@marginal_as

Язык и функция исключения.

2021-02-22T22:27:19.213Z

Вот! Это должно кое-что прояснить!

Дом, который для человека может быть спасением, для животных может быть тюрьмой. Тысячи лет мы жили рядом с животными, они тянулись к нам, а мы к ним. Но в итоге, именно мы селекционировали их и заточили в душные квартиры, будки с цепями, клетки, крошечные аквариумы. Мы не способы даже отпустить их на волю, в которой они умрут от машин или холода и голода.

Домашние животные невольны изначально, биологически. А между тем люди уничтожают эту волю своими заводами и отходами, создавая всё больше тюрем в виде зоопарков и океанариумов. Я вижу, что человеческие беды это расплата за такую несправедливость, хотя так бывает не часто.

Г. Крейдлин в своей монографии «Невербальная семиотика» пишет:

«Отмечу также, что смысл "Х вне дома" в нашей [русской — прим. Фандо] культуре устойчиво соотносится со смыслом "Х плохой", что проявляется в процессах образования переносных значений слов, метафоризации значений, а также в закономерностях совмещения значений при реальном употреблении слов; ср. такие сочетания как дворовый пёс, задворки империи, уличная девчонка, уличные замашки, площадная брань, бульварный роман и проч.»

К мысли Крейдлина можно добавить слово бездомн_ая (семантически совпадает с англ. homeless). В бытовой речи, в несколько уничижительном или упрощённом смысле говорят «бомж». На мой взгляд это, как минимум, неточно, так как важно семантически обозначить «отсутствие дома». Упрощённое «бомж_иха» снимает весь остросоциальный смысл со слова, нейтрализуя проблему. Поэтому, официальное лицо БОМЖ я вижу наиболее лучшим описанием ситуации (но это не точно.)

«Дворовый пёс» не всегда означает, что он бездомный и влачит жалкое существование. Но мне интересно, что лица БОМЖ и бездомные собаки часто прибывают вместе, «сожительствуют нигде» — как говорил один социолог.

Чувствуется, что между ними возможна сильная взаимосвязь, даже солидарность в том, что они оба никому не нужны. Эти комки болезненных существ, не-люди и не-животные, воплощают собой странный вид синантропии: и трагедию общественного исключения, и всю мерзость паразитизма. Всё, что оставили после себя «честные граждане» — мусор и непотребства, даже деньги или какое-то сделанное ими добро для бездомных людинь и животных, — этот их откуп и в то же время плату за жизнь в современной цивилизации, принимает город и Они.

Однажды я прочитал стихотворение, которое меня очень тронуло. Его написал Хёйгенс, поэт 17-го века. И хотя я не терплю религиозные штуки, оно стоит быть прочитанным.

НИЩИЙ

Он — ветвь неплодная; бродячая звезда;

Издольщик улицы; стервятник без гнезда;

Чернец без клобука; архиерей без храма;

Он нищей наготой почти затмил Адама;

Последыш роскоши; ползучий паразит;

О пище вопия, он просит и грозит;

Нахлебник страждущих, мятущийся несыто;

Беспанцирная желвь; безрогая улита;

Обрубок прошлого; теплоподатель вшей;

Безродный выродок, пинаемый взашей

От каждой лестницы; клочок зловонной шерсти;

Жалчайший на земле отщепок жалкой персти;

Скудельный черепок; беспламенная пещь;

Укор для христиан; наивреднейший клещ;

Гнилого гноища наибеднейший житель;

Корзина чёрствых крох; гроша казнохранитель.

Лишь языком трудясь, промыслит он обед;

Где бесполезна речь — он шрамом вопиет,

Глаголает культёй, увещевает палкой —

Чтоб сострадателю предстать руиной жалкой.

И пусть бренчал Орфей на лире золотой —

Шарманкой пользуясь иль дудкою простой,

Он львов поукрощать и днесь весьма не промах

(Хоть львы — на медяках, ему в кошель несомых).

Он вечно празднствует, и, статься бы могло,

Я мог бы возлюбить такое ремесло.

Зрит жизнь во церкви он, зрит смерть в градоначальне;

Заёмщика в миру не сыщется бахвальней,

Чем он, сулящий рай за каждый медный грош;

Он вспомнит о зиме, лишь станет невтерпёж,

Когда уже кругом поляжет слой снежинок —

Ошмётки собирать пойдет на торфный рынок;

Он мёрзнет на жаре и греется в мороз,

И ни на что притом не сетует всерьёз;

Одежда есть — добро, а нет — так и не надо:

Ползноя Богу он вернет, полснегопада;

Он не завидует владетелям ничуть.

И все же, Господи, его не позабудь!

Посмотрите на интересные сравнения с животными. Обездоленность нищего сравнивается с отсутствием панциря у черепахи или гнезда у стервятника. Из-за сложности поэзии Хёйгенса его почти не переводили на русский, поэтому нам осталось только читать эти прекрасные переводы Евгения Витковского...

Artworks from Ally Benbrook. Homelesses and their friends.

Бездомны псы и бездомные люди соединяются, почти в симбиоз, греют друг друга ночами, имеют одни болезни и одну судьбу; они вступают в такой вид коммуникации, в которой не будет ненависти и отвращения. Бездомных люд_инь убивают пьяные озлобленные подростки, бездомных псов — трезвые «здравомыслящие» догхантеры.

С другой стороны, лица БОМЖ могут, также, и охотиться на собак, а популярная идея о том, что «собачье мясо может вылечить от «тубика» (так называют туберкулёз) придаёт такой охоте дополнительный смысл. Некоторые бездомные дрессируют собак, порой специально используют их для усиления жалости к себе, прося милостыню.

Всё системы могут быть коррумпированы, даже в такой несправедливости человек может создать несправедливость ещё большую. Щенков могут продавать, и это с одной стороны дарит им, возможно, лучшую судьбу, но для меня это коммерция и жизнь за счёт животных. Дети не-человеческих животных вызывают умиление даже чисто биологически.

Люди склонны помогать скорее детям и дитёнышам, чем взрослым. Последним люди не дают шанса на новую жизнь, потому что не верят, что это что-то изменит. Однажды, я даже видел, как двух близняшек-собак научили сидеть в определённых позах в «весёлых» шапках и солнцезащитных очках на ковре, с какой-то картонной табличкой и под музыку. Люди бросали монетки, а потом приходил их «хозяин» и забирал себе эти деньги...

Веган_ок часто упрекают за то, что они не решают более важные проблемы. Но я скажу, что нет более важных проблем, чем проблема демаркации человека и животного.

В системе нашего капиталистического общества люди_ни и животные становятся синантропами, рабами городов. Вся эта невидимая жизнь нам мало понятна, пока мы сидим в интернете и рассуждаем о политике.

Но настанет час, когда политики выбросят нас из наших квартир и мы пойдём по улицам, пойдём искать наших собак.

Фандо, 2019

Спектакль для богов-автозаправщиков

2021-02-20T17:02:02.565Z

Что это — шкура настоящей зебры или синетический аналог?

Среди древнегреческих мифов, пересказанных Куном, мы находим не менее кровожадный и жестокий, чем миф об Актеоне:

«Эрисихтон

Не одного царя скифов, Линха, покарала Деметра, она покарала и царя Фессалии, Эрисихтона. Надменен и нечестив был Эрисихтон, никогда не чтил он богов жертвами. В своей нечестивости он осмелился дерзко оскорбить великую богиню Деметру. Он решил срубить в священной роще Деметры столетний дуб, бывший жилищем дриады, любимицы самой Деметры. Ничто не остановило Эрисихтона.

– Хотя бы это была не любимица Деметры, а сама богиня, – воскликнул нечестивец, – все же срублю я этот дуб!

Эрисихтон вырвал из рук слуги топор и глубоко вонзил его в дерево. Тяжкий стон раздался внутри дуба, и хлынула кровь из его коры. Пораженные стояли перед дубом слуги царя. Один из них осмелился остановить его, но разгневанный Эрисихтон убил слугу, воскликнув:

– Вот тебе награда за твою покорность богам!

Эрисихтон срубил столетний дуб. С шумом, подобным стону, упал дуб на землю, и умерла жившая в нем дриада.

Надев темные одежды, дриады священной рощи пришли к богине Деметре и молили ее покарать Эрисихтона, убившего их дорогую подругу. Разгневалась Деметра. Она послала за богиней голода. Посланная ею дриада быстро помчалась на колеснице Деметры, запряженной крылатыми змеями, в Скифию, к горам Кавказа, и там нашла на бесплодной горе богиню голода, с впалыми глазами, бледную, с растрепанными волосами, с грубой кожей, обтягивавшей одни кости. Посланная передала волю Деметры богине голода, и та повиновалась велению Деметры.

Явилась богиня голода в дом Эрисихтона и вдохнула ему неутолимый голод, сжигавший все его внутренности. Чем больше ел Эрисихтон, тем сильнее становились муки голода. Все свое состояние истратил он на всевозможные яства, которые только сильнее будили в Эрисихтоне неутолимый, мучительный голод. Наконец, ничего не осталось у Эрисихтона – лишь одна дочь. Чтобы добыть денег и насытиться, он продал свою дочь в рабство. Но дочь его получила от бога Посейдона дар принимать любой образ и каждый раз освобождалась от покупавших ее то под видом птицы, то коня, то коровы. Много раз продавал свою дочь Эрисихтон, но мало ему было денег, которые выручал он от этой продажи. Голод мучил его все сильнее и сильнее, все нестерпимее становились его страдания. Наконец, Эрисихтон стал рвать зубами свое тело и погиб в ужасных мучениях.»

Змеи Деметры здесь скорее драконы...

Так перед нами возникает четыре истории о владении:

1) Деметра, которая владеет жизнью Эрисихтона;

2) Эрисихтон, который владеет жизнью дерева и (дриады);

3) Эрисихтон, который владеет и своей дочерью;

4) И Посейдон, который здесь также владеет дочерью Эрисихтона и, в каком-то смысле, образами животных.

Но более всего, в этом мифе нам интересны две сцены. Первая — это момент божественного наказания. Вторая — сцена спасительного превращения. Разыграем же эти сцены во славу Общества Зрелища.

Сцена первая: Божественное наказание

Здесь мне хочется увидеть наказание за излишний вред дереву как живому существу. Но всё-таки Эрисихтон наказывается за смерть дриады, за очередное попирание божественного, что сближает его с Актеоном, разбор о котором утерян.

Этот сюжет, по всей видимости, является свидетельством незаконной вырубке под видом богохульства. Возможно, он сложился, как ранний сюжет противостоянию«расколдовывания мира» (см. Макс Вебер. Entzauberung der Welt).

Проблема прав растений характерна и по сей дней: незаконные вырубки по сути мало отличаются от законных в аспекте отношения к лесу, как к ресурсу (а не как к морально ценному субъекту жизни). На смену дриадам пришли капиталистические ценности, в которых осталось место только для мировых религий — этических систем с целым калейдоскопом дискриминационной политики в стиле средневековья. Сакральное отношение к природе медленно ушло из мира людского, ведь возникла острая необходимость в создании одноразовых палочек для суши, спичек и зубочисток. Уважительное отношение к лесу абсолютно угасло с развитием лесной промышленности; лес больше не населён дриадами и феями, лес, своего рода, мёртв, и, с точки зрения рынка, не сильно отличается от гравия или сельскохозяйственных животных.

В отношении последних интересен тот факт, что для лесной промышленности деревья не являются домом не только дриад, но и также не являются домом животных. То есть, наличие животных признаётся, но не на уровне их интересов и чувств.А между тем, осознание того факта, что лесные пожары отчасти являются делом рук незаконных лесозаготовителей, нас ужасает. Потому что и здесь проблема прав животных для нас скрывается под покровом недовольства правительством, коррупцией и так далее. В предельном случае экологи бьют тревогу и говорят нам о животных, но животные их интересуют как тот же гравий или коровы, трупы которых украсят ужин даже самого зелёного человека на свете.

Путешествуя по России, часто видишь старые советские стенды в прилесье, в стиле «Берегите лес от пожаров»... «Там живут дриады», — хочется написать ниже.

Ещё одно понимание заботы о природе.

Антракт

Как артефакт мы запомним, что и у богов в ходу спесишизм: таковы запряжённые змеи в колеснице Деметры. Вообще, запряжённые животные — распространённый образ среди богов. Если бы мифы создавались в наше время, Деметра должна была ехать на порше каен, или, на крайняк, в новеньком пежо класса люкс.

Ещё Кун не упоминает разнообразных животных, которые поедает наш герой, но нам хватит и этого.

Сцена вторая: Спасительное превращение

Интересно то, что дочь, которую продаёт Эрисихтон, сбегает от своих покупателей под видом животных, но отец вновь и вновь продаёт её. Так можно ли назвать это спасением?

Чем руководствуется Посейдон, раздавая смертным суперспособности? По всей видимости, законами древнегреческой драмы. Вызволить себя из человеческого рабства, но превратиться в животное лишь для того, чтобы снова стать человеком. Таков удел смертных.

Животный образ позволяет человеке спастись, но кто позволяет спастись самому Животному? Ведь речь идёт не о каком-то конкретном животном, но об образе, заимствованном (или украденном) у каждого животного вообще. Эта кража незаметна, так как лишена субъекта-обладателя, и тем хуже для самого Животного. Это кража у всего животного мира, у каждого представителя каждого вида не воспринимается как кража, ведь ни одно животное не может заявить о своём праве на образ. Однако, об этом могут заявить веган_ки, когда они видят, как живые и чувствующие животные, например, зебры, исчезают из этого мира, а на их место приходят вещи: натуральные ковры из убитых зебр и их синтетические аналоги.

Причем, практически не важно, настоящий это ковер или имитация, ведь работают они одинаково, распространяя символический спесишизм, делая тело животного или образ тела животного объектом спекуляции на рынке дизайна. Разница чувствуется лишь в классовом отношении потребителей: те, кто побогаче, могут позволить себе поохотиться на зебр самостоятельно, как и купить натуральный ковёр, люди же победнее могут просто полистать каталог и согласиться на имитацию, тем более, что «её легче чистить» — так будет написано в каталоге.

Как бы то ни было, владение образами животных сближается с владением их телами. Проблему составляет то, что выяснить как один тип владения переходит в другой, чрезвычайно сложно. Но ясно хотя бы в теории: если образом животного владеет кто-то кроме него самого, то само это животное своим образом владеть не может.

Типичное представление Посейдона с морскими конями в упряжке.

Посейдон, возможно, был даже более жестоким, чем Эрисихтон: устанавливая контроль над телом его дочери, владыка морей сближается с отцом в плане установления контроля над телом. Наблюдать за страданиями смертных — самое любимое зрелище богов.

Как и в случае с Актеоном и Артемидой, наказание Деметры — это воплощение власти Женского, Природного и Божественного в символическом измерении мифа. Сама убитая дриада также представляется как женщина; от др.-греч. Δρυς — «дуб» произошло имя самих нимф Дриад — покровительниц деревьев в греческой мифологии. Также, в древнегреческом языке дуб имеет женский грамматический род (на русском оно могло бы звучать как «дубиня»).

Но что, если бы Посейдон дал дочери Эрисихтона способность превратиться в мужчину? Смогла ли она освободиться хотя бы от власти ненасытного отца? Мы не уверены, но учитывая положение женщины в Древней Греции, шансы всё же выше.

Посейдон, обрекая девушку на жестокие перипетии свободы и рабства, проводит дополнительную смысловую линию, согласно которой человеке невозможно в полной мере как освободиться, так и стать животным. Животное, понимаемое древним человеком как более свободное существо (как минимум тем, что оно свободно от участи быть человеком) недосягаемо в полной мере. Животный облик — это лишь временное поместилище человеческой природы, которая этот облик перебарывает. Животный облик — это иллюзия свободы, которая разрушается, сталкиваясь с реальностью в виде траффикинга и домашнего насилия.

Рабство дочери Эрисихтона кажется нам более существенным, оно потому и называется «рабством», что имеет исключающую животных, сугубо человеческую форму владения. О «рабстве животных» говорить в контексте мифа не приходится, да и в реальной жизни манипуляции с ними называются чем угодно, но только не рабством.

И Женское, и Животное сближаются здесь к единому образу несвободы, что в очередной раз предлагает напомнить о пересечении феминизма и веганства. Но если рабство дочери Эрисихтона отсылает к реально угнетаемым женщинам, то владение образами животных отсылает к символическому угнетению, то есть к ещё более невидимой проблеме. (Сюда же примыкает невидимая проблема рабства деревьев, которая странным образом имитируется в реальности, но ясно присутствует в измерении символического — эту проблему окружает тот же ореол гендерной проблематики, которую мы уже объясняли в мифе об Актеоне.).

Создатели фильма «Трасса 60» хорошо знали этот миф, воплощая в одном из своих персонажей образ ненасытности. Смерть, которую подготовила Деметра своему охотнику весьма иронична. Привести ненасытную природу человека в соответствии с обыденным пониманием голода так похоже на современные капиталистические отношения, в которых капитализм вынужден пожирать самого себя, чтобы выжить. В сравнении с Эрисихтоном, он, к сожалению не умирает, ведь система освоила не просто каннибализм, но аутофагию. Впрочем, мы оставляем центральную идею мифа за пределами нашего анализа, ведь любой центр начинается с периферии, и ей же заканчивается.

Где наши новые боги?

Фандо, 2019.

Героям слава

2021-02-17T18:31:00.600Z

Добавьте описание

Вступление

В следующей веренице сюжетов речь пойдёт о небезызвестном Геракле. Геракл (у римлян Геркулес) — считался величайшим героем Греции. Первоначально его почитали как солнечного бога, разящего стрелами всё тёмное и злое, а также богом, исцеляющим и посылающим болезни (что-то наподобие Аполлона). Прообразом Геракла был вавилонский Гильгамеш и финикийский Мелькарт, мифы о которых и оказали влияние на древних греков.

В мифах о Геракле нам интереснее всего его подвиги, ведущие к обретению бессмертия, которые стоит рассматривать с позиции иммортализма. Иммортализм (от лат. immortalitas, «бессмертие») — система взглядов, основанная на стремлении избежать смерти или максимально отдалить её, и нам будет интересен этот проект в контексте прав мифических животных или же спесишизма других миров. Освобождение животных в литературе от рабства — это ещё и освобождение человечества от того способа мышления, которое, вопреки всем благам цивилизации и современным технологиям, всё ещё живёт в нас. На фоне всемирной борьбы с победой над всеми болезнями, первейшая из которых — старость, это кажется особенно актуальным, учитывая, что исследования проводятся, в основном, на животных, а не на людях.

Анализ подвигов проходит, опираясь на обзорную книгу Н. А. Куна «Легенды и мифы Древней Греции», и представляет собой беглое прочтение мифа так, как будто это была бы реальная история. Данный метод необходим для выработки критической дистанции к литературе, чтобы прочесть старое по-новому, отказавшись (до известной степени) от чисто символического восприятия этих текстов. Прочтение это ставит перед собой две цели: проявить видимость животных как личностей (даже учитывая их символичность), и попытаться реконструировать генеалогию тех событий в литературе и народном творчестве, благодаря которым спесишизм укреплялся на протяжении нескольких тысячелетий.

Иммортальный проект Геракла предваряется его младенчеством, когда Гера чтобы погубить новорожденного героя, послала двух змей: «Тихо подползли они к колыбели, где лежали близнецы, и уже хотели, обвившись вокруг тела маленького Геракла, задушить его, как проснулся сын Зевса. Он протянул свои маленькие ручки к змеям, схватил их за шеи и сдавил с такой силой, что сразу задушил их.» — пересказывает нам Кун. Это событие потрясло всех, кто ему свидетельствовал, после чего прорицатель Тиресий поведал, что младенец достигнет в конце своей жизни бессмертия.

В биографии Геракла есть много пробелов, но мы знаем, что уже в юношестве он убил киферонского льва, а его шкуру надел на себя, «как плащ». Также, Геракла на какое-то время отправляли пасти стада, — это произошло после того, как герой случайно убил своего учителя по музыке во время самообороны от него же (учитель был плохим педагогом и использовал телесные наказания). Затем Гераклу было предсказание, что тот получит бессмертие, если исполнит по повелению Эврисфея двенадцать великих подвигов.

Полубог по крови и пастух по жизни, Геракл ещё не обладает главным божественным качеством — бессмертием, поэтому на начало подвигов он представляет собой этакого супермена, человека необычайной силы, к тому же — не лишённого хитрости. С этого дня начинается основная часть его иммортального проекта. Следует отметить, что подвиги Геракла благословлены самими богами, а значит — все убийства официально разрешены.

1. Немейский лев

Гераклу недолго пришлось ждать первого поручения царя Эврисфея. Он поручил Гераклу убить немейского льва. Для «заказчика» животное было проблемным: оно опустошало все окрестности, должно быть, то были пастбища. Лев был порождением Тифона и Ехидны, и был чудовищной величины. Но Геракл всё-же выследил его и задушил голыми руками.

Удушение «голыми руками» важно тем, что Геракл здесь представлен как более-менее менее равный льву, он не использует никаких дополнительных приспособлений и уподобляется животному.

«Взвалив на свои могучие плечи убитого льва, Геракл вернулся в Немею, принес жертву Зевсу и учредил в память своего первого подвига немейские игры». Учреждение игр, как факт победы надо львом, уже говорит об их спесишистском начале. Игры эти справлялись в честь Зевса; во время игр объявлялся всеобщий мир во всей Греции. Жители состязались в беге, борьбе, кулачном бою, бросании диска и копья; а также в беге колесниц. Последний вид состязания, очевидно, задействует лошадей и продолжает спесишистскую логику, предшествуя современным скачкам (и даже бегу в собачьих упряжках).

Добавьте описание

2. Лернейская гидра

После первого подвига Эврисфей послал Геракла убить лернейскую гидру, которая, теперь уже точно, опустошала стада. «Это было чудовище с телом змеи и девятью головами дракона.» — пересказывает Кун.

Битва с гидрой стала одним из самых узнаваемых мифов среди прочих, во многом благодаря физиологии этого чудовища — регенерации. Как известно, срубленные головы гидры отрастали вновь и вновь, что на исходе мифа стало расхожей метафорой бессмысленной борьбы или же дела, обречённого на провал. Во время битвы Геракл догадался прижигать срубленные головы и, в итоге, одолел гидру.

«Затем рассек великий герой тело гидры и погрузил в ее ядовитую желчь свои стрелы. С тех пор раны от стрел Геракла стали неизлечимыми». Последнее действие героя не входит в подвиг, но будет споспешествовать подвигам новым. Оно интересно тем, что демонстрирует в себе наше отношение к истине: нам кажется, что надо снять с чего-либо оболочку, с животного или мысли, и вытащить изнутри саму вещь или саму суть. Нам нужно всё время что-то доставать изнутри, лезть в самое сердце вещей. Майкл Мардер, исследователь философии растений, называет это «экстрактивной экономикой», вершина которой — современная капиталистическая эпоха.

Освоение внешних сил природы здесь обнажает саму логику спесишистского мышления: Геракл, забирая желчь лернейской гидры, присваивает её суть, объективирует чувствующее существо до его биологической жидкости. Так, фармацевты поступают с ядами змей, а ведь гидра наиболее близка к змее (или, во всяком случае, к чему-то рептилообразному). И точно таким же образом мы поступаем с растениями, выжимая из апельсина сок, но игнорируя мякоть и цедру. Пример с животными характернее: мы берём молоко и мясо из коровы, её шкуру и кости; берём даже её кровь, плаценту и экскременты. Мы раскрываем животное и вынимаем его истину, и эта истина для нас лежит в измерении спесишизма — это тело. В случае с с/х животными или животными дикими мы научились делать истиной каждый сантиметр их тела, «чтобы ничего не пропало зря». Такое присвоение демонстрирует капиталистическое мышление и оправдывает смерть животного тем, что его тело будет использовано с максимальной эффективностью.

Ядовитая желчь лернейской гидры, с символической точки обзора, — это экстракт, служащий идее технологического прогресса. С помощью этого яда происходит усовершенствование оружия — стрел, что отлично вписывается в проект по обретению героем бессмертия (параллель: яд змей в микродозах может обладать лечебными свойствами). С материальной же точки обзора — это Животное без субъекта-животного, это всё что осталось от чудовища, останок, труп, последняя деталь. Яд гидры — не тело, но почти-тело. Тело — вовсе не «мясо», не вырезка la côtelette и не печень с сердцем; телесность представлена во всех своих производных: тканях, выделениях, и даже в механизмах их воспроизводства. Геракл присваивает себе Животное посредством использования его биологической жидкости (если мы вообще можем говорить о физиологии мифических чудовищ? но уже поздно). Желчь гидры не принадлежит герою ни по праву рождения, ни по справедливости; Геракл — вор и убийца, который владеет ядом в качестве тела на правах сильного. Даже убив гидру, Геракл не упускает возможности нанести на стрелы яд — это уже не удушение змей голыми руками, но настоящее отчаяние — использовать тело Другого, как костыль для тела собственному. В этот момент Геракл доходит до предела своих возможностей.

Как и немейский лев, гидра была порождением Тифона и Ехидны, что напоминает вырезание родственников одного за другим, учитывая предыдущий подвиг. Но мало кто знает, что во время битвы гидре пытался помочь рак, которого Кун называет «чудовищным». Этот альянс неслучаен: чудовища жили рядом друг с другом и имели добрососедские отношения. В переносном смысле, помощь рака следует понимать так: чудовищность, как проявление Животного изничтожается во всём измерении мифа, и ради своего сохранения, некоей «общности» или статуса, она вынуждена объединять усилия в лице гидры и краба. Вспоминается предмет исследования Петра Кропоткина, отражённого в книге «Взаимная помощь как фактор эволюции», где внутривидовые отношения животных рассматриваются в анархистском дискурсе.

Добавьте описание

3. Симфалийские птицы

Третьим подвигом был заказ на убийство птиц, которые обратили в пустыню все городские окрестности и нападали как на людей, так и на животных, пользуясь своими «медными когтями и клювами» и роняя свои бронзовые перья словно смертоносные стрелы.

Гераклу здесь помогала Афина-Паллада, которая дала герою тимпаны — музыкальные ударные, чтобы тот выманил птиц и перебил их. Но зооцида не произошло: «В страхе взвились за облака стимфалийские птицы и скрылись из глаз Геракла.»

Добавьте описание

4. Керинейская лань

Чудесную лань с золотыми рогами приказал поймать Эврисфей. Эта лань... что бы вы думали? — опустошала поля.

Целый год Геракл гонял лань, а когда, наконец, сразил стрелой, то к нему явилась Артемида: «Разве не знал ты, Геракл, что лань эта моя? Зачем оскорбил ты меня, ранив мою любимую лань? Разве не знаешь, что не прощаю я обиды? Или ты думаешь, что ты могущественнее богов-олимпийцев?» — разгневалась покровительница охоты.

И всё же Геракла пощадили за его преступление, ибо сами боги благословили этот подвиг. Лань же была доставлена царю живой и, по всей видимости, её ожидало рабство.

Добавьте описание

5. Эриманфский кабан и битва с кентаврами

После охоты на «медноногую» лань, Геракл должен был убить эриманфского кабана. Кабан, опять-таки, опустошал окрестности. В этом мифе есть настоящая заварушка с кентаврами, но она не столь интересна (Геракл подстрелил друга-кентавра своими ядовитыми стрелами и всё было плохо).

В конце-концов, Геракл загнал кабана и живьём отнёс царю, где его, предположительно, взяли в рабство.

Добавьте описание

6. Авгиевы конюшни

Вскоре Эврисфей дал новое поручение Гераклу. Он должен был очистить от навоза весь скотный двор Авгия, сына бога солнца Гелиоса. Последний дал своему сыну неисчислимые богатства: «Среди его стад было триста быков с белыми, как снег, ногами, двести быков были красные, как сидонский пурпур, двенадцать быков, посвященные богу Гелиосу, были белые, как лебеди, а один бык, отличавшийся необыкновенной красотой, сиял, подобно звезде.»

В подвиге прослеживаются мотивы имущественных отношений и «божественного одаривания», которое проходит через мифотворчество любого народа. Сельскохозяйственные животные здесь имеют божественное происхождение, что следует воспринимать как официальное разрешение на животноводство. Как и в реальной жизни, усложнённая его структура должна предполагать соответствующи технологии обслуживания, но мы ведь не ищем лёгких путей, не правда ли? Чтобы решить проблему очистки конюшен, «Геракл сломал с двух противоположных сторон стену, окружавшую скотный двор, и отвел в него воду двух рек, Алфея и Пенея. Вода этих рек в один день унесла весь навоз со скотного двора, а Геракл опять сложил стены.»

Решение проблемы здесь напоминает реальную жизнь, в которой из-за сельского хозяйства происходит необратимое загрязнение водоёмов фекалиями животных, что усугубляется попаданием в воду антибиотиков, которыми их пичкают. Отведение воды из рек же — неправомерное изменение ландшафта в угоду собственной глупости: то, каким образом конюшни чистились до подвига и как будут чиститься после, история умалчивает. За очищенные конюшни Геракла не наградили (герою обещали подарить 10% от стада), за что он убил Авгия и всех его союзников.

Досталось и Периклимену: Геракл убил его, когда, обратившись в пчелу, Периклимен сел на одну из лошадей, запряженных в колесницу Геракла. В этой части мифа мы сызнова сталкиваемся с воровством образов животных. Способность обращаться в пчелу (а ещё во льва и змею) Периклемену даровал сам Посейдон. Такие полномочия мы помним ещё по мифу об Эрисихтоне, дочери которого морской бог даровал способность превращаться в птицу, коня и корову. Посейдон здесь снова выступает в качестве владельца Животного, то есть владельца образами животных (очевидно, неправомерного), и если в случае с дочерью Эрисихтона животные становились объектом рыночных отношений, то в случае с Периклеменом животный облик становится последним пристанищем человека перед смертью. Оба случая превращения есть попытка спасения от человеческой участи с помощью Животного. Там, где Геракл должен убить Периклемена-человека, он убивает Периклемена-животное. Финита, попытка спастись посредством тела другого — провалена. Но в качестве кого умирает этот персонаж — человека или всё же животного?

Добавьте описание

7. Критский бык

Здесь Гераклу было поручено привести царю критского быка. «Этого быка царю Крита Миносу, сыну Европы, послал колебатель земли Посейдон». Минос должен был принести быка в жертву Посейдону, но ему стало жалко приносить в жертву такого прекрасного быка, поэтому он оставил его в своем стаде, а в жертву Посейдону принес быка другого.

Пример такого отношения к быку — это пример лукизма к животным. Лукизмом к людиням сегодня называется дискриминация по внешности — обозначение «положительных стереотипов, предрассудков, выбора поведения по отношению к физически привлекательным людям, а также к тем, чья внешность отвечает культурно-социальным представлениям и нормам того или иного общества.» То, что применимо к человеку, может быть с разной долей успеха применимо к животным: так, можно встретить людей, испытывающих предвзятость к чёрным кошкам или разным «неприглядным» животным, таким, как рыба-капля. Суждение по внешности (человека ли, животного ли) имеет сугубо утилитарную природу и не учитывает интересы подсудимых. Так лукизм становится одним из проявлений спесишизма, в котором эстетика подменяет этику. Минос испытывает симпатию к быку не как к чувствующей личности со своими интересами, а как к красивой картине и поступает с ним исходя из одних только эстетических соображений.

Поступок Миноса вызвал гнев Посейдона, и тот наслал на вышедшего из моря быка бешенство. Наслать болезнь на быка, который, в общем-то, не виновен в преступлении Миноса — не очень то адекватно ситуации, согласитесь? Можно подумать, что вместо того, чтобы наказать Миноса, бог наказывает самого быка. Но это нельзя назвать даже наказанием, ведь наказать можно только личность, а бык — всего лишь функция, описывающая взаимоотношение между человеком и богами.

Кун завершает пересказ так: «По всему острову носился бык и уничтожал всё на своем пути. Великий герой Геракл поймал быка и укротил. <...> Геракл привел быка в Микены, но Эврисфей побоялся оставить быка Посейдона в своем стаде и пустил его на волю. Почуя опять свободу, понесся бешеный бык через весь Пелопоннес на север и наконец прибежал в Аттику на Марафонское поле. Там его убил великий афинский герой Тесей.»

И ведь это подвиг! Как же я их всех ненавижу.

Добавьте описание

8. Кони Диомеда

После укрощения критского быка Гераклу, по поручению Эврисфея, пришлось отправиться во Фракию к царю Диомеду. У этого царя были кони, прикованные железными цепями в стойлах, так как никакие путы не могли удержать их. Царь Диомед кормил этих коней человеческим мясом чужеземцев. Геракл, конечно, освободил этих коней и привёл к своему повелителю.

Удивительно в мифе то, что коней царь велел отпустить. «Дикие кони убежали в горы, покрытые густым лесом, и были там растерзаны дикими зверями», — пишет Кун. Скорее всего, царь так поступил, потому что не мог управиться с их свободолюбивым нравом.

Добавьте описание

9. Пояс Ипполиты

Этот подвиг не столь интересен в смысле прав животных. В нём Геракла посылают в царство амазонок за поясом их царицы Ипполиты. В переговоры вмешивается Гера, и в результате начинается резня. В итоге, Геракл получает пояс, а «Антиопу же герои увезли с собой. Геракл отдал ее в награду Тесею за его великую храбрость. Так добыл Геракл пояс Ипполиты». Что лишний раз показывает женщину как товар.

По пути домой Геракл спас Гесиону, дочь царя Лаомедонта. Царь приковал её к скале у самого берега моря в уплату долга богу Посейдону. На Гесиону должно было напасть чудовище, посланное Посейдоном, а за спасение от этого чудовища Геракл просил у царя Лаомедонта трёх коней. В итоге, Геракл убил это чудовище, а коней не получил. Хотел бы Геракл спасти Гесиону безвозмездно (то есть даром) — решайте сами.

Добавьте описание

10. Коровы Гериона

Вскоре Эврисфей поручил Гераклу пригнать в Микены коров великого Гериона — страшного великана.

Задача для Геракла более чем подходила, учитывая, его опыт пастуха. Пол мира прошёл Геракл для осуществления этого подвига. Сам бог солнца Гелиос помог ему добраться до заветной цели. Но стада охранял двуглавый пёс Орфо и великан Эвритион, и Геракл убил их в схватке. Охрана стада по парному типу напоминает реальную пасторальную ситуацию с пастушьими собаками, которое, к тому же, специально выводились человеком под эти нужды в разных странах. Самого хозяина стада, Гериона, Геракл также прикончил, и заполучив стадо, гнал его так же через пол мира в Микены, к своему царю. Стоит сказать, что и по отношению к самому стаду пастух в мифологии остаётся только внешней силой, он никогда не идёт вместе со стадом, но гонит его, перемещает слой собственного превосходства.

«На юге Италии, около города Региума, вырвалась одна из коров из стада и через пролив переплыла в Сицилию. Там увидал ее царь Эрикс, сын Посейдона, и взял корову в свое стадо. Геракл долго искал корову. Наконец, он попросил бога Гефеста охранять стадо, а сам переправился в Сицилию и там нашел в стаде царя Эрикса свою корову.»

Отбившаяся от стада корова — чуть ли не единственный во всей древнегреческой мифологии случай, когда животному удаётся сбежать из рабства. Это также напоминает реальную жизнь и все эти истории, когда периодически какие-то отдельные животные сбегают из цирков-зоопарков, боен и ферм, порой наводя ужас на типичного горожанина. В нашем случае глоток свободы был очень коротким. Обратите внимание на эвфемизм «взял» (в стадо) — вместо «поработил» используется смягчённая форма. Так берут в команду равного, но так берут и трубку телефона.

Царь не захотел вернуть отбившуюся корову Гераклу и вызвал Геракла на единоборство. «Наградой победителю должна была служить корова» — пишет Кун, что снова показывает, что корова лишь вещь, приз соревнования. Стоит ли говорить, что Геракл этот приз всё же получил.

На обратному пути богиня Гера «наслала бешенство на все стадо» — точно так же, как Посейдон наслал бешенство на критского быка пару мифов назад. Бешенство снова используется богами, чтобы нарушить планы человека, хотя страдают при этом и без того порабощённые животные. Болезнь, насылаемая на животных, можно помыслить и как божественное одаривание свободой. Божественная болезнь исцеляет порабощённое животное, но исцеляет каким-то иным образом: бешенство нарушает привычную мирность, вспыхивая очагами неконтролируемой агрессии, в результате чего распадается сама структура стада. И всё же для этого оказывается недостаточным для обретения подлинной свободы. Геракл, в итоге, переловил большую часть коров и пригнал, наконец, их к Эврисфею. А тот — принес их в жертву великой богине Гере. Той самой, которая это бешенство и насылала. И, наверное, из-за этого самого бешенства, которое мешает всякому животноводству.

Добавьте описание

11. Цербер, или Кербер

Адского пса Кербера послал привести царь Микен на этот раз.И здесь чудовище стояло на службе у богов, на этот раз у самого Аида.

Предстал Геракл пред Аидом в своей львиной шкуре, что даёт основания полагать, что он её особо и не снимал с того самого момента, как ещё в юношестве убил киферонского льва (не путать с первым подвигом — убийством немейского льва). Бог подземного мира согласился отдать Кербера герою, но тот должен был укротить чудовище без оружия — как в самом своём первом подвиге.

«Три головы было у Кербера, на шее у него извивались змеи, хвост у него оканчивался головой дракона с громадной пастью». Вот некоторые описания его «укрощения»: «Геракл обхватил своими руками, крепкими, как сталь, шею Кербера. Грозно завыл пес Аида; все подземное царство наполнилось его воем. <...> Наконец, полузадушенный пес Аида упал к ногам героя. Геракл укротил его и повел из царства мрака в Микены. Испугался дневного света Кербер; весь покрылся он холодным потом, ядовитая пена капала из трех его пастей на землю; всюду, куда капнула хоть капля пены, вырастали ядовитые травы.»

Геракл здесь использует тот же приём, что и в первом мифе — удушение. Очевидно, что Кербер действительно мучался и страдал во время этого подвига. И всё ради чего? Царёк-заказчик подвигов испугался пса, и молил Геракла отвести его назад — что герой и сделал. Страшно подумать, насколько бессмысленной жестокостью здесь наделены все персонажи — боги, цари, герои. Конечно, осмысленная жестокость никак не разрешает насилия по отношению к Керберу, но это хотя бы хоть как-то субъективировало животное, хоть в каком-то, пусть даже самом незначительном ключе.

Добавьте описание

12. Яблоки Гесперид

Это тот самый подвиг, в котором Геракл повстречал Атланта, держащего небосвод, и тот принёс ему три золотых яблока гесперид.

В этом мифе должен был быть дракон, охраняющий сад Гесперид, но его почему-то Кун не упоминает, а значит и мы не будем. Пересказывать подвиг нет большого смысла, так как животные в нём не представлены.

Конец мифа описан так: «Эврисфей подарил яблоки Гераклу, а он подарил их своей покровительнице, великой дочери Зевса Афине-Палладе. Афина вернула яблоки гесперидам, чтобы вечно оставались они в садах.»

Добавьте описание

Заключение

Все подвиги Геракла носят характер испытаний его личностных качеств. Большинство мифов связаны с взятием рабства и истреблением чудовищ, которых мы рассматривали как разновидность животных-личностей, со своим сознанием, чувствами и интересами.

Животные в мифах не представлены как самоценное личности, даже при всём символизме. Это функции, средства или вещи. В сухом остатке, лань и кабан были взяты в рабство, и остались там, лев и гидра были убиты. Плюс было убито целое стадо коров. Симфалийские птицы были изгнаны, но обрели свободу, как и кони, несмотря на то, что их растерзали на воле дикие звери. Критского быка также отпустили на свободу, хотя он и был бешеным — сложно сказать в какой мере эта свобода свободна (после он был убит, но уже не в рамках этого мифа). С/х животные Авгия так и остались в рабстве. Некоторые вещи вернулись на круги своя, такие как Кербер и яблоки гесперид.

Следуя обвинительной риторике я скажу, что Геракл предоставляется чем угодно: вором, мстителем, убийцей, рабовладельцем, наёмником, бизнесменом, пастухом, — кем угодно, только не героем. «Но не одни победы ждали его, ждали Геракла и тяжкие беды, так как по-прежнему преследовала его великая богиня Гера», — заканчивает Кун описание подвигов. Действительно, до осуществления иммортального проекта, на который мы замахнулись перед разбором, ещё далеко. Но теперь мы видим, как много жертв из человеческих и не-человеческих животных было принесено Гераклом ради бессмертия.

Фандо, 2019

Добавьте описание

Колумбарии и голубятни.

2021-02-09T13:14:40.218Z

В наше время колумбарий — это помещение с нишами, в которых хранятся урны с прахом умерших. В Древнем Риме сводчатые гробницы такого типа строили для захоронения кремированных останков освобожденных рабов или горожан низкого достатка, которые были неспособны оплатить постройку собственной усыпальницы, но могли заранее купить нишу для урны.

Однако так было не всегда. Слово «колумбарий» (лат. columbarium) первоначально никакого отношения к смерти не имело, и его дословный перевод — «голубятня». Именно в многочисленных нишах колумбария жили голуби (лат. columba).

Элитный европейский колумбарий.

Что такое голубятня для критического исследования животных? Это требует отдельной статьи, так как её культурная роль весьма значительна.

Считается, что самыми древними голубятнями были укрепленные голубятни Верхнего Египта и куполообразные голубятни Ирана. В этих регионах помёт использовался фермерами для внесения удобрений. Голубиный помёт также использовался для дубления кожи и изготовления пороха.

В некоторых культурах, особенно в Средневековой Европе, обладание голубятней было символом статуса и власти и, следовательно, регулировалось законом. Только дворяне обладали этой особой привилегией, известной как droit de colombier.

Колумбарии, выдолбленные в скале.

Почему слово «колумбарий» перешло из лексики животноводства в лексику ритуальных услуг? Я не смог найти сколь-нибудь хорошего исследования на эту тему. Этимология, а главное — исторические факты, стоящие за ней, погребены в вековом прахе. Возможно, усыпальницы стали называть «голубятнями» из-за схожести ниш. А может, потому что старые подземные голубятни приспособили под хранилища урн. Если последняя гипотеза верна, то это, должно быть, произошло ещё в эпоху Римской республики, когда внутреннюю конструкцию ячеек голубятни (т. н.«брачных гнёзд») нашли удобной для захоронения останков.

Полисемии — то есть сохранения за «колумбарием» двух устойчивых значений, — не произошло, и только обращаясь к переводу с латинского мы можем найти Животное columbae, на этом кладбище языка. Колумбы уплыли из латыни на поиски лучшего места — из той самой латыни, которая и ныне загоняет в тесную клеть научных классификаций каждую букашку нашего Мира.

Животные и раньше уходили из языка, но для голубей это стало лишь сменой одной формы несвободы на другую. Слово «колумбарий» больше не обозначает ничего, связанного с голубями. Вместо полисемии произошёл семантический сдвиг. Отчасти, он обязан латинскому языку, который и сам является мёртвым. Теперь голубиные фермы-жилища обжились новыми именами: это и английское «dovecote», и немецкое «taubenschlag», и французское «colombier», и само русское слово «голубятня», конечно.

Старинные голубятни в Хугарде, Египет.

Или всё-таки отношение к смерти имеет место быть?

Голуби были исторически важным источником пищи на Ближнем Востоке и в Европе. Голубятни по праву считались «живыми кладовыми», где хранился источник мяса для неожиданных гостей, кроме того, продажа излишка птиц приносила дополнительный доход. Сегодня культура употребления голубей в пищу деградировала: голуби в этом плане представляют интерес только для лиц БОМЖ (впрочем, я говорю об этом только в контектсе наших российских городов.)

Как ещё голуби связаны со смертью? Ну, птицы могут заразить нас разными болезнями — от туберкулёза и энцефалита до токсоплазмоза и орнитоза (всего насчитывают около ста заболеваний). За это голубей недолюбливают и часто называют «летающими крысами». Чума, благодаря которой крысы стали объектом ненависти на целые тысячелетия, сегодня готова передать свою «эстафетную» палочку голубям-синантропам. Впрочем, эти хвори не так смертоносны, как, например, комментарии республиканцев в Твиттере, — а токсоплазмой можно заразиться и от кошака.

И если «колумбарий» не смог удержать свою многозначность, то «голубь» это сделал — прибавляя, мне кажется, к значению «птица мира» такое значение, как «птица смерти». Думаю, у городских голубей и правда гораздо больше общего с крысами или бездомными собаками, чем с другими пернатыми на воле. Город уравнивает их в единой обречённости неприроды, скажу сильнее — эти животные такие же рабы городов, как мы с вами.

Подземные голубятни в Израиле. Им более 2000 лет.

Почему мы вообще хороним представителей своего вида?

Есть несколько ответов на этот вопрос. Например, потому что верим в загробную жизнь. Или потому что это экономически выгодно. Лично я думаю, вот что. В теле каждого мертвого человека мы видим собственную смерть, как в зеркале, и стараемся поскорее от него избавиться, спрятать от глаз подальше.

Но животные — это Другое (дело). Никто в здравом уме не станет хоронить голубку, раздавленную на асфальте машинами. Единственный шанс для неё быть похороненным — это попасть, ещё во время своей жизни, в руки заботливого орнитолога или просто любителя помогать животным. Дети также могут похоронить голубку, но на этом всё.

Для носителей спесишистской культуры, останки мёртвых животных остаются мусором — они были объектами при жизни, их расценивали с точки зрения материального блага. Теперь, когда они умерли, они стали нам абсолютно бесполезны. Более того, если люди — безразличны, то голуби — неразличаемы. Так, один и тот же голубь, дарящий неподдельные чувства заботы горожанину-обожателю-всякой-живности, будучи мёртвым, теряет для него всякий социальный статус.

Если мёртвое тело человека ставит нас в конфликтную ситуацию с экзистенциальным, то тело мёртвого животного это, скорее, неприятное недоразумение, которому можно сказать своё культурное «извините» и пройти мимо. Я считаю, что это несправедливо. Люди любят голубей как собирательное понятие, я думаю, только очень несчастный и одинокий человек может по-настоящему полюбить голубя…

Эстетика типичной городской голубятни.

Когда-то колумбарий — и я цепляюсь именно за это слово, а не за само строение, — был местом рабства для голубей. Затем пришли латинянине — мёртвые рабы, разговаривающие на мёртвом языке, чтобы выгнать птиц даже из их птичьего рабства. Птиц, которым, в отличии от латинян, было негде умирать — ведь их использовали в пищу, а остатки выбрасывали в клоаку или скармливали собакам. Это соперничество двух рабств внутри одного слова.

Восстановить колумбарий в праве именоваться «колумбарием» — то есть вернуть ему первоначальное значение «голубятни» может быть непросто. Конечно, я не предлагаю загнать колумбов обратно, в реальные колумбарии с их глубинной спесишистской структурой. Но я грежу несбыточную мечту — использовать колумбарии для захоронения самих голубей, да... возможно, что только это будет семантически справедливо.

Фáндо, 2019