать побольнее тем, кто обидел. Так и жила, упиваясь планами на месть, не замечая, как та разъедает её душу, словно ржа железо. Не обошла ненавистью своей и Зинаиду, жену Макара, приехавшую в Ёлошное после ареста мужа. Тут действовала наверняка. Для начала подружилась с недотёпистой горожанкой, приманила неискренним сочувствием и жалостью, а после жалила словами, словно овод в жаркий день, не жалея терпеливую тетёху.

— Мам, ты чего тут застыла? — отвлекла её от дум вернувшаяся с работы дочь. — Поесть есть чего? Мы сегодня норму перевыполнили! — похвасталась она, не замечая состояния матери. — Душечкин грозился премией, правда, после войны, — рассказывала она, умываясь под рукомойником.

Вот ведь докука ещё, дочь разлюбезная, из всех парней ёлошенских заклятой подружки сына выбрала да с дочерью ейной дружбу водит, как тут не злиться?

— Хорош балаболить, — оборвала её Тамара, — ешь давайда спать ложись! — скомандовала дочке, отправляя маленького внука на полати.

— Писем не было? — спросила её Лиза, очищая от кожицы молодую картошку, сваренную в печи.

— Заходила почтальонка, возьми вон под клеёнкой! — сердито ответила ей мать, запихивая ухватом чугунку с картошкой обратно в печь.

— Что ж ты сразу-то не сказала! — упрекнула её Лиза и расплылась в улыбке, глядя на треугольник в своей руке. — От Васеньки, наконец-то! Милые мои, разлюбезная жена и детки! Посылаю вам с фронта письмо и передаю вам горячий привет! Первым долгом сообщаю вам, что, жив и здоров, чего и вам желаю. Попал к партизанам, возможности писать не было. Наверное, потеряли меня? Коротко о себе: живу в земляночке, как вольная птичка на свежем воздухе, весь день на солнце, и должен тебе сказать, это на меня действует благотворно. Погоды снежные и морозные, пока всё ничего. Мстим врагу, который нарушил нашу жизнь. Время идёт, летят часы, скоро свидимся. Береги себя и детей наших, а вы, сынки, во всём слушайтесь мамку! Ваш Василий, — прочла она вслух.

— Долго письмо-то шло, уж лето на дворе, а он про зиму пишет, — заметила Тамара.

— Ну и что? Главное, жив, весточку подал! — не скрывая слёз, ответила ей Лиза, аккуратно складывая письмо.

— Куда это ты на ночь глядя собралась? — спросила её мать, видя, как дочь вскочила с места и набрасывает на плечи платок.

— До Анны Егоровны добегу, она уж извелась вся, письмо от сына дожидаясь!

— А ну сядь! — прикрикнула Тамарка. — До утра потерпишь, ничего за ночь не случится, обождёт Анька!

— Почему ты такая злая, мама? Ты ведь женщина, отец на фронте, Вася, должна же понимать, что значит это письмо для матери? Не указ ты мне больше! А будешь держать, уйду из дома и детей заберу! — выкрикнула Лиза и сильно хлопнула дверью, уходя.

— Ну и беги, дурында! Подлизывай зад свекровушке, только мать завсегда главнее будет! — бросила ей вслед Тамара.

Не успела сказать она, что пришло ещё одно письмо, которое спрятала мать от Лизы, прочитав и надеясь на то, что не узнает о нём дочь никогда.

Землянка освещалась лишь огарком свечи, давно прозвучала команда «Отбой», но люди не спали — холодно, голодно, какой уж тут сон? Вася лежал на нарах, застеленных еловыми ветками, и, положив руки под голову, слушал разговоры собравшихся в землянке, которые по известной мужской привычке хвастались друг перед другом количеством убитых немцев, травили анекдоты, потчевали собеседников байками и историями из жизни.

— Фашисткий карательный отряд подошёл к лесу. Вдруг на опушке закуковала кукушка. «Кукушка, кукушка, сколько жить мне осталось?» — спросил фашист. «Ну это сколько времени моя пуля будет лететь», — басом ответила «кукушка».

Землянка грохнула от смеха. Веселил народ Мишка Плёсин, балагур и весельчак.

— Вот ведь черти, — не выдержал и засмеялся и Вася.

— А помните, как пчёлы нас спасли? — спросил Мишка.

— Расскажи, — попросили новенькие, не слышавшие этой истории, и хоть Вася сам присутствовал там, каждый раз слушая Плёсина, как будто снова переживал тот день.

Остановились они как-то на отдых в одной из деревень, выбрали дом с краю, чтобы в случае появления немцев сразу уйти в лес. Хозяин радушным оказался, накормил гостей мёдом с собственной пасеки, и все улеглись спать. А раным-рано пальба началась, немцы в селе. Они в окно и огородом к лесу. Не успели, заметили их немцы. А в лесу на поляне ульи — хозяйские, видимо. Так Вася догадался и крикнул остальным «Прячьтесь за ульями», а сам рванул к пчелиным домикам, стучит по стенкам прикладом, крышки срывает. Вскоре и немцы появились, начали они ульи из автоматов расстреливать, а рассерженные пчёлы взвились чёрным облаком в воздух и на фрицев двинули. Каждый немец превратился в гудящий столб, завопили они от ужаса и боли, дав время уйти партизанам в лес.

— Представляю, какие рожи у фрицев были! — засмеялся молоденький, совсем мальчишка, партизан.

— И что интересно, ребята, — продолжил Плёсин. — Ни одна пчела нас не ужалила.

— Наши пчёлы! Правильные! — одобрительно загудела землянка, а Вася вздохнул: чего он только не повидал, находясь в отряде.

Разве забудешь, как летом они наткнулись на выжженную немцами деревню? Только печи да горы пепла от неё остались, казалось, ничего живого не могло сохраниться в этом аду. Жара стояла несусветная, некоторые пепелища ещё дымились, сухо было во рту, а тут колодец, как не попить? Только к нему подошли с товарищами да ведро начали опускать, как из-под земли выросли рядом мальчик и девочка, ровесники его детей.

— Не надо, дяденьки, — попросил их мальчишка, — там мамка наша!

А сами худые, как скелеты, обтянутые кожей, даже бывалые мужички за сердца схватились, а уж он, тем более, сразу своих пацанчиков вспомнил. Опустился перед ними на корточки, а девочка тихо так говорит: «Хлебуска… хлебуска». Тут уж мужики не выдержали, пошарились в сидорах, суют в руки кто что нашёл — кусок сахара, сухарь, галеты. А сами мокрые глаза друг от друга скрывают, отворачиваются. Мальчик взял себе галету, вторую отдал сестрёнке, а остаток спрятал под грязную рубаху. Присели тут же, у колодца. Мужики закурили, не решаясь расспрашивать детей, девочка грызла галету, а братик её сам заговорил.

Когда немцы в село пришли, они всё партизан искали, согнали всех жителей недалеко от колодца, а мать их, детишек, спрятать успела в погребе, поэтому и живы остались. Её и ещё двух женщин в назидание остальным расстреляли и в этот колодец бросили. Думали, что так местные заговорят, но просчитались. Когда всё затихло в деревне, ребятишки вылезли из погреба и увидели только пожарище.

— А остальные что же? — тихо спросил Вася, уже догадываясь, что услышит в ответ.

— В яме они, за деревней, расстрелянные лежат, — объяснил найдёныш, показывая рукой куда-то вдаль.

— Только мы остались да дед Микула, он там в овраге лежит, не встает уже. Он и рассказал, где мамку найти.

— Пойдёмте с нами? — предложил Вася мальчишке.

— Нет, мне надо мамку охранять, — твердо сказал он, беря сестрёнку за руку. — И дед Микула без нас совсем пропадёт. А воду можно во-он в том колодце добыть, там вода чистая, мы проверяли.

Сглотнув ком в горле, Василий заспешил вслед уходящим мужикам. Оглядываясь, ещё долго видел две маленькие фигурки, стоящие у колодца…

Он повернулся на бок — спина затекла, по землянке пронёсся хохот — Мишка поделился очередным анекдотом. Как? Как в этих людях сохранилось чувство юмора, откуда эта жажда жить несмотря ни на что? Анекдоты рассказывают, смеются, а ведь совсем недавно сжимали кулаки от ярости и плакали от жалости, видя зверства врага. Страдали от того, что сами являются причинами бед, но вновь и вновь вставали, шли и делали, обморожённые, израненные, голодные. Этого Вася понять не мог. Возьмём сегодня, к примеру: стылая пора, морозы, февральские вьюги, голодно в отряде, запасов нет, в соседней деревне одна единственная корова на всех, и ту пришлось забрать. Хозяйка коровы, босоногая, в одном платье шла за санями, к которым привязали её кормилицу. Не просила, не голосила, а просто молча шла за санями, как привидение, в белой снежной мгле, а они, сидя в санях, не могли сдержать слёз, понимая, что обрекают детишек села на голодную смерть, но не могли поступить иначе. А она? Почему не кричала, не сыпала проклятия на их головы, а молча отдала самое дорогое, понимая, что им важнее?

Постепенно разговоры в землянке сходили на нет, уставшие люди расползались по нарам, стараясь потеснее прижаться друг к дружке, сохраняя тепло; на завтра было запланировано большое дело — захват немецкого обоза. Вася ещё не знал, что при выполнении задания рядом с ним взорвётся граната. Он будет тяжело ранен, в полевых условиях партизанского лагеря ему ампутируют обе кисти рук и при первой возможности он будет отправлен самолётом на большую землю, в госпиталь, где, очнувшись, попросит санитарочку написать письмо о случившемся жене.

Именно это письмо прочла Тамарка и спрятала от дочери, полагая, что лишний, безрукий инвалид им вовсе и ни к чему.

Сначала он ждал письма от жены, каждый день спрашивая миловидную санитарочку, есть ли для него что, но со временем сник, смирился и уже не подбегал к окну каждый раз, когда почтальон проходил мимо больницы. Культи заживали плохо, кожа выбаливала, но Вася терпел, заставляя себя отвлекаться от боли. Иришка, санитарочка, рыжая, как солнышко, вся в мелких конопушках, которые не поблекли даже зимой, всячески его успокаивала, предлагала написать родным, матери, например, но упрямый её пациент загадал: если жена ответит, значит, всё хорошо будет, а на нет, как говорится, и суда нет! Значит, останется он в этом городишке, пристроится куда-нибудь работать, проживёт! А на черта сдался беспомощный инвалид молодой, здоровой бабе? — терзал он себя невеселыми мыслями, ковырялся в душевных ранах своих, растравляя их ещё больше. Примерно через месяц из эвакогоспиталя, находившегося в Сибири, его выписали. Не с пустыми руками — во время лечения получил он новую профессию кладовщика. Расторопная Иришка, проникнувшаяся его историей и втайне вздыхавшая по безрукому инвалиду, пристроила горемыку на склад при эвакуированном заводе, подселив его в комнату в бараке. Но потерявший дух и не желавший жить дальше без рук Василий ещё больше поник. Работать не смог, так и не научился себя обслуживать, и в дальнейшем был определён всё той же Ириной в специальный дом-интернат для инвалидов войны. Там для них, несчастных, было организовано медицинское обслуживание, питание, посильный труд, участие в художественной самодеятельности, но и в интернате он не задержался, сбежал. Ездил на пассажирских поездах из одного конца страны в другой, жил на вокзалах, в заброшенных домах и сараях, нищенствовал, просил милостыню. Пожив свободной жизнью несколько месяцев, возвращался в дом-интернат, чтобы опять, отъевшись, сбежать к «вольной», как он считал, жизни.

Вряд ли бы жена или мать узнали бы в этом опустившемся мужчине с заросшим бородой лицом любимого мужа и сына. Он быстро опустился на дно, где вполне чувствовал себя счастливым, умеючи вызывая жалость у посторонних людей, втирался к ним в доверие и, живя на подаяния, не чувствовал ни капли раскаяния. Почему один человек, оказавшийся в трудной жизненной ситуации, словно та лягушка, попавшая в кувшин с молоком, бьёт лапками и сбивает его в масло, чтобы выбраться, становится только сильнее, словно беды закаляют его, не сомневаясь идёт вперёд и добивается успеха; а другой, опустив руки, отдает себя на волю судьбе и не пытается бороться со сложившимися обстоятельствами? Никто вам не скажет. Видимо, есть у каждого из нас внутри нечто особенное, что определяет наш смысл жизни, заставляет делать выбор: бороться или сдаться. Вася оказался слаб духом, но кто его осудит? У каждого своя жизнь, и как жить он выбирает сам…

Анна последние месяцы места себе не находила, маялась душою, сны видела мутные, ничего не объясняющие, но сердцем материнским чувствовала — случилось что-то неладное, вот только с кем: с Васей, с Антипом? Нюрка в то время стала плохим советчиком — совсем девка с ума сошла, спуталась с вернувшимся с фронта Димкой Емельяновым. И ведь глянуть-то не на что, до войны поганым мужичонком был, плюгавеньким, косорыленьким, чудом женился да ребятишек настругал мал мала меньше. Война красоты ему не добавила, контужен был, головой странно подёргивал, оглох на одно ухо, а подишь ты, первым парнем на деревне стал, гоголем похаживал по улицам, грел тело своё в чужих постелях. Ёлошенские бабы ровно с ума все посходили, делили его, как могли, драки устраивали, вот и Нюрка не устояла. Жалко девку, в самом соку, ей бы дитя у груди держать да за крепкой мужской спиной хорониться, да где ж взять-то спины эти, коли все мужики на войне? Анна дочь осуждала, жалеючи, но говорить что-либо страшилась — своенравная Нюрка всё едино сделает по-своему. Осторожно предостерегала, пытаясь уберечь от ошибки, но уже наперёд знала: бесполезно, зачала в себе дочь новую жизнь, дитя под сердцем носит. От того, что бессильна она что-либо изменить, страдала Анна ещё больше и в тиши плакала, молясь, чтобы никто не слышал, молила Бога о здоровье дочери и будущего дитя.

Рано утром, до восхода солнца, когда плотный туман стелился над землёю, вышла Анна в степь. Не могла она больше жить неизвестностью, хотела знать, что с сыном сталось, жив ли зять, что ждёт Нюру впереди? Развела костерок, подбросила в него траву особую, вызывающую видения, и замерла, страшась того, что могла увидеть. Первым пришли к ней знания об Антипе.

Первый бой Антип принял под Смоленском 26 июля 1941 года. Подробностей не помнил после, словно закрыли память глухой стеной — как ни силился, но сквозь неё пробиться не смог. Потом как по маслу пошло: бой, отдых, снова бой и ни царапинки на нём, слово заговорённый, хранимый любовью. На Т-34 пересел. Хороший танк, но в бою глухой и слепой, если люк закроешь — триплекс маленький, не видно ни черта. Другие танкисты-водители люки закрывали, боясь шальной пули или немецкого штыка, но только не он — всегда водил танк с открытым, так сказать, забралом, это и подвело его в конечном счёте. На многое пришлось Антипу закрыть глаза, перетерпеть, приспособиться. Вот только по бане скучал, привык до войны каждый день плескаться, а тут забыл, когда в последний раз менял бельё, пропахшее газойлем, маслом, колом оно стояло от грязи на теле. И вши, тьма вшей, количества коего он никогда не видел раньше.

Вши водились даже в воротниках шуб и рукавицах. В тёплую комнату и не войдешь, враз начинался зуд по всему телу — это вши в тепле оживали и принимались за дело. Танкисты меж собой шутили даже, запускали два пальца за ворот и, смеясь, спрашивали: «Сколько тебе отсыпать?» и, отсчитав нужное количество, под хохот других опускали оставшихся обратно за ворот. Чистюля Антип при первой возможности мылся, а товарищи над ним посмеивались, глядя как он обтирается снегом или водой из лужи.

— Ты, Антипка, причиндалы не забудь пошоркать, чай, крепче стоять будет, — зубоскалили они, в тайне уважая его за чистоплотность.

В январе сорок третьего в одном из боёв под Сталинградом на лобовой броне танка Антипа взорвался снаряд. Дурная его привычка не закрывать люк имела последствия: взрывом ему обожгло лицо, но разгорячённый боем Антип ничего не почувствовал.

— Разворачивайся! — крикнул ему командир.

Это было последним, что он услышал, выжимая левой ногой фрикцион, чтобы развернуться, но нога уже не действовала — плотно сидел попавший в нее осколок. Ещё один снаряд ударил по танку, тёмная пелена застила его глаза, Антип потерял сознание.

Очнулся от нестерпимой боли на земле, повсюду немецкая речь, вдалеке звуки боя. Огляделся вокруг: их танк горит, рядом с ним убитые товарищи; ощупал руками ногу — кровит. Извиваясь, как ящерица, перевязал её выше раны, как когда-то учили, опираясь на руки и тело, пополз, но тут же был замечен немцами — удар по голове, и снова спасительное беспамятство. Дальнейшее урывками. Воткто-то тащит его на себе, поезд, слышно, как переговариваются колёса под вагоном, щелястые, голые нары и шёпот: «Держись, братка». Почему его оставили в живых? Почему не добили, как других раненных там, на поле? Зачем он нужен, раненный, с лихорадкой, поднявшейся от гниющей раны? Как он выжил? У Антипа не было ответов на вопросы, которые он часто задавал сам себе. Словно кто-то невидимый незримо охранял его жизнь, словно остался он жить, потому что не всё исполнил и сделал на этой земле. В вагоне он подружился с такими же, как он, нашёл земляков, Николая Бекетова из Уфалея, разорвавшего свою исподнюю рубаху на бинты для его раны, Игната из Шумихи, отдающего ему свою порцию баланды, которую и за еду-то было считать грех. Всех их мучила неизвестность: куда везут? Что ждёт их впереди? Предположить они тогда не могли, что окажутся во Франции в концентрационном лагере № 1127.

Это было просто поле, огороженное колючей проволокой, в котором стояло три длинных барака и ничего больше. Шёл снег, когда колонна, растянувшаяся по дороге, добрела до лагеря; прикладами загнали в бараки. Измождённые, в одних гимнастёрках они жались друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло на стылых, голых нарах.

— Как думаешь, что нас дальше ждёт? — стуча зубами от холода, спросил его Николай.

— А мне почём знать? Ни бельмеса не понимаю, о чём они говорят, но не зря же везли они нас в такую даль? Хотели бы расстрелять, давно бы уже сделали это. Значит, на нас другие планы. Давай поспим хоть немного, как говорила моя любимая тёщенька: «Утро вечера мудренее, трава соломы зеленее», мабуть, узнаем, что фрицам от нас надо, — ответил ему Антип, обхватив себя руками.

Нога болела, осколок, оставшийся в ней, не давал покоя. Ему хотелось есть, ещё больше — вымыться, чтобы избавиться, наконец, от въедливого запаха человеческих экскрементов, коим был заполнен барак. Закрыв глаза, он мысленно представил себе свой дом, Настю, расчёсывающую волосы в утреннем свете, рубашка сползла с её молочного плеча, тихий смех её и горячие губы возле уха: «Пора вставать, соколик мой ясный».

В четыре часа утра военнопленных выстроили перед бараками. Тех, кто выбивался из строя, забивали дубинками, держа людей на морозе до восьми утра. После к лагерю подъехала машина, и лощёный немец на плохом русском объяснил всем, что придётся отныне работать им в местных хозяйствах на благо Германии, своим трудом укрепляя её благосостояние. За саботаж, попытку бежать или навредить как-либо своим новым хозяевам ответ один — расстрел.

— А вот там, — немец махнул в сторону ещё одного лагеря, находившегося неподалеку, — вас будет ждать нечто более ужасное, чем просто смерть, так что советую задуматься, прежде чем вы решитесь на побег.

— Говорят там какая-то лаборатория, — шепнул кто-то из второго ряда, — люди оттуда не возвращаются.

Солдаты разбили стоявших на группы, каждую загнали в кузов машины и развезли по хозяевам.

Антип и Николай попали в одно большое хозяйство в деревушке Романе, принадлежавшее немцу.

Находилась деревня Романе в трехстах тридцати двух километрах от Парижа, была небольшой и тихой. Хозяйством заправляла фрау Берта, высокая, жилистая, с лицом, испещрённым морщинами, и седыми волосами, которые она прятала под идеально белым чепцом. Женщина обладала тяжёлым характером, видимо, поэтому в отсутствии хозяина, воевавшем на фронте, всюду царил идеальный порядок. Работники менялись в хозяйстве как перчатки, недостатка в рабочих руках не было, находившийся под боком лагерь исправно поставлял всё новых и новых людей. Помимо Антипа, Николая и пары работников, на хозяйстве трудились наёмные французы и украинские девушки Гана и Мария, помогавшие фрау в доме.

Со временем Антип смог оценить масштабы усадьбы семьи Петерс, во владении которой была земля, конюшня с десятком лошадей, коровник, свинарник, большой птичник и огород, имелись машины и трактора. В центре двора стоял большой, практичный каменный дом с небольшой швейной мастерской при нём. Объём всех работ поражал, всюду требовались рабочие руки, поэтому наравне с французами на хозяйстве трудились и военнопленные.

Семья Петерс жила во Франции давно, с приходом немецкой власти упрочив своё положение поставкой продуктов для немецкой армии. Сыновья фрау Берты служили в СС, чем она безмерно гордилась, а вот о муже Отто говорила редко — работники сплетничали между собой, что был он жестокого нрава и жёнушку до войны изрядно поколачивал. Вместе с ней в доме жили невестки и внуки, перенявшие от хозяйки все отвратительные черты характера: снобизм, жадность, высокомерие, отсутствие милосердия. Один из внуков, тот, что постарше, забавлялся тем, что стрелял по работникам из рогатки, используя в качестве снаряда камни, которые оставляли на теле синяки и могли сломать кость, если удар наносился с близкого расстояния. Его мать при этом лишь улыбалась, глядя на забавы своего сына. Вторая невестка относилась к работникам с презрением, вечно ходила с небольшим хлыстом в руках и часто пускала его в ход осыпая ударами швей, трудившихся в мастерской; не боялась ударить и мужчину — кто бы рискнул дать ей сдачи?

Фрау Берта вполне сносно говорила на русском языке, правда, смешно коверкая и искажая слова, особенно, когда гневалась, а в таком состоянии она бывала частенько.

— Русиш швайн! — закричала она, брызгая слюной, когда один из работников не удержал в слабых руках ведро с едой для свиней.

Свиней кормили не в пример лучше, чем людей, тратиться на которых совсем не хотелось рачительной хозяйке. Основной рацион работников составлял так называемый «грязный суп» — похлебка из гнилой брюквы, которую они же выковыривали из замёршей земли. Поселили их в каменном сарае, разделённом на несколько частей, в большей его части находился свинарник, в другой хранился инструмент, а в маленькой клетушке ютились работники, обслуживающие хозяйственный двор. На ночь их закрывали на замок, а толстые стены сарая не позволяли сбежать. Спали прямо на соломе, укрывшись тряпками, которые когда-то были чьей-то одеждой.

Гана и Мария проживали в доме. Фрау не желала приносить в его стены запах, которым пропитывалась одежда после работы с животными. Для девушек была выделена тёмная, сырая каморка с самодельными нарами у стены. В отличии от других, девушки находились в некотором привилегированном положении, но этим не кичились и тайком подкармливали работников объедками с хозяйского стола.

Антипа определили работать на свинарник: кормить животных, убирать навоз, выгуливать свиней на свежем воздухе. В помещении стоял большой котёл с очистками от овощей из кухни, особенно много там было картофельной кожуры. В первый день работы Антип, как увидел котёл, так и бросился к нему, голодный, еле стоящий на ногах. Вольнонаемный француз, работающий здесь же, сделал вид, что ничего не заметил; промолчал он и тогда, когда, уходя в свою часть сарая, Антип прихватил картофельной кожуры и для товарищей. С того времени и повелось, как только звучал сигнал для завершения работ, Антип набивал за пазуху очисток. Тем и жили и даже чуток выправились, распрямили плечи, задумываясь о побеге. Шептались ночью с Николаем, строя планы, решая, куда рвануть после того, как сбегут. Правда, особо бежать пока было некуда — кругом враждебная территория, а в чужой стране да без знания языка далеко не убежишь. Вот и ждали они подходящего случая, жадно ловили любую информацию от вольнонаёмных французов о том, что происходило в Советском Союзе. Среди них, кстати, находились сочувствующие, старавшиеся им помочь, потихоньку снабжали едой, приносили лекарства. Антип даже выучил несколько французских слов и каждый раз «мерсикал», получая очередной кусок хлеба из рук Жака, помогавшего им работника.

Продолжение

Аннушка. Часть 14

2026-07-30T05:01:38.871Z

Нюрка не зря видела сон про брата — он и впрямь оказался пророческим, и в реальности происходило всё точно так же, как ей приснилось. Дождавшись темноты, Вася с напарником ползком выбрались с заминированного поля и, пригнувшись, устремились к ближайшему лесу. Им не верилось, что они остались живы, и, добравшись до лесной поляны, без сил упали на мёрзлую траву, стараясь восстановить дыхание.

— Тебя хоть как зовут? — спросил Вася.

— Алексей Иванович Шубо, — представился напарник.

— Ну а дальше куда пойдём, товарищ Шубо? — поднялся на ноги Вася, пытаясь согреться. Из рваных ботинок торчали пальцы ног, а тонкая грязная гимнастерка и вовсе не грела. С чёрного промозглого неба сыпалась крупа, в тёмном лесу было неуютно.

— К своим надо выбираться, — ответил Алексей Иванович, тоже поднимаясь и прыгая на месте, чтобы согреться.

— А где они? Свои. Нас на поезде везли несколько суток, мы теперь с тобой за линией фронта. До наших, как до луны, далеко.

— Нас когда сюда вели, я деревеньку заметил, во-он там, — показал рукой Шубо куда-то за деревья. — Можно попробовать одежду найти, обогреемся чуток, а там видно будет.

— Твоя правда, без одёжи нам далеко не уйти. Двинем потихоньку, пока уши целые, поджимает к ночи-то, — ответил Вася, устремляясь в ту сторону, куда до этого показывал Алексей.

Небольшая деревенька вблизи железной дороги казалась целой издалека, но была наполовину сгоревшей. Чёрные остовы домов, оставшиеся печные трубы в лунном свете вызвали у мужчин дрожь. Они молча шли по улице, направляясь к концу селения, где мелькал в окне дома огонёк. Тревожная тишина стояла вокруг, но немцев в деревне не было, а в уцелевших домах ютились чудом оставшиеся в живых жители — те, кому пойти больше некуда. Одна из них, Марийка, жила со своими детьми в доме, в окно которого постучались этой ночью нежданные гости.

— Ктой-то там? — раздался женский голос за дверью, и Вася торопливо заговорил, отвечая на вопрос:

— Хозяюшка, пусти погреться, русские солдаты мы, сбежали от немцев, ищем наших.

Как же рисковал он в тот момент, ведь неизвестно кто находился за обшарпанной дверью, но ему повезло: дверь отворилась, и на крыльцо, кутаясь в старую душегрею, вышла маленькая, худенькая женщина, больше похожая на подростка.

— Да как же вы, родненькие, сбежать-то умудрились? Проходьте быстрее, пока не видит никто!

В избе было чуть теплее, чем на улице, но не жарко.

— Уж извиняйте, дров совсем нет, что с робятами на развалинах добудем, тем и топим, и едой не побалую, разве что вот похлёбки налью. С вечера варила, насобирали с ребятишками прелого зерна чуток, брюковки кинула, листов капустных, мучкой забелила, и то ладно, — сказала она, доставая из печи едва тёплое варево, больше похожее на пойло для свиней, но не евшие несколько дней гости набросились на него, как будто вкуснее ничего не едали.

— Ешьте, ешьте, соколики, отколь будете?

— Я с Урала, вернее, с Зауралья, — поправился Вася.

— А я из Мурманска, — пояснил Алексей.

— Далеко вас от дома занесло, а я вот здесь, в Сергеевке,родилась и выросла. Тут и замуж вышла, и мужа на фронт отсюда же проводила.

— Немцы деревню сожгли? — спросил Вася, с сожалением наблюдая, как показалось дно миски, из которой они хлебали похлёбку.

— Осенись ещё. Мы с дитями дома были в той, сожжённой части села. Слышу, вроде как крики по улице пошли, а наш дом-то с краю стоял. На улку выскочила, а по железке поезд идёт и по ходу деревню расстреливает. Я в дом, младшенького схватила и в окно, разбив его, сиганула. Оно на огород выходило. Детишки за мной. А за огородами нашими поле начиналось пшеничное. Пшеница стояла колосок к колоску, в ней и схоронились. А поезд-то обратно возвращается и огнём дома поливает. Избы, аки свечки, вспыхивают, а в них те, кто выбежать не успел, полыхают. А следом немцы идут, добивают, значит, людей, тех, кто из горящих домов выбраться пытается. Мы с детьми через поле, на корячках, да к лесу ползём, а в деревне-то крик стоит до неба. Младшая моя криком изошла, а я рот ей прикрываю, молюсь, лишь бы немцы нас не приметили. А те несколько очередей по полю дали и дальше по деревне пошли, гогочут, весело им. Гляжу, а старшенький мой, неловенько как-то на землю прилёг, вроде как уснул, а под головой его лужа крови разливается. Зацепило его очередью-то, сразу наповал.

Марийка замолчала, пытаясь справиться со слезами, и продолжила:

— Поезд те дома, что ближе к дороге стояли, пожёг, а в этой части осталась улица, уцелела. Здесь и собрались мы все, выжившие. Немного нас осталось: бабы да дети. Как немцы ушли, собрали мы тех, кто погиб, да в общей яме там, на краю, и похоронили. Всех кучей, в одну яму, и сыночек мой там же лежит, — не смогла сдержать слёз и тихо заплакала хозяйка, вытирая глаза кончиком сползшего с головы платка. — Сами-то тут остались, а куда пойдёшь, когда на сто вёрст вокруг сожжено всё да порушено?

— Ничего, ничего, мы с ними за всё поквитаемся! Ответит нам немчура за каждый ваш седой волосок, — ответил ей Вася, глядя на совершенно седую голову молодой ещё по сути женщины.

— Скажи, Марийка, немцы в селе бывают? — спросил её Алексей Иванович, когда женщина успокоилась.

— Бывают, только взять у нас нечего, избы проверяют, за железной дорогой следят, — пояснила хозяйка. — Говорят, недавно здесь недалеко партизаны мост взорвали железнодорожный, так они, словно мураши, тут крутились, всё искали кого-то, подполы проверяли да чердаки.

— Нашли? — поинтересовался Вася.

— Какое там, мыши, и те сдохли, только мы тут и живём.

— А про партизан что знаешь?

— Ничего не знаю и знать не хочу! — испуганно ответила ему женщина.

— Ну, ну, ты нас не бойся, свои мы, нам бы только одежды какой-никакой да направление указать, а дальше мы сами разберёмся, — успокоил её Вася.

— С одёжой подсобим, а с остальным извиняйте, я мужу обещала дитёв сберечь, когда он на фронт уходил. Одного вот уже не уберегла… Шибко немцы лютуют, когда про партизан речь идёт, вам надо в Григорьевку идти, может, там и подскажет кто, а я и не знаю ничего, — решительно ответила ему Марийка, доставая с печи для него старые опорки и кургузый пиджачок.

Отлежавшись в избе день, понимая, как рискует хозяйка, Василий и Алексей, облачившись в старенькую одежду, собранную для них женщинами Сергеевки, по темну отправились в сторону Григорьевки, чтобы там попытаться найти ниточку, что приведёт их в партизанский отряд.

Несколько дней добирались они до села, проходя мимо сожжённых деревень, и везде принимали их как родных, даже если вместо дома была тесная землянка, набитая людьми. Партизаны наткнулись на них чудом, когда они потеряли уже всякую надежду их найти. Так Василий и Алексей оказались в партизанском отряде, который всеми силами боролся с оккупировавшими эту территорию немцами.

В конце марта 1942 года Настя родила махонькую девочку, слабенькую, но горластую чрезвычайно.

— Антип мальчика хотел, — сказала она прерывающимся голосом, глядя на то, как мать пеленает новорождённую.

— Лишь бы вернулся, — ответила ей Анна, укачивая на руках ребенка, — а там и дочери рад будет, уж поверь!

С рождением внучки добавилось у неё забот, семья разрасталась, вот и Зина с Володей стали уж её частью. Зинаиду приняли в ёлошенскую школу учителем, предоставив небольшую, тёмную комнатёнку, но и такой она была рада. Анна с Нюрой помогли комнатушкувыбелить, пособли с подушками и кой-какой утварью, и началась у Зинаиды новая, сельская жизнь. Поначалу даже печь затопить не могла — приходил Семён, помогал, а чуть позже приноровилась и школьные печи топила на ура, знала, когда дров подбросить нужно да вьюшку прикрыть, чтоб не угореть. Детей в школе было совсем немного, все разных возрастов и знаний, приходилось выкручиваться на уроках. Тетрадей не было вовсе, писали на газетах и угольками на дощечках, зато были книги и очень часто, усадив детей вокруг себя, читала она вслух, пытаясь привить им любовь к литературе. Частенько детишки в классе менялись: в многодетных семьях были одни валенки на всех и в школу приходили по очереди. Голодное брюхо к знаниям глухо, говорят в народе. Тяжело было Зине смотреть в квёлые, голодные лица детей. Но и тут выручила Анна, заскочившая как-то на занятия. Именно она предложила заваривать и раздавать ребятишкам горячийтравяной чай, в котором плавали сушенные с лета ягоды, листья смородины и малины. Душечкин, председатель колхоза, раздобыл где-то большой кусок сахара, который мелко-мелко раздробили и по капелюшечке добавляли в кипяток. Многие дети признавались учительнице, что приходили в школу ради него, душистого чая, которого не было в их домах.

С приходом тепла стало легче, а как полезла из земли первая зелень, и вовсе хорошо стало. Сныть, крапива, одуванчик, лопух, клевер, осот, подорожник, мята, пастушья сумка, сурепка, ярутка, хвощ полевой, лебеда и самая вкусная среди них дикая черемша, стебли которой грызли детишки на уроках. Хотя и хлопот весной прибавилось. Мальчишки постарше сели на трактора, тут уж не до учёбы, да и остальные в стороне не остались — вместе с Зинаидой помогали колхозу на полях и огородах, понимая, что нужен был фронту их хлеб.

Мужских рук на селе в годы войны не хватало, а женские справлялись с большим трудом, но сеять нужно, поэтому Душечкин, председатель колхоза распорядился, всех, кто постарше, обучить и посадить на трактора. Через два дня Настя уже была в поле, оставив маленькую дочь на мать, впряглась в весенние заботы. За зиму трактора, имевшиеся в колхозе кое-как подшаманили, чтобы начать посевную, а «Нигрола» — масла для трансмиссий — нет. Приходилось женщинам мотаться в Лебяжье и даже в Курган в поисках масла. В одну из таких поездок и отправилась Настя вместе с Лизой, ставшей шофёром и лихо водившей полуторку. Хоть и держались они по отношению друг к другу с холодком, но ничто не сближает лучше, чем дальняя дорога и тесная кабина.

Выехали они в соседнее село майским утром, сопровождаемые хмурым, серым небом, которое разразилось ливнем, как только отъехали они от Ёлошного на приличное расстояние. Машину мотыляло по дороге, таскало по грязи и выбросило на обочину, в лог. Лиза пыталась направить буксующий грузовик обратно на дорогу, да где там — грязь налипала на колеса, не давая тронуться с места. И как назло ни тебе соломы, ни щепок кругом, чтобы подложить под колёса.

— Подожди, — попросила Настя, — не рви машину. Мыкогда ехали, я дорожный каток видела, в метрах трёхстах отсюда, там, позади.

— И что? Как он нам поможет? — зло выкрикнула Лиза, нещадно газуя.

— В нём земля должна быть сухая, подсыплем под колёса и выедем. Пошли, посмотрим?

Серый дождь зарядил, видимо, надолго. Вокруг было сыро, холодно и неуютно. Оскальзываясь ногами по грязи, они поспешили к катку. Земля там действительно была сухая, но возник вопрос: чем её носить? Настя решительно сняла с себя фуфайку, стащила с себя исподнюю рубаху, завязала её мешком и начала наполнять землёй.

— Что застыла? Сымай свою, иначе до вечера тут провозимся.

Вымокшие, замёрзшие, они носили и носили землю под колёса полуторки в импровизированных мешках и, наконец, выехали.

— Ты сейчас на чёрта похожа, — рассмеялась Настя, глядя на грязное лицо Лизы, выруливавшей на середину размякшей дороги.

— А сама-то, как из преисподней, — зло ответила Лиза, но не удержалась и тоже рассмеялась.

— Видели бы сейчас нас наши мужики, — добавила она, следя за дорогой. — Как думаешь, вернутся они? — спросила тихо.

— Я не знаю, Лиза. Таньке Копорулиной вчерась похоронку принесли. Слыхала?

— Слыхала, как не слыхать, четверо у неё осталось. Как поднимать будет?

— Ничего, Лиза, подымем, не оставим в беде! Друг дружку держаться будем, ждать, когда мужики наши вернутся.

— Она за ночь поседела, враз. Утром её видала, на работу она шла, как пьяная, растрёпанная вся, глаза осоловелые, идёт, падает на тын, встаёт и снова идёт, и причитает, тихонько так: «Санечка, любый мой, словно чувствовал, что не увидит жену и деток малых своих боле, будто сердечко ему подсказало, что навсегда уходит из деревни, ясноглазый мой, Санечка», а у меня мороз по коже.

— Твой-то пишет тебе? — спросила Настя.

— Нет, — чуть помолчав, ответила Лиза. — А твой?

— И мой молчит, — Настя отвернулась, разглядывая степь за мутным стеклом.

— Ничего, подождём, — тихо сказала Лиза, — а пока детей беречь станем. Я Васе обещала, как уходил.

— А Антипушке моему и не ведомо вовсе, что доченька у него родилась.

— Как назвала-то хоть?

— Надежда. Надежда Антиповна.

— А что? Хорошее имя! Наденька, Надюшка, Надежда. Вот и нам только она и осталась, надеяться и верить.

— Надеяться и верить, — тихо повторила Настя и погладила собеседницу по руке, держащей руль.

У маленькой Надюшки даже сил плакать не было, мяукала неслышно, как котёнок, но и этот зов слышала Анна издалека.

— Проголодалась, маленькая, — ласково бормотала она, суя в рот ребёнку тряпицу, смоченную в козьем молоке.

Квохтала она над слабенькой внучкой, как наседка над цыплёнком, пытаясь выправить слабое дитя всеми способами, что знала. Ребёнка приходилось брать с собой на работу. Вот и сейчас собрались они с бабами поле вспаханное засевать, по старинке. В сторонке, под кустом малые дети — те, кто постарше, за совсем маленькими присматривают.

Поставил Душечкин вешки на тот конец поля, встало в ряд человек пятнадцать баб да подростков, и началось севачество. Зёрна бросают, а они от лукошка так и отскакивают, так и разлетаются вокруг. Поля длинные, пока одно засеешь, ноги не носят, а медлить нельзя: вспаханная земля быстро коростой покрывается, день два обождёшь и не возьмёшь её больше ничем — зерно отлетать от неё будет, словно от лакированной крышки. Анна привычно рукой взмахивает, пригодилась наука отцова, молодым подсказывает, а сама одним глазком да на кусты поглядывает: как там Надюшка?

— Скучно, бабоньки, работается, а не спеть ли нам? — предлагает она товаркам. И сама тут же запевает свою любимую: «Среди долины ровняя на гладкой высоте, цветёт, растёт высокий дуб в могучей красоте. Высокий дуб, развесистый, один, один бедняжечка, как рекрут на часах. Взойдёт ли красно солнышко — кого под тень принять? Ударит ли погодушка — кто будет защищать?»

Слышала она, что песня эта вовсе не народная, дескать, автор — местный, зауральский, вот поэтому каждое слово родное, отзывается в сердце каждая буковка.

— Ни сосенки кудрявые, ни ивки близ него, ни кустики зелёные не вьются вкруг него, — подхватили остальные женщины, шагая в ряд по полю.

Шла, вытирая слёзы, наравне со всеми и Татьяна Копорулина. В одиночку поднимет она всех детей, убережёт от голодной смерти и болезней, вырастит, даст образование и до самой смерти будет любить своего Санечку, так и не выйдя больше замуж.

В 1943 году девушка из деревни Патраки Притобольного района, Анисья Михайловна Демешкина, после окончания курсов села за трактор, а через два года возглавила женскую тракторную бригаду по примеру прославленной Прасковьи Ангелиной. Сотни девушек по всей стране последовали её примеру, появилось даже движение «ефремовских звеньев», соревновавшихся между собой в результатах собранного урожая. Не остались в стороне и ёлошенские девчата. Тракторная бригада, возглавляемая Настей, работала на износ. Надсада и простуда сопровождали их постоянно, шутка ли завести трактор после подтяжки, например.

К заводной ручке привязывали верёвку, и сразу несколько женщин, подростков и стариков раскручивали мотор до тех пор, пока не заведётся машина. Слабые женские плечи несли на себе непомерно тяжёлый груз работы в тылу.

Настя возвращалась домой каждый раз глубокой ночью, совсем не видя, как заботами матери подрастает дочь. Трактора в Ёлошном были изношены, не хватало запчастей. Сегодня она, например, чинила свой, пытаясь справиться в одиночку, устала так, что землю под собой не видела, а всё равно, умывшись у колодца, замерла над спящей Надюшкой.

— Иди поешь хоть немного, — позвала её Анна. — Исхудала вся, одни глаза остались, — жалостливо сказала она.

— Почтальонка была? — спросила Настя, вгрызаясь крепкими зубами в травяной хлеб.

— Мимо прошла, — ответила ей мать, наливая молока.

— Значит, опять нам ничего? Что же Антип совсем не пишет? За всё время пару писем пришло всего, и только.

— До писем ли ему, дочь, там?

— Мам, ты бы хоть на бобах поворожила, жив ли? Здоров?

— Жив, Настюша, и Вася тоже жив. Будущее не вижу их, словно пелена на глазах, а в настоящем, чувствую, тяжко им, горько, но живы наши соколики. Нюра, иди к столу, посоветоваться надо бы. Душечкин сказывал, что эвакуированные в Ёлошное на днях прибудут, по домам их распределят, к нам тоже подселят. Вот думаю, как разместимся тут все?

— А что тут думать? — ответила ей Нюра. — Вот тот уголу печи отделим, пущай живут. В тесноте да не в обиде. Много их будет?

— Да кто ж знает? Завтра и увидим.

— Ой, а у нас сегодня такой смех был. Нас с девками за соломой послали, за Егошин луг на быках. Я, Лидка да Улька Никитины, а им бабушка лепёшек утром напекла, перед работой, из тех отходов, что на трудодни дали. А в них жабрей. Ты, мамонька, отходы-то перед стряпней перебираешь, а бабка-то их прямо так в лепёшки сгоношила. Добрались, значит, мы, шесть возов наклали и легли отдохнуть-то, а девки ни рукой, ни ногой шевельнуть не могут, от жабрея-то отнялись конечности. Лежат, обезножили, одна я вокруг них поскакиваю. Темнеет уже, чёделать? Затащила их на телегу, а они, как пьяные. Повезла домой. Бабке ихней наказала, чтоб на полу отлеживались, на холодке, тогда утром как ни в чем не бывало встанут, а если на печи лежать — так хуже станет.

— Правильно сказала, — похвалила дочь Анна. — Травка эта, жабреюшка-батюшко, как наешься — так всё отнимется. А ведь я предупреждала всех, выбирайте её из отходов!

— Нынче, может, зёрна дадут, Душечкин грозился грамм по сто-двести дать на трудодень, — зевнула Настя, борясь со сном.

— Ложись, отдыхай, — Анна смела со стола невидимые крошки, отдёрнув задергушку, выглянула в тёмное окно. — Полыхают зарницы, должно быть, к урожаю, — задумчиво сказала она, наблюдая за тем, как Настя бредёт к кровати.

Дождавшись, когда дочь уляжется в кровать, Анна прикрутила керосиновую лампу. Изба погрузилась в долгожданный сон, прерываемый стонами домочадцев: ныли натруженные ноги и руки, снились тревожные сны…

В бывшем храме, на скамейках, расставленных то тут то там, сидели нахохлившиеся ёлошевцы, собранные председателем колхоза на очередное собрание. В Ёлошном наступил вечер, все пришли после работы и рвались поскорее домой, к детишкам, хозяйству.

— Итак, товарищи, на повестке собрания сегодня один единственный вопрос — распределение эвакуированных по избам. Все они прибудут завтра из Кургана, и наша задача гостей приветить и приютить. Я вот тут покумекал и решил, — Душечкин начал называть фамилии тех, к кому должны были подселить эвакуированных.

Анны в списке не оказалось. Когда председатель назвал последнюю фамилию, а это была Тамарка, та не выдержала, вскочила со скамьи и громко заорала:

— Да сколько можно издеваться над людьми? Куда мне ещё этих девать, дома ступить некуда! Нет, значит, налоги заплати, молочко сдай, да не абы какое, а жирности не меньше четырёх и двух десятых процента, шерсть отдай, шкуры тоже, а брынза? Откуда в списке этом брынза? Мы в глаза её не видали! А за неё тоже молоко требуют. А налоги? Подоходный, страховка, самообложения, да тьфу на вас, теперь ещё и энти пожалуют! Хучь убейте, ни одного не возьму!

— Что ж ты, Тамара, горло своё надрываешь? Не ты одна молочко сдаёшь да налоги платишь, — спокойно ответила Анна, хотя внутри неё всё дрожало от злости. — Да только ребяткам нашим на фронте сто раз тяжёльче, об этом ты не подумала?

— Хорошо тебе рассуждать! Муж дома, дочери при тебе, дитёв поднимать не надо, вот и эвакуированных этих к тебе не подселили, живешь, словно сыр в масле катаешься! — окрысилась на Анну Тамара.

— Геннадий Иванович, а пусть те, что ей положены, — Анна кивнула в сторону Тамары, — у нас живут. Мы уж с девчонками и угол отделили, и кровать туда поставили.

— А пускай живут, — согласился председатель колхоза. — Я не против, на том и остановимся. И ещё, товарищи, приедут ленинградцы, вывезенные из блокады по «дороге жизни», потому правление колхоза постановилоприплачивать тем домохозяйствам, где будут жить эвакуированные. Многого обещать не могу, — развёл он руками, — но мукой, зерном и чем иным поспособствуем! Собрание окончено, можете расходиться по домам!

Анна мельком взглянула на Тамарку и мысленно рассмеялась. Тамара, услышав последние слова Душечкина, словно окаменела — «жирный куш» пролетал мимо. Зло пнув попавший под ноги табурет, она, расталкивая людей локтями, понеслась к выходу.

— Не рой яму другому, сам в неё попадешь, — тихо сказала ей вслед Анна, оставшаяся после всех, чтобы один на одни переговорить с председателем колхоза.

На следующий день эвакуированные прибыли в Ёлошное. В доме Анны поселилась пара, отец и шестилетний сын; два старичка, оба высокие, худые, седые. Одного состарили годы, другого — болезнь и перенесённые ужасы. Первые дни они передвигались по избе, словно тени, не видно их, не слышно было, много времени проводили на улице, подставляя солнцу свои бледные лица. Однажды Нюрка случайно уронила большой точильный камень, который, падая, задел вёдра и лопаты — шум поднялся до небес. Сидевший на завалинке Костик, так звали эвакуированного мальчишку, услышав шум, быстро вскочил и упал на землю, прикрывая голову руками. Длинное его тело затряслось, словно в судороге, закричал он, не помня себя:

— Нет! Нет! Не надо! Пожалуйста!

— Тише, Костик, успокойся, — наклонился над ним отец. — Всё хорошо, мы в безопасности, тише, мой хороший, тише…

— Извините, — обратился он к Нюре. — Костик подумал, что началась бомбёжка. Так жена моя, его мама, погибла, сто метров не добежала до бомбоубежища, вот с тех пор на малейший шум так реагирует, — объяснил он.

Нюрка подскочила к мальчишке, помогла его поднять, усадить, тут же сносилась к колодцу за водой и умыла холодной водой грязное от пыли и слёз лицо ребёнка.

— Держи, — плюхнула она ему на колени рыжего кота. — Это Тихон, он тебя охранять будет! — рыжик довольно затарахтел на коленях мальчика. — Он, знаешь, как самолёты чует, — стала врать Нюрка, — за сто километров!

— А как это? — удивился Костя.

— А вот как только почувствует эту вашу бомбандировку, сразу в ведро с водой прыгает и там прячется, в воде-то. Так что ты, как только увидишь, что Тихон в воду нырнул, так начинай прятаться. А до этого бояться не моги, мимо него ни одна мышь не проскочит! — уверенно говорила она, зная, что ни за какие коврижки кот в воду не полезет, разве что из латки напьётся да лапой в луже поиграется.

— А в Ленинграде всех собак и кошек съели, — грустно сказал Костик.

— А у нас еды полно! Так что нашего Тихона никто есть не собирается. Хочешь, алябушку тебе дам? — взяв ребенка за руку, она, отвлекая, увела его в избу, не видя, как сотрясаются от слёз плечи его отца, Аполлинария Поликарповича, профессора университета.

Как рассказать Нюре, что пережил ребёнок в блокадном Ленинграде? Поведать о том, что жители города зимой 1942 года съели всё: и кожаные ремни, и подмётки, и голубей, и ворон? Электричества не было, за водой приходилось ходить на Неву, многие, истощенные, падали и умирали по дороге. Трупы не убирали, некому было, и их просто заносило снегом. В их доме живых осталось мало, всего несколько человек, в том числе и их семья. Он тогда покупал клей в плитках, одна плитка столярного клея стоила десять рублей, из него варили студень, добавляя перец и лавровый лист, чудом оказавшиеся в запасах. А однажды Нинуша, так звали его жену, принесла с работы пачку дрожжей и сказала, радуясь: «У нас сегодня будут макароны». Дрожжи прокрутили через мясорубку, подсушили и сварили. Он до сих пор помнил, какое это было удовольствие — есть не просто мутную тёплую водичку, а с дрожжами, так пахнущими грибами.

Однажды он увидел в столовой знакомого, который ходил и облизывал за всеми тарелки. Подумал про себя: не жилец, и не смог сдержать слёз, понимая, что их ждёт то же самое. В соседней квартире у милейшей Лиды умер трехлетний сын, Лёня. Аполлинарий Поликарпович вызвался помочь дотащить санки на кладбище. Ребёнка похоронили прямо в снегу. Через неделю Лидочка пошла на кладбище помянуть сына, но нашла на земле его останки — все мягкие места на теле были вырезаны. После того, как умерла жена, ему стало всё равно, и лишь плач голодного сына заставлял его жить. Двадцать шестого июня их эвакуировали по Ладоге в трюме парохода. До места назначения добралось только их судно, остальные два затонули, подорвавшись на мине. Дальше поезд, набитый эвакуированными ленинградцами. В самом начале вагона ехала семья: папа, мама и двое детей— мальчик лет восьми и младенец. Последний молчал, только открывал и закрывал рот; как выяснилось позже — в агонии. Малыш пережил блокаду, а умер, когда спасение было так близко. Весть о его смерти пронеслась по вагону, тогда женщина, сидевшая рядом с ними, отрезала небольшой кусочек хлеба от пайка, который выдали им перед отправлением на несколько дней, да и то не всем, и передала по вагону в другой конец в утешение родителям и второму ребёнку. Люди передавали кусочек на своих ладонях молча, от одного человека к следующему. Он кочевал по вагону несколько минут, и никто — а ведь ехали голодные, умирающие люди — не откусил от него, не отломил и не утаил ни крошки! Вот тогда он поверил в то, что страна обязательно победит в этой войне, ибо не сломить воли этих людей, переживших блокаду Ленинграда. Видел профессор эту силу и в простых деревенских бабах, взваливших на свои женские плечи тяготы военной жизни.

И отцу, и сыну требовалось лечение, и Анна с Нюрой взялись возрождать в этих измождённых телах жизнь. Профессор был очень слаб, с трудом передвигался, не мог спать, есть, долгий и надрывный кашель сотрясал его тело. Особенно плохо становилось ему ночью, когда тёмные силы властвовали над его телом. То Анна, то Нюра, меняя друг друга, сидели возле него, подавая травяные настои, изо всех сил не давая уйти ему из этого бренного мира.

— Терпи, не вышло ещё твоё время, здесь ты нужнее, — шептала Анна мокрому от кашля профессору. — Думай о сыне, каково ему будет одному? Борись, борись, ты сильный, ты справишься.

И он благодаря их усилиям пошёл на поправку. Зарозовели щёчки у Кости, не расстающегося с Тихоном, исчезли чёрные круги под глазами у его отца. Ещё две спасённые души благодарили Анну и Нюру, которые, выглядели намного хуже своих гостей.
продолжение

Аннушка. Часть 13

2026-07-29T05:54:36.524Z

19 июня 1941 года Антип, перешедший с трактора на машину, гнал свою полуторку в сторону леспромхоза, находящегося в тридцати километрах от Лебяжья. Дорога — слёзы одни, то ямы, то лужи, но настроение парня было весёлым, он насвистывал любимую песню и рулил, картинно выставив локоть в окно. Вдруг у берёзового колка возле дороги увидел он женщину, размахивающую руками. Удивился он: далеко до ближайшего села и одета странно, вроде как в одежде, а вроде как и нет, потому что прозрачная она. Остановил машину Антип, вышел, а сам глаз с неё не сводит, пытается лицо рассмотреть. А там мутно всё, словно в глаза ему песком сыпанули.

— Куда торопишься? — спрашивает она его.

Антип честь по чести и рассказал всё, мол, за лесом послали в леспромхоз.

— Не пригодится, Антипушка, лес-то, — сказала она и ведь имя откуда-то его узнала.

У парня язык отсох, слова сказать не может, а женщина достала из прозрачного кармана чёрный платок, махнула им и говорит:

— Война будет.

Антип к машине попятился со страху, а у бабы уже жёлтый платок в руке, машет им и опять говорит:

— Урожай большой будет, а убирать некому. Женщины да старики в деревнях останутся.

Антип на подножку вскочил да в кабину со страху, а она ему вслед красным платком машет и кричит:

— Крови много прольётся, но ты живым вернёшься.

И исчезла. Словно и не было её никогда...

— Я час в себя прийти не мог, — рассказывал он после Насте и родителям, вернувшись домой, — словно в мороке был.

— Разморило тебя на солнышке, — рассмеялась Настя, — вои и привиделась ерунда!

Лишь родители его промолчали и переглянулись между собой. Поселилась тревога в домах людских, все ждали чего-то и надеялись, что пронесёт.

Ранним утром 22 июня 1941 Анна, собрав домочадцев,отправилась к Берёзовому Ряму подкосить немного травы для коз. День обещал быть жарким, и это не могло её не радовать: скошенная трава быстрее высохнет, а там и копнить можно. Работали быстро, косили в несколько рук и к обеду управились, решив немного отдохнуть в тени разросшихся кустов ивняка.

— Глянь-ка, Нюра, у тебя глаза вострые, никак скачет кто к нам? — обратилась Анна к дочери.

— Да, как есть, это наш Василий, — ответила Нюрка, всматриваясь в подъезжающего всадника.

— Мабуть, случилось чего? Он вчерась говорил, что на дальний покос поедет, хотел глянуть, что там и как, — взволнованная Анна поднялась с травы, где раскладывала немудрёную еду, и встала рядом с Нюрой.

— Война! Война началась! — крикнул издалека Вася, и Анна покачнулась, не устояв на ногах.

— Пьяный он, что ли? — сердито буркнула Нюра, не видя, как сбелела мать. Зато Семён увидал, подхватил, прижал к себе.

— Германия напала на нас, диктор по радио сказал, собираются все возле сельсовета, — выпалил Василий, спрыгивая с лошади. — Сказали взять самое необходимое, повезут в Лебяжье, оттуда в Курган, — продолжил он. — У Душечкина списки, тебя, батя, в них нет.

— А ты, сынок? Ты есть?

— Есть, мать. И я, и ровесники мои тоже в списке этом, я попрощаться заскочил, а то пока вы до Ёлошного доберётесь, стемнеет. Лизка сидор собирает, пацанов к родителям её отправил, чтобы под ногами не путались, а сам сюда. Благослови, мама, на долгую дорогу.

Анна отлепилась от мужа, достала из плетёной корзинки маленький калачик. Отломив кусок и завернув его в тряпицу, подала сыну.

— Этот храни, есть не моги, как бы голоден ни был. А от этого откуси, — попросила она, подавая оставшийся кусок калача, — он при мне храниться будет, а ты обязательно назад вернёшься, потому как дома останется незаконченное тобою дело, ведь ты хлеб мой не доел.

После достала она из мешочка, прикреплённого к юбке, маленькую иконку и благословила ею сына. Сердце рвалось у неё из груди, слабели ноги от горя, но Анна держала лицо, передавая Васе свою уверенность.

— Дай Бог, свидимся ещё, сыночка, ты там береги себя, особо на рожон не лезь, пуля она ведь что пчела, побежишь— ужалит.

— Мам, ты за Лизкой моей присмотри, глупая она, вечно на поводу у матери своей идёт. Пацанчиков моих сохрани, младший сопливел — на днях перекупался, так ты разберись там. А я жене накажу, чтобы слова против тебя сказать не могла. Ну давайте, что ли, прощаться. Идите сюда, обниму вас хоть.

Равнодушно шелестел листьями куст, под которым они стояли, стелились под ветром степные травы, светило солнце, обогревая своими лучами Василия и облепивших его со всех сторон мать, отца и сестру. Молча стояли люди. А что тут скажешь, когда вырвали из груди кусок, оставив дыру, и залепить её опосля не постарались.

Долго смотрела вслед сыну Анна, глядя на маленькую фигурку, исчезающую в жарком мареве, а слёзы её текли и текли, словно разверзлись небесные хляби, и не было им ни начала, ни конца…

В Лебяжье в это время, в доме Куделькиных, собирали Антипа. Велено ему было явиться к утру, и целая ночь была у них с Настей в запасе. Лежали в кровати муж и жена не в силах разомкнуть рук своих.

— Не отпущу я тебя, Антипушка, спрячу, да хоть в Ёлошном, на болотах, там вовек никто не сыщет! — шептала Настя, прижимаясь горячим телом к мужу. — Пущай другие воюют, а ты мой, мой!

— Что ж я бесогон какой под женской юбкой прятаться, когда все мои товарищи воевать будут? Да и ненадолго уеду, наваляем вражине и назад! Так что, голуба моя, соскучиться не успеешь.

— Страшно мне, Антип, ребёнка под сердцем ношу. Всё время ждала подходящего, чтобы тебе сказать, вот и дождалась!

— Ох, едрит-мадрит налево! — вскочил с кровати Антип. — Так это ж другое дело, голуба моя! Я ж теперь только об этом думать и буду! А как же, сын меня дома ждать будет да красавица жена!

— Может, ещё дочку рожу? — улыбаясь сквозь слёзы, сказала Настя.

— А я и на дочку согласный, только, чур, пусть на тебя похожа будет, я ведь и не красавец вовсе.

— Дурашка! Хватит по полу скакать, ложись иди, завтра ни свет ни заря вставать, дай хоть последние минуточки с тобой побыть!

— А ты знаешь, о чем я подумал? — сказал Антип, ложась обратно. — Ты в Лебяжье не оставайся, в Ёлошное езжай. Тамошний председатель тебя с распростёртыми руками примет, опять же, мать рядом — повитуха, поможет, ежели что.

— А дом как же? А хозяйство?

— Родителям передашь, и за домом присмотрят, а мне поспокойнее будет — мамка у тебя боевая, в обиду не отдаст, да и сестра ни в чем ей не уступит. А я писать тебе буду, хоть и не мастак, но пару слов черкну с дороги. Ты прости меня, родная, что не могу остаться с тобой, ради нашего дитя я там должен быть, — ответил он, целуя жену.

Тихо было в новеньком доме Куделькиных, слышно лишь было, как далеко где-то смеялись люди, звучала музыка. Так прощались с мирной жизнью лебяжане, не осознавая пока, что многим не суждено будет вернуться в родные края…

В июле Настя вернулась в Ёлошное и поселилась у матери, заняв привычное место в маленькой спаленке, где хозяйничала до сих пор Нюрка. Анна с Семёном её возвращению обрадовались, а председатель колхоза Душечкин, не попавший на фронт из-за возраста и болезней, не знал, куда усадить дорогую гостью, заглянувшую в контору.

— Беда, Настя, мужиков почти не осталось, а на носу уборка. Отсенокосили с большим трудом, теперь бы успеть до снега зерно прибрать, — потому ставлю тебя бригадиром тракторной бригады, дам в помощницы свояченицу твою, Лизку. Бабы вы не глупые, разберетесь, что там и как. Спуску другим не давай! А не то сядут на шею и ножками болтать будут! Дружбы меж собой не заводите, иначе какой с подруг спрос?

— Да я, Геннадий Иванович, на сносях, где мне с бригадой управиться?

— А, сейчас через одну то на сносях, то родила недавно, — махнул рукой Душечкин. — Родина от нас ждёт что? — спросил он.

— Что? — повторила за ним Настя.

— Хлеба! Хлеба от нас ждёт родина! И наша задача ей его дать! Ясно?

— Ясно, товарищ председатель! Разрешите идти?

— Да иди уж, бригадирша! Не смею задерживать!

Осень 1941 года выдалась тёплой, до последнего ждала природа, когда люди отмолотятся. Настя счернела вся от постоянного пребывания на солнце. Трактора бесконечно выходили из строя, приходилось чинить своими силами, вот тогда и пригодились ей уроки дяди Николая Василевича, что давал он ей в мастерской МТС. Домой двадцатишестилетняя Настя возвращалась без сил; вполуха,полусонная, слушала, как ворчит мать, разминая ей руки и ноги; потом кулём валилась на кровать, чтобы утром снова бежать к своим тракторам.

Ёлошное той осенью сильно обезлюдело, на всё село приходилось несколько мужиков, да и те калеки. Вчерашние мальчишки, ещё вчера беззаботно ловившие рыбу в озёрах, окружавших село, встали на замену мужикам, ушедшим на фронт. Анна чувствовала на себе бабскую зависть от того, что Семён находится при ней. И хотя в помощи он никому не отказывал, помогал по мере сил своих, нет-нет да прилетало в адрес её крепкое словцо.

Особенно лютовала сватья, мать Лизы, не давая Анне осмотреть внуков. Они и до войны не особо роднились: Вася, обиженный на Настю, к матери захаживал изредка и, вроде как, и не ссорились они, но словно черта меж ними какая-то пролегла. А сыновья, как назло, в отца пошли, тонкокостные, вечно болеющие. Лиза предпочитала обращаться к фельдшерам, пичкала ребятёнков таблетками, а Анну держала на расстоянии.

Вот и сегодня, встретившись в магазине, не удержалась сватья, на пустом месте ссору завела.

— Хорошо некоторым, чьи мужья головы на подушках мягких отлёживают, пока наши мужики да сыночки незнамо как воют, — выплюнула она, увидев Анну на пороге магазина.

Стоявшие у прилавка бабы, как совы, живо повернулись к двери — кто ж такое действие пропустит? Замерли в ожидании ответа Анны. Она же молча прошла к прилавку. Брать особо и нечего было, чудом соль завезли, ради этого и зашла сюда.

— Не болит, видать, у тебя сердце за сына, ишь даже жилка на твоём лице не дрогнула, — продолжила сватья. — Чего уж там, все знают — приёмный Васька у тебя.

— Не та мать, что родила, а та, что взрастила. Язык без костей у тебя, Тамара, матери все дети равны — одинаково сердцу больны. Не привычная я языком попусту балаболить, всё у нас ещё впереди, бабоньки: и слёзы, и потери. Сами запомните и другим передайте, долгой война будет, по весне и лету запасы делайте, травами да кореньями запасайтесь. Какими? Подскажу. Но коли чернота на сердце вашем, ко мне не ходите. Шажочка вам навстречу не сделаю, как детки ваши болеть станут, — сказала Анна, выходя из магазина и не видя, как накинулись бабы на Тамарку, ругая её за недобрый язык.

Права окажется Анна, и в первую зиму хватит запасов её, чтобы не дать умереть ни одному дитёнку в Ёлошном. Крепким щитом встанет она с Нюркой на защиту здоровья людей, обслуживая не только родную деревню, но и округу. Выхаживать они станут слабых детишек, допекали в печи, отпаивали отварами, обкладывали листьями мечущихся в беспамятстве малышей. Лишь с одним справиться не сумеют — с голодом, необратимо наступающим на село…

Страшные видения, что приходили во снах и Ане, и Нюре, были недалеки от истины, но совсем не точны: всё же нет, наверное, на свете человека, способного с точностью предугадать чью-то судьбу. Обрывистые, неполные видения, наполненные личным страхом женщин, не могли рассказать им, что происходило на фронте. По началу Василий и Антип попали в учёбку и даже умудрились встретиться там, но после их пути разошлись.

Василий попал рядовым в резервный полк пехоты, оттуда прямиком на передовую. Первый раз встретился с врагом он при передвижении на фронт, в теплушке, оборудованной двухъярусными нарами, набитой новобранцами. При приближении к линии фронта поезд атаковали три немецких бомбардировщика. Испуганные солдаты, упавшие на пол, прижимались к нему изо всех сил, слыша пронзительный звук бомб. Разрывом одной из них было опрокинуто два последних вагона.

Поезд замедлил ход, и люди стали выпрыгивать из вагонов, чтобы попытаться укрыться в степи. Увидев бегущих солдат, два остальных самолета с бреющего полета стали их расстреливать из пулеметов. Вася прижимался к земле, пытаясь укрыться в чахлой траве, рядом с ним рухнул Петька Квашнин, земляк. Осколок прилетел ему в ногу, вырвав из неё приличный кусок. Оказать ему помощь на месте не представлялось возможным. Василий поднял голову и огляделся: недалеко проходил ров, заросший травой, там можно было укрыться и помочь земляку.

Воспользовавшись тем, что самолеты ушли на круг, он подхватил потерявшего сознание Петьку и волоком потащил его ко рву. Он успел; самолеты вернулись, продолжая расстреливать солдат, всё ещё покидавших вагоны и бегущих по степи. Не поднимаясь, Василий снял с себя ремень и перетянул ногу Петьке, пытаясь остановить кровь. В тот момент он не думал о страхе, страх догнал его намного позже, когда самолеты улетели, вагоны оцепили, раненных занесли вовнутрь, а убитых похоронили — в степи у железнодорожной насыпи, неглубоко и просто засыпав сверху землей. Петька остался здесь же: ремень не спас, и земляк истёк кровью, так и не дождавшись медицинской помощи.

Василий сидел в вагоне на нарах и дрожащими руками неумело пытался прикурить папиросу, сунутую кем-то ему в рот. До этого он никогда не курил. Война научит его перевязывать раны, пить чистый спирт и закусывать снегом, спать в окопе полном воды и стирать портянки в мутной луже. Очень скоро, под Москвой, он будет контужен и, потеряв сознание, попадёт в плен.

Антип, будучи водителем-механиком танка Т-34, попал в окружение при первой же атаке, в которой участвовал. Кругом поля, пшеница так и колосится не в пример зауральской — высокая, с налитым колосом. Чтобы остаться в живых, пришлось танк загнать в середину поля и притаиться. Три человека — он, связист и помощник-водитель — просидели в танке три дня и три ночи. Старались не шуметь и не двигаться, ведь немцы, расположившиеся возле кромки поля, могли танк засечь.Разговаривали шёпотом, рассказывали о себе, о семье, откуда родом. Пить хотелось страшно: днём внутри раскалённое пекло, утром пальцем собирали выпавшую на броню росу, ждали исхода.

На четвёртый день началось наступление советских войск, и танк Антипа вместе с ними помчался вперёд. Немцы растерялись и наутёк разбежались в разные стороны, как тараканы.

Антип танк гонит, а впереди по полю немец бежит, тяжело бежит, назад всё оглядывается. А он скорость слегка сбавил и через смотровое стекло в немца этого всматривается, а тот высокий, худощавый и бежать совсем не может. Антип даже вздрогнул — так этот бежавший немец на отца его был похож. А немец, видимо, выбившись из сил, остановился, бросил оружие, повернулся к танку лицом и руки вверх поднял — сдаюсь, мол. Антип глянул, а у него лицо старое, морщинами испещрённое.

— Дави гада! — закричал связист, и второй водитель его поддержал, но Антип не смог — тоска на сердце навалилась. Не доехав до немца три-четыре метра, он резко отвернул танк в сторону.

— Ты что! — закричал связист. — Врага пожалел!

— Да заткнись ты, — крикнул ему в ответ Антип, уже пожалевший о своём поступке.

Он остановил танк и, взяв в руки оружие, без страха подбежал к немцу, чтобы его добить.

— Ну что, немчура? Страшно тебе? Страшно? Так какого хера вы к нам припёрлись, а? Подохните здесь, как мухи! — крикнул он ему в лицо, так и не выстрелив. Лишь забрал его оружие и побежал обратно к танку.

Грозная машина взревела и, выпустив чёрный дым, рванула дальше по полю.

Как-то по вечеру забрякали воротца в доме Анны, застучали валенки по крыльцу, в парах холодного воздуха зашёл Душечкин, председатель колхоза. Привычно взглянул в красный угол и, вспомнив, что икон там больше нет, крякнул от досады.

— Вот что, бабоньки, собирайтесь-ка вы на лесозаготовки. Родине лес нужен, а, окромя вас, и некого послать. Ты, Настасья, на хозяйстве останешься, куды тебе с пузом, а вас, Анна и Нюрка, завтрева жду у конторы — повезём вас в лес. Возражения не принимаются!

— Ну ты хоть бы присел, Геннадий Иванович, целый день на ногах. Вот и калабушки у нас имеются. Лопотину снимай, обутки на печь поставь, пущай согреются, да за стол садись.

— Некогда мне с вами, бабы, лясы точить, ещё сколь домов обойти надо! Мужики-то ваши пишут хоть? — спросил он у Анны.

— Антип на днях прислал писульку, а от Васи так и не бывало ничего, — ответила за неё Настя, запахивая на груди старенькую душегрею.

— Ничё, Анна, напишет ещё, ждите, — ответил Душечкин, обращаясь к хозяйке. — Семён-то на дежурстве?

— А где ему ещё быть?

— Чуть позже и его к вам пришлю, в лес-то, а пока пусть тут побудет, при мне.

— Да какой из него работник-то? Ишь чё бухает да кровью отхаркивается, в лесу его погибель ждёт. Уж лучше мы с Нюрой отробим.

— Ну смотрите сами, а я дальше пошёл, — попрощался председатель и с неохотой шагнул за порог.

В лесу, где заготовляли лес, стояла небольшая избушка с печкой внутри и нарами, на которых вповалку спали женщины. Бригадиром над ними был одноногий Борис, старый мужичонка, худой, словно воробышек. Бабы жалели его, никогда с ним не спорили, как бы тяжело им ни было. Каждый день уходили они в лес, оставляя одну по очередина дежурстве. В задачу дежурной входила готовка да поддержание тепла в избе — погода стояла морозная, после тяжёлого дня в лесу так и хотелось побыстрее оказаться в тепле. Питание у работниц было скудноватое: чуть муки, из которой ладила дежурная алябушки с отрубями да травами разными. Выручал Борис, умеющий ставить силки. Тогда варили супец, как он любил шутить, «с пустом» — бульон, заправленный мучкой, но и ему были рады. Иногда прибывал гонец от председателя, подвозил провианту, тогда и вовсе хорошо становилось.

Снега в лесу лежало много, наломавшись за день с ручными пилами, бабоньки по вечерам боевого духа не теряли, песни пели да разные истории в темноте пересказывали. И всё бы неплохо, но и Тамарка, мать Лизы, попала на лесозаготовки тоже. Ох и хитра баба была, всё норовила без очереди в избушке остаться да споры ненужные заводила. Уж бабы урезонивали её, урезонивали, а той всё нипочем — цепляла колючими словами она Анну и Нюрку, ковыряла душевные раны грязными руками, никак успокоиться не могла.

В этот день Нюрка до того свои валенки «напоила» — хоть выжимай. Вечером сунула их к печке, хлебнула супа с «пустом» и на нары, спать. Сотоварки вошкались ещё, переговаривались, а она, словно в болото, в сновидение провалилась — бульк и нету. Видит она во сне Васю, худого, съёжившегося, стоит он в колонне у поля, а вокруг люди в форме. Немцы, догадалась она во сне. По два человека из колонны выводят они и запрягают в борону, а потом заставляют по полю идти друг за другом на определённом расстоянии. И вдруг взрыв, взметнулись в небо остатки человеческих тел и обломки бороны.

— Заминировано поле-то, — подумала она, со страхом наблюдая, как выбирают немцы следующих людей и впрягают в бороны. И опять взрыв. Кричит беззвучно Нюрка во сне, мечется по нарам, следующая пара — брат с напарником.

— Живи! Живи! — шепчет им вслед Нюрка, до боли сжимая кулаки свои. — Живи! Умоляю, живи!

Взрыв. Вторая пара в куски, а брат с напарником живы, залегли и лежат.

— Лежите, не вставайте, — просит их Нюра. — Ждите темноты, немцы на поле не сунутся, постреляют издалека и уйдут!

Так и произошло. Видит в своем сне она, как в потёмках ползёт брат по полю, к кромке. До крови искусала губы и выдохнула облегчённо, увидев, как бегут две фигуры к тёмному лесу.

Открыла глаза мокрая как мышь. Тихо в избе, спят бабыкто как, вповалку, и лишь мать, почувствовав боль дочери, подошла к ней и прижала к сердцу своему, убаюкала, как маленькую…

Утром Нюрка хватилась, а валенка одного нет, вечером уронила его — случайно или с умыслом, кто ж разберёт — в печь, в золу горячую. Растерялась, как на работу пойдёшь? Кто-то и предложи: останься, мол, сегодня на дежурстве, а вечером придумаем что-нибудь. А как останешься, если очередь дежурить Тамарке подошла? Та ни пяди ни уступит, на своём стоять будет. Пришлось Анне свои отдать, а дочкин валенок себе забрать. Взяла она бересту, приладила к ступне да обмотала тряпками разными, так и на работу пошла. Нельзя не пойти, наказание строгое ждало тех, кто от работы отлынивал. Но и дитя своё не могла она без валенок на работу отправить. Так и менялись они с Настей целый день до вечера: то одна в тряпках работает, то другая. Бог милостив, обе ноги сохранили. Да и Борис подсобил: из заячьих шкурок сшил наподобие валеночков меховых — всё ногам теплее, чем в бересте да тряпках.

Через месяц вышло время бабам возвращаться в Ёлошное, а за ними в условленный срок не едет никто и продукты покончались давно, голодно-холодно. Собрались бабоньки и решили пойти пешком, оставив Бориса в лесу, ему-то точно не дойти было. Шли неделю. Что брали с собой, приели, идут голоднёхоньки, ноги подкашиваются. На пятый день подошли к деревне одной, а уж вечер на дворе, буран поднимается. Ноги ну прямо с пару изошли, да и одежда насквозь свитеет, языки от голода распухли во рту. Видят —огонёк виднеется, изба впереди; зашли. В доме темно, печь топится, жилым пахнет, а навстречу им хозяйка, да такая сердешная:

— Раздевайтесь, бабоньки, куда вы в эку-то непогодь побредёте? Ишшо замёрзнете где-нито ненароком-то, — говорит им, а сама невдолге ужин для гостей стряпает.

Невелик ужин: по картовке выдала каждой да по калабушке зелёной, плеснула на дно кружек молочка парного. Тамарка сразу у стола уселась, а Анна осмотрелась: с повети головёнки торчат, четверо малолеток. Тут уж никакой кусок в горло не полезет, а Тамарка ест уже, торопится, словно отнимет кто.

— Ты пошто, хозяюшка, от ребяток своих еду отбираешь? — спросила Анна, показав рукой на детей.

Хозяйка враз слезой изошлась, слова сказать не может, еле выдавила из себя по слогам:

— Дак еть вы не едали вон сколько и ишшо идти, а мои-то дома, и ничо, если в ночь-то не поедят, а утре видно будет.

У Анны и других женщин слёзы тут же сами собой покатились. Каждую дома ждали дети, у каждой на фронте или муж, или брат, или отец был, а вот гляди ж — не очерствели душой, не разучились благодарности. Переночевав на полу, отогревшись и отдохнув, поблагодарив хозяйку, пошли дальше. Чуть дольше задержалась Анна, передала хозяйке она мешочек с травами в благодарность и шепнула на прощание:

— Жив и здоров твой соколик, жди. Вернётся весь израненный в сорок шестом, ты уж надежды не теряй, добро нынешнее зачтется тебе, — и обняла крепко, радуясь про себя, что не растеряли отдельные люди себя в этой страшной войне.

Страх, чёрная зависть, злость очень меняют людей. Трудно оставаться спокойной, когда та, с кем под стол пешком ходила, вдруг заделалась повитухой, стала уважаемой на селе и, самое главное, в любой ситуации не теряет присутствие духа, оставаясь доброй и внимательной к людям. Глупа была зависть Тамары к Анне. Глупа и безнадёжна, ведь видела она лишь внешнюю оболочку жизни повитухи, не зная о том, какие сновидения её терзаюти как тяжело она переносит чужие болезни и чужую боль, пропуская их через себя. Завидовала Тамарка Анне и строила козни, действуя исподтишка, назло. Это она сбросила валенок Нюры в золу, хотелось ей посмотреть, как выкрутится на этот раз Анна, и это она, нисколько не каясь, написала пасквильный донос на Семёна. А неча дурой такой быть, считала Тамарка, жизнь по щекам бабу хлещет, а та знай наулыбывается себе да песенки напевает. Малахольная, одним словом, говорила об Анне завистница.

Вернувшись с лесозаготовок, Тамарка притаилась чутка — здесь, в Ёлошном, отыграться на сопернице было проще. Да вот хоть внуков до неё не допускай, и этого для неё предостаточно будет! Поэтому Анну, пришедшую в гости, приветила она неласково, дальше порога не пустила, присесть не предложила. Дочери дома не было, ломалась на работе, так что Тамарка разошлась по-полной.

— Ну и чего явилась? — встретила она гостью грубо. — Не звали тебя, чего припёрлась?

— Мальчишек навестить хочу, — спокойно ответила Анна, показывая на внуков, притаившихся на повети. — Живы ли, здоровы ли?

— Здоровёхоньки, чего им сделается? — недовольно буркнула Тамара. — Прокормить неможно, всё, как галки прожорливые, клювы раскрывают да исть просят!

— Вот, я тут принесла чутка, Семён-то поохотился, мяса добыл немного, — извиняющимся голосом сказала Анна. — С другими поделились, вон Нинке Черпановой занесла, ей похоронка вчера пришла, сама знаешь, мал мала у неё.

— А неча было рожать! Мишка у неё отродясь ничего не зарабатывал, а дитёв плодил, как мух! А теперича успокоился, в сырую землю улёгся. Тащи, Нинка, поднимай детей, как хошь.

— Язык у тебя, Тамара, как поганое ведро. Мишка за правое дело погиб, тебя, между прочим, защищая, а Нинка, помнится, когда вы по молодости погорели, в дом свой васпустила пожить!

— Ты морали мне пришла читать? Благодарствую и сама с усами, понимаю кое-чего в жизни, — отбрила Тамарка гостью. — Давай сюда своё мясо да иди, куда шла, дел невпроворот, это у тебя ни котёнка, ни ребёнка, а мне внуков поднимать надо!

— Может, отпустишь мальчишек на вечёрки ко мне, всё ж не чужая я им?

— А это пусть Лизка решает! Она им мать, как скажет, так и будет!

Анна лишь вздохнула, зная, что дочь Тамары находится под её пятой и слова против матери не скажет.

— Вот вернётся Вася, — пригрозила она Тамаре. — Всё расскажу. Он, на фронт уходя, наказал мне за внуками присмотреть, слабенькие они у нас, а ты дальше порога меня не пускаешь!

— Пусть вернётся для начала, а там видно будет! — Тамарка отвернулась к затянутому морозами окну, давая понять, что разговор окончен.

Анна вышла из избы и сердито пошагала в сторону дома. Уже подходя к нему, увидела у ворот сани, нагруженные чемоданами, перевязанными меж собой серой верёвкой, сердце сжалось в тревоге — кого на ночь глядя принесло? Голиком обмела валенки на крыльце, прихватила в сенках кружочек замороженного молока и, открыв дверь, зашла, замерла у порога. Быстро охватила взглядом комнату и сильно удивилась, увидев у стола Зинаиду, жену Макара, и их мальчика, Володичку, в испуге жавшегося к матери.

— А вас-то каким ветром в Ёлошное занесло? — спросила она, рассматривая мужика в большом тулупе, сидевшего на табурете у входа.

— Здравствуйте, Анна Егоровна, — тихо ответила ей Зина, прижимая к себе сына. — Вот, приехали к вам, больше не к кому.

Не сдержавшись, она тут же расплакалась, и, видя мамкино горе, пустил слезу и ребёнок.

— Рассчитаться бы, хозяйка, — обратился к Анне мужик. — С самого Кургана тащились, она, — он кивнул в сторону гостьи, — сказала, что по приезду расчёт будет.

— А ну выйдем! — скомандовала ему Анна и добавила, обращаясь к дочерям: — Самовар вздуйте, девочки, а ты, Семён, чемоданы в избу занеси.

— Чем возьмешь за дорогу? — спросила она у извозчика, следя за тем, как муж развязывает верёвку на чемоданах.

— Мне бы продуктов, хозяюшка, в городе сейчас голодно очень.

— Так и в деревне не сладко. Ладно, посмотрю, чем помочь можно. Сам знаешь, всё государству отдаем да на фронт посылаем. Мучки немного есть, рыба наморожена, картоха имеется. Только ведь не довезёшь, помёрзнет вся.

— Хучь мороженная, но всё одно еда, у самого мал мала меньше дома дожидаются.

— Почему не на фронте? — спросила Анна, жестами подзывая мужа. — С виду, вроде как, здоровый.

— Грыжа у меня, — неохотно ответил ей мужик.

— Грыжа, говоришь? На голубом глазу врёшь и не краснеешь! Нет у тебя никакой грыжи, здоровый ты, как бык! — возмутилась Анна.

— Может, и нет, а ты кто, чтобы решать, здоровый я или нет? У тебя мужик вон тоже дома прохлаждается! Я человек маленький, меня наняли, я привёз, а больше меня не касается. Ваше дело рассчитаться, и расстанемся на этом!

— Сёмушка, подай этому, чего просит, а ты запомни: вранью — короткий век, — сердито наказала Анна, уходя назад, в избу.

Тихие сумерки опустились на Ёлошное. К вечеру большими хлопьями повалил с неба снег. Резко потеплело, и дым из печных труб застелился по земле.

В доме Анны было тихо, люди в нём чаюшничали, на столе было не густо, немного алябушек, но зато лежал кусковой сахар — невиданная роскошь, привезённая гостями из города. Привезла Зинаида и соль, совсем немного, серую, с мусором, но и её Анна приняла с благодарностью, ведь с началом войны и такой нигде не было. Семён, сидя на скамье, чинил сети, Нюрка ускакала к подруге, Настя прикорнула на кровати, Володя игрался на полу с котёнком, которого достали из подпола, где умудрилась родить старая кошка. Ещё один кот грел пузо на коленках гостьи, она же гладила его тонкой рукой и рассказывала Анне о том, как оказались они в Ёлошном.

— Месяца три после вашего отъезда пришли и за Макаром. Как не сторожился он, а нашли, за что зацепиться, арестовали и больше я его не видела. С работы меня погнали, из дома нас с Володей выселили, как семью «врага народа». Мы к моим родителям переехали, а там… Отец погиб в начале войны. Эшелон разбомбили на пути к фронту, сердце мамы не выдержало. Как похоронку получила, слегла и больше уже не встала. Как похоронила её, всё кувырком пошло. Я же по здоровью слабая. На завод пойти? Не выдержу. Да и сын постоянно болеет, а тут весточка от Макара, мол, езжайте в Ёлошное, там войну пережидайте. Да он и тебе письмо написал, где же оно? Авот, нашла!

Зина протянула Анне листок, свёрнутый треугольником. «Анне» было написано на нём сверху.

— Ты не думай, я не читала, — заторопилась гостья, — я никогда чужих писем не читаю.

Анна отвернулась от неё и раскрыла листок: «Дорогие Анна и Семён! Не думал, не гадал, что придётся к вам за помощью обратиться, а приходится. Укатали сивку крутые горки, вряд ли встретимся ещё с вами, поэтому прошу: помогите Зине и Володе, кроме них и вас, нету у меня никого на этом белом свете. Знаю, Анна, имеешь ты доброе сердце и не оставишь их в беде! Простите меня и прощайте, не поминайте лихом. Ваш Макар».

— Что ж, — сказала Анна, складывая листок обратно в треугольник, — на селе тоже работать надо. Сама знаешь, с тунеядцами сейчас строго, надо бы тебя к делу приставить. А знаешь, что? В школу, я слыхала, учительница нужна, пойдёшь?

— Пойду, только у меня с математикой не очень, я же в основном историю партии преподавала, да и то взрослым.

— Ничего, справишься. При школе комната имеется, там и жить станете. На первых порах тяжело придётся, печи топить станешь, и в школе тоже. Семён, ежели чего, поможет, пока пообвыкнешься. Ты вот что, языком особо не болтай перед бабами, кто ты и откуда, а я всем скажу, что родственница ты наша, дальняя. Да не реви раньше времени, может, и к лучшему жизнь повернётся, дождёшься Макара своего. А теперича укладываться будем. Кровати лишней у нас нет, но на печи самое то, отогреетесь с дальней дороги, — сказала Анна, убирая со стола.

л На печи пахло чуть-чуть кирпичной пылью, овчиной, на которой лежала Зина, на бревенчатой стене висели белые мешочки, на приступочке сохла береста и валенки, а под боком разливалась равномерная теплота, согревая озябшее тело. Рядом сопел сын, спавший крепким сном, а она всё никак не могла уснуть, думая о том, что ждёт их впереди. Стукнула входная дверь, это Нюра вернулась домой, чертыхнулась, запнувшись о кота, развалившегося на полу; шикнула на дочь проснувшаяся Анна. Зина осторожно перевернулась на другой бок и наконец-то заснула.
продолжение следует

Аннушка. Часть 12

2026-07-28T04:02:45.097Z

Тёмной была ночь над Ёлошным, тучи закрыли звёзды, нахмурилось небо, готовясь насыпать на село снега побольше. Нюрка, дождавшись, пока уснет мать, разложила при свете свечи карты, чтобы погадать на любимого. Анна не приветствовала гадание, считая что она мала для этого. Прислушиваясь к её дыханию, Нюрка раскладывала карты и хмурилась: по раскладу выходило, что есть у неё соперницаи Антип к ней с добрыми намерениями. Она вновь и вновь бросала карты на стол, но показывали они одно и то же. С досады она сбросила с коленей кота, который до этого мирно спал. Разбуженный кот шмякнулся на пол, а с кровати раздался голос матери:

— Нюра, — прикрикнула она: — Почто не спишь? Завтра не добудишься тебя!

— Иду, мама, — ответила дочь, быстро пряча карты и задувая свечу.

С неба тихо повалил снег, завывая и закруживая ветром, напевая одному ему известную мелодию, словно пытался прикрыть то, что ждало людей впереди.

Хуже нет, когда в соперницах ходят родные сестры. По родству им надобно держаться друг дружки, любить и уважать, но коли меж ними встанет мужик какой, пиши пропало. Враз забудутся и родство, и любовь былая. Чёрная ненависть поселится в сердце той, что останется не у дел.

Спала Анна и видела сон диковинный, какие редки стали в её жизни. Будто находится она в Берёзовом ряме, болоте, где скрывались они с родителями от белых, и выходят из леса к ним две небольших косули с человеческими лицами, похожими на её дочерей. Она к ним руки тянет, и та, что с лицом Насти, к ней подходит и гладить себя даёт, а вторая, с лицом Нюры, никак не даётся, брыкается да ногами воздух перебирает, а как повернулась к матери боком, так у Анны вмиг дыхание в зобе спёрло: весь бок животного в ранах кровавых и стрелах.

Проснулась Анна и не помня себя из кровати выскочила. Темно в избе, хоть глаз выколи, не увидишь ничего. Трясущими руками зажгла свечу, присела у стола. Вновь вернулись её сны провидческие. Сны, от которых ей самой было страшно. К ногам кот пришёл, приласкался к голым ступням, башкой потёрся о пальцы. Подхватила его на руки, помуркала за ухом, успокаиваясь потихоньку.

— Не дам Нюрку обидеть, — прошептала она самой себе, — никому не позволю!

Пел немудреную песенку на её руках кот, трещало пламя свечи, а Анна раскладывала по столу белые и черные бобы, пытаясь понять, что ждет её дочерей впереди…

Настя вернулась домой лишь к Пасхе, близкие не узнали её — глаза горят, румянец на щеках, цветущая, счастливая. Анна как раз вынимала из печи куличи — кособокие, настоящие стряпать не решилась, ибо многое в нынешнее время высмеивалось, как пережиток прошлого, — вот и приходилось стряпать отдаленно похожее и тайно освещать их в избе у одинокой старухи, жившей на отшибе.

— Настя, радость-то какая! Загостилась ты, дочка, у Николая, я уж думала, не дождусь, — сказала Анна, ставя формы с куличами на скамью.

— Ой, мама, дядя Коля гостинцев выслал, сейчас занесу, — смеясь, отвечала ей Настя, прижимаясь и вдыхая родной запах, идущий от волос матери. Так пахнет степь в жаркий полдень, чуть-чуть пылью и тысячелистником, перебивающим запахи других трав.

— Нюрка, подсоби-ка сестре, что втюкла и руки в боки, не переломишься, поди?

Дочка спрыгнула с печи, где грелась на тёплой овчинке, и радостно повисла на шее Насти.

— Ну как тут вы без меня? — спросила Настя, когда все успокоились, рассмотрели гостинцы и уселись за стол пить чай. — Об отце слышно что-то?

Анна покачала головой в ответ.

— Хоть бы весточку какую получить, здоров ли, всё ли ладно с ним? Как увозили, кашлял сильно, никто голубю моему сизокрылому не поможет, — тонко завыла она на манер тех песен, что певали на похоронах.

— Мам, подожди, — перебила её Настя, — отец у нас мужик сильный, выдюжит, а мы ждать будем, верно? Как бы он рад был, услышав, что я выхожу замуж!

— Как замуж? — растерялась Анна. — Да за кого же? Вроде, никто из ёлошенцев тебе не по нраву был!

— Он с МТС, с той, что в Лебяжье, его Антипом зовут, Куделькин. Ты представляешь, он здесь осенью работал — не понимаю, как мы с ним разминулись.

Занятые разговором, они не заметили, как потемнела лицом Нюра, нахмурилась не в силах сдержать слёз.

— Нюрка, а ты чего губы отквасила? После Насти ты замуж пойдешь, твой черёд настанет! — весело сказала Анна, не понимая, что причина слёз дочери вовсе не в зависти к сестре.

Ревность, злобная, душная, выбила слёзы обиды, зажгла в сердце её ненависть. Не выдержав, она вскочила и бросилась вон из избы.

— Не пойму, какой бес в неё вселился? — удивилась Анна. — Ничего, пусть охолонёт немного на улке, польза от этого только будет. А ты мне вот что скажи, свадьба у вас будет или как? — продолжила она разговор с дочерью.

— Обязательно будет, только не в Ёлошном, а в Лебяжье, комсомольская! — с гордостью сказала Настя.

— Это как же? Без сватовства, венчания, сора?

— Ну какое венчание? Религия — пережиток прошлого, а мы идём к будущему! Ой, мамочка моя, я такая счастливая! Антип такой хороший, на папку похож, заботливый и меня любит. Мы, наверное, в Лебяжье жить останемся, там и жильё есть от МТС, а дальше видно станет.

— Детки пойдут, забот прибавится, — задумчиво сказала Анна, покрывая куличи белой глазурью.

— А мы, может, вообще на стройку уедем или в большой город, перед нами сейчас все дороги открыты! — ответила ей Настя.

— У молчаливых дорога длиннее, дочка, придержи лошадей, не гони, жизнь-то неизвестно как повернётся ишшо. Что-то Нюрка запропала, шла бы ты, поискала девку, неровен час выплачет все глаза. И что на неё нашло? Придёт и её черед взамуж идти. Беда с девками, чуть что в слёзы на ровном месте ударяются, — ворчала Анна, наливая коту, обихаживающему её ноги, молоко в плошку.

Настя нашла сестру в предбаннике. Нюра сидела на скамьеи ревела в три ручья, вытирая лицо промокшим от слёз платком.

— Идём домой, застудишься, — позвала её Настя, присаживаясь рядом и пытаясь обнять.

— Не трогай меня! — взвилась Нюрка, вскочила на ноги и, зло глядя на сестру, выкрикнула: — И зачем тебя мама из Кургана привезла? Лучше бы ты у того торгаша осталась! Всю жизнь ты мне испоганила, ненавижу тебя!

— Нюра, какая муха тебя укусила? — удивилась Настя, не понимая, что происходит.

— А такая муха, что я первая Антипа заметила! Он моим должен быть!

— А я, стало быть, тебе дорогу перешла? — спросила её сестра, удивляясь собственному спокойствию. — Вот только я знать не знала, что ты влюбилась, ты ж молчала, как сыч! А теперь что ж поделать? Любит он меня, и я люблю, а ты оглядись — мало ли хороших парней вокруг?

— Да пошла ты! — огрызнулась сестра, выскочила из предбанника и побежала было в избу, теряя по дороге галоши, но вдруг, как подкошенная, рухнула на землю, закатив глаза. Тело её изогнулось дугой; опираясь о землю только затылком и пальцами босых ног, стало твёрдым, как доска.

Настя бросилась к сестре, готовая в тот миг отказаться и от свадьбы, и от Антипа, лишь бы Нюра пришла в себя, но, увидев её состояние, испуганная, поспешила за матерью.

Вот так, через обиду и боль, через беспамятство пришел к Нюре её дар. Дар видеть прошлое и будущее, успокаивать и снимать самую жгучую физическую боль, лечить души. Когда девушка пришла в себя, принесённая домой на руках матерью и сестрой, она уже знала, что ждёт их всех впереди. Новые знания наполнили её голосами и видениями, от которых становилось страшно.

— Мама, — тихо позвала она Анну, задремавшую рядом с ней на табуретке.

Стояла глубокая ночь. Настя спала сидя, возле стола, положив голову на руки; на стене тикали ходики, свеча, стоявшая тут же, отбрасывала чудные тени; кот под столом спал, свернувшись клубком. Казалась бы, мирная домашняя картинка совсем не успокоила девушку.

— Мамочка, что со мной такое? — тихо заплакала она, понимая, что закончилось её беззаботное время, а впереди ледяная стынь, страх, боль.

— Тише, дитятко моё, не плачь, пришёл и твой час. Быть тебе помощницей моей и с божьей помощью врачевать людей, лечить тело и душу их.

— Я не хочу! Я не буду этого делать! Нам в школе говорили, что Бога нет! Я уеду из Ёлошного!

— Тише, дитя моё, сестру разбудишь, ни к чему ей знать наши секреты, — остановила её мать. — Никто и не говорит, что ты в Ёлошном жить должна, но дар везде при тебе будет. Это не платок — захотела, сняла — это наследство твоё.

— Хорошо наследство, боль и смерть видеть! Вот спасибочки, повезло мне!

— А ты не ёрничай. Вот сестру проводим и начнём твоё обучение. Тут не буковки с циферками надобно знать, тут иное, порою непонятное и даже опасное. Надо бы раньше, конечно, начать, но я всё ждала, когда видения тебе откроются, надеялась, что минует тебя сия чаша, да, видно, зря. Языком особо не болтай, и о том, что видишь, никому не рассказывай! А лучше ко мне сразу беги, покумекаем что там и как, вот что, к примеру, ты сегодня в беспамятстве своём увидела?

— Зыбко всё как-то, большие трактора с дулами впереди, огонь с неба и земля вверх взлетает, а после яма остаётся, и люди, мама, худые, оборванные люди в полосатой одежде.

— Василий на днях забегал, балакал что-то про Европу, мол, напряжённо там всё, мабуть, войне быть, не иначе. Поживем, увидим. А на Настьку не серчай, будет тебе кавалер ещё краше.

— Больно надо, — дёрнула плечом дочь, умолчав, что видела Антипа в своём видении в той полосатой одежде. — Мамка, а мы ведь тятю скоро увидим, — прошептала она, пытаясь встать с кровати.

— Да ну! Неужто отпустят? — обрадовалась Анна.

— Отпустят, — ответила ей дочь и добавила про себя: — Помирать отпустят.

Через месяц, выпросив у Душечкина лошадь, отправилась Анна с дочерью в Лебяжье, на свадьбу Насти и Антипа. Страдала душа матери, не было рядом Семёна, да и свадьбусправляли странно. Проводилось торжество одним днём, в столовой МТС — маленьком, тесном зале с трудом, вместившим всех гостей, основу которых составляла молодежь. На столах было негусто, совсем без спиртного, так что привезённая из Ёлошного сдоба, хворост, холодец, кровяная колбаса и сало разошлись на ура, мгновенно булькнув в бездонном общем желудке. Да и подарками молодых особо никто не спешил одаривать, а привезённое Анной приданое дочери, когда занесли его в зал, встретили смехом и улюлюканьем.

— Мам, перину-то ты зачем приволокла? — спросила её раскрасневшаяся от волнения Настя.

— А спать ты на чём собралась? Всё привезла, как положено, и подушки, и одеяло, посуды разной, никто не тыкнет, что у нас хуже людей, — степенно отвечала Анна, рассматривая разношерстную компанию молодых людей вокруг.

— Вот вы, к примеру, жить где собираетесь? — спросила она дочь.

— Я ж говорила тебе, при МТС. Мы комнату получили, прямо сегодня ключи дали, у Антипа они.

— Ну хоть с этим тебе повезло, есть где голову приклонить, а уж на чём — моя забота. Знакомь, что ли, со сватами да Нюрку с парнем каким познакомь, всё ж повеселее девке будет! — скомандовала она, направляясь к столам. Растерянные родители Антипа ей понравились, они также, как и она, не понимали, почему на свадьбе нельзя выпить и почему молодым дарят странные, ненужные вещи, например, толстые, тяжёлые книжки да красную ткань отрезами.

— Ничего, сватьюшки, отгуляем свадьбу, а там добро пожаловать к нам в Ёлошное, на отгоски. Встречу, как родных, всё как положено будет! — говорила им Анна, пытаясь перекричать шум вокруг: комсомольцы пели песни.

— И ты не беспокойся, сватьюшка, сыну мы подсобим, уж и сруб на дом готов, — ответил ей отец Антипа. — Эх, молодо-зелено, одним днём живут, — вздохнул он. — Мы такими и не были никогда.

Анна молча смотрела на весёлую дочь, лихо отплясывающую между столами, и её взгляд скользнул по насупившейся Нюре, которая, не скрывая злости, наблюдала за сестрой.

Умела Анна многое, обладала знаниями, которые передала ей Повилика, но не могла использовать их во вред человеку, ибо слово дала перед иконами, поклялась жизнью своей перед Богом. Прибегали к ней бабы, желавшие избавиться от нагулянного дитя, девки молодые с просьбами приворожить, но все получали от ворот поворот, не бралась повитуха за такие дела, знала она о последствиях. А вот Нюрка ни минуты не сомневалась и, улучив момент, приготовила всё необходимое для чёрного ритуала: собственноручно сшитую куклу и длинную иглу, раскалённую на пламени свечи. Устроилась она в бане, на полке, подальше от материнских глаз, да не учла, что Анна, внимательно за ней наблюдавшая, разглядела её чёрные помыслы. Только дочь уселась на полок, как она тут как тутда не с пустыми руками, а с хорошей такой вицей, которой и начала охаживать бока дочери.

— Ты что же, зараза этакая, выдумала! — приговаривала она, вытащив дочь из бани на воздух, пытаясь при этом справиться с собственной злостью. — Я покажу тебе, как ведьмовством заниматься! Живо выбью дурь из башки!

— Ай, больно! — вскрикивала дочь, пытаясь вырваться из материнский рук. — Всё равно Настьке не быть с Антипом! Погубит она его! Сама знаешь, что впереди нас всех ждёт!

— А ты не смей будущему дорогу переходить! Кому на роду написано утонуть, тот в огне не сгорит! Нашлась тут мне! Ещё раз подобное увижу, своими руками задавлю! —сказала Анна, тяжело дыша и выпуская из рук заплаканную дочь.

Обвалилась на скамейку возле бани и сама слезами изошла, до того ей жаль стало и себя, и Нюрку беспутяшную, что запуталась в несуществующих любовных сетях.

— Мамочка моя, любимая, не плачь, обещаю, я больше никогда-никогда так делать не стану! — Нюрка присела рядом, обняла мать.

— Много сил надобно, чтобы вынести то, что на плечи твои возложено. Соблазнов лёгкого заработка много у тебя будет впереди, Нюра. Люди золотые горы сулить будут, узнав о твоих возможностях, но помни всегда — за чёрное дело всегда расплата будет, не тебе, так детям твоим али внукам. Ничто безнаказанно не проходит! Болят следы-то на теле от вицы? Это тебе наука наперёд. Идём, дела у нас ишшо с тобой есть, а куклу сожги, не бери грех на душу.

Обнявшись они пошли в дом. «Битого, пролитого да прожитого не воротишь,» — говорят старики, и Нюрка материнский урок усвоила раз и навсегда. Никогда боле, как и мать, не прибегала она к чёрной магии, понимая, как опасно это не только для того, кто просит совершить ритуал, но и для неё лично.

В конце мая 1941 года, рано утром, разразилась над Ёлошным гроза, чёрная туча повисла над селом, бросая на землю яркие молнии. Кто на улке был в то время, в дома попрятались, а Анна с дочерью как раз управлялись по хозяйству и под навес забежали, чтобы от дождя укрыться.

— Ох и воссияет! — восхищённо вскрикнула Нюра, глядя на молнии, и засмеялась, увидев, как мать перекрестила лоб.— Бога нет! — весело сказала она и, выскочив под дождь, заплясала по лужам:

— Дождик, дождик, пуще,

Дам тебе гущи,

Выйду на крылечко,

Дам огуречка.

Дам и хлеба каравай —

Сколько хочешь поливай!

— Нюрка, ты ить баба уже, а всё скачешь, как придурошная, — заругалась на неё мать, глядя вслед уползающей тучи, ещё сердито ворчащей громом.

— Мам, глянь-ко, — позвала её Нюрка, застыв перед тем, что увидела.

На небе переливалась радуга, а возле неё вспыхивало пять крестов: два из них были яркими, а три еле-еле светились.

— Что это? — испуганно спросила дочь.

— Повилика сказывала, что перед ерманской также было, — ответила Анна и продолжила: — сначала кресты, а потом война. Знак это, Нюра, всем нам знак. Заходи в избу, простудишься, — забеспокоилась она, не видя, как за её спиной отворились ворота и какой-то человек зашёл во двор и, тихо шагая, обходя лужи, двинулся к ним.

Подошёл и стоит, глядя вместе с ними на небо с крестами и тучей. Первым его увидела Настя, развернувшаяся, чтобы пойти в дом. Увидела и ахнула, закрыв ладошками рот. Она мгновенно узнала гостя, как и Анна, оглянувшаяся на её вскрик. Во дворе стоял постаревший, белый как лунь, Семён.

Иногда государственный маховик, сметающий всё на своем пути, даёт сбой и выбрасывает на обочину ненужные элементы. Так и с мужем Анны произошло. Лежать бы ему на кладбище в далёком северном посёлке, расположенном возле золотых приисков, а отправили его по амнистии помирать домой. Была такая, связанная с заменой на должности народного комиссара внутренних дел СССР Ежова на Берию, поэтому «бериевской амнистией» и называлась. Триста тысяч человек тогда на свободу вышли и Семён в том числе.

Слёзы лились из глаз его, когда гладил он руками по головам плачущую жену и дочь, обнимающих его колени. Если бы мог он (но болезнь лишила его речи ещё до ареста), то рассказал бы, как жил это время, работая на прииске, как голодал и терпел побои, трудился не покладая рук за пайку хлеба, как спасал его и не раз маленький платочек, переданный братом Макаром от Анны. Как прятал он его, укрывая от вездесущей охраны и любопытных глаз, надеясь увидеть ещё раз родных, как давал этот кусочек ткани, вышитый рукой жены, ему силы, когда выплёвывал он с кровью свои лёгкие на белый снег.

— Родной мой, любимый, вернулся! — плакала Анна.

Ей казалось, что это сон и она сейчас, проснувшись, вновь увидит привычные стены, ходики на одной из них, почувствует боль в груди, терзавшую её с тех пор, как забрали Семёна.

— Папка, — вторила ей Нюрка и шептала про себя: — Нет, смертушка, не получишь ты тятеньки, не дождешься ты его, костьми лягу, а его вылечу!

Семён зашёлся тяжёлым, удушающим кашлем, захватался руками за грудь, пытаясь удержать сердце. Болезнь дала корни в нём, выела нутро — поселковый фельдшер только развёл руками, мол, осталось вам, Семён Силаньевич, совсем ничего, пора земные дела в порядок приводить и готовиться к исходу.

Поначалу он решил в Ёлошное не ехать, пусть родные считают, что сгинул где-то, да и ладно. Зачем им видеть, как слабеет он от болезни, как тело его перестаёт слушаться, зачем обузой висеть на их шеях. Остался тут же в посёлке, пристроился работать потихоньку истопником, но тоска по Ёлошному выела душу. Видел каждую ночь во сне Анну, дом, детей. Не выдержал, сорвался и поехал, пусть и последние денёчки, но побыть возле близких и родных и помереть по-людски.

— Нюрка, беги баню подтопи, умойся и на бригаду мчи, предупреди, что задержусь я сегодня чуток, пусть не теряют! К Василию забеги, обрадуй вестью да особо языком не болтай, ни к чему всем знать, что радость у нас! — наказала Анна дочери и продолжила, обращаясь к мужу:

— Семёнушка, придётся тебе вечера дождаться, строго нынче с работой, бригадиром Машка Задорожная, помнишь такую? Мужик у неё загулял, так она, чисто цепная собака, бросается на всех! А ты покуда в баньку сходи, погляди что тут у нас и как, пообвыкнись немножко, — тараторила она, провожая мужа в избу.

Чистенький, розовый Семён после бани прошёлся по двору, примечая повисшую на одной петле дверь в стайку, покосившийся забор, прогнившую ступеньку на крыльце. Худо в крестьянском обиходе без мужика. Хоть и многое могут умелые женские руки, но дом и подворье, словно чувствуя отсутствие хозяина, рассыпаются на глазах. Он достал из клети топор, пальцем проверил лезвие — затупилось, надо бы поправить, — поискал глазами точило. Работа привычная, с детства знакомая, радостная даже, это вам не породу долбить, особенно когда у рук не бывало. Посвистывая, потихоньку, прислушиваясь к болезни, что притаилась внутри него, начал он поправлять нужное, наслаждаясь трудом и жарким майским днём с жужжащими мухами под ухом, горластыми петухами и сладкопахнущим разноцветьем со степи…

Начало июня в Зауралье было жарким. Не ко времени повылезали, заполонив собой лесные поляны и опушки, нахально выросли в огородах и переулках Ёлошного, грибы.

— Много грибов, много гробов, — шептались сотоварки Анны по бригаде, пропалывая длинные рядки капусты, моркови, свёклы.

Она обычно отмалчивалась, после приезда мужа Анна вообще старалась быть тише воды, ниже травы, чтобы не ворошить людской зависти. Обжёгшийся на молоке, дует на воду. Председатель колхоза Душечкин, жалея, пристроил Семёна в сторожа — охранять днём пустые склады, и, вроде как, все остались довольны; но жил в Анне извечный женский страх, выражающийся простым «а вдруг». А вдруг мужа заберут снова? А вдруг снова напишут донос? А вдруг, а вдруг, а вдруг? Страх этот поселился в ней и выедал изнутри, не давая спокойно жить, и лишь прижимаясь к горячему плечу мужа по ночам, она успокаивалась немного. Знала Анна, что всё перевернётся скоро с ног на голову и старалась урвать последние сладкие часы спокойной жизни.

Продолжение следует

Аннушка. Часть 11

2026-07-27T03:18:32.942Z

Своей техники в колхозах того времени не водилось, трактора и комбайны были лишь на машинно-тракторных станциях, так называемых МТС, одна из которых обслуживала и Ёлошное. Станция насчитывала пятьдесят тракторов, имелись в наличии комбайны, локомобиль, собственная нефтебаза. В составе МТС была ремонтно-механическая мастерская, гаражи и навесы для хранения техники. Служащие МТС считались работниками городских предприятий, располагали причитающимися им льготами и предоставляли различные виды услуг, оплачиваемые колхозами в соответствии с установленными законами расценками. Ох, и красивые парни работали там, а уж как их любили деревенские девушки — словами не передать. Всякая мечтала заполучить в женихи такого работника. Зимой организовывались при станциях курсы трактористов, в основном парней, конечно, ведь девушек брали на них редко и неохотно.

Задумавшаяся Настя, спешившая к подруге на вечёрки, не заметила, как председатель колхоза Душечкин заступил ей дорогу.

— Что-то тебя совсем нигде не видно стало, — сказал он, притаптывая ногой снег, обильно выпавший ночью. — В клуб не заходишь совсем, да и в библиотеке тебя давно не видали, кружки не посещаешь, товарищи твои спектакль, понимаешь, готовят, а тебя и дырка свись, нехорошо это, неправильно. Что скажешь?

— А что тут ответишь, Геннадий Иванович, вы же знаете, не до веселья нам сейчас, — ответила ему Настя.

— Эй, погодь, погодь! Из-за отца переживаешь? Понимаю, только вот у нас, в Ёлошном, в каждом дворе по горю живёт. Эх, девка, если собрать всё вместе, что люди пережили, большая гора получится — не обойти, не объехать, а ведь жить-то надо. Я вот тут вот что подумал, тут при МТС курсы имеются, трактористов, ты девка умная, живо разберёшься, что там и как, тем более сама когда-то о них заикалась. Пойдёшь учиться?

— А пойду, Геннадий Иванович, — ответила Настя, улыбнувшись.

— Вот и хорошо, вот и славно, а в клуб забеги вечерком, вдруг в спектакле роль для тебя слишнится, глядишь, и оживёшь маленько. Мать-то как? Давно её не видел, — спросил он.

— Как с работы придёт, сядет, как истукан, в одну точку смотрит и шепчет, шепчет что-то невнятное, одной ей ведомое. Васька при молодой жене, Нюрка по клубам шастает, вот и приходится мне за ней присматривать.

— Ничего, Настюша, оклемается. Вы, бабы, как кошки — живучие, встрепенетесь и как будто сызнова жить начинаете. Зайду на днях, поговорю, авось прислушается. Заболтал я тебя совсем? Иди куда шла, да подсобирывайся потихоньку, в район вскорости поедешь, — сказал он ей вслед, внимательно следя за тем, как идёт она по улице.

Болело сердце у мужика за каждого ёлошенца. Со многим в политике советской власти был он не согласен, но молчал, опасаясь навета. Боялся не за себя, за семью свою, детей, которых на ноги поднять ещё нужно, поэтому и жалел втайне тех, по кому прокатился безжалостный каток репрессий — но поделать с этим ничего не мог. Вдохнув свежего, морозного воздуха поспешил председатель по своим делам, гонимый заботами большого хозяйства под названием «Заветы Ленина».

Нюрка и подумать не могла, что влюбится в приехавшего на уборку тракториста МТС. В Ёлошное прибыл целый отряд на тракторах и комбайнах, разместили людей в школе, отдав им несколько кабинетов под ночёвку. Его она увидела случайно, приехав на стан как активная участница агитбригады в час отдыха с концертом для трактористов. А увидев его кудрявый чуб, широкую улыбку и ладную фигуру, пропала раз и навсегда. В составе их агитбригады были лектор, массовик-затейник, книгоноша, парикмахер и участники концерта художественной самодеятельности. Она исполняла частушки, звонким голосом частила, поглядывая в его сторону:

— Я иду, а мне навстречу

Едет трактор новенький.

Мне не трактор приглянулся,

Тракторист молоденький.

— Какие-то вялые они сегодня. Лектор, видать, притомил, — шепнула ей подружка. — Засыпают на ходу, сердешные, а ну давай, нашу!

И запела первые две строчки:

— Полюбила тракториста,

Очень загордилася…

А Нюрка продолжила:

— Просидела один вечер,

Две недели мылася!

Трактористы заулыбались, задвигались, что-то обсуждая.

— То-то же, — сказала Нюрка, уступая место другим артистам.

Она отошла в сторону, наблюдая за понравившимся ей парнем. Тот сидел за длинным столом под навесом и о чём-то весело переговаривался с товарищем, давая ей возможность рассмотреть его глаза, и то, как он приглаживает рукою волосы, и ямочки, появляющиеся на его щеках от улыбки.

Стоял жаркий полдень, осень удивляла летней погодой; возможно, из-за того, что она перегрелась или переволновалась перед выступлением, но Нюрке внезапно стало дурно, словно железным обручем сдавило голову. Она покачнулась и, потеряв сознание, грохнулась на пол. Очнулась она тут же от того, что незнакомец не сомневаясьплеснул ей воды в лицо. Стекая, вода намочила тонкое платье на Нюркиной груди, облепившее тело, словно вторая кожа.

— Ты свихнулся, что ли? — заругалась она на спасителя, прикрывая грудь руками. — Зачем водой-то обливать, теперь я мокрая вся…

— А как ещё тебя в чувство привести? — серьёзно спросил он, протягивая ей руку, чтобы она смогла подняться. — Смотрю, ты кулем на землю обвалилась, а в руках только ковш с водой, — оправдывался он, прикрывая её плечи замасленным, старым пиджаком. — Подумаешь, промокла чуток. Ведите её к телеге, — обратился он к прибежавшим членам агитбригады. — Тоже мне, артисты, чуть что с ног валятся.

Он независимо плюнул на землю и, посвистывая, пошёл прочь.

— Ну ты как? — спросила её подружка, с которой она недавно исполняла частушки. — Напугала всех, пришлось концерт из-за тебя прервать. Да не страшно, всё равно у них обед закончился. Мы в Ёлошное возвращаемся, на сегодня хватит, — тараторила она, помогая Нюрке идти к телеге.

— Ты не знаешь, как его зовут? — перебила её Нюра.

— Кого? — не поняла собеседница, помогая ей сесть на телегу.

— Того, кто водой на меня плеснул.

— Антипом кличут.

— А он женат?

— Вроде, нет, а с чего это у нас вдруг такой интерес, а? Понравился, да?

— Да ну, грубиян, водой облил и даже не извинился, — ответила Нюра, кляня себя за то, что не удержалась, проявила любопытство, хотя можно было и самой всё узнать, не прибегая к помощи подруги, что, собственно говоря, она и сделала, как только добралась до села.

Антип Куделькин двадцати трех лет от роду был не женат, жил в Лебяжье, родители работали в колхозе, имелась родная сестра. Нюра развела бурную деятельность, стараясь видеть его как можно чаще, напросилась мыть полы в школьных кабинетах, где ночевали трактористы, устраивала постирушки и даже разок прогулялась с Куделькиным по вечерней улице. Позже, вспоминая прогулку, счастливо улыбалась, засыпая, представляла себе будущую жизнь с ним. Глупая девчонка и не видела вовсе, что смотрит на неё Антип снисходительно, видя все её тщетные усилия ему понравиться. Льстило парню внимание девушки, хотя женской любовью и не был он обделён, дурил головы сразу нескольким, но ни одна из них не зацепила, не вошла занозою в сердце.

После того, как отца арестовали, Нюрка чутка притихла со своей любовью, понимая, что не место и не время ей сейчас, но к зиме тоска по любимому навалилась на неё со страшною силою, рвала железными когтями душу, заставляя тосковать и страдать. Как никто другой ждала она весну, чтобы снова увидеть Антипа.

Погруженная в своё горе Анна не видела, что происходит вокруг неё. Она бережно перебирала в памяти всё, что было связано с Семёном, пестовала в себе обиду на этот мир, для которого она так много сделала, и лишь общее собрание колхозников вернуло её к жизни. Вопросов на повестке дня было много, уставшие после трудового дня люди боролись с зевотой, слушая отчёт председателя, тихо бубнившего себе под нос цифры и показатели. По второму вопросу слово взял парторг. Говорил громко, напористо, сыпал словами часто, хлестая ими людей. Тут уж не до сна, встрепенулись и те, кто дремал до этого.

— И вот я что думаю, товарищи, достойны ли эти люди поехать на курсы механизаторов? Всё-таки репутация иных подмочена капитально, — услышала Анна, выныривая из своих воспоминаний.

— Настю твою обсуждают, — пихнула её локтем соседка.

— А что такое? — не поняла Анна, ища глазами дочь. Настя, раскрасневшаяся, сидела позади неё.

— Иван Тараканов выпивает, и все об этом знают! — прислушалась Анна к речи парторга. — Ну а Настя Тайболина недостойна, как дочь врага народа. Предлагаю на курсы их не посылать! Кто за данное решение? Прошу проголосовать!

Над скамейками поднялись руки. Душечкин, председатель колхоза, руки не поднял.

— Ну а вы, Геннадий Иванович, какое решение принимаете? — спросил парторг, развернувшись в его сторону всем телом.

Ответить председатель не успел. Анна встала со скамьи и вышла вперёд, вставая перед людьми.

— За что же, люди добрые, вы дочь мою наказать решили? А? Вот ты, Мария, — сказала она, обращаясь к соседке, — руку подняла. Неужто забыла, кто первенца твоего от дифтерии спас? А ты, Степан Юрьевич, забыл, как нога твоя гнила? Кто ногу тебе вылечил? Ты, душенька Марфушенька, сколь раз ко мне прибегала, когда детишки твои чахли и не росли? Забыли?! — крикнула она прямо в зал. — Забыли, как я вот этими руками, — она протянула к залу ладони, — и в полночь, и в снег, и в дождь на зов ваш приходила?! Да что же девка до конца жизни за отца ответ держать должна? Не согласная я! Переголосовывай! — приказала она, обращаясь к Душечкину.

Председатель обреченно вздохнул, поднялся и тусклым голосом выкрикнул:

— Кто за то, чтобы отправить Анастасию Тайболину на учёбу, прошу проголосовать!

И выдохнул, увидев лес рук.

— Единогласно, — резюмировал он, не глядя на покрасневшего от негодования парторга.

— Ну знаете, Геннадий Иванович, вы за это ответите! — пригрозил он, вылетая из зала.

— Отвечу, отвечу, — сказал Душечкин, глядя ему вслед. — Переходим к следующему вопросу, товарищи, — призвал он зал, продолжая собрание.

Через неделю Настя, собрав узел, уехала в Лебяжье, где остановилась на время в доме дяди.

Николай Шабалин, старший брат Анны, был внешне похож на своего отца, покойного Егора Васильевича. От отцапринял он ремесло и был нарасхват в округе, ибо умело работал с металлом, умел починить всё что угодно, и даже американские трактора, невесть как попавшие в местное захолустье, подчинялись его мастеровитым рукам. Командовал он ремонтно-механической мастерской при МТС, и сам бог велел ему присмотреть за названной племянницей. Характером Николай был суров, но отходчив и первые дни Настя его очень боялась, стараясь особо не попадаться на глаза. В доме, помимо неё, молодёжи хватало: у Шабалина было три сына и младшая любимая дочь Танюшка, возрастом чуть помладше гостьи. Девушки сразу сдружились и шушукались в своём углу, ведь спать Настю положили на кровать к дочери. Как только в доме становилось тихо и старшие засыпали, девчонки начинали рассказывать друг другу о себе, делясь пока небольшим жизненным опытом.

Утром невыспавшаяся Настя спешила на курсы, а вечером в мастерскую дяди Коли, где он натаскивал её по практической части. Вот уже несколько дней девушка помогала ему разбирать и собирать мотор, и ей нравилось это занятие. В мастерской было холодно, но в тесной комнатушке, отапливаемой небольшой печкой, было тепло— именно сюда спешила она, не видя дороги из-за большой охапки дров, которые несла с улицы. Осторожно ступая и выглядывая поверх поленьев, куда бы поставить следующий шаг, она не заметила в полутьме мастерской человека и, столкнувшись с ним, выронила дрова ему на ноги.

— Уй-уй, — не сдержался незнакомец и смешно запрыгал в валенках, поджимая ногу. — Ты с ума, что ли, сошла? — сердито бросил он. — Так ведь и покалечить недолго.

— А ты глаза себе купи, тут на рынке продают, — не осталась в долгу Настя, собирая с пола поленья.

— Нет, ты посмотри на неё, искалечила человека да ещё и зубы скалит! — возмутился парень — судя по тому, что Настя успела рассмотреть в полутьме, примерно её ровесник. — Куда дрова хватаешь? Надсядешься, — сказал он, забирая из её рук охапку. — Показывай, куда нести?

В небольшом отапливаемом помещении мастерской стояли длинные столы, хранился инструмент и ветошь, имелся железный чайник для кипятка, и здесь было достаточно светло, чтобы рассмотреть того, с кем же столкнулась Настя. Парень был чубат, красив и улыбчив. Положив дрова у печи, он тут же скинул с себя тулуп и шапку и подключился к работе, помогая Николаю Егоровичу.

— А, Антипка, — поприветствовал он гостя. — Не удержался, прибёг посмотреть, как я твоего красавца чиню? Не переживай, к весне приведём в порядок. Настёна, налей-ка гостю кипятку, чай околел парень, пока к нам шёл.

— Руки не отвалятся, сам нальёт, — ответила она, подметая голиком металлическую стружку с пола.

— Сурова, — усмехнулся гость, разглядывая девушку. — И откуда ж тебя такую занесло в наше Лебяжье? — спросил он.

— Не твоего ума дело, — непримиримо ответила она, поворачиваясь к нему спиной.

— Сестры младшей дочь, — пояснил Николай Егорович, что-то откручивая грязными руками. — Учиться приехала на курсы механизаторов.

— Вон оно что, — протянул Антип. — Это хорошо, в гурте и каша лучше естся.

— Хороша Маша, да не ваша! — насмешливо ответила ему Настя и, не удержавшись, показала язык.

Антип попрындевел от злости: привыкший к женскому вниманию, не ожидал он такого отношения.

— Ох, и ягарма ты, Анастасия, — попрекнул её Николай Егорович, с улыбкой наблюдая, как зарождается меж молодыми людьми любовь.

С того самого вечера, как увидел Антип Настю, зачастил он вечерами в мастерскую МТС, в надежде увидеть её, нодевушка, увлеченная моторами, не обращала на него внимания. Николай Егорович только посмеивался в усы, наблюдая за тем, как неуклюже он пытается ухаживать. Многие бы девицы полжизни отдали за то, чтобы парень им хотя бы улыбнулся, а здесь козырная его улыбка совсем на племянницу не действовала. Антип голову сломал, как привлечь внимание девушки, пока Шабалин, сжалившись над ним, не подсказал. Парень если и удивился, то не подал вида и принялся искать подарок по округе и даже смотался в Курган, чтобы найти искомое.

Не сказать чтобы Настя не видела, как обихаживает её кавалер, но наслышана она была от Танюшки о его ветреном характере и слово себе дала не обращать на Антипа внимания, чтобы не лить после слёз понапрасну. Она с головой погрузилась в новые знания, собственными руками разбирая и собирая детали, познавала тонкости работы механизатора. Руки девушки покрылись цыпками и не отмывались от машинного масла, въевшегося в трещины на пальцах, но она снова и снова упорно продолжала работу, как всегда добиваясь права быть лучшей. Антип, кстати, пропал и целую неделю не появлялся в мастерской.

— Вот и вся любовь, — думала про себя Настя, радуясь тому, что не поддалась его чарам.

Этот вечер ничем не отличался от других: красное солнце огненным блином закатилось за горизонт, обещая людям на завтра ветер и холод, на снегу каркали растрёпанные вороны, окна мастерской, разрисованные морозом, тепло светились в темноте. Антип глубоко вдохнул, перед тем как открыть дверь — волновался за свой подарок, и сделал решительный шаг.

Настя стояла у стола. Испачканный нос и щеки позабавили Антипа, он подошел к ней и сказал:

— Ну здравствуй, голуба моя!

— Кому голуба, а кому и Анастасия Семёновна, — отрезала она, мельком взглянув на него и тут же отвернувшись к детали, которую протирала.

— Взгляни-ка, что у меня есть, — продолжил Антип.

— Да что у тебя может быть? — недовольно буркнула она и замерла, увидев в руках парня небольшой кожаный чемоданчик с разным инструментом внутри. Чего там только не было! Всё новенькое, блестящее, у каждого инструмента — своё место на бархатной основе внутри чемодана.

— Какая красота! — не сдержалась она, пальцем трогая инструмент.

— Это тебе, держи! — сказал Антип, закрывая чемоданчик и вручая Насте. — В Кургане достал, американский, — пояснил он. — Они когда трактора нам поставляли, инструмент тоже с ними шёл. Пришлось побегать, чтобы его найти!

— Спасибо, конечно, но за какие такие заслуги мне эта радость? Не возьму, — сказала она, сразу поскучнев и быстро отвернувшись.

— Нет, ты не думай, я от чистого сердца. Может, прогуляешься со мной разок по Лебяжью? — спросил он, уже ни на что не надеясь.

— Бери и не кобенься, — встрял в разговор Николай Егорович. — Парень до Кургана слётал, чтобы тебя порадовать, а ты нос воротишь! — укорил он Настю. — Разве ж можно так с человеком? Не убудет с тебя, если прогуляешься разок с ним, — добавил он сердито.

— Только прогулка и всё? — спросила Настя у Антипа, забирая из его рук чемоданчик.

— Мамой клянусь, ничего больше!

— Можете прямо сейчас отправляться, — скомандовал Шабалин. — Только домой её в целости и сохранности доставь, мне перед сестрой ответ держать!

— Слушаюсь! — отдал честь Антип и попытался щёлкнуть ногами в валенках.

— Шут гороховый, — пробурчал Шабалин, глядя, как идут они к выходу. Антип ему нравился. Чувствовалась в нём мужская сила, уверенность, а то, что бабы на него вешались— так на то они и бабы, чтобы на сладкое падать.

Он вернулся к верстаку и продолжил работу.

К ночи приморозило, студёный ветер остужал щёки, холодил лоб. Настя, с дуру выскочившая из мастерской без рукавиц, мёрзла, пряча руки под мышками, что тут же заметил кавалер. Достав из карманов большие рукавицы, молча подал девушке, и она тут же сунула в них озябшие руки.

— Так и одубеть недолго, — сказал Антип, глядя на россыпь звёзд, высыпавших на небо, словно стадо телят на лугу. — Пошли в клуб, — предложил он, — там сегодня лекция, а после танцы.

— А пошли! — согласилась Настя, мысленно отметив про себя внимательность парня. Был у неё в Ёлошном как-то провожатый, так он всю дорогу стонал да жаловался, что замёрз, а вот согреть её так и не догадался, хотя поверх полушубка тёплой материнской шалью обвязан был. Она тихо засмеялась, вспомнив этого чудика.

— Чего ты? — удивился Антип. — Надо мной смеёшься?

— Ну что ты! Конечно нет! Смешинка в рот попала, — оправдалась Настя, беря его под руку. — Пошли быстрее в клуб, иначе будешь со статуей ледяной гулять!

Клуб — одно названье — размещался в бывшей церкви, где иконостас давно растащили, а фрески на стенах прикрыли плакатами. В зале, помимо деревянных скамеек, имелась небольшая трибуна, за которой стоял смешной, всклоченный лектор в очках, одно стекло в которых было замотано тряпицей.

— А вот ещё товарищи подошли, — обрадовался он, увидев входящих Настю и Антипа. — Проходите, присаживайтесь, ну а я продолжу. Итак, товарищи, Вселенная — это целая система, в которой все объекты существуют по определенным законам. Звёзды, видимые человеком невооруженным глазом, это всего лишь незначительная часть огромного космического пространства, — продолжил он, периодически поправляя очки, сползающие на нос.

В храме было тепло, большая печь, стоящая в углу, протоплена, и Настя сняла с рук рукавицы, подав их спутнику, и платок с головы.

— Во Вселенной есть целый мир галактик, квазары, энергия. Она таит в себе множество загадок, ответы на которые пытаются найти лучшие учёные со всего мира, — продолжил рассказывать лектор.

— Лучше бы решали, как с капитализмом справиться, — шепнул Антип, наклоняясь к Настиному уху. Сидевшие позади них зашикали.

— Тише, — ответила она шёпотом, — давай послушаем, интересно.

Она увлеклась лекцией, а парень осмотрелся вокруг. Молодежь, собравшаяся в клубе, занималась кто чем. На задних рядах хихикали девчонки, пальцем показывая на них; суровая тётка в сером платке, крест на крест завязанным на теле, внимательно слушала лектора, положив натруженные руки на колени; у стены, на столе, два комсомольца рисовали плакат.

Антип посмотрел на Настю. С мороза её ушко возле него покраснело, маленькая, но тяжёлая серёжка с синим камушком оттягивала мочку, ниже её начиналась видимая часть нежной шеи. Он не утерпел и взял её руку в свою, опасаясь удара или гневного шёпота, но Настя промолчала, и лишь серёжка качнулась в ухе, когда она быстро посмотрела на него и снова отвернулась. Он держал в руках её ладонь, маленькую, с обломанными ногтями и въевшимися в кожу пятнами масла, совсем не девичью, и чувствовал, как расходится по телу от сердца горячая волна, от которой становится жарко и пламенем горят его уши. Не похожая на всех других, встречаемых им ранее, гордая и в то же время уязвимая Настя вошла в его жизнь, как заноза в палец — глубоко и больно. Он сжал ладошку и счастливо вздохнул, понимая, что закончилась его холостяцкая жизнь и дальше идти ему по жизни рука об руку с той, что никакими силами не выковырять из своего сердца.

После лекции скамейки шустро убрали к стенам, один из комсомольцев взял в руки роскошный баян, начались танцы. Настя, не особый любитель подобных развлечений, запросилась домой.

— Может, погуляем чуток, — предложил Антип, не желая с ней расставаться.

— Если только недолго, — согласилась она, просовывая руки в рукава поданного им тулупа.

— Ты смотри, — захихикали всё те же девицы, сидевшие неподалеку. — Антипка, вроде как, в услужение подался, польта барыне подаёт!

Говорила в них зависть да ущемлённое самолюбие, никто из них ранее не почувствовал на себе мужской заботы. Не отвечая на ехидство, молодые люди вышли из клуба.
продолжение

Аннушка. Часть 10

2026-07-26T04:29:10.028Z

Анна лежала всё в той же позе, что и вечером — скрестив руки на груди, словно мёртвая. Рядом сидела заплаканная Нюрка, хмурящийся Вася пересчитывал брёвна в стене.

— Настя, — кинулась к ней сестра, — где ты была? Тут такое!

— Потом, всё потом, — отмахнулась от неё Настя и, подойдя к матери, изо всех сил встряхнула её за плечи.

— Мама! Мама, приди в себя! — громко сказала она и ударила её по щеке: по одной, другой, потом ещё раз, ещё.

— Что ты делаешь?! — повисла на её руках сестра.

— Не мешай! — оттолкнула Нюрку Настя, продолжая хлестать мать по щекам.

— Мама, приди в себя! — говорила она при этом. — Ты мне нужна! Ты нам нужна! Отцу нужна! Я знаю, как ему помочь! — продолжила она. — Мы поедем в Курган! К дяде Макару, он сейчас начальник, он поможет!

Медленно и нехотя возвращалась в эту жизнь Анна, цепляясь за иллюзорные видения, в которых жила эту ночь. Там она молодая, красивая, кружилась в хороводе, гуляла возле озера и примеряла красивые платки, крутясь перед матерью, и всюду рядом с ней был Семён, ласковый, молчаливый, такой родной. Обнимал её сильными, тёплыми руками, обжигал тело горячим дыханием.

— Пить, — простонала она пересохшими губами, чувствуя холодную пустоту от того, что вырвали её из счастливого видения.

Вася подал ковш, участливо глядя на то, как за ночь осунулось лицо матери, как появились чёрные тени под глазами.

— Настя, смотри, — с ужасом обратился он к сестре, показывая на белую прядь волос матери, выпавшую из сползшего с головы платка. За ночь тридцативосьмилетняя Анна поседела и враз постарела, словно вышли из неё все жизненные соки.

Лишь к обеду она пришла в себя и смогла похлебать жиденького супчика, наспех приготовленного Настей. Вася убежал на работу, Нюрка в бригаду вместо сестры. Оставшись вдвоем, мать с дочерью долго молчали. Анна всё пыталась взять в себя в руки, перебирала вещи Семёна и, лишь найдя в них свою маленькую иконку и взяв её в руки, смогла вернуться в этот бренный мир. Рассказ Насти о Макаре вселил в неё надежду.

— Он его Сёмушкой раньше называл, — рассказывала она дочери о Макаре. — Неужто родному брату не поможет? Поможет! Ты, Натюша, как стемнеет, беги к Душечкину, со мной поедешь, а я пока кой-чего соберу в дорогу.

— Может, Васю возьмёшь? Мужик как никак? — спросила Настя.

— Нельзя ему с Макаром встречаться, неузнато, как он нас с тобой встретит. Пусть он лучше за Нюркой приглядит да за домом, боюсь её одну оставлять.

На следующий день, раным-рано, из Ёлошного в Курган отправилась подвода с тремя пассажирами. Управлял ею мужик из соседнего села, ехали с ним в неизвестность две женщины, уповая: одна на Бога, другая на справедливость.

Дорога в Курган в этот раз показалась Анне особенно долгой, непролазная грязь и зарядившие дожди задержали их на несколько дней. Ночевать оставались в попутных деревнях, у извозчика всюду были знакомые, череда лиц проплывала перед ней, а она, словно замороженная, не слушала и не слышала. Разные люди встречались им. Одни, недовольные политикой советской власти, ругали её, другие, наоборот, хвалили и благодарили. В одном из домов, в котором они остановились на ночлег, бойкая девчушка исполнила перед ними частушки. Разные, были среди них знакомые, были и новые.

— Посмотри, товарищ Сталин,

Как зажиточно живем:

Вместе с тощею скотиной

Лебеду одну жуём, —

задорно пела девчушка, не обращая внимания на шикающую на неё мать.

— Если бы не мудрый Сталин,

Так бы мы и жили:

Вкус крапивы, лебеды

Вовсе б позабыли.

Настя не выдержала и вступила с девчонкой в частушную перепалку.

— Мы зажиточными стали,

Бедность не воротится.

Дорогой товарищ Сталин

Обо всех заботится! —

спела она в ответ, притопывая ногой.

— Ложились бы вы спать, девчонки, — сказал ямщик, с улыбкой глядя на раскрасневшихся певуний. — Как ни хитри, а правды не перехитришь, — произнес он, и было непонятно, осуждает он содержание частушек или одобряет.

Да и как тут осуждать, когда вокруг непонятно что творится: одного забрали лишь за то, что дал кличку новорождённому жеребёнку «Сталин», другого за шпионаж, хотя что забыли шпионы в глухой зауральской деревне, куда в распутицу и не попадешь ладом? Мужчина вздохнул и, открыв дверцу печки, выдохнул в неё дым от самокрутки.

Выступающие угомонились, улеглись кто где, в избе наступила тишина, лишь тлели догорающие угли в печи да хозяйка крутила веретено, дожидаясь того времени, когда можно было прикрыть вьюшку на печной трубе. Гостям бросили на пол тюфяки, набитые соломой, отдали свои подушки по закону гостеприимства, хотя гости и отказывались.

Анна не спала, ворочалась с боку на бок, вспоминала сладкие моменты, проведённые с Семёном, жалела, что редко говорила ему о своей любви, всё колготилась да заботилась о других, забывая о родных. Она приподнялась на локте, поправила лопотину, которой укрылась спящая дочь, отвела от её лица прядь волос, заправила за ушко.

— Спи, пока спится, донюшка. Сдаётся мне, скоро сидя придётся спать, — прошептала она, понимая, что недалека от истины.

Курган встретил их снегом с дождём. Серые улицы, мрачные лица — настроение Анны было под стать. Она попросила извозчика довезти их до бывшего дома вдовы генерала, надеясь на то, что Прасковья жива и до сих пор обитает в тамошнем подвале. Она оказалась права — бывшая подружка была жива-здорова и даже снова вышла замуж. Семья занимала большую, просторную комнату — бывшую спальню Ольги Ивановны, хозяйки дома. В остальных тоже проживали, в основном работники фабрики, на которой Прасковья трудилась до сих пор.

Откланявшись, извозчик уехал на постоялый двор ждать от попутчиков вестей и знака о возвращении назад, а Аннастала угощать хозяйку гостинцами, привезёнными из деревни.

— Вот ведь, Аннушка, как жизнь сложилась, — говорила Прасковья, попивая из блюдца чаёк, заваренный из привезённых гостями трав, как любила делать это вдова, бывшая владелица дома. — Знала ли, гадала ли, что жить буду в господских хоромах? Ольга Ивановна в гробу переворачивается от мысли, что я за её столом сижу и чай из её кружки пью. Старуху-то когда из дома попёрли, я многое успела прихватить да припрятать. Она напоследях совсем не своя была, несла чушь разную, счёту имуществу своему не имела, вот я под шумок и прибарахлилась. Тем и выжила, когда голод пришёл, меняла да продавала припрятанное. А сейчас что ж не жить, почитай, всё имею. Муженёк мой на сладком местечке трудится — при фабричном складе, работёнка не пыльная, да и к рукам кой-чего прилипает, — хвасталась она сытой жизнью перед приехавшими.

Анна слушала молча, пиная под столом ногу дочери, вскипевшей от рассуждений Прасковьи: терпи, мол, не время и не место в спор вступать.

— Ну а вы по какой надобности в город? — наконец-то поинтересовалась хозяйка, рассказав гостям все новости своей жизни.

— А мы па… — начала говорить Настя, но Анна перебила её и с наигранной весёлостью ответила Прасковье:

— Да вот хочу дочку в городе пристроить, мож, учиться куда, али работать, чего ей в деревне коровам хвосты крутить?

— И то верно, — согласилась хозяйка. — Можно к нам на фабрику, а я и пригляжу заодно, и советом помогу, не чужие ж люди.

— Не чужие, — согласилась Анна, думая о том, как далеко развела их судьба, и дело тут было вовсе не в том, кто деревенский, а кто городской — в отношении к жизни разница была.

— У нас завтра дела в городе, кой-чего сделать нужно, — пояснила она Прасковье, — вот вернёмся и поговорим. А сейчас бы прикорнуть с дороги, устали мы, — пояснила гостья, оглядывая комнату.

— Ой, ты знаешь, здесь положить не могу, сама понимаешь, не дело трём бабам возле мужика тереться, да и не любит мой чужих. Так вы в подвальчик идите, там и переночуете. Помнишь, небось, как жила там? Я его у остальных жильцов отбила, храню там мелочишко, да ты не бойся, чистенько там, сухо и мешать никто не будет. Одеялко старенькое моё прихватите, будет куда голову прислонить, — сказала Прасковья, провожая их к подвалу.

— Хороша подруга! — возмутилась Настя, едва закрылась за ней подвальная дверь. — Сухо, чистенько, — передразнила она хозяйку, оглядывая тёмное помещение с небольшим зарешёченным окошком.

Хозяйка не соврала, находился здесь разный хлам, разгребя который, они смогли устроить себе ночлег.

— Ничего, — утешила дочку Анна, — главное сухо над головой, — сказала она, слушая, как гремит железом на улице холодный ветер.

Рано утром женщины поспешили в райком ВКП(б), адрес которого подсказала Прасковья. Они не знали, в каком отделе работает Макар и какую должность занимает, поэтому решили ждать его на улице возле здания, внимательно рассматривая входящих и выходящих из него людей.

Анна узнала его издалека. Лишь увидев очертания фигуры в утренней дождливой дымке, не выдержала, рванула навстречу с криком:

— Макар!

Тот даже вздрогнул от неожиданности и сделал шаг назад, быстро оглядываясь вокруг, словно испугался. То, что он узнал её, она поняла тотчас, обрадовалась даже, но зря, потому что, не обращая на неё внимания, он быстрым шагом прошёл мимо.

— Макар, это я, Анна, — жалобно сказала она ему вслед, протягивая руки.

— Вы бы выслушали нас, Макар Силантьевич, — решительно преградила ему путь Настя, — всё ж путь из Ёлошного неблизкий, да и приехали мы не для того, чтобы вам докучать. Отца арестовали.

— Тише ты! — цыкнул Макар. — Чего разоралась на всю улицу? Узнал я вас, не ори только! Принять в кабинете не могу, приходите вечером, адрес запоминай да по потемкам захаживайте, чтобы ни одна собака вас не почуяла! — сказал он, почти бегом заходя в здание.

— Похоже, зря мы с тобой, доченька, приехали, не нашего полёта птица теперь Макар, высоко взлетел, — грустно сказала Анна, глядя на закрывшуюся за ним дверь.

— Это мы ещё посмотрим! — твёрдо ответила Настя, обнимая мать за плечи.

Как стемнело, отправились они в путь. Жил Макар в доме, принадлежавшем когда-то Дозморовым, родителям Васи. С трепетом входила Анна в знакомые ворота. Флигеля, в котором жила она с Яковом, уже не было, видать, ушёл на дрова в холодные зимы, да и от сада одно название осталось: пара яблонь да куст ирги. Поднявшись по ступенькам крыльца, Настя решительно постучала в филенчатую дверь. Открыл сам Макар, в исподнем и с керосиновой лампой в руках.

— Явились всё-таки, — недовольно сказал он, посторонившись и пропуская их в дом.

Некогда богатый купеческий дом тоже поделили между несколькими жильцами, но, в отличии от дома Прасковьи, было здесь тихо. Не бегали дети, не готовилась на кухне еда, в коридоре не стояли вёдра и ванны, не курили у окошек мужики. Макар быстро провёл их в комнату, принадлежавшую раньше Лукерье Демьяновне. Здесь осталось всё как прежде, та же дорогая, красивая мебель, резной буфет, массивный стол. Из-за ширмы, делившей комнату на две части, вышла худенькая светловолосая женщина, зябко кутаясь в ажурный платок.

— У нас гости, Макарушка? — спросила она тихо. — А Володичка заснул только.

— Не волнуйся, мы тихо, — ответил ей Макар и пояснил гостьям: — Жена моя, Зинаида. А там, — он мотнул головой в сторону ширмы, — сын наш, Владимир.

— Будем знакомы, — сказала хозяйка и спросила у мужа: — Макар, а кто это? Твои товарищи?

— Родственники наши, это Анна, — он показал рукой на неё, — сожительница брата моего младшего, помнишь, я о нём рассказывал? А это её приёмная дочь, запамятовал, как зовут её.

— Настя меня зовут, — громко ответила гостья, — ежели что, я и память вашу смогу освежить!

— Умоляю вас, тише! — прошептала Зинаида, прижимая к груди тонкие руки. — Наш сын болен и только что уснул!

— Что с ним? — спросила чуткая к чужим болезням Анна.

— Доктор сказал, что скарлатина, но она какая-то странная. Я боюсь за него, — простонала хозяйка, опускаясь на стул, и пояснила: — Он очень слаб.

— Мама, мы по делу приехали, — сказала Настя, прекрасно зная характер матери, и не ошиблась: Анна уже вовсю копошилась, отыскивая необходимое, в мешочке, привязанном к поясу юбки.

Есть такие люди, которые мимо чужого горя пройти не в силах, и им неважно, какого пола, сословия, вероисповедания тот, кто нуждается в их помощи. Такой была Анна. Страдания людей, например, рожениц, она чувствовала нутром: они приносили ей физическую боль, зато, когда ребёнок появлялся на свет, её словно изнутри омывало тёплой водой, на душе становилось светло и радостно, совсем как тогда, когда замирает мир в ожидании восхода солнца и начала нового дня.

Экзальтированная жена Макара преувеличила болезнь сына; составленный Анной отвар помог разбуженному мальчику раздышаться, с аппетитом поесть и уснуть сном здорового ребёнка. Пока возились с ним, Анна всё не решалась начать разговор, хотя дочь и подтыкивала мать в бок, показывая глазами на хозяина. После и вовсе стало неудобно: хозяйка усадила их за стол, предлагая остаться на ночлег. Макар вышел во двор покурить, а Зина завела разговор:

— Как жаль, что муж совсем не рассказывал о вас, Анна, вы же настоящая находка. Можно сказать, уникум, — восторженно сказала она, наливая в тонкие, фарфоровые чашки кипяток. — Расскажите мне про Яблочное, как вы там живёте-можете?

— Ёлошное вообще-то, — хмуро ответила ей Настя, которой претило всё в этой комнате: и тонкая скатерть на столе, и странное растение в большой кадке, и розовые, как миндаль, ногти на изящных ручках хозяйки. Она спрятала свои, огрубевшие от постоянной работы, в царапках, шершавые руки под стол и продолжила: — А вы чем занимаетесь? Работаете?

— Конечно! — ответила хозяйка. — Я преподаю в Высшей коммунистической сельскохозяйственной школе, мы готовим руководящих работников райкомов партии и райисполкомов, и мои ученики совсем не дети. Мы и с Макаром Силантьевичем там познакомились. Он поначалу мне совсем не понравился, бирюк бирюком! Представляете, не умел пользоваться вилкой, ел только ложкой! — она рассмеялась, и её легкий смех раскатился по комнате, словно бусины по блюду. — Ох, и намучилась я с ним! Зато теперь не стыдно рядом пройти. Запомните, мои хорошие, мужчину делает женщина! Ежедневно, ежеминутно, поправляя и лепя из него то, что нужно!

— Надо же, а я всегда считала, что его просто любить нужно и принимать таким, каков есть, — тихо ответила Анна, разглаживая рукой скатерть перед собой.

— Ну что вы, Анна, вот Макар как-то обмолвился, случайно, что был влюблен как-то в этом вашем Яблочном, но не срослось у них, отсталая она была, в Бога верила, представляете! Да и что могла дать ему эта деревенская баба? Другое дело я, из интеллигентной семьи, птица другого полёта!

— Птица-голубица! — буркнула Настя и громко, демонстративно, как будто назло высморкалась в свисавшую со стола скатерть.

Ошарашенная Зинаида замолчала. Тут и Макар подоспел, потирая озябшие руки, сел рядом с ней.

— Знаю я всё про Семёна, помочь не могу, — сразу же сказал он, не глядя на гостей. — Не могу, — повторил он, пытаясь остановить вскинувшуюся было Анну. — И вам не советую — загребут всех, разбираться не станут. А у вас Василий, забыла, чей он сын? — продолжил, обращаясь к Анне. — То-то же, — закончил он, глядя на то, как меняется она в лице.

— Откуда ты узнал? — спросила она, с трудом разжав враз пересохшие губы.

— Яков проболтался, когда мы в отряде вместе были и первый раз с тобой встретились, помнишь?

— Как не помнить. Брат у тебя умирал, а ты его в дом мой умирать привёл.

— Да что прошлое ворошить? Настоящим жить надобно, вот только помни про Васю-то да язык прикуси. Семёну сейчас никто не поможет, суд был, приговор — восемь лет лишения свободы, пять лет поражения в правах, лишенец, одним словом. Советую публично отказаться от него, я уже это сделал.

— Да как же, да за что же, — растерялась Анна. — Почему так быстро осудили? А дальше-то куда его?

— В Омск отправят, а там неизвестно.

— Макарушка, а что, совсем ничего нельзя сделать? — спросила его жена.

— Вы вещи его привезли? — обратился он к гостям, не отвечая на вопросы.

— Да, — тихо ответила Анна, вытирая слёзы со своих щёк.

— Смогу передать, не сам, конечно, есть у меня один человечек. Это всё, что я могу для вас сделать. Утром они должны быть здесь, много не кладите, самое основное, ну и передай от себя лично что-то, небольшое, чтобы спрятать можно, да чтобы не позарился никто. Да хоть памятку, что мне когда-то дарила, помнишь? — Макар посмотрел ей прямо в глаза. Анна утвердительно кивнула.

Зинаида во все глаза смотрела на мужа и гостью, понимая, что перед ней сидит та самая деревенская зазноба мужа, о которой он говорил. Она ещё раз взглянула на женщину, удивляясь её тихой красоте, которую не портила даже прыгающая походка. Глубокие, полные невысказанной боли и тоски глаза её поражали, притягивали, словно омут, завораживали мерцающими искорками в зрачках.

«Это просто отблеск от лампы», — подумала про себя Зина, ощутив, как привстали волоски на её руках от необъяснимого чувства, как будто прикоснулась она к чему-то неизведанному.

— Своя шкура, она ближе к телу, — не выдержала Настя,переводя разговор на себя. — За место своё боитесь, да? — она вскочила, стул от её движения громко упал.

— Боюсь, — спокойно признался Макар. — И ты бойся. А сейчас вам пора, провожать не пойду — ни к чему, чтобы нас видели вместе. Приносите одежду завтра и поезжайте домой от греха подальше. И дорогу сюда забудьте, не было у меня брата никогда и не будет больше, — сказал он, выпроваживая гостей.

— Мам, а что этот индюк про Васю нашего говорил? — спросила Настя, когда они, спустившись с крыльца, шли через двор.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — ответила Анна, пряча в карман маленькую чайную ложку, которую взяла со стола. В пару той, которую хранил сын о своих родителях.

К обеду следующего дня они выехали из города, чтобы спустя несколько дней тяжелой дороги вновь оказаться в родном селе.
Продолжение следует

Аннушка. Часть 9

2026-07-25T05:07:32.206Z

Лето 1922 года выдалось поистине благодатным. Много дождей и жара позволили вырасти траве и овощам, а чудом сохранённый Анной картофель дал большой урожай. При этом каждую картофелину приходилось резать на части при посадке, настолько его было мало. Ёлошное начало оживать,не без помощи американцев, которые завозили в страну гуманитарную помощь. В их действиях был и собственный интерес, сбыть залежалую продукцию своих фермеров и разгрузить склады в Европе, оставшиеся после Первой мировой войны. Но какое дело было до этого крестьянам? В иных селениях встречали их колокольным звоном, молебнами и крёстными ходами как святых людей, помогающих справиться с голодом.

Анна вместе с Васей всё лето провела в лесах, запасаясь травами и кореньями, оставляя трехлетнюю Нюру с Настей, которая следила за домом в её отсутствие. Найдёнка оказалась настоящим сокровищем — ответственная, смышлёная, с детства приученная к деревенскому женскому труду, она следила за огородом, тешкала Нюрку и пасла чудесную белую козочку Беляну, которую приволок Семён. Откуда досталось ему это богатство, неведомо, но козочка оказалась своенравной, всё норовила на крышу зимнего погреба взобраться да в огороде сладкими капустными листьями полакомиться. Настёна с ног сбивалась, ловя поганку то тут, то там, пока дядя Семён не привязал беглянку к колышку.

Семёна девочка слегка побаивалась, мужчина казался ей большим, широким, а когда он гладил её по голове шершавыми ладонями, и вовсе замирала от страха, боясь пошевелиться, хотя Семён детей не обижал, никак не делил и каждому приносил гостинчик. Насте нравилось в Ёлошном, в соседях жила смешливая Шурка, её ровесница, приглядывающая, как и она, за младшими братьями. Ещё слабые после недавнего голода малыши жадно ели траву, если могли до нее добраться, стоило лишь вынести их на улицу. Девочки собирали для них калачики и чёрные ягоды паслёна, подкармливали диким луком, а как пошли ягоды да грибы, кормили и ими.

— Аннушка сказала, что я осенесь в школу пойду, — похвасталась Настя, вытирая сопливый нос Нюрке и забирая у неё кустик конотопа, который младшая тащила в рот.

— Да? — без интереса переспросила Шурка, зорко следя за чертовкой Беляной, объедавшей куст их смородины.

— И что там делать будешь? — спросила она, не теряя бдительности и следя за козой, и успевая плести для Нюры венок из одуванчиков.

— Читать и писать учиться, — гордо ответила ей Настя.

— Тю! Замуж выйдешь, вот тебе и учёба. Бабья доля —детей рожать да себя блюсти, — сказала Шура, явно повторяя чужие слова.

— А Аннушка говорит, что счёт всегда пригодится! — стояла на своём Настя.

— Дура твоя Аннушка, — рассердилась позавидовавшая подружке Шурка, — и ты дура! Обе вы малахольные! Мамка сказывала: ведьма она, на свинье по ночам катается и младенцев жрёт!

— Сама ты дура! — разобидевшаяся Настя вскочила на ноги и огрела собеседницу вицей, валявшейся под ногами. — Не ходи к нам больше, раз так про Анну говоришь! Скажу ей, чтобы зимусь вас не лечила, хоть в ногах все изваляйтесь!

— Ах так! — не выдержала Шурка, и две визжащие фигурки покатились по земле, вырывая друг у друга волосы и вбивая в пыль так и не доплетённый венок.

Дружно заревели Нюрка и братишки Шурки, испугавшись драки, но девчонки ничего не замечали, мутузя друг друга. Лишь ведро холодной колодезной воды, которое вылила на них вернувшаяся из леса Анна, заставил разлепиться клубок тел. Шурка, подхватив братишек, скрылась в своём дворе, Вася поднял с земли чумазую от слёз Нюрку, а Настя поплелась следом за ними, вытирая кровавую юшку с лица.

— Рассказывай, чего не поделили? — спросила её Анна, снимая через голову большой холщовый мешок, набитый травой.

— А чего она… — Настя не могла говорить, обида жгла, холодом морозила горло. — Ведьмой тебя называют, а сами… всю зиму к тебе бегали… а ты всем помогла… никому не отказала… а они… — и вновь расплакалась.

— Вася, ты Нюрку у колодца умой и в дом заходите, полдни уже, пора обедать, — распорядилась Анна, присаживаясь на скамейку возле дома. Прижала к себе девочку и давай вытирать ей лицо снятой с забора тряпкой.

— Голубушка ты моя, зорька ясная, люди — они же разные, хоть бывают с лица одинаковыми. Посмотришь на иного, а в нём говнецо плещется через край, словами погаными вытекает, а другой словно мёдом наполнен, но смердит от него почище, чем от козла душного.

— Только такие люди бывают? — спросила, успокаиваясь Настя, прижимаясь к боку Аннушки.

— Ну что ты, милая, и иные есть, кто малинкой сладкой наполнен, а кто зерном пшеничным, кашей на масле да блинами вкусными. И вот живёт такой человек, не жалясь, делится с людьми теплотой душевной, на помощь приходит не спросясь.

— Как дядя Семён?

— Да, и такие как он тоже.

— А я знаю, чем ты наполнена, Аннушка, — прошептала девочка.

— И чем же?

— Травами душистыми, кореньями полезными, мазями лечебными, настоями лекарскими. Можно я тебя буду мамой называть? — робко спросила Настя, страшась её ответа.

— Донюшка моя, быть тебе моей дочерью до конца дней моих, — ответила ей Анна, не сдерживая слёз. Плакали на скамье две заблудшие души, нашедшие друг друга, обнимались мать и дочь.

— С Шуркой помирись, — велела Анна, вытирая с щек дочери слёзы краем своей юбки. — Не со зла девка лишнее сболтнула, чужие слова повторила, а ты помни всегда, кто ведь чем наполнен, тем и плещет. Идём в дом. Пристала я сегодня, а ведь траву разложить надобно, чтобы правильно она высохла. Буду тебя потихоньку приучать к травам, пригодится.

Они пошли в дом, не видя, как Беляна, дожевав соседский куст смородины, перешла к другому. Вот ведь коза — ни дела, ни хлопот.

Макар закрыл на замок сельский совет, устало спустился с крыльца. Ёлошное провалилось в сон, словно корка хлеба в молоко — бульк, и нету. Шагая по тихим улицам к дому родителей Анны, размышлял он о том, что подзадержался он здесь. Прошлая, страшная зима убедила: держаться надо поближе к жаркой печи, а не пытаться согреть зад на ледяной скамье. Тем более, приезжая в Курган по делам, он времени даром не терял и, подняв старые знакомства, присмотрел себе тёплое местечко. Из Ёлошного забирать он никого не планировал, брат — отрезанный ломоть, а Анна со своим выводком и прошлым могла утянуть назад. Нет, Макар не был плохим мужиком. Он любил село и деревенский труд, по-своему любил и Анну, но страх вновь вернуться к былой жизни оказался сильнее любви. Человек в траве идёт с травою вровень, в лесу — с лесом, Ёлошное стало ему мало, жало под мышками, теснило в груди. Через несколько дней, сдав дела, не попрощавшись ни с кем, он уехал.

Прошло долгих шесть лет.

Пятнадцатилетний Вася улыбался приветливой Лизавете, строившей ему глазки. В это лето он пас общий скот, и девчонка не упускала случая увидеться с ним, когда пригоняла свою корову в стадо. Несмотря на то, что жил он в селе уже одиннадцать лет, парень мало походил на деревенского жителя: был он сухощав, тонконос и низок ростом. Характер имел соответствующий, был романтиком и мечтателем. Анна, которой в ту пору исполнился тридцать один год, разводила руками, когда приносил он с поля для неё букеты. Вместе с тринадцатилетней Настей он отучился в школе и, видимо, материнские гены взяли над ним верх — иначе чем можно было объяснить его любовь к книгам? Анна специально просила попутно ехавших в Курган привезти для него книг, которые он бережно хранил. В целом жизнь в Ёлошном мало как изменилась, разве что хозяйств стало поменьше, да и людей поубавилось, но всё равно по меркам того времени считалось оно большим, ведь проживало здесь 1195 человек.

Анна сошлась с Семёном. Поначалу благодарная за то, что он сделал для неё и детей, хотя не любила, но со временем поняла, какое сокровище жило с ней рядом много лет. Попривыкла и сама не заметила, как свет стал без него не мил. Речь к нему так и не вернулась. Может быть, и к лучшему, ведь поступки говорили за него лучше всяких слов. Детей с Семёном у Анны не случилось. Была ли виной тому тяжёлая жизнь, она не знала, но что не делается, то делается к лучшему, ведь он искренне любил Васю, Настю и Нюру, молча приучая их к крестьянскому труду, и также молча был для них опорой и стеной, настоящим отцом…

Выпрямившись и приложив руку ко лбу, чтобы солнце не мешало рассмотреть того, кто к ней приближался, Анна стояла в поле, держа в руках серп. Семён обтирал мокрую лошадь, Вася ему пособлял, но оба бросили работу, увидевподьезжавшую к ним бричку.

— Кого ещё чёрт несёт? — недоуменно спросил юный Василий, пытаясь узнать сидевшего в повозке человека. Тут же отвернулся, увидев председателя колхоза Душечкина Геннадия Ивановича.

— Здорово живёте, единоличники! — поприветствовал он работающих, выпрыгивая из брички.

Семён ответить ему не мог, а вот Анна не утерпела:

— Что ж вы, Геннадий Иванович, нас разными словами нехорошими называете, разве ж по-людски это?

— А как ещё вас назвать, если вы в колхоз не вступаете? Единоличники чистой воды!

— А что колхоз твой даст? Хлебом зимой накормит или, быть может, детей моих обует, оденет? — разошлась Анна, перевязывая сноп.

— И не только это даст, но и выучит, профессию даст! Ты бы, Анна, заканчивала дурить, неровен час и выслать могут. Слыхала? — собеседник понизил голос и подошел к ней поближе. — Разнарядка пришла: раскулачивать будем, недовольных расселим в границах района на худших землях за пределами колхоза. Как раз у болот место имеется.

— Так какие же мы кулаки? — удивилась Анна. — У нас и имущества никакого не имеется.

— Не кулачка, так подкулачница, — ответил ей председатель колхоза. — Единоличница — раз, повитуха — два, в колхоз не вступаешь — три! А там и четыре, и пять найдётся! Дитёв бы своих постыдилась, Анна, Василий у тебя — комсомолец, девки — пионерки, а вы с Семёном — отсталые элементы!

— Отсталые, говоришь? Быстро ты, Геннадий Иванович, забыл, как жену твою я при родах спасала, детишек лечила от грудницы да поноса, да и тебя на ноги подняла, когда ты домой с войны вернулся.

— Да помню я, Анна, все заслуги твои помню, но и ты меня пойми, ежели чего, я тебе не помощник, упекут сивку крутые горки, — сказал он, усаживаясь в бричку.

— Всяк правду ищет, да не всяк её творит, — сказала ему вслед Анна, поворачиваясь к Семёну.

Со стороны казалось, что они просто молчат, но между ними была такая тесная связь, что они без слов понимали друг друга.

— Что ж поделать, Сёмушка, придётся вступать в этот колхоз, будь он проклят со свету белого! Хорошо, что тятя не дожил до этого дня, не выдержала бы его душа того, что в Ёлошном сейчас происходит, — сказала Анна в сердцах.

Молчаливый Семён привычно прижал её к себе, покачивая в руках. Она слушала ровный стук его сердца и успокаивалась, понимая, что против лома нет приёма и махине, бешено вращающей лопастями так, что щепы вокруг летели. Придётся подчиниться. Понимала Анна: попади она в эти лопасти, перемелет, следов не останется от неё на земле, а ведь им ещё детей поднимать и в люди выводить.

Веками крестьяне жили своими единоличными хозяйствами, принимая опыт от отцов и дедов, теперь же приходилось учиться сызнова, постигая науку коллективной жизни.

Многие ёлошенцы, перед тем как вступить в колхоз,избавились от имущества, распродав ценные вещи и забив скотину. На тех же, что свели в общие сараи свою, без слёз нельзя было смотреть: каждый день навещали своих коровушек и лошадей, стараясь подсунуть им самое лучшее сено, зерно, погладить лишний раз рукою и устроить стойло поудобнее. Сильна была ещё в них единоличная жилка.

Громкий свист раздался возле небольшого, аккуратного домика, где жила Лизавета с родителями. Девка выглянула в окно и махнула рукой — иди, мол, — так залихватски свистевшему Василию.

— Опять с Васькой обжиматься поскакала? — заскрипел с печи недовольный дед. Несмотря на лето, он нещадно мёрз. — Шалопут, обманет, принесёшь ишшо в подоле!

— Он комсомолец, дедуля! — весело ответила ему девушка, прихорашиваясь перед небольшим зеркалом, висевшим на стене.

— Тьфу, нечистая сила! — продолжил ворчать старик. — Слова-то какие, язык сломаешь! А ты что молчишь? — обратился он к сыну, молча хлебавшему щи за деревянным столом. — Девка ить непотребно себя ведёт, сама к кавалеру бежит!

— Времена сейчас другие, отец! — устало ответил мужчина, глядя в окно, как Вася нарезает круги возле колодца.

— Мы, дедушка Афанасий, на комсомольское собрание идём, — объяснилась Лизавета. — Будем обсуждать решение пятнадцатого съезда партии, индустриализацию, дедуля, и коллективизацию.

— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнул Афанасий. — То ли ещё будет, — продолжил он, глядя вслед выпорхнувшей из избы внучке.

Старым людям было тяжельче всех. Новые порядки ломали их представление о мире, несли в себе угрозу и страх. Словно лёд на весенней реке, вздыбившийся, сильный, сносящий на своём пути мосты, так и новая власть ломала и вновь отстраивала, путём проб и ошибок прокладывала себе путь по чистой, освобождённой ото льда реке, избавляясь от тех, кто ставил на её пути препоны.

— Пошли скорее, — позвала Васю Лиза, — опоздаем!

Молодые люди заспешили к церкви, где временно расположился сельский клуб…

А в конторе, в бывшем каменном магазине, сидел за столом Геннадий Иванович, невидящими глазами глядя на цифру, написанную карандашом на обрывке газеты — столько ёлошенцев должно быть раскулачено до конца месяца. И где взять этих людей, он не знал.

В сенках зашлёпали босые ноги, двери конторы отворились, и в комнату заглянул младший сын Душечкина.

— Папка, айда домой, мамка паужнать зовёт! — выкрикнул он и побыстрее смылся, боясь, что отец заметит порванную в драке с другими братьями рубаху.

Геннадий Иванович встал, спрятал листок газеты в карман пиджака и, тяжело шагая, взбивая сапогами дорожную пыль, поспешил домой…

Раскулачивание в Ёлошном всегда проходило по одной схеме. Ранним утром, пока село нежится в последних часах сна, к дому кулака подходила подвода. Сонных домочадцев выводили, не дав толком одеться и собрать вещи, усаживали на поводу и увозили в Курган, отдавая имущество и дом раскулаченного вчерашним батракам. Так было и в это утро, только подъехала подвода не к дому богатого крестьянина, коих в Ёлошном давно не осталось, а к избе Малечкиных.

Жила в ней большая семья, детей в ней, как горошин в стручке — все красивые, ладные, трудолюбивые. Имелась в семье корова, да не одна, смогли уберечь и лошадей, пряча их на болотах и от белых, и от красных. Выжили они и в голод, перенесли тиф и прочно стояли на ногах, являясь опорой друг дружке.

Поначалу вывели младших Малечкиных. Испуганные детишки жались друг к другу, как воробышки на ветке в сильный мороз, таращили испуганные глазёнки и даже плакать боялись. Следом вывели детей постарше, те крепились и не подавали вида, но дрожащие руки их говорили сами за себя. Мать, тучная и большая, Агрипина Ивановна выла, хватаясь руками за ворота, когда её выволакивали со двора. Грузный Тихон Степанович молчал, лишь сжимал и разжимал натруженные, в мозолях кулаки, глядя на то, как изгаляется Петрушка, местный активист, радуясь их выселению.

— Вот и ваше время пришло! — злорадствовал он. — Хватит, попили нашей кровушки! Пора и честь знать!

— Окстись, Петя, мы ж всё сами, своими руками! — ответила ему Агриппина Ивановна, глядя заплаканными глазами на свой дом в последний раз.

— Что ж ты, Геннадий Иванович, за работяг принялся? — спросил у Душечкина хозяин дома. — А следующий кто будет, а? Не боишься на нашем месте оказаться?

Тот не ответил, отвернувшись от семьи, словно отгородившись, смотрел на солнце, всходившее над озером.

— Мне бы по нужде, — попросился старший из сыновей Малечкиных.

— Потерпишь, — отрезал было конвойный, но наткнулся на сердитый взгляд Душечкина.

— Иди, да побыстрее! — скомандовал он и добавил одному из сопровождающих: — Проводи.

Парень быстро сделал свои дела и попросил своего соглядая:

— Будь человеком, мать икону забыла, родительскую. Дай в дом зайти на минуточку, забрать хочу.

Конвоир оглянулся — командир беседовал с мужиками, —и согласно кивнул. Малечкин зашёл в дом, быстро вышел и сел в подводу, которая тут же тронулась в путь. Петрушка, радостно улыбаясь, смотрел им вслед, представляя, как заживёт в обжитом доме, но вздрогнул, услышав треск. Над крышей поднимался дым, и языки пламени захлестали из окон.

— Подавитесь, — тихо сказал Тихон Степановичпобелевшими губами.

Тихо всхлипывала рядом его супруга, жались друг к другу ребятишки. От большой семьи Малечкиных вскоре не останется и следа: все сгинут по пути к новому месту жительства, кто от болезни, кто от голода, а иные лишатся жизни чуть позже, на войне. Бездушный маховик продолжал своё дело, перемалывая людские судьбы, разлучая родных, очищая путь для новой власти…

Шестнадцатилетняя Нюрка рассмеялась, глядя на недоуменную морду кота, пытавшегося поймать воробья. Не тут-то было. Проворная птичка прыгала по плетню, нисколько не боясь ушастого охотника.

— Нюра, ты бы помогла брату воды в баню натаскать, хочу завтра постирать кое-что, да и Настёна из города приедет, наскучалась по пару в каменном идолище, — сказала ей мать, похромавшая в сторону дома.

С возрастом Анна раздалась, округлилась, но пережитые страдания оставили след на её теле. Ходила она с трудом, а рано появившаяся седина не портила её лицо, хотя, стесняясь, Анна прятала седину под платком.

— Хорошо, мама, — ответила Нюрка, подхватывая на руки кота, и шепнула ему в ухо: — Идём, нам поработать пора.

Кот, лишь сердито фыркнув, вырвался из рук её и скрылся в огороде.

— Лентяй! — крикнула коту вслед и поспешила к колодцу, где Вася, её названный брат, набирал воду в вёдра.

— Слыхал, что мамка сказала? Настя из Кургана едет! — обратилась она к брату.

— Да? — переспросил он, стараясь спрятать за невозмутимым лицом свою радость.

Двадцатилетняя Настя выросла в совершенную красавицу, возглавляла женскую огородную бригаду в колхозе и была направлена в город на курсы. Была она бойка, остра на язык и спуску никому не давала, хотя кавалеры вились возле неё, словно пчёлы на лугу. Будучи взрослыми, дети всё ещё жили при Анне и Семёне, правда, изба Повилики пришла в негодность и семья перебралась в отчий дом, сделав пристрой, где обитала вся женская половина.

— Хорошо, что Настя возвращается, а то Мишка Кропачев все уши мне прожужжал, выспрашивая, когда она приедет,— сказала Нюра, беря в руки вёдра.

— А ты бы поменьше языком болтала! Ещё комсомолка! — возмутился брат.

— А это здесь причём? — возмутилась девушка, сердито ставя вёдра на землю так, что вода из них выплеснулась. — Если бы ты не был таким телком, давно бы признался Насте, что любишь её. Все об этом знают, только ты, дурак, всё вокруг ней молча ходишь!

— И Настя знает? — упавшим голосом спросил Вася.

— Догадывается! — ответила сестра, вновь поднимая вёдра. — И вообще, нечего девкам голову дурить, вон Лиза высохла вся по тебе, а тебе всё трын-трава! Как слепой ходишь и не видишь вокруг себя ничего!

Она сдула с мокрого лба прилипшую прядку волос и понесла вёдра в баню.

Так часто бывает, ты любишь человека, а духу признаться в этом ему не хватает, или вот, скажем, тебя любят, а твоё сердце глухо, не стучит, не брякает от того, что любящийрядом. Всем была хороша Лизавета: красива, умна, работяща, а вот не прикажешь сердцу, не любил её Вася.

Он смотрел вслед сестре, вспоминая, как в первый раз увидел Настю. Мать тогда мешочницей уехала в Курган, пытаясь обменять ценные вещи на продукты, оставив его с Нюркой на Макара, председателя сельского совета. Голодно было в ту пору и холодно, да дрова берегли, подтапливая лишь каминку, и дети грели озябшие руки о её теплые бока. Нюрка постоянно хныкала, хотела есть, и он макал тряпку в сахарную воду, чтобы положить в рот девочке — на несколько минут она затихала, а после снова начинала плакать. Анна оставила ровно шесть кусочков ломкого сахара и несколько ломтей сырого, плохо пропечённого хлеба, рассчитывая на помощь Макара и дав Васе наказ тянуть до её приезда. Растущему организму мальчика есть хотелось постоянно, и, чтобы приглушить вечное чувство голода, он объедал побелку с печи и жевал кожаные голенища старых сапог, оставляя еду для сестры. Макар словно забыл про детей и за эти дни так и не появился в их доме. Выручила детей мать Лизаветы, послав дочь с небольшим кругом замороженного молока, невесть как попавшим в её руки. Слабая от голода девочка еле дошла до дома Повилики: мороженное молоко сводило её с ума своим видом, но она понимала, как необходимо оно сейчас Нюре.С этого момента и началась эта странная дружба между ними, переросшая с её стороны в любовь.

Анна вернулась ровно через шесть дней. ПринесённоеЛизой молоко помогло им продержаться, но, когда дверь в избу отворилась, слабый от голода мальчик не мог даже встать, поэтому не сразу рассмотрел прижимающуюся к Анне маленькую фигурку. Семён заносил в дом мешки и мешочки, Анна, поцеловав Васю, кинулась к дочери, а он с удивлением рассматривал удивительного оттенка глаза осматривающей дом гостьи. Они были ярко голубыми, словно летнее, бездонное небо под палящим солнцем, с огоньком внутри, который манил, завораживал, в них хотелось смотреть не отрываясь, словно проваливаясь в пучину неги и любви. Гостья была примерно одного с ним возраста и быстро освоилась в их доме, навсегда заняв место в его сердце.

— Что застыл, братишка? — вырвала его из воспоминаний Нюра. — Вода сама себя не натаскает, — напомнила о просьбе матери. Он послушно опустил журавль в колодец, набрал воду и помог после донести её до бани.

Внутри Василия всё ликовало и радовалось, ведь завтра домой возвращалась его любимая.

Настя тряслась в телеге, поднимающей пыль попросёлочной дороге. Сам председатель колхоза, Душечкин, отдал приказ встретить её у большака, чтобы доставить в Ёлошное. Вместе с ней возвращалась в село и Шурка, подружка с детства, верная спутница её забав и идей.

— Ну что, Шура, не боишься мамки-то? — подначила она подружку, встряхнув короткими чёрными волосами. От былой роскошной косы не осталось и следа, в городе, повинуясь новой моде, девушки остригли волосы.

Шура не ответила, лишь стыдливо поправила косынку на остриженных волосах. Всюду следовала она за Настей, повинуясь её указаниям и, когда подруга решила остричь свои волосы, последовала её примеру, жалея после свою девичью косу. Не хватало Шуре смелости подружки, её умения дерзко отвечать даже председателю колхоза, не бояться деревенских сплетен и людского осуждения.

— Не боись, подруженька, — утешила её Настя, в глубине души опасаясь реакции матери, которую очень любила.

Уже не первый раз сталкивалась она с твердолобостью Анны, пару раз ощутила на себе жёсткую материнскую руку. В прошлый раз за иконы, которые дочь самовольно сняла и убрала под лавку, бросив нечередникомпочерневшие от времени доски. Приладила на их место портрет Ленина, украсила красным бантом, сделанным из материнского платка, и, довольная, уселась за стол, уплетаяприготовленные матерью с утра шанежки. Анна, вернувшись с колхозного поля и увидев изукрашенный Настей красный угол, пала на скамью, прижав руки к сердцу.

— Это кто ж тебя надоумил, дочка? — спросила Анна, задыхаясь от гнева, голосом, в котором позвякивали льдинки, как в ведре, оставленном невзначай на морозе.

— Учительница наша, Екатерина Митрофановна, сказала, что Бога нет, а религия — это опиум для народа, — ответила девочка, запивая шаньгу молоком и не заметив туч, сгущающихся над её головой.

— Подойди-ка, донюшка, ко мне, — попросила её Анна, — шепну кой-чего на ушко.

Настя послушалась и, отложив недоеденную шаньгу, подошла к матери.

— Ах, ты, негораздка, свербигузка этакая, я тебе покажу«Бога нет»! — взорвалась Анна. — Уж ты у меня слезами умоешься горючими, белебеня ты ёлошенская! — ругалась она, охаживая Настю рукою по мягкому месту.

— Нету Бога, нету! — упрямо отвечала девочка, почти не чувствуя слабых ударов матери.

Иконы на место не вернули — времена уже были не те. Анна бережно завернула их в тряпицы, а одну, самую маленькую, с ладонь, всегда держала при себе, пряча её под подушку.

Чего ждать от матери сегодня, Настя не знала, но хорохорилась перед подружкой, пытаясь выглядеть храброй. По приезду заглянула она для начала в контору, потом забежала в клуб, школу, оттягивая время возвращения, но бесконечно по Ёлошному шляться не будешь, невелико село, и девушка, прихватив деревянный чемоданчик, поплелась огородами домой. С Анной разминуться не получилось: она, явно ожидая, встретила дочь прямо на крыльце.

— Явилась не запылилась, огуряла, всю деревню прошлаили ещё куда не заглянула? — сурово сказала Анна.

— Мам, забежала на чуток, девчонок повидать, и сразу домой, — заоправдывалась Настя, чувствуя себя неразумным дитём.

— Что голову косынкой прикрыла? Стыдно красотищу свою людям явить? — продолжила мать, в руках ее странным образом из ниоткуда появилась вица. — Подруженьку твою мать уже отходила крапивой, теперь твой черёд! — пригрозила она, спешно спускаясь с крыльца навстречу дочери.

Настя выпрямилась, гордо подняв голову и решив не сдаваться и не плакать, даже если будет больно, да и не пришлось — потому что Вася, выруливший из-за дома, подскочил к Анне и, вырвав из её рук вицу, сломал её пополам да каждый кусок ещё располовинил.

— Давайте, не слушайтесь мать! Ломайте вицы, да косы стригите, выросли уже, выше меня стали! — заплакала Анна. — Мать вам никто! А ты чего молчишь? — спросила она мужа, подошедшего следом за Васей.

Семён молча развёл руками, покрутив пальцем у виска, осуждая дочь, и погрозил кулаком в сторону Васи.

— А! — махнула Анна. — Живите как хотите, я вам больше не указ! — сказала она и, вытирая слёзы, ушла в баню, где они с Нюрой устроили постирушки.

Следом за ней устремился и Семён, а Вася влюблёнными глазами уставился на Настю, любуясь её красотой.

— Эх, — поморщилась она, не желавшая обидеть мать и испытывая непонятные чувства от того, что произошло; не замечая влюблённого взгляда Васи. — Пойду извиняться, — сказала она ему, спешно уходя в сторону бани.

— Детки маленькие — спать не дадут, детки велики — сам не уснёшь, — ворчала Анна, сердито шоркая портки мужа по стиральной доске.

Нюрка, видя её настроение, притихла в углу, выполаскивая свои вещи.

— Мама, — ворвалась в предбанник Настя, обогнав и потеснив Семёна, — не сердись, это же просто волосы, они снова вырастут.

— Девичья коса — на всё село краса, — ответила ей мать и продолжила: — А это что? Курам на смех! Да у отца волосы длиннее, чем у тебя! А люди что ж скажут? Мол, дурочку вырастила Анна, раз ей родители не указ!

— Люди так и так говорить станут, а у нас не царские времена, женщины теперь равны в правах! Я, может, на трактористку выучусь и лысой буду! — огрызнулась в ответ Настя, помогая сестре выкручивать бельё.

— Замуж тебе, дочка, надобно, — с укоризной сказала Анна, выпрямляясь над доской. — Дитя родить, дом свой завести, враз мысли эти из башки твоей дурной выметет. Мне-то что? Хоть горбатая, хоть лысая, заодно любить тебя буду, да кто ж тебя взамуж такую возьмёт?

— Да вон хоть Васька наш! Возьмёшь меня в жёны? — спросила она стоявшего рядом с отцом Василия.

— Возьму! — твёрдо ответил он, не глядя на мать.

— Ты ж братом ей приходишься, — растерянно заметила Анна, выпуская из рук доску. Та, грохоча, упала на деревянный пол предбанника.

— Названным братом, — ответил ей спокойно сын, подбрасывая на ладони камушек, подобранный им по дороге. — А значит, могу засылать сватов.

Охолонувшая после ссоры с матерью Настя с тоской рассматривала бревенчатую стену дома, где хозяйственный паук сплёл небольшую паутинку, собирая в неё мошек. Именно мошкой, запутавшейся в липкой паутине, она себя сейчас ощущала. Девушка вовсе не хотела замуж, тем более за Васю, которого любила, но как брата, не более. Нравились ей парни решительные, из тех, кто мог в охапку да в телегу, прочь от всех и не слушая никого. А Вася был мямлей — таких в Ёлошном называли беспелюхами, —прежде чем принять решение, он долго думал, а его размышления о жизни сводили её с ума. И вот, вроде, вырос он в селе и умеет многое, но нет в нём деревенской закваски, стержня: всё бекает да мекает. Девушка вздохнула. Эх, заварилась каша, вовек не расхлебать.

— Хорош вздыхать, — оборвала её размышления всё понимающая Анна. — Вижу, не люб тебе Вася, да и я тебя его женой не вижу, — сказала она, вымешивая опару в деревянной опарнице, — а всё твой поперёшный характер! Тут я тебе не помощница, сама заварила — тебе и хлебать! Васька в стайку пошёл, травы коровушке дать, шла бы и ты к нему, чем здесь вздыхать. Всё ж выросли вместе, в лоб не подаст!

Настя нехотя встала, страшась предстоящего разговора, но она была бы не она, если б не стало по её воле. Решительно тряхнула она своими короткими волосами и пошла искать брата…

Вася, счастливый от того, что стал внезапно женихом, напевая носил навильники свеженакошенной травы в стайку. Как только разрешили, семья сразу завела коровушку, поросят да пару овец на шерсть. Во дворе рылись в пыли куры, в небольших клетках хрумкали травой кролики, а в саду стояли ульи с пчёлами. И хотя живых денег в колхозе они не видели, работали за трудодни, оплачиваемые после уборки зерном, жизнь постепенно налаживалась и в клубе начали проводить танцы.

— Вася, — окликнула его Настя и встала в проеме двери, преграждая путь, — нам надо поговорить!

— Говори, коли не шутишь, — с улыбкой сказал он, оглаживая корову по бокам.

— Свадьбы не будет! — выпалила Настя и продолжила быстро, опасаясь, что он её перебьёт: — Ты пойми, я к тебе как к брату отношусь и люблю точно также, по-братски! Ну какая я тебе жена? Я вот волосы остригла, и, вообще, я на курсы записалась, трактористок, буду в масле приходить и керосином пахнуть, — жалобно сказала она, не зная, что ещё добавить такого, чтобы у собеседника исчезло желание брать её в жёны.

— Вот значит как. Рылом я не вышел, не подхожу тебе, да? — на обиженного Васю невозможно было смотреть без слёз. Она и не смотрела, пялила глаза на стену, лишь бы не видеть его выражение лица.

— Ну зачем ты так? — Настя не выдержала и подошла к нему поближе. — Ты очень хороший, просто у каждой пуговицы должна быть своя петелька, понимаешь? Большая пуговка в маленькую петельку не пройдёт, а маленькая из большой петельки выпадет. Обрати внимание на Лизу, она давно по тебе сохнет, вы с детства знакомы и точно подходите друг другу, — примирительно сказала она, беря его за руку.

— Без сопливых в бане скользко, без твоих советов обойдусь! — рубанул в ответ Вася, вырвав ладонь из её рук, и, отодвинув плечом Настю в сторону, вышел из хлева…

Анна нашла его в огороде, в меже, разделяющей участки земли. Вася лежал на спине, подложив руки под голову, смотрел в быстро темнеющее небо. Тонко звенели комары, кружась над ним, в селе брехали, переговариваясь, собаки, в стайке шумно жевала траву корова, вошкались, укладываясь спать, куры на насесте.

— Ты бы поел, сынок, — тихо сказала она, присаживаясь рядом.

— Уеду я из Ёлошного, мама! — ответил ей Вася и сел, резко поднявшись с земли. — В город подамся или на стройку какую, что мне здесь делать теперь?

— Как скажешь, сына, — не споря с ним, сказала Анна, вспоминая, когда он впервые назвал её мамой.

В то утро он гнал, как обычно, стадо в пастушню. Коров было немного, их только-только собрали всех вместе — тогда в Ёлошном организовали колхоз, а хозяйки по извечной своей привычке провожали своих кормилиц на выпас. Зацепившись языками на краю села, женщины и не заметили, как единственный в стаде бык, принадлежавший когда-то Малечкиным, разозлившись, кинулся на Васю. Тот, растерявшись, замер на месте. Оглянувшиеся на тревожный рёв быка, деревенские болтушки ахнули от ужаса, и лишь Анна, сорвав с головы платок, хромая, бросилась животному наперерез. А дальше — мгновенно бросила платок на морду быка, схватила мальчика за руку и потащила за собой к изгороди из жердей, отделявшей пастбище для телят.

Им повезло: истоптав платок ногами, бык успокоился и отправился к коровам, а испуганный Вася, прижимаясь к ней, прошептал «мама». Многое они пережили вместе после, от того сейчас стало было ей больно за названного сына, словно железная рука прихватила сердце и сжала его изо всех сил.

— От проблем своих, Васенька, не убежишь, их не закроешь наглухо в коробке, сыночка, как бы ни хотел, и в кипятке они не растворяются, да и пробкой в бутылке не заткнёшь, куда ты, туда и они следом. Любовь, если она настоящая, со временем только окрепнет, а напускную смоет, словно пену с волны. Подумай, сыночка, хорошо подумай. Одна ошибка другую родить может, человек задним умом силён, когда вертать взад уже ничего нельзя.

— А знаешь, ты права! Стану я бегать, словно девка! А я знаешь что? Я на Лизке женюсь! А что? Всё при ней! А любовь? Да нету никакой любви! Вот так! Никаких сватов! Мы сами в сельсовете поженимся, а жить при вас станем. Ничего, пристрой сделаем, как говорится — в тесноте да не в обиде! Пущай Настька локти кусает, я Лизке лучшим в округе мужем буду! — разгоряченный своими словами Вася вскочил, приминая ногами нежную картофельную ботву, и резво зашагал меж рядков, вороша рукою волосы на голове.

Оглушенная его словами Анна осталась сидеть на земле, где и нашла её Нюра, обеспокоенная долгим отсутствием матери.

— Мам, ты чего? Плачешь, что ли? Из-за Настьки? Да плюнь ты на неё, вот уж, вечная заноза в заднице, что-нибудь да удумает, — заторощилась она, как старая бабка.

— Если бы только в ней одной было дело, — грустно сказала Анна. — Дай руку, ноги не держат совсем. Ухайдокают меня милые детки, сойду раньше времени в могилу.

Она поднялась с помощью дочери с земли, постояла чуток, привыкая и сказала:

— Идём уж, темно скоро станет. Отца покормили или голодом держите?

— Неможется ему, отказался от ужны, прилег, — пояснила дочь, идя следом за матерью.

— Ах ты ж твоя воля! Сколь раз говорила ему, не пей студёной воды из колодца, — Анна мгновенно подсобралась, забыв и про Васю, и про Настю, поспешила в дом, чтобы осмотреть Семёна.

Как много разговоров ведётся при закрытых дверях в иных избах, не переслушать. Судят разное, то погоду ругают, то по власти и новым распоряжениям проходятся. И, казалось бы, все свои кругом, а, гляди ж, и у стен уши бывают. Анне особо и переговорить не с кем было, Нюрка мала, а старшие друг с другом и с ней особо не разговаривали, а после того, как Вася сошёлся с Лизой, сыграв комсомольскую свадьбу, и вовсе разъехались по разным домам. Настя жила при МТС, снимала комнатёнку у старухи одной. Её нелепое предложение о свадьбе, произнесённое со злости на мать, развалило, казалось бы, крепкую семью. Анна сильно переживала, тут бы с Семёном переговорить, порядить, как жить дальше, но после болезни был он нем как рыба, вот и приходилось ей всё в себе носить. И вовсе не ожидала она, что раздастся стук в окно в тот тёмный осенний вечер, когда Нюрка на вечёрки к соседям умотала, а Семён, весь в поту, мучился с кашлем, промочив ноги, пока вытаскивал телеги с зерном из грязи.

Отворив дверь, в дом вошли люди в форме, суровые, неулыбчивые.

«Не по мою ли душу?» — вдруг подумалось ей, но она ошиблась, пришли за Семёном.

Главный тряс бумажками, что-то говорил про пятьдесят восьмую статью, двое, подняв Семёна и заломив ему руки назад, вели к двери, а она, словно остолбенелая, застыла, не веря в происходящее.

— Да как же так? Болеет он, кашель у него, — беспомощно лепетала она, хватаясь руками за полы его кожаной куртки.

— Ничего, там вылечат, — равнодушно отвечал ей служивый, убирая от себя руки Анны и спеша за товарищами.

— Носочки, носки возьмите! — отчаянно выкрикнула она им вслед и завыла громко, по-бабьи, словно на похоронах.

Не помня себя, спустилась с крыльца, прижимая к груди серые носки, прихваченные с печи, бросилась к подводе, оскальзываясь в грязи. Солдаты не дали ей подойти, обнять на прощание мужа, Семён что-то мычал и пытался показать связанными руками.

— Лучше не лезь, мать! — предупредил её молоденький солдатик, по виду чуть старше Нюрки. — Худо будет, вместе с ним поедешь, — продолжил он, обнимая её руками и не пуская к подводе.

— Носочки, носочки возьмите, касатик, родненький, ноги у него больные, в тепле должны быть, — безумно шептала она, в последний раз глядя на Семёна.

Один из сопровождающих сжалился и сунул носки в карман. Анна обмякла, словно с солдатами ушли её силы, осела прямо в грязь. К ней рванула Нюрка, прибежавшая на шум, и упала перед ней на колени, пытаясь поднять с земли.

Плотной шеренгой, с лампами и свечами в руках, стояли у забора соседи, тихий ропот прокатился среди них.

— Да что это делается, люди! — истерично взвизгнула какая-то баба. — Да человек в жизни слова худого не сказал, немой он, так за что же его забирают?!

— А ну цыц! — крикнул старший, рукой показывая солдатам, чтобы садились в подводу. — С ним рядом захотела? Будете знать, как на портрете товарища Сталина рога пририсовывать! Трогай, — приказал он молоденькому солдатику, и подвода медленно, увязая колесами в грязи, покатила по тихой, ёлошенской улице.

Страшные времена пришли в край, когда брат на брата доносил, мать на сына, а дочь на отца. Задача у власти тогда была одна — обезвредить многочисленную агентуру иностранных разведок, и под цель эту попали многие. Поначалу по людям других национальностей прошлись: актёры Курганского драмтеатра, учителя, врачи, рабочие не избежали этой участи, ибо были они греками, финнами, итальянцами и французами, то есть, по мнению власти, врагами народа. Над причинами ареста других особо не мудрствовали, брали даже за необдуманные высказывания, брошенные в пылу ссоры. Иногда причины для ареста были просто нелепыми. Так директор одной из школ дал ученикам задание собрать частушки у населения. За то и поплатился, ибо счёл суд их контрреволюционными, а там по накатанной — ждала его одна дорога в шахты или рудники в лучшем случае, а в худшем — расстрел. Вот и Семён попал по навету неизвестному, мол, пририсовал на портрете Сталина рога и худое слово приписал, кто ж разбираться будет с тем, что из всех слов он только крестик и умел ставить.

Нюрка подняла безвольную мать с земли — соседи помогли, не испугались, — завела в дом и, вымыв ей лицо, руки и ноги, уложила в кровать. Анна лежала, словно восковая, белая-белая, не шевелясь и не двигаясь, глядя открытыми глазами в потолок.

Настя узнала о случившимся лишь утром, когда пришла на работу. Поначалу не придала значения косым взглядам и перешёптываниям за своей спиной — мало ли что людям в голову взбредет, — пока Шурка не рассказала подробности.

— Мамка твоя, как отца увезли, упала так и не встает больше, словно помирать собралась, — сказала она, теребя кончик платка на голове. — Моя забегала утромпопроведать, так твоя не шелохнулась даже.

Настя, услышав эти слова, хотела тут же бежать домой, да бригадир притормозил, вызвал на беседу к Душечкину, а там уж весь цвет колхозный собрался: и парторг, и бригадиры, и заведующие фермами. Геннадий Иванович, хозяин кабинета, нервно ходил из угла в угол, заложив руки за спину, думал. С одной стороны, Настя комсомолка, активистка, передовик, вот стахановское движение между полеводческими бригадами организовала; с другой стороны, родственница «врага народа». Вот и решай, председатель, чего делать с этим, а то ведь как бы чего не вышло. Неровен час, сам следом за Семёном отправишься.

Настя не зашла, ворвалась в кабинет, сильно стукнув входной дверью о стену. Влетела и замерла, увидев знакомые лица, рассевшиеся вдоль стен на стульях, как воробьи на ветке.

— Куда разбежалась? — проворчал хозяин кабинета, кляня себя за малодушие. — Садись давай вот сюда, разговор к тебе есть, не шутейный. А вы в коридоре обождите! — скомандовал он Шурке и девчонкам из бригады, прибежавшим в контору следом за подругой. — Значит дело тут такое! — сказал он, вставая за свой стол и раскачиваясь с носка на пятку, — такое непростое. Скворцов Семён вчера арестован по статье и увезён в Курган, стало быть, является он врагом народа, чуждым элементом для нашей советской власти, а это, — он сделал паузу и обвел присутствующих своим взглядом, — стало быть, и семья его и дети к оным тоже относятся.

— Сын за отца не в ответе! Сам товарищ Сталин об этом сказал, и в газете «Правда» об этом написано было! — не утерпела Настя, перебив говорящего.

— Да и не родные они ему, — включился в разговор бригадир Насти. — Анна в грехе жила, не расписана, Нюрка от Яшки рождена, Настя и Вася подоброши, не кровные дети.

— Ты мне демагогию брось здесь разводить, — поднялся парторг. — Мы тут выяснять, кто родной, а кто нет, не обязаны! Жили одной семьёй? Жили! Отвечать все должны!

— Как отвечать? — растерялся Геннадий Иванович. — Всех под арест, что-ли?

— Ну почему сразу под арест? Хотя, дойдем и до него. Для начала исключить из комсомола, младшую с позором гнать из пионеров!

— Да как же так! — возмутился Душечкин. — Настя —гордость наша! Она вон на доске почёта сколь месяцев колыхается, никто ни догнать, ни перегнать не может!

— А раз гордость да в колхозе остаться хочет, да комсомолкой, — уточнил парторг, — пусть откажется от отца! Публично!

И поднял кверху свой толстый палец. Десятки любопытных глаз уставились на Настю. Она вспыхнула, как маков цвет, и вдруг выбросила вперёд руку со сложенной фигой, показав её всем в кабинете. Возмущённый шепоток волной пронёсся по ряду.

— На-ко, выкусите! — отчаянно выкрикнула она и выбежала из кабинета.

— Ну что, товарищи, я думаю, вопрос решён? — спокойно спросил парторг, оглядывая присутствующих. — Что там у нас дальше на повестке? — обратился он к Душечкину.

— На повестке, на повестке, — забормотал он, силясь вспомнить, ошарашенный реакцией Насти, — на повестке падёж скота, заведующие фермами доложат, а я сейчас вернусь, приспичило, — ответил он парторгу, выходя из кабинета.

Настю он догнал у дома, схватил за руку, задыхаясь и пытаясь остановить.

— Ну и горазда ты, девка, бегать, думал, лёгкие выплюну, пока тебя догоню. Постой чуток, отдышусь и скажу кой-чего.

— Если вы опять о том же, то даже не начинайте, — отвернулась от него комсомолка, но остановилась, давая ему время вернуть дыхание.

Семёна она любила горячо и преданно, совершенно не помня родного отца, который остался в её памяти смутным образом. Зато она совершенно точно помнила, как везли её Анна и Семён из Кургана, как он последний снял с себя тулуп, чтобы укутать её и согреть, а сам, укрывшись сверху дерюжкой, гнал и гнал сани, не замечая ветра и мороза. А ещё помнилось ей, как молча сидел он возле неё, больной, и давал отвар из трав при начинающемся кашле, сотрясающем худенькое тело. Много чего хорошего вспомнить она могла, оттого и не собиралась отрекаться от него даже ради спасения собственной жизни.

— Ты, егоза, погоди, не руби с плеча, — начал свой разговор Геннадий Иванович. — У отца твоего старший брат имеется, Макаром зовут, слышала про него?

— Ну слыхала, — неохотно ответила она, не понимая, к чему он клонит.

— Макар высоко поднялся, в начальстве он сейчас, в Кургане. Вам бы с матерью к нему съездить, может, и подсобит чем, — посоветовал Душечкин.

— Лошадь дадите? До города не ближний путь, — тут же спросила его Настя.

— Не дам, сама понимаешь, глаза да глазоньки за мной, но подскажу, кто свозит, помогу, ежели что. Мать-то как? — спросил он, оглядываясь, не видит ли кто их вместе?

— Не была ещё, — ответила Настя.

— Ну беги тогда, я бригадирам шепну, чтоб не отмечали там вас сегодня, прогулы не ставили, а как решитесь, ты ко мне домой прибегай потемну, адресочек извозчика дам да расскажу, где Макара искать. А пока бывай, Настенька, побёг я обратно!

— Спасибо, Геннадий Иванович! — искренне сказала ему Настя, впервые за утро улыбнувшись.

— Без добрых дел нет доброго имени, ну, бывайте, — ответил ей Душечкин и поспешил, не оглядываясь, в контору.
продолжение

Аннушка. Часть 8

2026-07-24T15:37:41.668Z

Город требовал всё больше еды, и поборы с крестьян Ёлошного усилились. Для решения проблемы голода они должны были сдавать картофель, овощи, мясо, яйца, табак, домашнюю птицу; в ход шла шерсть, лён, овчина, кожи, сено. Никого не интересовало, есть ли у человека такая возможность, сдавать продукты должны были все.

Анны выбивалась из сил, все запасы зерна были сданы, картошки оставалось с ведро, они подъели даже семенную. Спасала крапива и лебеда, взошедшая по весне. Из неё варили подобие супчика, изредка забеливая его молоком или яйцом. Анна исхудала, отдавая последнее детям, а ещё её мучали кошмары, в которых приходил покойный Яков. Она просыпалась в холодном поту и до утра лежала не в силах сомкнуть глаз. Её спасал Семён, взявший на себя часть забот о хозяйстве. Молча он брался за самую тяжелую работу, рыбачил, обеспечивая их рыбой, охотился и собирал на болотах яйца диких птиц. Так и жили, вернее, выживали, спасаясь знаниями Анны — с помощью трав она спасала от голодной смерти детей, которых в Ёлошном становилось всё меньше…

Однажды, когда они с Семёном пытались вспахать огород, впрягаясь вместо лошади, а старенькая тётка Агафья, которую Анна приютила после смерти сына, грела косточки на весеннем солнышке, по улице пропылила бричка и остановилась возле дома. Поскрипывая кожаными сапогами и поправляя выцветшую гимнастёрку под ремнем, во двор зашёл Макар.

Анна смотрела, как, загребая новенькими сапогами свежевспаханную землю, он идёт им навстречу.

— Здравствуйте, родные мои, — сказал гость, обнимая подбежавшего брата и глядя Анне прямо в глаза. — Вот и довелось встретиться, — похлопал он Семёна по спине.

— Где ж вас носило столько времени, Макар Силантьевич? — спросила она, снимая с головы серый от пыли платок и вытирая чистой стороной своё мокрое лицо.

— То тут, то там, — уклонился он от ответа и добавил: —Зови в дом, хозяйка, не то всех галок в округе переполошим. А ты, братка, почему молчишь? Али не рад?

— Не ответит он, не может. Как переболел, так речи лишился, — ответила за него Анна.

Подозвала Васю, который помогал им, и взяла на руки Нюрку, сидевшую на траве.

— Проходите в дом, — она сделала приглашающий жест свободной рукой, чуть наклонившись под тяжестью дочери.

Семён забрал у неё ребёнка и зашагал вперёд, за ним вприпрыжку побежал Вася, а Анна с Макаром остались наедине.

— Ну как жилось-можилось тебе, голуба моя? — спросил её Макар, оглядываясь, ушёл ли брат.

— Твоими молитвами! — дерзко ответила Анна, не понимая, откуда у неё вдруг выросла, расправила крылья и запустила острые когти обида на него. Так бывает, когда долго чего-то ждёшь, думаешь и представляешь встречу, но всё проходит не так, как мечталось. Макар был чисто выбрит, лицо гладкое, словно прошедший год не оставил на нём никакого знака. Гимнастёрка опрятная, сапоги начищены, а за воротами стоит бричка, запряжённая справным жеребцом.

Всё это она успела рассмотреть, пока гость говорил:

— Прислан коммунистической партией в Ёлошное руководить сельским советом, будем восстанавливать село, откроем школу, лечебницу, так что я к вам надолго.

— Что ж в своё село не вернулся? — спросила Анна, делая шаг в сторону дома.

— Здесь сейчас мой дом, примешь? — он схватил её за руку, стараясь удержать.

— Отчего ж не принять, отцовский дом пуст, можете заселяться с Семёном. Бабы хоть языки успокоят, а то ведь я, почитай, цельный год с чужим мужиком да под одной крышей живу, нехорошо это.

— Нет, ты не поняла, — попытался объяснить Макар, но хозяйка и слушать не стала.

— Где ж вы пропадали, Макар Силантьевич, когда брат ваш от болезни загибался да не знал, выживет ли? — с горечью сказала она и, вырвав ладонь, заспешила в дом, от волнения ещё больше припадая на короткую ногу.

Что было сказать гостю? Как оправдаться? Тогда, после болот, он быстро отыскал остатки своего отряда, поведал, где нашёл последний приют их командир; что сталось с остальными, рассказали ему товарищи. А дальше, как по рельсам поезд (видел он как-то это чудище чугунное в Кургане), понеслась его жизнь. Отправили на учёбу в город, там же приняли в партию, отметив ум и недюжие организаторские способности. Сплав крестьянской, мужицкой хитрости и опыта позволили ему закрепиться и начать шагать вверх по партийной лестнице. Думал ли он когда-то, что так высоко, как он считал, подымется? Нет, конечно, но и уступать нагретое место он не хотел, верил безоговорочно в светлое будущее и равенство, без сомнений отрёкся от веры в угоду новым веяниям. Невелико Ёлошное, но для подъёма подойдёт и оно, ведь, начав с малого, можно приблизить тот час, когда взлетишь высоко и, поднявшись ввысь, будешь парить над всеми, недосягаемый для других.

Принеся воды для жеребца и поставив ведро на землю, он потрепал его по морде и зашёл в дом вслед за Анной.

Лето 1921 года ворвалось в Ёлошное горячими суховеями, пересохшими озёрами и растрескавшейся от жары землёю. Анна с тоской посмотрела в высокое выцветшее небо без единого облачка, перевела взгляд на жёлтые кусты картошки, засыхающей на глазах. Вася, таская воду с озера вёдрами, все руки вытянул от тяжести, но это было каплей в море, не способной спасти их будущий урожай. На полях картина рисовалась ещё страшнее: зерновые не заложили колос, а это означало только одно — неурожай. Нет зерна — нет муки, нет травы — нет скота, которого зимой кормить будет нечем. Чёрный от солнца Макар всё писал письма и посылал их с нарочным, пытаясь чего-то добиться, но сверху ничем не могли помочь. С Анной они почти не виделись: затянули его местные проблемы, к болезням, обрушившимся на местных жителей, добавился голод. Она же с утра уходила в лес, пытаясь во влажных местах найти нужные растения, обдирала кору, копала коренья, чтобы выдержать с детьми зиму. Васенька был её первым помощником, нянькался с Нюркой, сопровождал в лес, вёл учёт больных. Мальчик вырос на глазах, вытянулся, стал похож на настоящего деревенского мальчишку. Родителей его по обоюдному согласию не вспоминали, но Анна видела однажды, как завздрагивали худенькие плечи Васятки, когда под руку ему попалась маленькая ложечка, привезённая Анной из его родительского дома. Только Семён смог тогда успокоить ребенка — лишённый возможности говорить, он тонко чувствовал детскую душу и понимал ее без слов. Сам он, уйдя жить с братом, Анну с детьми не бросил и продолжал помогать по хозяйству, успевая работать в созданной в Ёлошном сельскохозяйственной коммуне. Она объединила бывших батраков и бедняков, которые засеяли общими усилиями часть полей.

Подокучив вялые картофельные кусты, Анна замерла, ожидая привычный колокольный звон из храма, и поёжилась несмотря на жару, вспомнив, что он закрыт и службы в нём больше не ведутся. Многое менялось вокруг, ломались старые устои, нарождались новые правила, пытающиеся искоренить веру в Бога, создавались добровольные общественные организации, такие как «Союз безбожников», главной задачей которой было преодоление религиозности населения. Макар собрал ёлошенцев как-то в бывшем храме, из Кургана приехал лектор, рассказывающий о том, что повитухи в сёлах — это невежество людей и суеверия, а роды должен принимать врач. Девки помоложе шушукались и хихикали, глядя в сторону Анны, бабы постарше сурово поджимали губы, про себя кляня выступающего. Аннушка сидела, выпрямив спину, и улыбалась его словам. Знал бы этот лектор в замызганном пиджачке и пенсне на курносом носу, скольких детей она приняла, выпестовала, дала жизнь — в ножки бы поклонился ей. Лектор перешёл к теме религии, всё бубнил и бубнил, произнося непонятные слова: «необходимо освобождение от религиозного дурмана», «поповские праздники — сплошное пьянство», «в гроб религии вобьётся новый прочный гвоздь», а она сбоку смотрела на Макара, сидевшего на первой скамье, замечая, как ещё больше сбелели его виски и глубокие морщины избороздили лицо. Бабы сказывали: не спит он совсем, и днём и ночью в конторе обретается да в район мотается туда-сюда. Наконец-то лектор закончил, и радостные ёлошенцы поспешили прочь, боясь попасть на ещё одну лекцию. Аннушка не спешила — нога не позволяла. Несмотря на надвигающиеся сумерки прохлада так и не пришла. Жаркое, липкое марево поднималось от раскалённой земли и озёр вокруг села, над ухом тонко звенели комары, облипая лицо. Обмахиваясь веточкой, сорванной по пути, она шла по узкой тропинке, идущей от церкви к центру села, когда её догнал Макар. Шагая рядомпрямо по траве, первым начал разговор:

— Так и будешь от меня бегать, словно я прокажённый? Ты, вроде как, обиду на меня какую-то держишь? Так поделись со мной, не держи в себе! — он перегнал её и перегородил собой тропинку. Анна, не отвечая, обогнула его и также неспешно пошла дальше. Вспомнилась ей внезапно недавняя зима, Яков, погибший Гриша, страх, который она испытала за детей.

Макар снова догнал и пошагал, поднимая сапогами пыль с сухой травы.

— Вы рассказывали по приезду, Макар Силантьевич, что зимой в Кургане были, что ж не приехали в Ёлошное, не навестили нас или привет не прислали, жив, мол, здоров?

— Не мог я, Аннушка, с антисоветчиками боролся, вредителей выявлял, а ещё шпионы, враги народа, саботажники, социально-опасные элементы, единоличники, кулаки, подкулачники, буржуазные прихвостни, пораженцы, контрреволюционеры — вот сколько их, против нашей власти выступивших, не до приветов мне было, голубка моя.

— Так и будете с ними дальше бороться? — спросила она, останавливаясь.

— А как же? — удивился он. — Да полной победы коммунизма.

— А меня, Макар, ты к кому отнесёшь? К врагам народа или саботажницей назовёшь? Повитуха я. А этот ваш лектор назвал меня пережитком прошлого. Со мной тоже бороться будешь до победного?

— Ну зачем ты так? Какая из тебя саботажница?

— А такая, что старшую сестру мою вместе с мужем и детьми мал-мала меньше на подводы посадили да в неизвестность увезли. Не знаю, свидимся ли ещё раз? А ты рядом со мной ходишь, как по тонкой ниточке, не думая, что опасно это. А ну как и меня за повитушество моё куда отправят?

— А я в обиду тебя не дам! До верхов дойду, ежели чего!

— Песчинки мы, что против ветра выстоять не в состоянии, сдует и не заметит, так что держитесь от меня подальше, Макар Силантьевич, не по пути нам боле, — ответила ему Анна, а он так и не понял, что она имела ввиду: тропинку, что закончилась и вывела их на сельскую улицу, или их жизнь?

Зауралье всегда считалось зоной рискового земледелия — то долгая весна, то летняя засуха, то осенние дожди, — так что ёлошенцы, привычные к нехватке продуктов, всегда имели запас на эти случаи и худо-бедно выживали. Но, потеряв в ходе продразвёрстки последнее зерно, затянули пояса. Крыльцо ёлошенского сельского совета каждый день обступали бабы, старики, дети, требуя у Макара хлеба, а онв сопровождении помощников мотался по округе, пытаясь собрать очередной наряд на сто пудов зерна для голодающего центра.

К этому времени в селе был забит практически весь скот, у людей не осталось ни мяса, ни молока.

Аннушка держала одну белую козочку, прятала всё лето в лесу, но и ей пришлось попуститься. Со страхом ждала она зиму, понимая, что без картофеля, свёклы, моркови, капусты, репы, редьки, тыквы, урожая которых она так и не дождалась этим летом, выжить будет непросто. К зиме стало ещё хуже, по теплу хоть спасала трава: Анна делала похлёбки из крапивы, сныти, борщевика и щавеля, варила из молодых растений щи, а из их семян кашу; пекла хлеб, добавляя в муку лебеду, молотые семена, жёлуди, серёжки орешника, головки клевера. Выпечка получалась зелёной и весьма отдалённо напоминала хлеб, но с началом зимызапасы заготовленных трав уже не спасали — закончилась мука.

Долго думая и сомневаясь, Анна приняла решение продать драгоценности, которые ей вручила при расставании Лукерья Демьяновна. Со слезами она выпросила у Макара лошадь и, попросив Семёна её сопровождать, отправилась в Курган. В городе их называли мешочниками — тех, кто, сложив в мешки вещи понаряднее и побогаче, привёз или принёс их в город, чтобы обменять на продукты. Первым, кто отправился в город, повезло, и многие вернулись домой с несколькими десятками пудов муки и картофеля, но те, кто поехал чуть позже, возвращались ни с чем — обменять вещи на продукты стало невозможно.

Курган был забит людьми. По улицам бродили жители мёртвых деревень в надежде найти здесь помощь. Матери бросали своих детей на улицах города, не в силах прокормить их и не в состоянии наблюдать, как любимое дитя умирает от голода. Сердце Анны замирало от ужаса, когда видела она серые, худые скелетики, сидевшие прямо на снегу. Вшивая одежда, тряпочки и обмоточки, больше похожие на лохмотья, и синие палочки: руки, ноги. Аннушка физически ощущала их боль, которая, казалось, насквозь прожгла её сердце. Она уткнулась лицом в спину Семёна, сидевшего впереди, лишь бы не видеть всего этого ужаса. Остановиться решили у знакомых, Прасковьи и Акима, проживающих в подвале дома бывшего генерала. Некогда толстая Парашка была не похожа сама на себя — только кожа да кости. Схоронив мужа, работала Прасковья на местной фабрике, получая вместо денег небольшой паёк. Тем и жила. Гостям обрадовалась и подсказала, где можно обменять вещи на продукты. Не теряя времени, Семён с Анной отправились по указанному адресу.

«У горькой беды нет сладкой еды» говорят в народе, но для иных и народная беда — способ наживы. Были в городе люди, имеющие продуктовый запас, к таким относился и Савелий Птичкин, небольшого роста мужик, с большим брюхом и красным лицом, был он хамоватым и наглым. Он обменивал на продукты только ценные вещи, взвинтив на них цены до небес, и не боялся ни черта, ни Бога, имея поддержку среди городского партийного руководства. Гостей он встретил сурово, в подвале собственного дома, в котором жил со своей семьёй. Увидев блестевшие при свете свечи драгоценности, задрожал, вытирая рукою враз повлажневший лоб.

— Узнаю вот это колье, — сказал он, показывая на него пальцем, — матушка Лукерья Демьяновна Дозморова в нём хаживала. Откуда у вас всё это?

— Не твоего ума дело! — сурово отрезала Анна, впервые подумавшая о том, как они с Семёном будут добираться до дома и не устроит ли Птичкин за ним погони, чтобы остаться при своих продуктах и их драгоценностях. Время-то лихое, сейчас брат брату враг.

— Говори, сколько дашь за побрякушки, и не вздумай юлить, я грамоте обучена и считать умею!

— А чего ты, баба, раскомандовалась здеся, или мужик твой голоса совсем не имеет? — возмутился торгаш, лихорадочно соображая, как объегорить деревенскую дуру. Дверь в подвал, где они беседовали, распахнулась, и вошла худенькая, даже хрупкая девочка лет шести, неся в руках пару поленьев. Шатаясь под их тяжестью, она проковыляла к небольшой печи и, не удержав их, уронила. Поленья загрохотали, а Птичкин размахнулся и влепил девчушке хлесткую пощёчину.

— Смотри, куда прёшь, дура косорукая! Чуть ногу мне не зашибла!

Девчушка качнулась от удара, но на ногах устояла: видимо, не первый раз прилетало.

— Отправлю обратно на улицу! — пригрозил ей Птичкин. — Будешь знать, как голой жопой на снегу сидеть, — и засмеялся противным смехом, тряся своим большим животом.

Девочка, опустив голову, пошла прочь, но, проходя мимоАнны, не удержала детского любопытства и посмотрела на неё красивущими, яркими, голубыми, под цвет летнего неба, глазами.

— А всё супруга моя, Авдотья Степановна, — ворчал хозяин, рассматривая драгоценности. — Подбирает кого не попадя на улице да в дом тащит. А разве ж всех прокормишь? Тут бы самому ноги не протянуть, — сокрушался он.

Была такая особенность у его жены — играться в благотворительность, принимать в дом сироток да использовать их труд нещадно, строя из себя благодетельницу. Такого ребёнка держали впроголодь, одевали в старьё, не лечили, если болел, а когда помирал — вытирали фальшивые слёзы кружевными платочками, тут же подыскивая другого.

— Ну что ж, — сказал хозяин, — готов предложить вам, — он сделал паузу, — мешок муки.

— Да ты что, ирод, с дуба рухнул? — всколыхнулась Анна, вступая с ним в торг.

После долгих споров, когда каждый из спорящих хотел для себя выгоды, к вечеру Птичкин выдал продукты, которые Анна и Семён уложили в сани, прикрыв сверху сеном, и начали было движение, как от стены дома отделилась тень, и под копыта лошади бросилась давешняя девочка.

— Тётенька, — закричала она, — заберите меня отсюда! Христом Богом прошу, мамка моя от голода померла, прямо на улице, и я здесь сгину! Я вам верою и правдою служить буду! Я всё, всё умею делать, — частила она, хватаясь за упряжь.

Семён, натянув вожжи, остановил жеребца. Анна выпрыгнула из саней, подбежала к девочке, прижала к себе.

— Дитятко ты моё, — прошептала она, сбрасывая с плеч тёплую шаль и закутывая ребёнка. — Семён, помоги! — попросила она, видя, что малышка от слабости не может сделать и шага.

Семён подхватил невесомое тело, бережно опустил в сании прикрыл кошмой от ледяного ветра; Анна села рядом и обняла ребёнка руками, стараясь согреть.

Путь предстоял немалый, опасный, истощённая девочка могла и не доехать, но при первой же остановке в полупустой деревне (жители подались в город в поисках еды) у старухи, доживающий свой век в старой избе, заварила она, чтобы поддержать силы ребёнка, травы, взятые с собой по привычке. Уезжая, сыпанула из мешка щедрой рукой мучицы, чтобы хозяйка хотя бы напоследок вспомнила запах еды. Больше ничем не могла помочь Анна — дома два голодных рта, да третий вот, на подходе.

Сто верст отделяло город от Ёлошного, длинный, тяжелый путь.

Когда показался вдали крест сельского храма, установленный ещё её отцом, разрыдалась Анна от усталости и переживаний, уткнувшись носом в спину Семёна, который, словно каменный, всю дорогу служил ей опорой. Плакала Анна, и вместе с тем росла в ней надежда, что зиму эту они переживут.

Так и случилось: экономя, добавляя в привезённую муку жёлуди, костяную муку, кору, траву, листья, почки, корни, мякину, жмых, пекла Аннушка хлеб, который в лучшие годы и собакам кормить было страшно. Благодарила Бога, что не пришлось ладить лепёшки из «съедобной глины» с травой, как другим односельчанам. Остывая, такие лепёшки становились каменными, и есть их можно было только горячими. Не пришлось ей печь и хлеб с примесью навоза или навозный целиком — спасли привезённые продукты.

С ужасом она смотрела на односельчан: от безысходности люди ложились в своих избах на лавки и ждали смерти. Когда она осматривала больных, видела, с каким безразличием относились они к своему здоровью. Многим из них казалось, что легче умереть от тифа или другой болезни, чем от голода. С ещё большим ужасом слушала Анна новости, попадавшие в Ёлошное со следовавшими по Сибирскому тракту военными, сопровождающими осужденных. Рассказывали они, что в Поволжье, в одной из деревень, в отсутствии матери старшие братья, одному из которых было пятнадцать лет, зарезали и зажарили своего годовалого братишку. В другой деревне мать застали на месте преступления — она варила в котле свою пятилетнюю дочь.

л После этих новостей ей становилось плохо, она задыхалась, не понимая, за что людям выпала такая напасть, жалея всем сердцем всех: и матерей, и детей. Подобранная в Кургане девочка оказалась смышлёной, отзывалась на имя Настя и стала помощницей наравне с Васей. Целую зиму Анна лечила найдёнку, выводя вшей и справляясь с её ночными кошмарами, пытаясь лаской и заботой отогреть девочку. Лишь к весне она увидела подобие улыбки на лице ребёнка, и только к лету ушли её кошмары.
продолжение следует

Аннушка. Часть 7

2026-07-23T05:26:40.822Z

Пришла зима, суровая, голодная, а о Макаре никаких известий не поступало. Семён, потихоньку начал выходить на крыльцо и по мере своих возможностей помогать Анне. Тихо и незаметно ушёл Егор Васильевич, не переживший простуду, подхваченную на болотах; Люба перебралась к дочери — в большом доме без хозяина стало ей тяжело и тоскливо. Окна заколотили, скотину, ту, что удалось сохранить, перегнали в дом Повилики. Жили мирно, помогая друг другу и с тревогой наблюдая за тем, что творилось в Ёлошном. Крестьянская душа ныла, видя, как реквизированное большевиками зерно, которое негде было хранить, быстро бушерело и подводами вывозилось за село в ямы на выброс.

— Это что, — докладывал Гришка, заскочивший в гости после того, как вернулся из Кургана. — В городе с едой плохо совсем, спекулянты и мешочники цены взвинтили, не подступишься!

— Ну а мою просьбу ты выполнил? — тихо спросила его Анна, оглядываясь, нет ли поблизости Васи. Мальчишка в другой комнате увлечённо рассматривал свистульку, подаренную гостем, а после и вовсе начал высвистывать мелодию, выплясывая перед Нюркой, которая весело смеялась, глядя на его странные движения. Люба, сидевшая рядом с ней, хлопала в ладоши, а Семён отбивал на коленке ритм деревянными ложками.

— Весело тут у вас, — усмехнулся гость и, наклонившись к Анне, тихо сказал: — В доме нет никого, поговаривают, что арестованы Дозморовы за пособничество чехам, а где содержатся, никто не знает. Может, и нет уже в живых никого. А ты помалкивай, мало ли что — не ровен час,узнает кто, мало не покажется.

— Бедное дитя. Он же засыпает с игрушкой тряпичной, взятой из дома, во сне маму зовёт. Теперь уже не спрашивает, когда домой вернётся, но по глазам вижу, скучает очень.

— Так-то оно так, но сколько детей красногвардейцев, расстрелянных белыми, не увидят своих отцов?

— Разве ж дитя может отвечать за своих родителей?

— Ты, Анна, разговоры эти прекращай! Сама знаешь, я комсомолец, мне твои речи поперёк сердца! Да и у стен бывают уши! Пойду я. Зайду на днях, попроведаю, как тут у вас: всё ж не один день на болотах вместе баланду хлебали.

Гость нахлобучил на голову лохматую ушанку, сшитую из шкуры волка, и вышел из дома…

Зима полноправной хозяйкой заняла Ёлошное, завалила дороги снегом, укрыла сгоревшие дома от людских глаз белой пеленой, вдарила морозами да вьюгами, сменяющими друг друга. Прикрыв нос варежкой, Анна с Васей спешила домой с общего сельского собрания, проводимого в церкви. Смеркалось, снежная позёмка змеёй крутилась по дороге, создавая барханы из снега. Васе было всё нипочем: весело скача с ножки на ножку, он шёл впереди, что-то напевая. У закрывшегося каменного магазина в центре села расположились сани, стояла толпа людей, одетых кое–как: были там и женщины, и даже дети. Уже не в первый раз видела Анна подобное — перевозила новая власть через село их по Сибирскому тракту врагов своих в Казахстан. Опустив голову, чтобы не видеть эту картину, она попыталась ускорить шаг, но плохо сросшаяся кость на ноге подвела: Анна споткнулась и чуть не упала. Едва удержалась, вскрикнув от боли. Крик заставил людей в толпе, до которых было метров сто, оглянуться, и она вдруг увидела знакомое до боли лицо Лукерьи Демьяновны. Мгновение, и женщины узнали друг друга. Васятка, убежавший вперёд, вернулся к ней и спросил весело:

— Аннушка, ты идёшь или нет? Кушать очень хочется!

Анна посмотрела на мать мальчика. Столько муки, горя было в её глазах, ведь она увидела своего сына. Первым порывом Лукерьи было желание броситься к нему, чтобы прижаться, почувствовать родной запах, расцеловать любимые щёчки, но она сдержалась, зная, что поступок этот может повредить сыну. Слёзы бежали по её впалым щекам. Она никак не могла насмотреться на него, стараясь запомнить каждую чёрточку любимого лица.

— Как же ты вырос, сынок, — шептали её губы, — как похож ты на своего отца!

Мужа своего она не видела с момента ареста, знала лишь, что по приговору суда был он расстрелян и похоронен в общей могиле, безымянной и неизвестной.

— Васенька, ты не жди меня, беги домой да скажи бабушке, чтобы самовар вздула, замерзла я шибко, — сказала Анна, присаживаясь перед ребёнком на корточки и поправляя на нём шапку. — А я следом, тихонько пойду, — продолжила она, разворачивая Васятку в сторону от Лукерьи Демьяновны.

— Хорошо, Аннушка, поспешай, а то бабуля нас заждалась уже! — ответил ей мальчик и не оглядываясь поскакал в сторону дома, так и не заметив мать.

Анна выпрямилась и, дождавшись, когда маленькая фигурка скроется в сумерках, решительно пошла к осуждённым.

— А ну стой! — крикнул ей хриплым, простуженным голосом солдат, охранявший людей. — Стой, кому говорю! Стрелять буду!

Прицелился в неё из винтовки.

— Да подожди ты стрелять, — раздался голос Гришки, оказавшегося здесь же, он обсуждал что-то с начальником караула. — Местная это, лекарка, травами лечит, может, и твоё горло вылечит.

Анна молча подошла к осуждённым и, встав напротив Лукерьи Демьяновны, начала снимать с себя тулуп, валенки, тёплый платок с головы.

— Тю, да она у тебя оглашённая, — сказал солдат, показывая на неё пальцем.

Анна также молча подала тулуп и валенки Лукерье Демьяновне, дрожавшей от холода в тонкой осенней одежде и туфлях.

— Спасибо, — одними губами сказала женщина, и обе они знали, что речь идет не об одежде.

— Нет, ты и впрямь дура набитая, — ругался Гришка, сбрасывая себя тулуп и накидывая ей на плечи.

Затем, глядя как перебирает она ногами в шерстяных носках по ледяной дороге, приказал:

— Живо домой, пока не простыла.

Прогулка не прошла для Анны даром, её ослабленное долгим нахождением на болотах и переломом ноги тело не смогло сопротивляться, и девушка свалилась в горячке. Следом за ней, как косточки домино, повалились домочадцы, в здоровых остались только дети, которых Гришка вовремя отвёл к своей матери. Сам он метался между тремя взрослыми, обтирая тела и насильно поя с ложечки каждого из них. Слабая от болезни Анна успела рассказать, чем лечить их, и он старался изо всех сил, падая с ног от усталости. К сожалению Люба пережить болезнь не смогла, возраст и лишения последних лет сделали своё дело. С помощью соседей Григорий изладил гроб, вырыл яму на местном кладбище, покойницу тайно отпел священник, и укутанная в сто шуб Анна, которую он привёз на кладбище на санках, потому что силы оставили её, смогла попрощаться с матерью согласно обрядам Ёлошенского.

Да уж пройдёт-то зима лютая,

Да и стают снеги белые,

Придёт весна красная…

Слушая, как причитают над могилой соседки, пыталась она выдавить из себя слезу, но не сумела, словно враз вытекли из неё все жизненные соки.

— Какую ношу ты мне ещё приготовил, Господь? — думала Анна, стылая, словно ледяной столб. — По мне ли она? Устала я, Господи, тяжёл мой крест. Неужто больше не быть весне в моей жизни?

Тишина была ей ответом. Лишь красный от глины холмик земли да кособокий крест внимали Аннушке, не обещая облегчения.

Январь 1920 выдался холодным, продовольствия в городах не хватало, в отдельных местностях начался голод.

— Люди кошек съели и собак, — рассказывал Ане Гриша, перехвативший где-то кругляш замороженного молока для Нюры и Васи. — Голубей выловили, голенища сапог выварили, ёлошенцы бушерелое зерно, что с осени ссыпали в ямы, вывезли, откопали и едят, а центр всё требует: «Дай! Дай! Дай!»

Разозлившись от собственных слов, шмякнул он кулаком по столу, жалобно зазвенела чашка из тонкого фарфора, смотревшаяся в избе, как крестьянка на балу.

— Тише, Гриша, услышит кто, — предостерегла его Анна, убирая чашечку, купленную когда-то отцом на ярмарке для Любы. Непрактичен был подарок, нарошнешный, а мать его любила и берегла. — За молоко спасибо. Детишкам оно сейчас ой как нужно!

— Что дети? Вон они у тебя какие справные, о себе подумай, ведь краше в гроб кладут! — сказал он, беря её за руку. — День и ночь о тебе думаю, болото наше вспоминаюи то, как босиком ты по снегу шла, отдав одежду свою той бабе.

— Пустое это, Гриша, — Анна отняла руку и посмотрела в окно; там на белом снегу строил снежную крепость Вася и крутилась рядом с ним кудлатая собачонка — громко лаялаи гонялась за любопытными сороками, облюбовавшими забор.

— Нам бы выжить да детей сохранить. До любви ли?

— Сёмка-то долго здесь ошиваться будет? — зло спросил обиженный гость. — Здоровый лоб, а за бабьей юбкой спрятался!

— Макара он ждёт, с ним и уйдут. Да и слаб он после недавней болезни, ведро воды от колодца по полдня несёт, слово разумное сказать не может, сам же знаешь, отнялся у парня язык.

— Так и скажи, что люб он тебе, оттого и меня сторонишься!

— Да мало ли девок здоровых вокруг, Гриша! Любой улыбнись, за тобой пойдёт, а у меня дитё и муж имеется, забыл?

Рассерженный, Гришка и дослушивать не стал. Схватил шапку свою лохматую с лавки и хлобыснул дверью так, что коромысло в сенках упало, покатились тут же стоявшие вёдра.

— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнула Анна. — Спаси и сохрани, — шепнула вслед ему, глядя из окна, как сердито вышагивает он по снегу, пиная застывшие говяши большими серыми валенками. Знала бы она, что видит его в последний раз, догнала и обняла бы, но людям не дано предугадать, что ждёт нас впереди…

Через несколько дней в округе Ёлошного появилась банда, грабившая крестьян из разных сёл. Состояла она из недовольных советской властью крестьян, в основном кулаков и середняков, запасы зерна которых основательно вычистила власть по директиве сверху.

Бабы на вечёрках болтали, что разъезжает банда на подводах, с флагами и надписями на белых простынях:«Долой коммунистов, да здравствует Учредительное Собрание!». В сёлах заарестовывают большевиков и расстреливают на месте. В Ёлошном спешно создали отряд из комсомольцев и коммунистов, вошли сюда и неравнодушные люди для того, чтобы дать бандитам отпор, но просчитались. К февралю численность банд выросла и у маленького ёлошенского отряда не было шанса им противостоять...

Вечерело. Анна хлопала половики, Васятка на подмоге — сыпал на них снег и сметал веником, когда мимо них проехал шумный конный поезд, состоявший из десятка саней и подвод. Играла гармонь, смеялись сопровождавшие обоз бабы.

— Ей, колченогонькая, — крикнул какой-то мужик Анне, успокаивая рукой гарцевавшую под ним лошадь и заглядывая за хлипкий забор. — Прыгай к нам, замуж возьму!

— Если жена позволит! — громко выкрикнула из саней какая-то бабёнка. Рассмеялась, остальные подхватили, и кавалькада промчалась прочь.

— Аннушка, я сбегаю, посмотрю, кто это? — предложил Васятка, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.

— А ну быстро в дом! — скомандовала она, хватаясь рукой за сердце. Показалось ей, что мелькнуло в поезде знакомое лицо мужа, сидевшего на подводе.

— Возьмёшь Нюрку и пересидите в бане, домой не ходите, пока не позову, — наказывала она Васе, закутывая дочь. — Если что страшное увидишь, неси её в лес, — продолжила она, укрывая платком шею мальчика и засовывая в карман тулупчика хлеб и сало, завернутые в тряпицу.

— По сугробам? — удивился Васятка.

— По сугробам, милый, по сугробам! Бежите что есть сил и не оглядывайтесь, а как стихнет всё — возвертайтесь назад.

— А как я узнаю, что надо бежать?

— Узнаешь, мой хороший, как огонь над домом увидишь, значит, бежать надо!

Анна торопливо собрала узел, увязав тёплые вещи и взяв на руки Нюрку.

— А дядя Семён?

— А ему придётся сразу в лес уйти, вот сейчас от колодца придёт и отправлю, — ответила Аннушка, провожая детей и слушая, как сухие выстрелы вспарывают морозный воздух за её спиной. Где-то в центре Ёлошного шёл бой…

В бане, стоявшей в конце огорода было стыло и студёно. Анна зажгла свечу, застелила полок овчинкой.

— Как стемнеет, чуток подтопим — в ночи дыма не видать будет, а пока потерпите, мои милые. Смотри, чтобы Нюра не разокуталась, и ты варежки не снимай, — Анна поцеловала детей, уверенная, что Яков непременно заявится в дом.

Вернувшегося Семёна задами вывела на узкую тропинку, натоптанную людьми и ведущую в соседнее село.

— Лошади здесь не пройдут, — сказала она ему, — а ты пешком, потихоньку дойдёшь. Схоронишься у моей сестры, держи платок, покажешь, она и поймёт, что от меня — сам-то и слова сказать не сможешь. Там переждёшь, пока гости село не покинут. Сдаётся мне, что надолго они здесь не задержатся. Дай Бог, свидимся ещё, — Анна перекрестила его и, не оглядываясь, поспешила прочь.

Могла ли она уйти с детьми тоже? Нет. Ходила она худо, быстро уставала, присаживаясь, а тут хоть небольшой шанс для детей, но есть. Баня не самое надёжное место, но замёрзнуть в пути вместе с детьми ещё страшнее…

Через час вновь раздались в Ёлошном выстрелы, а через два в дом ввалился Яков. Был он тощ, лыс и зол, и пахло от него кровью.

— Я смотрю, жива-здорова ты, Анна Егоровна. Хотя что ведьме сделается?

— Вашими молитвами, Яков Лексеич, — спокойно ответила ему Анна, стараясь не показывать того, как страшно ей стало.

— Чем угощать будешь, хозяюшка?

— Нет вам места в моём доме, Яков Лексееич, стало быть, и угощать не придётся.

— Отчего же, али рожей не вышел? Али кого ещё нашла? При живом-то муже? — не снимая с ног валенок, он прошёлся по дому, осматриваясь и как будто принюхиваясь. Затем бросил тулуп на скамью возле входной двери, взяв в руку котомку, сел у стола: достал хлеб, сало, сахар кусками, колечко кровяной колбасы с чесноком, от которой по дому сразу пошёл съестной дух, бутылку с самогоном.

— А нас не надо угощать, мы сами себя угостить можем, — сказал он, кромсая колбасу, нарезая сало и хлеб и плеская в кружку самогон.

Анна, продолжала стоять, прижавшись спиной к печи.

— Чё встала, садись, отужинай со мной, — сказал Яков, поднося кружку ко рту.

— Сытая я, — ответила Анна.

— Знаем, какие вы в Ёлошном сытые: зерно государству сдали и последний, — он выругался матерно, — доедаете. Ешь, тебе говорят!

— Не могу, — смело ответила Анна. — Ты кровью пахнешь и смертью.

— Немудрено, — ответил Яков, пережевывая хлеб и сало крепкими зубами. — Скольких большевичков сейчас почикали, человек шесть на окраине бросили, остальные ускользнули, но ничего — утром догоним. Там и наши есть, ёлошные. Колька Дятлов, к примеру. Вот никогда мне он не нравился, гниль человечишка. Степан Мочалкин, Гришка Соловцов, — продолжил гость, не замечая того, как сбелела от его слов хозяйка.

Хоть и хвалился, и красовался перед Анной Яков, в душе он трусил, сомневаясь, ту ли дорогу выбрал. Тогда, после болот, плутал он меж деревень несколько дней, пока не вышел на своих, красногвардейцев. Встретили его неласково, более того, учинили допрос, видя в нём вражеского лазутчика. Как ни клялся он в том, что с новой властью давно, не поверили и приговорили к расстрелу. Отряд красной армии, на который он наткнулся, стоял в большом селе, штаб находился при церкви, здесь же в сарае держали пленных.

Якову повезло: ночью завязался бой, отряд из села спешно отступил, а его освободили белые, и поутру он уже числился в их отряде как «несправедливо пострадавший» от большевиков. Чуть позже, когда белых разбили, укрылся он на одном из хуторов вместе с сыном хозяев, с которым сдружился в отряде. Там же познакомился с хозяйской дочерью, одинокой вдовой — горячей, смазливой бабёнкой— да и притих на время.

Хозяев хутора пока не трогали, только выгребли подчистую зерно да время от времени требовали сдачи мяса, яиц, муки. А вот обозлённый на новую власть хозяин создал банду, промышлявшую грабежами, сколотив её из таких же недовольных крестьян. Ушлый Яков чувствовал, что осталось им гарствовать недолго, и уже присматривал возможные пути отхода. Ёлошное было последним из сёл, после которого он хотел, прихватив награбленное, скрыться в городе, где остались ещё знакомые из прошлой жизни, чтобы вновь подвязаться в партийных рядах советской власти…

— Ну рассказывай, как жила? Как мужа ждала? — сказал он Анне, сытно отрыгиваясь и смотря на неё цепкими, внимательными глазами.

— Да разве ты муж? Так, болонь поросячья, — дерзко ответила она, сжимая под фартуком кулаки.

— Вон оно что, — привстал со стула Яков, но тут же плюхнулся обратно — допитая бутылка самогона тянула его назад.

— Осоловел я что-то в тепле, — удивленно сказал он. — Сгоноши-ка мне чайку покрепче да кинь туда ягод, травки добавь, чтобы уд мой молодцом был. Любить тебя стану, — и громко икнул. — Чтоб тебя! Икота, икота, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого, а со всякого, и с Федота, и с Якова уходи ты, икота, к себе на болота, поклонись ты тине, в глубокой трясине, — забормотал он.

Волна ненависти накрыла Анну с головой, её руки сами собой потянулись к тёмной банке, из которой, когда она отвернула крышку, словно дыхнуло смертью. Хранились в баночке особо опасные травы, щепотка их могла вмиг отправить человека в мир иной.

Спокойно, словно не она это делала, Анна кинула щепоть в кружку, залила кипятком, ожидая, когда замороженная клюква даст аромат, перебив вкус приближающейся смерти,и твёрдой рукой плюхнула кружку перед гостем.

Яков вдохнул поднимавшийся над чаем аромат и закатил глаза от удовольствия. Затем мелкими глотками, не спеша, выпил. Посидел пару минут, пытаясь понять, что происходит внутри него, и вдруг враз догадался, запересекал ногами, завыпучивал глаза, успел даже вскочить, выкрикнуть: «Отравить решила, ведьма!» и рухнул бесформенным кулем к её ногам.

— Господи, грех-то какой, — подумала Анна, глядя как корчится тело у её ног.

Слёзы залили её лицо, она вытирала их фартуком и было ей так больно, как никогда раньше. Боль выкручивала руки, перехватывала дыхание, огненными спицами вонзалась в мозг. Та же Аннушка, что принимала роды, давая жизнь слабым, недоношенным младенцам, только что жизнь забрала.

— Убийца! Я — убийца, — шептала она. — Прости меня, Господи, взяла грех на душу.

Хлопнула дверь в сенках. Анна вздрогнула, со страхом глядя на вход, и облегченно выдохнула, увидев Семёна.

— Ты не ушёл? Остался? Где ж ты был всё это время, — спросила, глядя на его обмётанные изморозью брови и ресницы.

Семён попытался жестами показать, но не удалось, и он, махнув рукой, уставился на мёртвого Якова.

— Семён, помоги. Его надо одеть и вывезти в село, иначе его хватятся и начнут искать. Нужно действовать быстро. Дети в бане, замёрзли уже небось.

Скинув шубёнки, Семён перевернул труп на спину и спешно натянул на него валенки и тулуп. Огляделся и жестами попросил у Анны бутылку, стоявшую на столе. Вылил остатки самогона на Якова и сунул бутылку в карман тулупа.

Анна в это время собрала остатки еды, безжалостно отправляя в котомку заманчиво пахнущие продукты.

— Ничего от тебя не надо, Яков Лексееч, — прошептала она.

Вдвоём они вынесли его на улицу и уложили на сани, на которых Анна возила дрова. Привязали тело верёвкой.

— Вывези его за ограду и жди, я за детьми, — сказала она, спеша в баню. Вася и Нюра, укрывшись сверху тряпьём, спали на полке. Мальчик прижимал к себе кроху, согревая девочку своим телом.

— Василёчек, просыпайся, идём домой, — потрясла его за плечо Аннушка.

— Беляки ушли? — спросил сонный Васютка.

— Пока нет, но и здесь оставаться нельзя, замерзнёте напрочь.

В доме она разокутала дочь, чтобы убедиться в её целости; осмотрела Васю.

— Аннушка, я есть хочу, — прохныкал он.

— Сейчас, милый, — отозвалась она. — Возьми и Нюрочку покорми, укачай после, а мне ненадолго нужно уйти. Я быстро, — добавила Аннушка, надевая валенки и выходя из дома…

Мороз давил, не давал дышать, в Ёлошном затихло, лишь поскрипывал снег под полозьями. От снега и луны было светло, почти как днём.

Никто не встретился им на пути, и Анна с Семёном благополучно добрались до церкви, оставив возле неё тело Якова.

— Он говорил, что сегодня много ребят погибло, они их на краю села оставили, за домом Осокиных. Там Гриша, я не могу его там оставить, — сказала Анна. — У него только мама, она старенькая совсем, у Кольки Дятлова жена брюхатая, детей мал мала меньше. Давай их заберём, а? Беляки и сжечь могут поутру, кто знает, что у них на уме?

Семён согласно кивнул, и они отправились к дому Осокиных.

Безжалостная луна равнодушно освещала страшную кучу, сваленные трупы в её свете белели исподним. Крестясь и шепча молитвы, живые отделяли друг от друга мёртвых, укладывая в ряд, чтобы потом развести по домам.

Мало кто спал в эту ночь: подходя к избам, Анна стучала в окна, передавала тела родителям, жёнам, братьям. Гришу Анна привезла домой. Согревшись, занесли в избу. Уложив на скамью, обмыли. Будучи повитухой, Анна не имела права прикасаться к покойному — таковы были правила. Всё делал Семён. Бандиты жестоко избили Гришу, перебив пальцы рук и сломав нос.

— Как же тебе досталось, сердешный, — слёзы так и лились из её глаз, а причеты, что она напевала, могли разорвать сердце даже самому чёрствому человеку.

Переночевавшая в селе банда умелась из Ёлошного к вечеру. Поначалу рыскали по домам, разыскивая пропавшие трупы, спрятанные родственниками в сараях и в снегу; после пронеслись в поисках зерна и продуктов, минуя дом Анны; хотели было ещё задержаться, но ворвавшийся в село отряд Красной армии спутал все их планы, и они бежали, побросав своих раненых и убитых. Трупы погибших бандитов, в том числе и Якова, собрали и похоронили в одной, безымянной яме. А вот погибшие красноармейцы были захоронены со всеми почестями прямо возле церкви. Стоя на краю могилы, Анна не сдерживала слёз, жалея рано ушедшего из жизни Гришу.

продолжение следует…

Аннушка. Часть 6

2026-07-22T04:47:18.615Z

Прошло два дня. Отряд так и продолжал столоваться в Ёлошном. Белогвардейцы хоть и были недалеко, но тоже не спешили, расквартировавшись в соседнем селе: отмывались в банях, выводили вшей, стригли заросшие головы, попутно выявляя среди местных жителей сочувствующих советской власти и устраивая их публичные порки в центре села.

Макар, не теряя времени и наскучавшись по крестьянской работе, подправил крыльцо и забор, переложил на свой лад поленницу дров. Семён был слаб, но в сознании, конфузился, когда Анна меняла ему повязки, и смотрел на девушку детскими, беззащитными глазами. От этого взгляда щемило сердце. О его быстром восстановлении и речи не шло, скорее всего, ему пришлось бы остаться в Ёлошном, и Макар размышлял, как бы ловчее это сделать, чтобы не напрягать особо хозяйку дома присутствием брата. Как будто услышав его мысли, Анна вышла на крыльцо и, оглядев работу, сказала:

— Премного благодарствую вам, Макар Силантьевич, уж как я боялась за ступеньку эту — а ну как обвалится под ногой? А сейчас любо-дорого посмотреть, как новая!

— Да чего уж там, — ответил он, испытывая почему-то неловкость от её похвальбы. — Обычное дело, всякому мужику доступно.

— Всякая работа мастера хвалит, а я к вам за советом. Сдаётся мне, что недолго вам в Ёлошном быть. Что ж с Семёном будет? Ему дороги не перенести. А ну как белые придут? Сколь раз уже власть в селе менялась, разве ж утаишь от них, что постоялец у меня живёт?

— Не знаю, Анна Егоровна, как и быть мне, вот думу думаю, да всё выхода не вижу.

— На болотах сейчас наши ёлошевцы живут, шалаши у них построены, плохонькие, но от ветра и дождя укроют на первое время, а там, глядишь, и переменится всё.

— А что комсомольцы, есть в селе? — спросил Макар.

— А как не быть-то? Всех понемногу имеется, — ответила Анна, спускаясь с крыльца и подходя к гостю. — Гришка Соловцов, Матвей Притыкин в селе обретаются, только слышала я, с вами они уйти хотят, нельзя им здесь оставаться.

— Так и тебе опасно, Аннушка, ты же нам помогла, выходит, советской власти пособница.

— Нету надо мной власти, один Бог надо мною властен, но правда ваша, Макар Силантьевич — из-за злобы людской могу пострадать. За себя не боюсь, за родителей и детей тревожно.

— Значит, надо на болота перебраться. Сейчас найду комсомольцев, покумекаем что и как, а ты подсобирывайся, голуба, потихоньку. Дай срок, мы нечисть эту всю изгоним, вот тогда и вернётесь в Ёлошное.

За полдня Макару удалось не без помощи комсомольцев соорудить на дальнем болоте большой шалаш из берёзовых жердей, укрыв его сверху осокой. Он сколотил какие-никакие нары, чтобы перевезти сюда со всякими предосторожностями брата, Анну с ребятишками и её родителей. Они решили остановиться отдельно от ёлошенцев, чтобы никто не смог указать на место их укрытия.

— Оставляю, дед, на тебя детей малых и женщин. Перекантуетесь здесь денёк-другой, а там, глядишь, и основная часть нашей армии подтянется.

— Не тебе, Федосья, обирать чужие колосья, а я могутный ещё, — ответил ему Егор Васильевич, потрясая сухоньким кулачком. — Сунется кто, покажу где раки зимуют.

Макар улыбнулся невесело, глядя на седого, слабого старика.

— Ну ты силён, дед! — сказал он уважительно и отвёл Анну в сторону.

— Лишний раз в село не ходите, — предупредил он её. — Тут в лесочке неподалёку ручей есть — значит, с водой будете. С кострами поосторожней, зазря не жгите и больших не распаляйте, хоть и далеко отсюда Ёлошное и лес между вами и селом, но дым заметить могут. Картохи вам хватит, на печёнках проживёте, козы при вас, значит, молоко тоже будет. Солнце вчера ясное село, значит, погода побалует теплом, а там, глядишь, и мы вернёмся.

— Берегите себя, Макар Силантьевич, — тихо сказала Анна и добавила: — Возвращайтесь, мы вас ждать будем.

— Эх, голуба моя, привязан я теперь к Ёлошному на веки вечные и, как есть, вернуться обязан, — ответил он, разворачиваясь и уходя к телеге, оставленной на степной дорожке.

Анна смотрела, как шёл он, сбивая жухлую траву, впечатывая ноги в сапогах в земельную степь, и молча крестила вслед, шепча про себя молитву…

Три дня на болотном стане было спокойно. Козы паслись, Васятка носился по болотным кочкам с маленькой собачонкой, прихваченной из дома, женщины готовили еду и отвары для Семёна, Егор Васильевич, вспомнив былое, ставил силки на зайцев. Что происходило в Ёлошном, им было неведомо, и от этого становилось на сердце ещё беспокойнее. К вечеру третьего дня к весело пылающему костру вышел вдруг из темноты человек. Залилась лаем кудлатая собачонка, сорвались с места испуганные козы, Анна и Люба вскочили на ноги, обняв друг друга.

— Чего всполошились, как куры на насесте? — сказал Яков, вступая из темноты в круг света. — Чай не проходимец какой-то, законный супруг явился.

На руках у Якова спал ребёнок, завёрнутый в обрывок ткани, за спиной болталась винтовка.

— Как ты здесь? — удивился Егор Васильевич, выглядывая из шалаша.

— Хреновый из тебя служака, дед, проспал всё на свете! — гость присел на чурбачок у костра.

— Возьми девку да обиходь, — приказал он Анне. — С утра не жрамшая, криком кричит.

Аннушка мигом протянула руки и приняла спящего ребёнка — маленькую, худенькую до такой степени, девочку, что веса в ней было, как у собачки, крутившейся под ногами.

— Дай её мне, доня, — попросила Люба и унесла малышку в шалаш.

— Хорошо устроились, Макар расстарался? — спросил Яков, закуривая самокрутку. — Сам бы не нашёл, хоть и местный, чудом набрёл. Удачное место выбрали. Кто не знает, никогда не найдёт.

Он замолчал, глядя на огонь костра.

Белые ворвались в Ёлошное внезапно, ночью, когда все спали. Утром отряд должен был уйти, но решение задержаться в полупустом селе стало роковым для их командира. Несколько винтовок красногвардейцев против сотни — смех да и только. Кого на месте порешили, кого в исподнем из домов вывели и в сарае закрыли, чтобы утром повесить, а Яков участи этой избежал. Не спалось ему в эту ночь, ибо возвращался он домой от одной вдовушки, принимающей у себя одиноких да и женатых мужчин. Успел в дом родительский вбежать, да винтовку свою схватить, а тут маманя на плечах повисла — ребёнка, мол, забери, изведут девку, лиходеи. Грея руки у костра, вспоминал, как из Ёлошного выбирался, как смотрел на догорающий родительский дом и дома односельчан; как скитался по болотам, наблюдая, как белые на следующий день нашли схорон ёлошенский на болотах и забрали скот, избивая прикладами воющих баб; как пытался успокоить плачущую дочь, от крика которой болела голова и звенело в ушах.

— С Макаром что? — тихо спросила Анна, понимая по выражению лица Якова: произошло что-то страшное.

— Не знаю, — хриплым голосом ответил он. — Видел только, как людей в сарай вели — тот, что у Петункиных стоял — а что там дальше было, мне неведомо.

Анна встала с чурочки и отошла в сторону от костра, чтобы увидеть небо. Яркие звёзды сияли далёким, холодным светом, и лишь одна поблёскивала, как золотой камушек, словно подмигивала ей.

— Жив Макар, — поняла она, испытав облегчение. Перекрестившись, вернулась к костру.

Взрослые в эту ночь не спали: прислушивались к ночным звукам, ёжились от ночной прохлады, встревоженные вестями, что принёс им гость. Да и днём оглядывались по сторонам, опасаясь, что и их найти смогут. Слаб человек — спасая собственную жизнь, запросто чужую продать может. Ближе к вечеру Васятка, дежуривший возле леса, запыхавшись от быстрого бега, примчал на стан.

— Аннушка, там пыль над дорогой, скачет кто-то! — выкрикнул он, подбегая.

Анна отреагировала мгновенно.

— Мама, тятя, берите Нюрку и Васятку, бежите в лес поскорее! — скомандовала она, вглядываясь в степь.

— А ты как же? — с тревогой спросила её мать.

— Не медли, поспешай! Я с Семёном останусь, меня не тронут. А, может, нас и не заметят! — добавила она, глядя как три фигуры исчезают в лесу.

— А ты что встал? Бери дочь и беги! — крикнула она растерявшемуся Якову, суетливо хватающему то котомку, то винтовку. Девочка, испуганная действиями отца, громко расплакалась.

— Вот сучка, — вызверился Яков, став невменяемым отнакатившего на него страха. — Она же нас выдаст!

Прихватив ребёнка, он рванул к воде, где бросил её в болотную муть, удерживая руками бьющееся в попытке жить тельце.

— Что ты делаешь, изверг! — закричала Анна, рванув к нему, но, не заметив травяной кочки, она упала, хрустнула кость, и страшная боль пронзила её тело. Царапая землю руками, рыча от боли, она ползла к болоту, чтобы помешать безумцу, но сознание покинуло её. Последнее, что увидела Анна, это жёсткая, жёлтая трава, летящая ей навстречу…

Она очнулась на топчане в шалаше. Над головой шелестела осока, эхом отдавались в голове чьи-то голоса.

— Эй, — позвал её Семён, — ты как?

— Нога болит, — простонала она, пытаясь сесть, но боль вернула её на место.

— Тётка Люба, — позвал Семён, — Анна очнулась!

В шалаш заглянула мать:

— Донюшка моя, как ты меня напугала!

— Мама, Нюра где? Где Вася?

— Да тут они, у костра сидят. Белые по округе рыскали, а нас не нашли, слава Богу! Отвел Всевышний, метров пятьсот не доехали, мы из леса видели.

— Яков где? — внезапно осипшим голосом спросила Анна.

— Да бес его знает, — в сердцах ответила Люба. — Мыкогда возвернулись, его уж не было и дочь с собой прихватил.

Анна отвернулась в сторону. Прозрачная слезинка скользнула по её щеке. Только она и знала, что упокоилась малышка в болоте, не пожившая совсем, не познавшая любви, навечно маленькая, худенькая, одна в безжалостной, бездонной, холодной воде.

Макар разлепил спёкшиеся от крови ресницы, пытаясь рассмотреть, что происходит вокруг. В темноте кашляли, стонали люди.

— Кто здесь? — спросил он, пытаясь пошевелить связанными, жутко затёкшими ногами и руками.

— Макар, это я, Григорий Соловцов, мы балаган на болотах с тобой делали.

— А ещё тут кто?

— Красноармейцы, тут нас немного — человек шесть.

— Остальные где?

— Думаю, и в живых уже нет. Прямо в кроватях добивали, гады. Да и нам недолго осталось — утром повесят, как пить дать. Так сказать, в назидании другим.

— Ну уж нет! Живым я им не дамся! Что это за помещение?

— Сарай Петункиных, кулака местного, он здесь приспособы разные держал, а теперь вот для нас благословил, гнида недобитая. Я раньше к дочке его захаживал, ох и горяча была девка! Частенько с ней здесь обжимались! Главное, знаешь что? Тут в стене дыра имеется, вон там, у пола; сейчас не видать конечно, а раньше была. Я её старой телегой прикрыл, чтобы незаметно к дочке Петункина захаживать.

— Выходит, что отсюда сбежать можно?

— Можно-то можно, только как? Стреножили нас, как лошадей в ночном, пальцем не шевельнуть.

— Ты вот что, Гриша, сможешь на бок лечь?

— Зачем это?

— Увидишь!

Извиваясь, словно червяк, Макар подполз к парню, приник губами к толстым верёвочным узлам на его руках. Тёплая кровь, сочившееся из его губ, израненных грубой верёвкой, наполнила рот. Он сплёвывал и вновь вгрызался в узлы. Макар не помнил, сколько прошло времени, но в сарае стало светло, когда он освободил руки комсомольца. Тот охнул, растирая онемевшие пальцы.

— Поспеши, паря, теперь мне развяжи, — сказал Макар, оглядывая сарай. У дальней стены лежал командир. Лежалбез сознания, дышал тяжело, с хрипами, булькала в его легких кровь.

— Подожди. Петункин, жлоб, обломки кос тута складывал, — Григорий, опираясь на руки, пополз к деревянному ящику. — Вот они, родимые, — радостно прошептал он, разрезая одним из обломков верёвки на своих ногах и освобождая руки Макара.

Увидев его действия, красноармейцы зашевелились в надежде.

— Тише, товарищи! У двери пост, слышите, храпят? Дисциплинка у них, конечно, ни к чёрту! — вполголоса сказал Соловцов, помогая избавиться от пут остальным.

— Светает, — прошептал Макар. — Куда выходит дыра?

— Прямиком в огород, а за ним огород соседей с той улицы. Правда, сейчас голо на них, как на ладони будем.

— Ничего, прорвемся. Давай телегу двигать. Братцы, выручайте, подмога ваша нужна, — обратился Макар с остальным. С превеликими предосторожностями, стараясь не шуметь, они освободили путь на волю.

— С командиром вашим что делать будем? — спросил Гришка.

— Тут оставим, — вмешался один из красногвардейцев. — Всё равно не жилец он!

— Я тебе оставлю! — сжал кулаки Макар. — С собой возьмём! Через огород волоком, а там на руки подхватим! Ну что застыли? На висельницу захотели? Живо в дыру!

Видимо, не суждено было умереть им в этот момент: плотный, молочный туман киселём стоял на улицах Ёлошного, рваными клочками висел на заборах и кустах, давая шанс людям уйти. До ближайшего колка мимо озера— рукой подать — ни одна собака не тявкнула им вслед, когда спешили они, неся командира, по заулкам села.

— В одном исподнем мы далеко не уйдём, — сказал Григорий, останавливаясь у богатого дома.

— Куда ты, чёрт, — ругнулся ему вслед Макар, видя, как скользнул он в чужую подворотню. Чуть позже из-за забора полетели разные вещи: цветные полушалки, штаны, рубахи, сапоги.

— Хватайте, — приказал товарищам Макар, подхватывая с земли пиджак.

— Хвалю, — коротко сказал он вернувшемуся, уже одетому, но с босыми ногами Грише с котомкой за спиной. — Откуда про вещи узнал, али и сюда к бабёнке какой захаживал?

Парень усмехнулся, не отвечая, но по плутовской улыбке его и без слов всё было ясно как божий день. Запыхавшиеся, кто в чём одет, добрели они до первого колка и увалились, тяжело дыша, на жухлую траву.

— Долго лежать здесь нельзя, колок редкий, найдут, — сказал товарищам Макар.

— Ну и куда мы дальше? — спросил кто-то из них.

— Пока на дальних болотах отсидимся, топи нас прикроют. Я прав, Григорий? — тот кивнул. — А после — наших искать пойдём, основные части где-то рядом, утром я звуки боя слышал.

Он скинул с плеч пиджак, застегнул на пуговицы, сунув в рукава небольшие берёзовые жерди, невесть как оказавшиеся на поляне.

— Так командира легче нести будет, — пояснил он, показывая на тропинку, пересекающую степь. — Значит так, двигаемся максимально быстро, эти, — он показал рукой в сторону деревни, — скоро очухаются, искать начнут. Несём по очереди, меняя друг друга! Всем ясно?!

— А чего это ты раскомандовался? — один из красногвардейцев, мужик с рыжей бородой, независимо сплюнул на траву. — Командиром тебя не назначали! Товарищи, кого мы слушаем? Надо в соседнюю деревню идти, там белых нет. Укроемся у местных, а там и наши подойдут!

— Да ты… — рванул к нему Гришка, но остановленный рукой Макара, замер.

— Кто так же считает, товарищи? — спросил Макар других.

Красноармейцы, переглядываясь, неуверенно взметнули вверх руки.

— Дело ваше, товарищи, а мы с Григорием на болотах отсидимся. В деревнях сейчас опасно, могут выдать недовольные советской властью.

Но его слова упали в пустоту. Четверо мужчин, кто в женской юбке и полушалке, кто в душегрее поверх исподнего, уходили прочь. Макару и Грише не суждено было с ними больше увидеться: на берегу одного из шести озёр, окружавших Ёлошное, они были схвачены белогвардейцами и тут же расстреляны на месте без суда и следствия.

— Придётся нам с тобой, Григорий, раненого самим тащить. Но ничего, уйти бы подальше, а там лес да болота нам в помощь. Ну что ж, давай показывай дорогу, сам-то я её никогда не найду.

День, отдыхая и забываясь коротким сном, замерзая и накалывая босые ноги, перехватывая на коротких остановках хлеб и сало, добытое Гришкой в богатом доме, несли они на своих руках умирающего человека к Анне в надежде на то, что им удастся его спасти. Серым утром второго дня Макар увидел разгладившееся, умиротворенное лицо командира. Преставился ещё ночью.

— Отмаялся, сердешный, — прошептал он, закрывая рукой глаза командира.

Забросав тело ветками и запомнив место, они, обещая вернуться, пошли дальше, чтобы вскорости окольными путями выйти к стану, где прятались Шабалины и Семён. Лёгкий дымок вился над костерком, пахло едой, блеяли козы, и ветер качал кроны берёз.

Люба, шедшая от ручья, охнула от испуга и выронила бидон из рук, когда увидела обезображенное лицо гостей с разбитыми губами, сломанными носами и расечёнными бровями.

— Свои, тётка Люба, свои, — остановил её крик Гришка. — Не кричи, медведя разбудишь, — попытался он пошутить, присаживаясь у костра и протягивая к огню озябшие, обмотанные разорванным женским платком, ногами.

— Как вы тут? Живы-здоровы? — спросил Макар, оглядывая стан.

— Да какое там, — махнула рукой Люба. — Пойди вон в балаган, сам посмотри.

На топчане спала бледная Анна, обнимая и прижимая к себе Нюрку. Сломанную ногу её привязали тряпками к двум крепким палкам.

— Не буди её, — тихо сказал Семён, не скрывающий радости от того, что видит брата. — Только недавно заснула.

— Да что тут у вас такое произошло? — удивился Макар, думая о том, что зря считал стан на болотах безопасным местом.

Через день, отлежавшись и отмывшись, Макар оставил Гришку, Шабалиных и Семёна дожидаться прихода частей Красной Армии. Первый пытался возражать, но был тут же остановлен:

— После того, как тут белые шастали, не могу их одних оставить. Всё-таки двое лежачих, а ты какая-никая подмога. Ежели чего, в лесу переждёте, да посматривай вокруг, не дремли, мало ли худых людей на свете. Головой за них отвечаешь! Понял?!

— Как не понять, Макар, не дурнее барана. Я тут все тропы знаю, потихоньку разведаю, мож, еды какой-то добуду. Отощали тут все, я смотрю.

— Башкой своей не рискуй зазря, и, как только село свободным станет, тут же в него возвращайтесь! — наказал старший товарищ, поворачиваясь к отцу Анны.

Дед Егор на прощание изладил для них доморощенную обутку, чтобы защитить ноги от колючей травы, шипов и камней.

— Сколько подюжит, а там уж как придётся, — сказал он, как будто извиняясь и протягивая своё творение Макару и Гришке.

— Благодарствуйте, Егор Васильевич, спаситель вы наш, — с чувством поблагодарил его Гриша.

— Да чего уж там, — смутился старик. — Главное, жизнь свою сохрани, а мы уж тут как-нибудь сами. Попрощался с братом-то? — спросил он, обращаясь к Макару. Тот мотнул головой в ответ и поспешил в балаган. Поговорить с Анной ему не удалось. При Семёне сантименты разводить не станешь, а вставать она не могла — нога не позволяла.

— Ухожу я, — с трудом выдавил он из себя, стараясь не смотреть в её сторону.

— Жаль, что с тобой не могу уйти, братка, — сказалзаросший бородой Семён, пожимая слабой рукой его ладонь. — Уж я бы им показал!

— Лежи, ужо, вояка, — усмехнулся старший брат и, пересилив себя, повернулся к Анне.

— Счастливо оставаться, Анна Егоровна, — пробормотал он, наклоняя лохматую голову в уважительном поклоне.

— И вам не хворать, — тихо откликнулась Аннушка, мучаясь от боли в ноге. Хоть и пила она настой от боли, но ногу выкручивало, рвало, как будто кто-то ежеминутно вгрызался в неё большими, острыми зубами.

— Возьмите-ка памятку, — протянула она Макару махонький беленький платочек с вышивкой по углам, —пусть охраняет вас по дороге, бережет от пули и штыка.

— У сердца носить его буду, — пообещал Макар и, развернувшись, вышел.

— Раньше памятки любимым дарили, — задумчиво сказал Семён, глядя на Анну.

— Глупости всё это, — сердито ответила она, не смотря в его сторону. — До любви ли теперь, когда кругом такое творится?

— Любовь всё побеждает, — добавил он и сильно закашлялся. Студёные осенние ночи делали своё дело.

Неугомонному Гришке не сиделось на месте, да и скудноватый рацион наводил на думы. Для начала пробежался он по окрестностям, поймав в силки несколько диких перепелок и зайца, позже, как стемнело, отправился в Ёлошное. Пробравшись огородами, прошерстил несколько чужих амбаров, принеся на стан немного муки, мёда, сушённой рыбы, десяток яиц.

— Всё ж повеселее будет, — сказал он, лузгая семечки.

— Поберегся бы ты, Гришка, — сказал Егор Васильевич, рассматривая принесённое им богатство. — Что там Ёлошное, живо ещё? Много домов порушено? — спросил он.

— Хватает, — неохотно ответил парень. — Виселица у храма, бабку Притыкинскую повесили.

— Господи, спаси и сохрани, да что ж это делается? — схватилась рукой за сердце Люба, услышав его слова. — Старуха-то чем им помешала?

— А Матвей-то, сын, у неё кто? То-то же оно! Если бы Макар вас здесь не спрятал, висеть бы Анне рядом с ней!

Все замолчали, каждый думая о своём, не зная, что проживут на стане они целый месяц, и, лишь когда первые «белые мухи» упадут на землю, смогут вернуться в разграбленное село, чтобы начать жизнь сызнова, подстраиваясь под быстро меняющийся мир вокруг.
продолжение следует