Дарья

Алексей Поляринов. Самопастиш и культурная дистанция

2026-01-16T08:36:22.091Z

Я пытаюсь написать это эссе уже восемь месяцев.

Я решила разбить это эссе на две части — это первая. Она менее личная, в ней я постаралась раскрыть особенности художественных текстов Алексея Поляринова, которые появились в моей жизни уже в достаточно взрослом возрасте. Но начинала свое знакомство с автором я не с них.

Во второй интимной для меня части я расскажу, как благодаря Поляринову я заново начала любить литературу, как его сборник эссе стал моей настольной книгой, и почему он остается ей уже больше семи лет. А пока что про художественную литературу — надо же с чего-то начинать.

РИФ

Мое знакомство с «Рифом» началось со спектакля в каком-то камерном театре Санкт-Петербурга на станции метро Электросила, название которого я не могу вспомнить. Сейчас я уже знаю, что спектакль был сыгран очень близко к тексту, но тогда книгу я еще не читала, нарратив меня немного отпугнул, но абсолютно заворожил. Оказалось, что каждая художественная книжка Поляринова ТАКАЯ.

Я бы назвала авторский стиль Алексея пастишем — честно говоря, это неправильное употребление этого слова, Поляринов не копирует других писателей и не пытается делать оммаж в сторону каких-то произведений. Но тем не менее у него получается пастиш на самого себя — интертекст, вплетение собственных увлечений в художественный текст. Куда ни глянь, из текста торчат уши автора, читая «Риф», можно параллельно создавать список вещей, которые Поляринову нравились, когда он придумывал и писал этот роман, он буквально становится кладбищем личных гиперфиксаций: секты и выход из сект, харизматичные лидеры, антропология, немножко дарк академии и студенческих легенд, современное искусство, перформативное искусство, легенды северных народов и маленькие северные города, расстрел в Новочеркасске, закрытые сообщества, документальные фильмы, — и это только то, что первое приходит мне в голову, буквально те темы, что я сходу могу вспомнить. «Риф» — это коллаж из интересных фактов, роман на основе чата «Избранное» в Телеграме, куда ты отправляешь все самое интересное, что находишь во время веб-серфинга, и никогда к нему не возвращаешься. А Алексей вернулся и сделал из этого книгу.

Честно говоря, я не удивлюсь, если у него дома стоит огромный шкаф с полками, и в каждой полке лежат сотни манильских папок с ярлычками, на которых написаны темы и теги, в каждой из которых кроличья нора, в которую хотя бы раз окунался Поляринов. Это, конечно, мой образ из головы, но, клянусь, про сам факт наличия сотен интересных тем я не шучу — достаточно параллельно слушать подкасты Поляринова, в которых он уже своим голосом в публицистическом стиле рассказывает об этих же темах. На самом деле, сейчас мне кажется, что это настоящий овершеринг, я слишком многое знаю об Алексее, даже некомфортно становится.

«Риф» достаточно тонкая книжка, но в ней раскрываются сразу три сюжетные линии — все они рассказывают о разных женщинах в разные периоды времени и даже в разных странах. Конечно, по законам жанра, все истории связаны между собой и сливаются в единый нарратив — о том, как все семьи несчастливы по-своему, о скелетах в шкафах собственной семьи, о тяжести прошлого и его переживании, о секта (естественно) и о том, как из них выходить, о том, что никто из нас не защищен от зла и мы уж точно не самые умные.

Одна из главных героинь Таня живет в Москве, снимает документальное кино и не очень любит свою мать — та слишком властная и своенравная женщина, так еще и холодная и эмоционально закрытая вдобавок. Но однажды мама пропадает и попадает в секту, откуда ее нужно срочно доставать. Как это сделать и самой не сойти с ума? И нужно ли это делать вообще? Вопрос открытый.

Параллельно в недалеком прошлом вторая главная героиня Кира в маленьком северном городе Сулиме сталкивается с настоящим трикстером — иногородним исследователем, после приезда которого жизнь целого поселения навсегда переворачиваются, а страшные тайны из прошлого, о которых все предпочитали молчать, всплывают на поверхность.

Третья линия — про американскую аспирантку Ли, которая мечтает изучать перформативное (?) искусство, но почему-то решает пойти учиться на кафедру антропологии в не самом выдающемся вузе, зато у невероятно известного и харизматичного профессора. Профессор Ли боготворит, а потом отталкивает, ее одногруппники завидуют ей и ненавидят, а исследование почему-то никуда не двигается. После некоторых неприятных событий героиня навсегда уходит из науки и начинает заниматься сектами и помогать людям выходить из них. Почему? Потому что оказывается, что не обязательно нужно в белых одеждах сжигать мужчин в поле, чтобы быть сектантом. Иногда достаточно одного харизматичного лидера.

Как связаны все три истории становится понятно уже на середине книги, но это все-таки не психологический триллер с невероятным твистом в финале. В книгах Поляринова самое ценное то, как именно он строит сюжетные арки персонажей, насколько он скрупулёзно выстраивает контекст, как он любит, казалось бы, незначительное, но очень яркие и запоминающиеся детали. Эта любовь ощущается практически физически, я читала «Риф» дважды и каждый раз я видела, сколько удовольствия автору приносит описание географии города, описание истории его названия, предприятий и фабрик, как он наслаждался, когда придумывал собственные северные легенды, как ему нравится строить лор в абсолютно реалистичном романе, и сколько для него самого это значит. Вообще Алексей пишет достаточно спешно, короткими предложениями, события разворачиваются очень быстро, но иногда описаниям историй каких-то зданий (например, дома с кораблем в крыше) уделено несколько с первого взгляда абсолютно необязательных абзацев. Из-за этого темпоритм романа не проседает, он не кажется слишком рваным, но и абсолютно не наскучивает. За последний год особенно я прочитала достаточно много современных русскоязычных романов, которые претендуют на какую-то серьезность, и стала ценить «Риф» еще больше — многие современные романы страдают как раз от плохого темпоритма, от неуместности, о текст часто приходится спотыкаться. Здесь же, на мой взгляд, проделана филигранная работа.

«Риф» определенно лучший роман Поляринова на данный момент. Он очень дотошный, в нем много интересных деталей, он похож на классную статью на Википедии (в хорошем смысле), он короткий, но при этом раскрывает все затронутые темы, и он банально интересен. На примере «Рифа» проще всего отследить все авторские приколы Алексея, его любовь к раскрытию того, что ему интересно, в художественных текстов, его лаконичность и его рефлексию. Многие темы, затронутые здесь, будут раскрываться и в дебютном, и в последнем романе, и видно, что они волнуют автора лично. И это хорошо. Такая вот новая старая искренность.

ЦЕНТР ТЯЖЕСТИ

Весной 2025 года меня потянуло на актуальную русскоязычную литературу. Я прочитала достаточное количество самых разных романов и перечитала во второй раз «Риф» — после некоторого не очень удачного опыта хотелось вернуться к чему-то знакомому, тому, что мне точно понравится. Поляринов стал отдушиной, и я поняла, что пришло время прочитать у автора все остальное.

«Центр тяжести» — дебютный роман Алексея, он самые сырой, неровный, он во многом очень растянут, он нелепый, вообще, идеальное описание этого романа — цитата из моего любимого стихотворения Маяковского:

«Пройду,
любовищу мою волоча.
В какой ночи
бредовой,
недужной
какими Голиафами я зачат —
такой большой
и такой ненужный?»

Звучит грубовато, конечно, этот роман не ненужный. Но он оставляет такие же эмоции, как этот отрывок — «Центр тяжести» очень большой, как большие высокие люди, поэтому он не знает, куда себя деть, часто не может понять, как собрать свою долговязость, куда примостить волочащиеся ноги и руки, как не быть слоном в посудной лавке. Когда встречаешь таких людей в реальной жизни, их становится немножко жалко, они очень трогательные, большие и добрые, как Кронк, но такие неуместные. Странное описание, но оно лучше всего, на мой взгляд, раскрывает особенности этого романа, его вайб, можно сказать.

«Центр тяжести» действительно неприлично большой. Толстые романы — это круто, но конкретно этот мог быть втрое меньше и ничего не потерять. Поляринов сам признавался в каком-то интервью (и он прав, на мой взгляд), что из-за неопытности ему хотелось засунуть книгу вообще все, что ему нравится, реализовать в одном тексте все идеи, какие только есть. Либо пан, либо пропал, будто это единственный шанс реализовать их в целом. Оттого, эта книга одновременно политический комментарий, постмодерновая игра в бисер с читателем, интертекст, киберпанк, роман о трансгуманизме, семейная сага (sic!) и адвенчура. Если в «Рифе» вот так через запятую я перечисляла просто темы, которым уделяется в романе время, то здесь можно перечислять целые жанры, идеи и задумки, которые, к сожалению, из-за своей сложности не всегда удачно релизованы.

Конечно, «Центр тяжести» — это тоже самопастиш. Беглые немцы, городские легенды, технологии на службе государства, политические граффити, гражданская журналистика… Чего тут только нет, это выписано тоже с большим интересом к теме, с большим погружением. Но так как этот роман буквально проба пера, Поляринов, пока его писал, еще не научился вовремя остановиться. Темы наслаиваются друг на друга, обрываются, повторяются, некоторые аллюзии на российскую действительность, например, не очень удачны, сделаны слишком прямо в лоб (например, Россия в книге построила на своей границе стену…), они немного инфантильны. Видно, как все это искренне волнует автора, но он немножко ведет себя как подросток, любимый предмет которого — история, если вы понимаете, о чем я.

Мне сложно объяснить, о чем сюжет «Центра тяжести», во-первых, потому что это две книги в одной. Первая половина — роман о детях среднего школьного возраста, который не закончила мать главного героя второй половины книги. Вторая половина книги — по сути, мемуары уже взрослого сына этой женщины про жизнь в такой киберпанковой технократичной России недалекого будущего. Я не хочу пересказывать сюжетные линии, потому что их очень много и они очень комплексные, сильно связанные друг с другом, а еще потому что в этом нет никакого смысла. Несмотря на все неровности и недостатки этой книги, «Центр тяжести» — роман-впечатление, которое я рекомендую каждому прочитать самостоятельно. То, насколько он нелепо большой и очень разный, позволяет каждому найти что-то, что нравится ему — такая банальная, простите, мысль. Моей главное интригой было то, куда все-таки делось пятое озеро из первой половины романа. Я, если честно, этого так и не поняла. Если кто-то понял, поделитесь, пожалуйста.

«Риф» и «Центр тяжести» — контрастные романы. Мне кажется, что во многом первый стал для Поляринова антивторым. «Риф» приземленный, в нем нет постмодернисткой иронии и гессевской игры, он обычный в самом лучшем значении этого слова, он короче раз в пять, в нем одна центральная идея, которая очень лаконично раскрывается. В «Центре тяжести» все ровно наоборот, и в этом его очарование, мне кажется, читать эти книги подряд и именно в такой последовательности — это лучшее решение.

Да, «Центр тяжести» понравился мне куда меньше «Рифа», но это все еще хороший, крепко сбитый роман, а для дебюта — вообще фантастический. Чего, к сожалению, не скажешь о последней книге Поляринова.

КАДАВРЫ

Честно, лучше бы Поляринов написал эмигрантский дневник и издал его.

У Алексея есть прекрасное эссе (и выпуск подкаста) про культуру памяти о трагедиях в разных странах. После теракта 11 сентября в США вышло в короткий срок сразу несколько романов (разной степени выдающести) об этой национальной травме, и это нормально для американского искусства. Американцы любят переживать свои трагедии как можно быстрее, они осмысливают их через художественное творчество, не выжидая десятки лет, им не нужна пресловутая дистанция, чтобы понять, что в них изменила общая травма. В российской (русской, русскоязычной) культуре (и не только в ней) все ровно наоборот. Многие трагедии даже XX века до сих пор не имеют яркого отражения в литературе или кино — практически нет книг о Беслане, чеченских войнах, да даже уже подзабытой афганской войны. Это очень тяжелые события для России, которые до сих пор болят, и деятели искусства часто не знают, как к ним поступиться — чтобы отрефлексировать, понять, что в них эти события изменили, и куда теперь идти дальше. Такая вот разница.

Поляринов же решил через год после начала современных современных событий осмыслить их через призму собственных чувств. И мне кажется, что Алексей как носитель русской культуры, просто не смог этого сделать. Эксперимент, очевидно, неудачный. «Кадавры» кажутся очень поверхностной, поспешной и неглубокой реакцией на окружающую нас действительность от человека, который сам вообще-то эмигрировал и уже начал терять связь с Родиной. Мне грустно писать все это, но некоторые пассажи в романе кажутся буквально тиктоками той женщины, которая вечно говорит: «Россияне, а, россияне, а вы знаете, что такое виноград?». Только в художественной форме, от россиянина, который уехал из России совсем недавно.

Я в целом не люблю эмигрантскую литературу, причем даже белую начала XX века. Люди, которые уехали на философском пароходе, и из-за границы пытаются убеждать местных жителей в том, как они живут НА САМОМ деле, очень сильно раздражает. И дело не в том, что все на самом деле хорошо и идеально, вообще неважно, как обстоят дела в реальности, важно, что за авторы за тысячи километров просто не могут этого знать, и им приходится додумывать.

Кратко про сюжет. Часть России в недалеком будущем оккупирует Китай. Точнее, Россия сама отдает ему свои южные регионы. И вот в определенный момент на юге нашей страны начинают появляться мертвые дети — совершенно в разных местах. Никто не знает, откуда они приходят, почему появляются. Их невозможно снести и взорвать, они просто есть, сделаны будто из соли и заражают этой солью всю территорию вокруг себя, делай ее непригодной для сельского хозяйства. Главная героиня, эмигрировавшая несколько лет назад, возвращается на Родину в рамках научной экспедиции, чтобы изучать этих детей, названных кадаврами. И вот мы как читатели наблюдаем за ее роуд-муви с братом по южным просторам России, пытаемся разгадать загадку кадавров, и тайны прошлого главных героев.

Задумка очень интересная, мне очень нравятся реалистичные романы в российском сеттинге с небольшими фантастическими допущениями. Мне кажется, что фантдопущения добавляют книге глубины, они помогают подчеркнуть особенности нашей реалистичной действительно, вскрывают надрывы. Но Россия, которую описывает Поляринов — это не Россия, в которой я живу.

В этом и есть главная проблема романа. Метафора очевидна, трагедия в корне этой метафоры происходит прямо сейчас, у нас нет достаточной дистанции от нее, но Алексей как американские романисты пытается ее осмыслить. Я вижу, как у него болит, я вижу, что его волнуют проблемы страны, что ему тяжело было уезжать, что он пытается быть ближе к Родине через этот текст. Но с каждым сюжетным поворотом он строит всю большую стену между собой и теми, кто здесь сейчас живет.

Тем не менее, если отбросить политическую подоплеку романа, это все еще по-хорошему поляриновская книга, самопастиш, которая раскрывает много интересных тем, которая очень трепетно работает с источниками, показывает невероятную эрудицию автора. Кроме того, сам жанр «Кадавров» — а это постапокалиптичное роуд-муви — очень нетипичный для российской литературы, он очень интересно раскрывается. Путешествие по южным регионам страны (от Ростова и Кубани до Северного Кавказа) подарило мне положительные эмоции, южный колорит (тоже, получается, контраст с очень северным «Рифом») раскрыт отлично.

И здесь хочется подчеркнуть еще одну важную для Поляринова тему — тему семейных отношений. В каждом романе есть холодная властная мать, родители которой еще хуже и не научили ее любить, а еще сложные отношения с сиблингами — и это, наверное, лучшие части книг Алексея. Для него очень важно то, как эволюционируют плохие отношения с братьями и сестрами в детстве с возрастом, как ты осознанно начинаешь принимать генетически самых близких тебе людей, как ты заново с ними знакомишься и понимаешь, что между вами пропасть, но вы буквально созданы из одного теста. И эта волнующая автора тема, действительно раскрывается в каждом романе, она становится глубже, объемнее и интереснее.

Мне кажется, русская культура требует дистанции. Нам действительно проще подождать, пережить, переосмыслить важные события собственной истории, зарастить все раны и травмы, а потом уже писать об этом. В одной книге про культуру я вычитала, что постмодерн — это письмо сломанной рукой, которая все время болит, а метамодерн — письмо сросшейся после перелома рукой. Русская культура во многом метамодерновая в своей сути, и Алексей Поляринов лучше бы написал эмигрантский дневник, либо не выпускал «Кадавров» так спешно, они должны были настояться, переписаться с десяток раз, переосмыслиться, а потом уже выйти. Но получилось, как получилось, метафоричный сырой черновик об актуальных событиях в постапок сеттинге.

И все-таки это хорошая книга, пусть для меня она и на последнем месте среди работ Алексея — топ его книг буквально выстроился в порядке их прочтения мной. А сам Поляринов — мой любимый и самый талантливый русскоязычный писатель нашего времени.

ВМЕСТО ИТОГА

Я очень долго не знала, как подступиться к этому тексту и в итоге написала его за один подход в конце долгого рабочего дня, после тяжелой болезни. Поляринов очень много значит лично для меня, он удивительный писатель и публицист. Когда я пишу эти строки, вышла третья часть культовой игры «Мор», в сценарии которой принимал участие Алексей, и я думаю, что для чистоты эксперимента мне нужно будет сыграть в нее.

Я не писала никаких длинных текстов уже очень долго и забыла, каково это в целом. Но когда-то Поляринов вдохновил меня заниматься литературой, а сейчас, получается, вдохновил вернуться к этому занятию. Это ли не самое ценное?

Его «Оборона». Как Летов стал темой для научных работ и вошёл в историю

2024-01-29T01:48:51.344Z

Егор Летов, поэт, музыкант, один из первых сибирских панков, родился 10 сентября 1964 года и прожил всего 43 года — очень мало для человека, но вполне ожидаемо для рокера.

Несмотря на всероссийскую (а отчасти и всемирную) известность, практически всю свою жизнь он прожил в родном городе — Омске. Именно здесь он записал большинство своих альбомов в квартире родителей в Чкаловском посёлке и умер уже в новой квартире на улице Учебной.

В честь 59-летия музыканта и 15 лет со дня его смерти рассказываем, почему мир всё ещё помнит Егора Летова, как он повлиял на музыку и поэзию и почему без него сибирского панка никогда бы не случилось.

В сознании обычного человека Игорь Фёдорович (как его назвали при рождении) ассоциируется прежде всего с матом, протестом, немелодичностью и парой самых популярных песен. Тем не менее, почему-то по творчеству этого маргинального, по мнению многих, автора пишут статьи, читают лекции и проводят целые научные мероприятия — например, «Летовский семинар» от РГГУ.

Несмотря на то, что Летов никогда не получал профильного образования, его творчество очень литературоцентрично, книги для него, поэзия — значат очень много. Это и неудивительно: не понимая, что было написано до тебя, невозможно написать что-то новое и удивительное, ведь всегда есть угроза изобрести велосипед.

Отвечая на вопросы фанатов, сам Игорь Фёдорович перечислил любимых писателей, и там были очень многие, в том числе иконы «интеллектуальной прозы». Начитанность и насмотренность помогают ему использовать поэтический язык и литературные инструменты максимально эффективно.

«Егор Летов, на мой взгляд, прежде всего – поэт. И не просто поэт, а один из величайших поэтов в истории русской словесности; поэт без приставки “рок-“ и без определения “поющий”; поэт, которого можно и нужно не только слушать, но и читать; поэт, создавший свой уникальный поэтический язык и свой неповторимый художественный мир. Язык этот состоит зачастую из нанизываемых друг на друга формул, которые на первый взгляд кажутся несвязанными между собой. Но это лишь на первый взгляд; когда же начинаешь вдумываться не только в сами эти формулы (не обязательно в те, что повторяются по ходу текста, но и в те, что употреблены в тексте однократно), а и в связи между ними, то понимаешь, насколько летовский поэтический мир структурирован, насколько он стройно и продуманно организован.

Учёные-стиховеды обратили внимание на то, что в поэзии Егора Летова есть все формы стиха, которые известны русскому стихосложению – факт удивительный сам по себе; факт, указывающий на то, что Летов не только прекрасно ориентировался в предшествующей поэтической традиции, но и мог эту традицию во всём её многообразии применять в своём творчестве, мог, переосмысливая её, создавать свой неповторимый художественный мир. А те формулы, из которых летовский мир состоит, нередко строятся как формулы оксюморонные, строятся на единстве противоположностей – “гневные вёсны, весёлые войска”, на слиянии в одно неразрывное целое, например, гипербол и литот – “беспощадные глубины морщин”, “марианские впадины глаз''…"

«…Таков летовский мир, построенный на синтезе крайностей. Мир этот страшен (не зря некоторые тексты Летова, например, “Насекомых” или “Русское поле экспериментов”, называют лирическими антиутопиями), по при этом – эстетически прекрасен. А такой прекрасный страшный художественный мир способен сотворить только гений».

Особую роль в сердце Игоря Фёдоровича занимали латиноамериканские писатели: Борхес, Кортасар и Маркес. Во многом именно они, изобретатели магического реализма, и повлияли на поэзию самого Летова — в ней, как и в этом жанре, границы реальности и вымысла становятся практически неуловимы, элементы чудесного проникают в реальный мир:

«Рвут мне спину свинцовой кастрюлей
Дни бранят меня шахматной кашицей
Их ослепшие груды небес
Раздвигают жемчужные створки
Только это уже ни к чему.
Наше вам меж кленовых зарослей
торжествующих громыхающих
Ха!»

При его невероятной начитанности и умении пользоваться множеством форм и структур стихосложения, он доказал, что не только филолог в пиджаке и с галстуком или партийный поэт может создать что-то невероятное.

«Во-первых, Егор Летов выполнил важнейшую функцию – расширил границы того, как можно писать. Удивительная работа с языком, с образами, с синтаксисом. Он создавал не только песни, но и потрясающие стихи и стихотворения в прозе. Об этом вам сейчас расскажут многие филологи. Но есть ещё кое-что. Летов показал, кто может писать. И вдруг в подворотнях обнаружились смелые блестящие умы, способные создавать поэзию голосом, образом, не пытаясь делать из себя поэта. Оставаясь собой. И это тоже большой подарок, который Летов сделал современной поэзии».

Слияние литературных, музыкальных и кинематографических источников в его творчестве делают Летова «поэтом эпохи», который вскрывает нарывы самых волнующих общество тем его времени, его поколения, его внутреннего мира. Не зря любимым художественным искусством Игоря Фёдоровича был плакат (как инструмент «вещания» определённых мыслей, плакаты он рисовал, работая в ДК Шинник) и коллаж (как синтез разных картин в одно целое, обложки нескольких альбомов сам музыкант создавал именно таким образом).

«На мой взгляд, Егор Летов – одна из интереснейших персоналий русского рока. Люди, знающие суть феномена лишь поверхностно, воспринимают его как примитивного матершинника. В связи с этим мне доставляет невероятное удовольствие видеть, как округляются глаза некоторых из тех, кому я говорю, что езжу на конференции по творчеству Егора Летова.

Не многие слышали о том, что Летов был не только рок-поэтом и лидером групп, но и прекрасным коллажистом, создававшим обложки к своим альбомам. Каждый такой коллаж – и самостоятельное произведение, и ключ к пониманию как всего альбома, так и отдельных его песен...»

«…Наконец, сегодня его песни звучат невероятно актуально, когда мы начинаем задумываться о собственном присутствии в этом мире, о жизни, смерти и войне».

Подводя итог, можно отметить, что и тексты Летова сами по себе — это коллажи того, что он видит вокруг себя. Он фиксирует действительность через образы, которые познает. и важное замечание: эти образы не несут в себе смысла, то есть их невозможно расшифровать путем работы разума — только вчувствоваться.

Отстранившись от мира, Игорь Фёдорович фиксирует всё, что видит, своим нутром. Оттого образы нанизываются на нитку и вместе, казалось бы, не несут никакого смысла. Но стоит задуматься и становится понятно: в этом весь смысл. Разрозненная действительность, в которой мы существуем, все её «фотокарточки» составляют картину мира.

Не пытаясь умом понять, что происходит, Летов чувствует это. и оно отражается в первозданном виде, будто познанное новорождённым или инопланетянином:

«Солнечный зайчик взломал потолок.
Закатился камешек на гору.
Пряная косточка свежего горя
Верно и яростно канула
В янтарную лету заслуженного долголетия.
Солнечный зайчик взорвал потолок.
Кончился почерк.
Угасли дожди.
Стихло безмолвие.
Родина настала».

Неудивительно, что музыка Летова — такое же переосмысление всего, что было написано до него. Перечисляя любимые музыкальные альбомы, Игорь Фёдорович упоминал и хиппи-группу Love, и одних из первых панков Ramones, и диско-трио Bee Gees.

Зная это, трудно говорить о Игоре Фёдоровиче как о дворовом музыканте, панке с тремя блатными аккордами в репертуаре и неуче. Не имея академического образования, Летов понимал, как и по каким принципам создаётся музыка, как она работает и что для неё важно.

Стоит только послушать его менее популярные работы, но более музыкальные, как весь потенциал автора становится очевиден. Например, альбом «Сто лет одиночества» его сайд-проекта «Егор и оп***еневшие» очень сложно сделан: с нетипичными басовыми партиями, резкими барабанами и удивительной обработкой звука. А оригинал песни «Про дурачка» из альбома «Прыг-Скок» записан вообще акапельно.

«Профаны вменяли в вину Егору Летову антимузыкальность. Да, с точки зрения классического музыкознания у "Гражданской Обороны" всё неправильно. Хотя… видимо, упрекатели-обвинители не удосужились внимательно послушать последние альбомы “Обороны” – “Долгую счастливую жизнь”, “Реанимацию” и “Зачем снятся сны”. Что касается до “прыг-скоковского” периода… Не помню, кому принадлежит высказывание, но здесь его приведу и дополню: да, три аккорда. Но это три ПРАВИЛЬНЫХ И НУЖНЫХ аккорда. И потом, слава Богу, гениальность музыкального произведения не всегда определяется его сложностью. Иначе говоря, гениальные произведения можно создавать и на трёх аккордах. И ранний Егор Летов – ярчайшее тому доказательство».

Летов предпочитал работать у себя дома, в комнате в квартире в Чкаловском посёлке — там появилась целая студия звукозаписи «ГрОб Records». В ней создавались не только песни самого Егора, но и других знаковых для сибирской сцены авторов.

Почему сибирский панк вообще выделяется в отдельную категорию? Во-первых, конечно, по территориальному принципу, его истокам — именно Тюмень, Омск и Новосибирск подарили миру этот жанр.

Но, во-вторых, конечно, по принципу удалённости от центра. Пока музыканты в Москве либо боялись творить, либо, наоборот, несмотря на ограничения всё равно находили свою аудиторию, по мнению сибирской сцены, у нас всё было не так. Инновации за Урал доходили долго, смягчения цензурной политики тоже, а горячая сибирская кровь в венах кипела.

«Творчество Егора Летова даёт пищу разным учёным – филологам (лингвистам и литературоведам), философам, культурологам, искусствоведам, социологам, политологам… Принято считать, что сибирский панк как явление держится на трёх китах – Егоре Летове, Янке и Чёрном Лукиче. И это так. Но не будь Егора Летова – не было бы ни Янки, ни Чёрного Лукича таких, какими мы их знаем сейчас. Таким образом, основателем сибпанка является всё же Игорь Фёдорович Летов», – дополняет Геннадий Шостак.

Плейлист с любимыми песнями Летова автора текста.

Побывав в психушке по политической статье, поработав на партию, отрицая коммунизм, а потом вернувшись к нему в эпоху перемен — Летов документировал, как в отдалении от столицы живёт Россия. Как тяжело, страшно, трудно, а часто просто опасно, по мнению музыканта, было жить в Сибири, пока в Москве люди богатели, сражались за демократию и выбирали президента.

Панк в целом — это музыка протеста. Сейчас разные политические акторы тянут Летова друг на друга, пытаясь понять, кого бы он всё-таки поддержал, будь музыкант ещё жив. Но на самом деле, его протест был более глобален и противоречив — «я против всех», так он говорил сам в своих песнях. Это глубинная борьба, в которой нет правого и виноватого, извечное противостояние центра и глубинки.

«Летов, собственно, и придумал то, что теперь называют "сибирским панком". Ему было очень важно найти своих, близких по духу людей, создать свой собственный мир, это как в его песне "Зоопарк": "я ищу таких, как я". И у него это получилось. Если бы не его невероятная энергия и трудолюбие, помноженные на яркий талант, многим из ныне известных сибирских авторов – а это и Янка Дягилева, и Вадим "Чёрный Лукич" Кузьмин, и Константин "Кузьма" Рябинов, и так далее – было бы крайне трудно реализовать себя и сделать то, что они создали с его помощью. При всей их изначальной собственной одаренности они ещё и его произведения, часть его мира, который он сам и сотворил.

Он и есть сибирская сцена, в широком смысле слова. Не было бы Летова – не было бы и этой сцены, она бы просто не воплотилась такой, какой мы теперь её знаем».

Такой вопрос часто возникает, когда мы говорим о месте творчества Летова в современном мире. Важно понять, что именно он сформировал современную независимую музыку из России такой, какой мы её знаем, он раздвинул границы этой музыки и, что немаловажно, поэзии.

Будучи огромной творческой величиной, он, может, был не очень приятным человеком, но победителей не судят. В первом упоминании «Гражданской обороны» в СМИ, автор заметки писала, что Летов и компания создают маргинальную, антисоветскую музыку, не ценят никого и ничего. Но они лишь были голосами поколения, а ценили самое главное — любовь, жизнь и личность. И, что интересно, журналистка уверяла, что успеха коллектив никогда не добьётся.

Но волнующие проблемы, глобальные всечеловеческие темы и удивительное новаторство оставили на долгие годы творчество Игоря Фёдоровича в сердцах уже нескольких поколений.

100 музыкантов играют песни Егора Летова / Дарья Матысяк

«Егор Летов – в самом широком смысле художник, творец, человек мирового, вселенского масштаба, таких не бывает много. Интерес к его противоречивой и при этом на удивление цельной феноменальной личности, к тому обширному наследию, что он оставил, не угасает с годами и, я уверен, будет только расти. Каждое новое поколение будет заново открывать его для себя, и находить в его песнях, стихах, музыке, прямой речи нечто своё, настоящее, вневременное. Он до сих пор на удивление живой, и привлекает к себе интерес теперь уже у тех, кто по молодости лет не застал концертов “Гражданской Обороны”. Это сродни тому, как было – и есть - с Высоцким, Башлачёвым, Цоем: это работает сквозь время. Так обычно и бывает с гениями и визионерами», — отмечает Алексей Коблов.

Для Омска личность Летова играет ещё более важную роль — он прославил город далеко за Уралом, он стал его лицом. Пусть и не самым приятным, под конец жизни сильно пьющим, но особенным и необычным. Идентичность Игоря Фёдоровича коррелируется с идентичностью города, его локальными брендами, тем, как город выделяется среди остальных. JVCR, «Левая нога», ЦСД, Беднотаун — всё это хоть и косвенное, но продолжение сибирского «андерграунда», который в своём стиле развивает культурную сторону Омска.

«Творчество ГО помогло моему поколению не только обрести общий строй мысли, в это внесли вклад и другие культовые исполнители, но и опыт критического мышления, самостояния, в очень непростое время. Всё-таки, панк, тем более в летовском изводе, не так уж легок и удобен для восприятия – ни как панк, ни как поэзия, ни как философия.

Понятное дело для Омска Егор Летов – это личность, которая прославила город на всём постсоветском пространстве. Он значимая часть большого самобытного омского мифа о “поэте и власти”...»

«...Теперь он легенда, бренд, который не просто можно продавать (у пластинок и кассет всегда была цена), но продавать так, как выгодно продавцам. Хорошо это или плохо? Не мне судить. Есть наследники, правообладатели. К счастью, даже они не могут переписать аккорды и слова, и выдать это за его творчество. Каверы, аранжировки и контексты исполнения – это нормальная жизнь после смерти – культура. Мешает это или помогает познакомиться с творчеством Летова, я думаю, сначала точно помогает, а потом всё зависит от воспринимающего. Для кого-то он так и останется только мифом – эмблемой эпохи и строя мысли, разошедшимся на цитаты, а для другого – станет важным собеседником».

Летовское поколение уже давно выросло и даже постарело, но новое продолжает хранить творчество Игоря Фёдоровича, как что-то важное и для себя тоже. Оно живёт в другое время с другими проблемами, вокруг них другая атмосфера, но в подземных переходах всё ещё поют «Всё идёт по плану», а подростки устраивают огромные флешмобы в память о музыканте.

От автора. Идея этого текста пришла ко мне в рамках лонгрида, но выросла в большее. Учитывая объем проделанной работы, мне удалось официально его опубликовать в издании "Аргументы и факты". Эта версия — дополненная, перевёрстанная, оформленная, с уникальным дизайном и мультимедиа-вставками для проекта. Просто текст вышел в "АиФе", а в январе — выиграл конкурс Союза журналистов.