Местами. Локальные медиа

"Говорить об этом считаю неэтичным": редактор "ВОмске" про бывших коллег, чужой талант и недополученные деньги

2020-06-18T23:34:36.400Z

Наталья Ворохоб - непубличный, но знаковый для омских медиа герой. Долгие годы она делала журнал "Бизнес-курс", за который было не стыдно, а после 17 лет работы в независимом медиахолдинге ушла делать ещё более независимое - теперь уже и от старого руководства - медиа. Как живёт маленький городской сайт с четырьмя сотрудниками, почему нельзя обсуждать бывших коллег и нынешние деньги и всем ли найдётся место на городской медиаполяне - автор телеграм-канала "Местами" Александр Жиров обсудил это с самой Натальей Ворохоб.

Важное пояснение от автора

Это интервью рассчитано на две аудитории: омскую "медиатусовку" и большое журналистское сообщество. Первые найдут здесь знакомые фамилии и названия изданий. Вторые - кейсы региональных медиа, на которые можно обратить внимание.

Наталья предложила свой формат интервью с собой

Наталья, сразу вопрос: почему мы с вами делаем это интервью по переписке, а не в личном разговоре - хотя бы по скайпу?

Потому что мне так удобнее. Потому что хотела иметь время, чтобы обдумать ответы. Да, по складу характера я не очень люблю быть в центре внимания, давать интервью, посещать массовые мероприятия и так далее, но отдаю себе отчет, что руководитель проекта периодически должен для пользы дела быть публичным. С другой стороны, к своим 48-ми годам я уже хорошо понимаю, что, в принципе, в жизни часто стоит поступать так, как именно тебе хочется, не оглядываясь на то, кто и что про это подумает. Моей работе это не мешает. Общаться с людьми я люблю, люди мне всегда интересны.

Как бы вы сами отнеслись к спикеру, который предложил бы вам, как интервьюеру, “разговаривать” по переписке?

Нормально. Периодически мы так и делаем. В таком формате нет ничего особо оригинального. Для меня здесь важна мотивация человека. Если, например, чиновник не хочет общаться с журналистом, потому что пытается что-то утаить, и в ответ на прямые вопросы присылает сухие, туманные «отписки» — это одна - плохая - история. А если человеку просто так удобнее — опять же по складу характера, и он сам предлагает: «А давай я подумаю и напишу», то почему нет? Тем более, если человек пишущий. В этом случае иногда получается даже лучше, чем если бы писал журналист. У нас «ВОмске» уже было немало интересных проектов, которые были построены в основном на письменных опросах: «Интервью с бывшими/настоящими омичами», «Письмо себе, 17-летнему», «Хроники коронавируса».

Журнал "Бизнес-курс" приостановил выпуск печатной версии в период пандемии

Вы отдали “Бизнес-курсу” 20 лет — поправьте, если я ошибаюсь. По-вашему, “Бизнес-курс” был “жёлтым” изданием? “Жёлтым” - в смысле падким на сенсации, необъективным ради “хайпа”.

По правде говоря, точную цифру не помню, надо смотреть в трудовой. По-моему, да, больше 16 лет. Я совсем немного работала в школе, потом ушла в первый декрет. А после уже устроилась на работу в «ТРИЭС». Наверное, кто-то и так мог «Бизнес-курс» оценить. Это ведь субъективные вещи. А СМИ — это, как я считаю, всегда отчасти и шоу-бизнес, одна из функций которого — развлечение читателя. С другой стороны, чтобы донести до аудитории какие-то серьезные вещи, иногда нужно ярко это подать, возможно, что-то слегка гиперболизировать. «Заострить, чтобы проникло». Мне не стыдно за то, что мы тогда делали, за «Бизнес-курс» того периода. Хотя, наверное, — опять же с высоты лет сейчас — я бы где-то была менее категорична в оценках.

Острые публикации БК как-то влияли на ваши отношения с другими людьми: героями этих публикаций, читателями?

Влияли, конечно. Но не сказать, чтобы это было сильно критично для меня.

Чем вообще занимается редактор городского бизнес-глянца? Вы были больше редактором текстов, генератором идей или административным руководителем?

Не думаю, что у редактора «городского бизнес-глянца» какие-то специфические функции. Это, скорее, от других вещей зависит: от того, как это принято в той системе, в которой он работает, от особенностей личностей редактора и владельца бизнеса. Мне приходилось заниматься всем, что ты перечислил. В каких пропорциях? Опять же непросто вычислить. Давай скажу, что в большей мере была «административным руководителем».

А к чему душа лежала больше?

Наверное, всегда была и есть в профессиональной плане в основном «коммуникатором» — в широком смысле этого слова. Это мне и продолжает нравиться.

Расскажите, как строилась работа в “Бизнес-курсе”? Сколько человек работало в редакции?

Саша, мне кажется, что это скучный для наших читателей вопрос. За давностью лет уже и не помню точные цифры, которые к тому же часто менялись, и конфигурации оргструктуры менялись. Не пытаюсь ничего скрыть, просто реально подсчитать сложно. В свое время ТРИЭС был очень крупным медиахолдингом, там выходило свыше 15 изданий, редакции которых тесно между собой сотрудничали, журналисты писали в разные СМИ. Было много и внештатных авторов. Если совсем грубо, то, наверное, как минимум, человек десять работало над каждым номером.

Структура редакции «БК» была довольно стандартной: у нас было несколько отделов: «Власть», «Бизнес», «ЖКХ», «Суды», «Стиль жизни». Но в них, как правило, было по 1-2 человека. Поэтому, наверное, правильнее сказать, что в журнале были корреспонденты, которые специализировались на разных темах. Было время, когда в «БК» существовал мощный раздел «Стиль жизни» со своей редакцией и своими задачами, потом период, когда начал выходить самостоятельный журнал «МС²». В «БК» того периода, когда я там работала, на мой взгляд, было много интересных материалов с литературной точки зрения. Например, репортажи того же Станислава Жоглика. Было много креативных спецпроектов, реально интересных интервью, «перчику» было часто побольше, чем в «Коммерческих вестях», например, но при этом и ошибок разного рода тоже, думаю, к сожалению, больше.

Про ошибки. Вам когда-нибудь было стыдно за ваших коллег с сайта bk55?

Конечно, было.

Наиболее грязные публикации БК55 обсуждались в коллективе?

Считаю неэтичным это публично обсуждать сейчас.

Неотъемлемая часть журналистской работы - это злостные, ядовитые, токсичные комментарии читателей. Вы их читаете? Никогда не хотелось бросить писать из-за них?

Саш, у меня такое ощущение, что вы переносите на меня какие-то ваши стереотипы и комплексы. Конечно, нелицеприятные комментарии в мой адрес бывают и, конечно же, если я их вижу, они мне, как, наверное, и любому обычному человеку, неприятны. Но их не так много, и я не реагирую на них как-то особо остро — в общем, для меня это не проблема. Могу, конечно, и обидеться на что-то, но ненадолго.

Были люди, с которыми вам не хотелось бы встречаться больше никогда? Из условной омской “медиатусовки”?

Нет. Наверное, я кому-то не нравилась когда-то или не нравлюсь сейчас, с кем-то у меня были какие-то разногласия, но каких-то сильно негативных чувств ни к кому из местных журналистов - да, и вообще, из людей, с которыми пересекалась по жизни, - не испытываю сегодня.

Вообще, насколько допустимо журналисту, редактору или издателю сближаться с коллегами, с потенциальными героями своих материалов? Возникает ли потом психологический “ступор”, когда вы собираете писать о тех людях, которых можно назвать друзьями или хорошими знакомыми?

Это непростая тема. Конечно, человеческие симпатии-антипатии влияют и на работу. Безусловно, написать негативную информацию о человеке, к которому относишься с симпатией, сложно.

Продолжим про коллег. Вам когда-нибудь было обидно, что Стас Жоглик был популярнее, чем вы - как журналист?

Нет. Я уже давно себя ни с кем не сравниваю и, тем более, никому не завидую.

Станислав Юрьевич действительно хороший журналист?

Кто-то в этом сомневается? На мой взгляд, безусловно, он один из самых талантливых омских журналистов. Талант — это как раз то, что нельзя, к сожалению, «прокачать». Он либо есть либо нет.

А кого вы могли бы назвать своими учителями в профессии?

Много было разных людей. Еще в школе я ходила в кружок фотографии и журналистики к Валерию Барковскому. Помню хорошо, как начинала внештатно сотрудничать с газетой «НОС» под руководством Владимира Голубева и Марины Зарытовской. Отложилась в памяти и школа молодого журналиста, которую вели Виктор Корб и Татьяна Ильина. Ну, и, разумеется, Сергей Сергеевич Сусликов, под руководством которого я проработала много лет.

Основатель и владелец ТРИЭСа и “Бизнес-курса” Сергей Сергеевич Сусликов - одновременно демоническая и легендарная личность для омских медиа. Насколько он сам часто вмешивался в редакционный процесс? Какие отношения у вас с ним были?

Не думаю, что раскрою большой секрет, если скажу, что Сергей Сергеевич всегда был фактическим главным редактором «БК». Но при этом и у меня как у «просто редактора» или его «заместителя», как и у других журналистов, было довольно много полномочий, если хотите, свободы действий – в рамках выбора тем, героев, оценок событий. Сергей Сергеевич не был «главредом» в том смысле, что вычитывал каждую заметку, он иногда журнал не читал неделями даже после выпуска, но он формировал основные принципы редакционной политики, а наша команда работала уже в этих рамках. Отношения у меня с Сергеем Сергеевичем были довольно близкие, но сейчас мы не общаемся. Он всегда крайне болезненно относился к уходу сотрудников, часто воспринимал это как «предательство» со всеми вытекающими последствиями.

А вы сами? У вас было чувство вины, когда вы уходили из ТРИЭСа?

Нет, чувства вины у меня не было.

Как зарождалась у вас с коллегами идея своего проекта? Это были какие-то разговоры в условной "курилке", из которых родился проект? Или целенаправленное осознанное движение к независимому изданию?

В нашей редакции никто не курит. Да, это было целенаправленное движение к собственному проекту, когда мы поняли, что точно не хотим больше работать в «ТРИЭС».

Вы следите за работой других журналистов в Омске? Если судить по сайту “ВОмске”, то для вас как будто не существует новых лиц в местной журналистике. Это так?

Наверное, правильнее будет сказать, что больше слежу за работой СМИ, чем конкретных журналистов. Я с большим уважением отношусь к Марату Фаукатовичу Исангазину и соответственно к его «детищу» - «Коммерческим вестям». Проекты, которые делал и делает Станислав Жоглик со своей командой, тоже считаю во многом интересными. Что-то мне нравится сейчас на НГС-Омск. Не совсем понимаю, каким образом по «ВОмске» видно, что для меня «не существует новых лиц в местной журналистике», но, наверное, вы правы — я плохо многих знаю.

Это осознанный выбор? Или у вас просто не хватает времени "изучать рынок"?

Рынок чего? За местными СМИ я, повторюсь, разумеется, слежу. А по поводу молодых журналистов — у нас просто нет финансовой возможности расширять штат.

Я помню, когда-то приглашал вас выступать перед студентами, и вы говорили, что главной ценностью журналиста является его записная книжка - в смысле, книжка с контактами. Можете посчитать, сколько у вас сейчас контактов в телефонной книжке?

Нет. Чьи-то номера у меня записаны в телефоне, чьи-то в записных книжках.

Сколько из этих “контактов” вам позвонили, когда стало известно, что вы уходите из “Бизнес-курса” и ТРИЭСа окончательно?

А почему, собственно, мне кто-то должен был звонить? Это был мой выбор. И ничего такого экстраординарного и героического я не сделала: просто поменяла место работы.

А сколько из них предложили вам поддержку при запуске нового издания?

Скажу так: были люди, которые нас поддержали, и я им за это очень благодарна. Конечно, это не была какая-то очень масштабная поддержка. У нас практически никогда не было ситуации, когда бы мы просто «осваивали» чьи-то деньги.

Как правильно было бы назвать бизнесмена Валерия Каплуната применительно к изданию “ВОмске”? Несостоявшийся спонсор? Отказавшийся заказчик? Латентный партнёр?

С Валерием Николаевичем мы довольно долго сотрудничали. Например, мы делали для «Техуглерода» масштабный корпоративный проект к юбилею компанию — это была очень интересная работа. На «Техуглероде» действительно прекрасный коллектив, много живых корпоративных традиций. Но на данном этапе у нас нет коммерческих контрактов.

В интервью "Новому Омску" через две недели после запуска "ВОмске" вы отрицали, что проект как-то связан с Каплунатом. А сейчас говорите, что сотрудничество было. Почему вы тогда это скрывали?

Никакого противоречия здесь нет. На тот момент сайт «ВОмске» с «Техуглеродом» не сотрудничали, договор был заключен спустя несколько месяцев после запуска нашего проекта.

Почему вы прекратил работать с ним? Чья это была инициатива?

Это была инициатива Валерия Николаевича. Более подробно говорить на эту тему я считаю неэтичным.

Как ваш проект пережил эту ситуацию - когда фактически сразу после запуска вы остаётесь без спонсора? Сколько нужно было денег на ваш проект в целом? На год, три, пять лет работы?

Про деньги ничего говорить не хочу. Да, в свое время мы писали бизнес-план с какими-то цифрами, но реальность, как часто бывает, оказалась иной. Мы просто хотели делать свой проект, который, как минимум, нравился бы нам самим и еще некоторому кругу читателей.

Вот здесь подробнее. Я так понимаю, и вы, и коллектив рассчитывали на определённые деньги - и когда вы их лишились не по своей инициативе, как вы объяснили это самой себе и коллективу?

Ничего никому не нужно было объяснять, все и так было понятно. Мы просто исходили из ситуации «здесь и сейчас». И она была такая, какая была. Все свои обязательства, которые мы брали, перед своими сотрудниками и партнерами мы выполняли и выполняем.

Чем вы зарабатываете на жизнь сейчас? Сколько денег приносит “ВОмске”?

Про финансы, как я сказала, ничего говорить не буду. Цифры, понятно, всегда были небольшие, а сейчас тем более.

Это изначально закладывалось в план - что цифры будут небольшими? Или вы считали, что издание сможет зарабатывать?

Да, мы изначально знали, что маленький региональный сайт — это не Клондайк. Никаких иллюзий у нас не было. И это, скорее, самозанятость, чем бизнес.

В журнале “Мужские слабости”, который выходил “под шапкой” “Бизнес-курса”, героям задавали такой вопрос: “Существует ли вообще такая вещь, как репутация?” - вы бы как на этот вопрос ответили сами? Сколько партнёров пришло в “ВОмске” - “потому что там Ворохоб”?

Конечно, репутация существует. Думаю, что большинство пришло к нам именно потому, что здесь работают Ворохоб, Ярмизина, Мацута, Дубонос и другие члены нашей команды. Мой главный принцип как управленца — я всегда очень любила и люблю людей, с которыми работаю, всегда стараюсь помочь им, чем могу, ценю таланты и, как могу, их поддерживаю.

Как вы думаете, были люди, которые отвернулись от “ВОмске” по той же причине?

Не думаю.

Как вообще сейчас строится работа "ВОмске"?

В штате сайта «ВОмске» четыре человека. Количество внештатных авторов варьируется. Темы и форматы обсуждаем на планерках. Количество материалов у нас строго не регламентировано — фактически сколько мы сможем сделать физически. Ведь мы — четверо - занимаемся не только журналистикой, но и рекламой, и продвижением.

По-вашему, вообще Омск нуждается в таком количестве информационных изданий? СуперОмск, Новый Омск, Омск-информ, БК55, Коммерческие вести, Омскрегион, НГС55, Город55, ОмскЗдесь, ВОмске - наверняка, что-то забыл, но уже назвал достаточно, а это только интернет-издания, без учёта газет и журналов. И каждое из этих изданий мало чем отличается друг от друга в плане форматов или повестки...

В микрорайоне, где я живу, около десяти продуктовых магазинов. Социальные рынки, магазины у дома, «Пятерочка», три (!) «Магнита», которые находятся друг от друга в шаговой доступности — и никто не закрывается. Как вы думаете: нужны они или нет?

Мне лично не очень нравится подход к медиа как к магазину, который торгует картошкой и сигаретами. А как вы думаете, какова вообще идеальная бизнес-модель регионального медиа? Откуда оно должно получать деньги?

На мой взгляд, желательна, насколько возможно, широкая диверсификация. В идеале это должен быть бизнес - рекламодатели - и читатели. А по поводу сравнения СМИ с магазинами... Это же просто аналогия - рынок всегда все расставляет на свои места.

Во вторник на “ВОмске” появилась модная для современных медиапроектов “фишка” - объявление о краудфандинге - на работу редакции сайта. Обычно вы публикуете анонсы материалов с сайта у себя в фейсбуке. Почему объявление о краудфандинге не стали публиковать на своей странице?

Никакой интриги тут нет. Мы еще не отладили все технические процессы, заминка, к сожалению, вышла с ежемесячными платежами — единовременный перевод уже можно сделать, а на регулярный подписаться еще нельзя. Это главное, сначала нужно все до ума довести. Ну, а, во-вторых, да, есть психологический барьер: не очень-то привлекательна роль просителя. Но я все равно считаю, что о своих проблемах есть смысл говорить: «Стучите — и вам откроют».

Если сейчас вдруг кто-то захочет в Омске запустить своё издание, как вы будете этого человека отговаривать?

А почему я должна кого-то уговаривать или отговаривать? У каждого свой путь.

Интервью в рамках проекта "Кто делает контент?"

Журналист фейсбук удалил

2020-06-09T13:54:02.513Z

Колумнист The New York Times и бывший главный редактор Buzzfeed Бен Смит опубликовал у себя в твиттере свежие рекомендации Washington Post о поведении журналистов в соцсетях. Многочисленная редакция телеграм-канала о локальных медиа "Местами" узнала у тех, кто делал и делает региональные медиа в России, существовал ли в их редакциях регламент для журналистов, ведущих личные страницы в соцсетях.

Вкратце

В региональных медиа не принято регламентировать поведение сотрудников на личных страницах в соцсетях. Все потенциальные конфликты сглаживаются "разговором" или устными договорённостями. Опрошенные редакторы сходятся во мнении, что журналист имеет право выражать свою точку зрения на личных страницах. Однако часть респондентов высказывает мнение, что крайне странным выглядит, если "по работе" сотрудник высказывает одну позицию, а на личных публичных ресурсах - противоположную.

Один из не пожелавших назвать себя респондентов, имеющий опыт работы в региональном издании сети "Комсомольской правды", рассказал о том, что в этом "Комсомолке", устав бороться с ситуацией, когда журналисты высказывают личное мнение об инфоповоде до публикации материала в газете, планировали ввести штрафы для журналистов, у которых на первом месте соцсети, а уже затем - издание.

Подробности ниже

Подробно

Артём Беседин, бывший главный редактор "Юга.ру", сейчас редактор "Таких дел":

В редакции "Югов" не было таких правил. Могут ли журналисты выражать своё мнение в соцсетях? Да, могут, но если его позиция входит в резкий конфликт конкретно с позицией СМИ, это может стать причиной разговора о том, насколько он разделяет ценности издания и готов ли продолжать сотрудничать. Но у нас внутри коллектива были разные взгляды — в том числе на феминизм, например, и люди высказывались в соцсетях по-разному, включая споры на моей странице в фейсбуке. Если точка зрения высказана корректно и без оскорблений и обесценивания, то не вижу проблемы.

Василий Волнухин, главный редактор "Тайги.инфо"

В редакции Тайги.инфо нет и, я надеюсь, не будет методичек по ведению личных аккаунтов журналистов в соцсетях. Я с уважением отношусь к частному мнению и убежден, что журналисты вполне могут иметь точку зрения, которая не совпадает с позицией редакции.

Если я в нашей пиратской редакции скажу: "Чуваки, теперь вот пишем в личные соцсети по методичке", меня пошлют в пешее путешествие и уволятся.
Я уверен, что журналист имеет право писать в соцсети все, что он хочет, независимо от политики редакции. С одним допущением: не опускаться до оскорблений. И дело здесь не в порицании или наказании от редакции (которого, разумеется, не последует), а в элементарной вежливости.

Денис Туголуков, главный редактор "Нового Калининграда"

Некоторое количество наших бывших и настоящих сотрудников из-за своих постов в соцсетях оставалось без работы, поэтому все, скажем так, научены горьким опытом. Рекомендаций как таковых, тем более оформленных документально, у нас нет, наказания тоже не предусмотрено. Тем не менее иногда, довольно редко, случаются прецеденты, когда пост, скажем, в фейсбуке негативно отражается на рабочем процессе. Разбираем их на планерке, договариваемся между собой.

Стоит, наверное, оговориться, что мы - небольшое по корпоративным меркам издание, и нам относительно просто договариваться внутри редакции.

При численности сотрудников даже на десять человек больше я вынужден бы был разработать корпоративные стандарты поведения в соцсетях для сотрудников.

В целом я не вижу ничего страшного в выражении личной позиции журналистом в своих соцсетях - до тех пор, пока она соответствует нормам законодательства, - но почему, собственно, она должна отличаться от позиции СМИ? Если вы уважаете своих авторов как профессионалов, доверяйте им больше. Если нет, ищите себе других авторов.

Мария Алексашина, редактор "Свободных новостей", Саратов

У нас в редакции нет никаких письменных или негласных инструкций по ведению личных аккаунтов в соцсетях для сотрудников, ведь они личные. Мы приветствуем, когда авторы текстов и видео делятся или на своих страничках, но такой обязанности у сотрудников нет.

Но при этом каждый сотрудник, если он ведет публичную страницу под своим именем, осознает, что его ассоциируют с брендом «Свободные» так или иначе.

Я считаю, что любой человек может высказывать свою личную позицию в социальных сетях. Мне не нравится, когда посты публикуются в какой-то оскорбительной форме. Лично я веду свои социальные сети, помня, что эти аккаунты я, в том числе, использую для рабочих контактов. Даже если позиция сотрудника по какой-то конкретной теме отличается от позиции редакции, мне будет неприятно, если для ее доказательства он будет использовать какую-то внутреннюю информацию.

Владимир Червонящий, бывший главный редактор "Город55", сейчас руководитель редакционного блока 1MI по Сибири и Уралу

Нет у нас правил. "Будь человеком. И на работе, и в сетях, и вообще" - только такой принцип. Считаю, журналист может высказывать свое мнение в соцсетях (и на любых площадках и площадях), независимо совпадает она с позицией редакции или нет. Но если политическая позиция журналиста диаметрально расходится с позицией редакции (главреда) и это приводит к конфликтам, мешает работе и общему делу, то смысл тогда работать?

Лена Терентьева, главный редактор "Курмышей", Самара

Тщательно тему с поведением в социальных сетях мы не прорабатывали, потому что пока не видим в этом особой необходимости — с ростом аудитории займёмся этим вопросом более серьёзно.

Из того, что есть уже сейчас:

— мы советуемся и согласовываем друг с другом некоторые посты или комментарии, которые напрямую связаны с «Курмышами». Например, если мы видим какое-то упоминание издания, то списываемся и решаем, что лучше ответить и стоит ли это делать вообще. Конечно, такие мини-совещения проводим не всегда — только в случаях, если натыкаемся на какой-то негатив и в порыве эмоций думаем о колком ответе. Обсуждение помогает более трезво посмотреть на ситуацию.

После запуска «Курмышей» я почистила ранее опубликованный контент в своих социальных сетях, оставила только пару значимых вещей и то, что непосредственно связано с моей профессиональной деятельностью. Ушла от личных постов, меньше вообще рассказываю о фрагментах своей жизни, не связанных с работой.

Ситуации, когда журналист освещает тему с одной позиции в издании, а в своих социальных сетях рассказывает совершенно противоположные мысли на этот же счёт — довольно странные. Думаю, это подрывает авторитет журналиста в глазах читателей и коллег. Многие люди и без этого скептично настроены по отношению к представителям СМИ. Но в целом высказывать личную позицию, отличающейся от политики твоего издания и от материалов, что там выходят — нормально. То есть, если автор не ты, то можно и высказать противоположную точку зрения. Конечно, могут возникнуть проблемы с коллегами, но здесь уже всё зависит от политики и отношений внутри редакции.

Юлия Красникова, бывший редактор соцсетей "Реального времени", Казань, сейчас digital editor "Важных историй"

По-моему, официальных рекомендаций по личным соцсетям в "Реальном времени" не было. Были логичные просьбы не палить инсайды, пока текст не вышел и пожелание, если у автора N вышел текст, чтобы автор N его опубликовал и на своей странице. Эта просьба была обычно от PR-отдела и редактора соцсетей, хотя многие и без нее сами так делали, как минимум в фейсбуке.

За репосты других медиа по теме, которая у нас тоже была, никаких пиздюлей не было.

У нас точно было NDA. И там, кажется, был какой-то срок давности - действует еще какое-то время после увольнения. Соответственно, если пост в соцсети нарушает NDA – это плохо. И тут, как мне кажется, косяк самого журналиста, раз он нарушил договор, который сам же подписывал.

Думаю, журналист может высказывать свою личную позицию. даже если она отличается от позиции в СМИ, где он или она работает. Дальше вопрос личного выбора. Потому что, как мне кажется, у многих включается самоцензура. Но я не готова кого-то за это осуждать.

Анастасия Рогозина, бывший выпускающий редактор VSE42, Кемерово, сейчас редактор "Мастеров"

Рекомендаций именно по контенту и его содержанию на тот момент, когда я работала во VSE42, не было — можно было постить всё, что угодно, главное — не в рабочее время.

Может ли журналист публиковать свою позицию по каким-то вопросам в соцсетях? Мне кажется, вполне может. Но тут ещё важно, насколько эти позиции расходятся с официальной позицией редакции. Потому что, если они кардинально противоположны, почему этот человек работает в этом месте? Условно, если журналист на своей работе "лижет задницу" губернатору (положим, такова позиция медиа), а на личной странице постит расследования Навального о недвижимости губернатора — значит, человек поступается своими принципами. Это, конечно, объяснимо — в конце концов, есть все хотят, но, как руководитель, я, пожалуй, начала бы сомневаться не столько в профессиональных качествах работника, сколько в человеческих.

Дмитрий Колезев, шеф-редактор "Знака", автор телеграм-канала "Анонимный канал Дмитрия Колезева"

У нас нет таких рекомендаций. Разумеется, журналист может высказывать в сетях свое личное мнение. "Позиция СМИ" в нашем случае как таковая не существует, за очень редкими случаями - даже не припомню таких навскидку, - когда публикуется какое-то специальное заявление редакции.

Сергей Якупов, бывший главный редактор и редакционный директор "Звезды", Пермь, автор телеграм-канала MediaMedia

В далёком 2014 году, когда мы только начинали "Звезду", мы хотели растить "звёзд" из наших авторов. Поэтому поощряли и стимулировали активность в соцсетях. Например, авторов, кто пишет про экономику и бизнес, мы просили больше делать постов на эти темы. В общем, планировали формировать экспертизу вокруг авторов, создавать авторитетность. Помнится, был как-то разговор о том, чтобы не постить откровенную нелепую хрень и себя в купальных трусах. Тогда я много читал западных журналистов в твиттере (как и сейчас, собственно) и руководствовался их стилем поведения. Мы часто это обсуждали. Кто-то пытался что-то такое у себя делать. Я сам перевёл свой фейсбук, например, на более или менее строгий и профессионально ориентированный формат. Но при этом никогда не скрывал свои какие-то гражданские и политические позиции. Но я никогда особо и не был на 100% журналистом. Меня интересовали и интересуют технологии журналистики, а не сама журналистика.

Документально, конечно, мы это не оформляли. У нас было что-то типа мини-Догмы по текстам и форматам, но не по личным соцсетям. Поэтому никаких отношений в формате «нарушил — накажем» не было. Была горизонтальная дискуссия о том, что соответствует образу, а что нет.

Если про моё мнение, то я, скорее, за то, чтобы журналист оставался профессионалом своего дела. И чтобы не постил свои селфи в трусах на фоне бани. То есть, какой-то уровень поведения должен быть.

И потом… Ты работаешь журналистом, человеком, который должен уметь выслушать все стороны и позиции, не принимать никакую из них — это не наше дело. Наше дело — показать обе эти позиции читателю, который уже сам примет это решение. И журналист может постить свою точку зрения в личном профиле. Но важно быть последовательным и объективным. Вспомните Уилла МакЭвоя из сериала Newsroom — он был ярым сторонником республиканцев, но при этом настолько же яро их критиковал и хвалил демократов. И это, мне кажется, некий компромисс: все знают тебя как сторонника каких-то идей, но все в то же время знают, что ты к этим идеям тоже относишься критично. И тогда, когда придёт время выступить объективно, читатели будут понимать, что ты — справедлив, потому что критикуешь, несмотря на то, что являешься их сторонником.

Ринат Низамов, директор Сети городских порталов Hearst Shkulev Digital

Рекомендаций нет. Поэтому могу только сказать, что теоретически, конечно, журналист может в своих соцсетях декларировать позицию, отличную от позиции СМИ. А на практике всё будет зависеть от предмета вопроса. Если что-то не принципиальное - то ради Бога. Если же речь будет идти в целом о репутации издания - то есть твоего работодателя, - и твоя позиция будет каким то образом дискредитировать издание, возможно даже наносить вред, то тут, я думаю, надо дважды подумать, как не пилить сук, на котором сидишь. Я сейчас, конечно, рассуждаю как руководитель, а не как журналист или простой пользователь соцсетей.

Как иркутские журналистки нашли себя и показали "Людей Байкала"

2020-05-25T16:17:17.899Z

Главная страница интернет-журнала "Люди Байкала", 2020

Интернет-журнал "Люди Байкала" появился не так давно, но уже с первых материалов стало понятно: это просто какой-то "луч света в тёмном царстве". Авторы делают тексты, которые для любой региональной журналистики - не только для иркутской - кажутся огромным прорывом. Автор телеграм-канала "Местами" Александр Жиров поговорил с автором "Людей Байкала" Ольгой Мутовиной о том, как создавать истории, которые хочется читать.

Ольга, расскажите о своей команде для начала. Для региональных медиа ваш проект - это абсолютная "белая ворона". То, как и о чём вы пишете - это совсем не похоже на то, как работают ваши коллеги. Откуда вы такие взялись?

Проект начался с идеи, которая пришла нам вместе с моей коллегой Еленой Трифоновой. Мы 10 лет работаем вместе журналистами в газете "Восточно-Сибирская правда" в Иркутске. Нам хотелось ездить по городам и селам, узнавать об интересных людях, писать истории. В общем, заниматься тем, что нам интересно. Фотографии мы стали заказывать у одного из лучших фотографов региона Антона Климова и позже поняли, что хотим, чтобы все фотографии были его авторства. Сайт заказали у Ярослава Чернова из Перми. Это большая удача, что мы сразу вышли на него. Обратились случайно, по рекомендации коллег. Ярослав стал частью нашей команды, нашим единомышленником. Он взялся за вёрстку, техническое развитие проекта и его продвижение.

Ярослав ведь из "Четвёртого сектора". Вы не сотрудничаете с ними?

Мы сотрудничаем с Ярославом. Михаил Данилович сделал разбор текста в "Грибницу". Но именно с Четвёртым сектором - нет, не работали.

А какие отношения у вас сейчас с коллегами в Иркутске? Ваш проект стал явлением для местной "медиатусовки"?

Разумеется, не стал. В основном, мы получаем отзывы от федеральных коллег. Семь материалов журнала, практически все основные, стали номинантами на премию "Редколлегия". Мы попробовали сотрудничать с местными авторами, в большинстве случаев, как только речь заходила о доработке материалов, возникали разногласия. Некоторые коллеги после деликатных просьб переделать, поработать над своими текстами перестали с нами общаться. Это было неожиданно и очень обидно. Речь идёт о людях, с которыми мы дружили и рассчитывали, что они станут частью нашей команды.

Почему так происходит, на ваш взгляд? Это привычка - потому что в региональной прессе нет практики серьёзной редактуры материала - ставят как есть? Или играет роль некая убеждённость местных журналистов в собственной непогрешимости и профессионализме?

И то, и другое. Люди дорастают до уровня, когда им говорят, что они профессионалы. После этого тяжело принимать критику. Сработал ещё и третий фактор. Для наших коллег оказалось тяжело принять правки от таких же журналистов, которых они знают десятилетия.

Ольга Мутовина не считает себя талантливее других, но делает такие тексты, от которых другим региональным журналистам хочется бросить всё и уйти в бариста и барберы

Почему же вы можете выдавать крутые тексты абсолютно нерегионального уровня, а другие - нет?

Мы ничем не лучше и не талантливее наших коллег, это точно. Просто однажды мы решили, что начнём действовать. Если честно, тогда мы немного переоценили свой уровень. Пришлось на ходу учиться, переламывать себя. Можно сказать, заново учиться писать.

А как, во-первых, пришло осознание, что надо учиться, во-вторых, почему вы - поняли, что надо учиться, а ваши коллеги, как вы говорите, протестуют? Ну и в-третьих, как это "переучение" чисто технически строилось?

Сначала мы думали, что умеем. Мы рассчитывали на нашу идею - про людей Байкала. И уникальный контент, конечно, сработал. Мы показали сначала наши тексты редакторам экспертного уровня, лучшим в стране. И тут мы поняли: "Да ничего мы же не умеем!" Когда после редактуры приходили полностью жёлтые от правок тексты - это физически больно. Я прямо горевала. Утром вставала, переписывала текст, снова получала правки, уже меньше. И так несколько раз. Я благодарна редакторам за терпение. Сейчас уже легче. Редактор помогает "докрутить" текст, сделать его глубже. То есть учились мы как раз в рамках нашего проекта. На наших текстах, мне кажется, можно проследить эти процессы.

А почему, как вы думаете, этому не учат на журфаках? Или в региональных СМИ? Почему для того, чтобы получился качественный текст, нужно привлекать "большого редактора" со стороны?

Мне сложно судить, диплом журналиста я получила только в декабре 2019 года. По первому образованию я филолог. Не учат, потому что журналистика сейчас не нужна государству. Те, кто называют себя журналистами, на самом деле работают в интересах либо власти, либо бизнеса. Тех, кто готов платить. И необходимое условие для создания качественного текста - свобода. Когда журналист подчиняется собственному чутью, не боится написать то, что не угодно кому-то.

А "Люди Байкала" как зарабатывают?

Люди Байкала - совместный проект с газетой "Восточно-Сибирская правда". У нас есть инвестор.

Вы для газеты продолжаете работать?

Да, наши тексты идут и в газету. По нашему плану, журнал должен выйти на самоокупаемость, как минимум.

Реклама? Или донаты?

Да, все это. Сейчас у нас на сайте стоит плашка "Помочь проекту". Пожертвования пока небольшие, но они есть.

Фельдшер Николай Имеев, фото Антона Климова

Глава администрации Хор-Тагна Сергей Ненахов, фото Антона Климова

Библиотекарь Наталья Слепак, фото Антона Климова

Формат "Людей Байкала" - истории о людях, которые живут вокруг главного географического объекта вашего края - это осознанный ход, чтобы привлечь к проекту внимание не только местных читателей, но и широкой аудитории? Или вы случайно нашли такую концепцию? Всё-таки, "Восточно-Сибирская правда" - это такое, сугубо локальное издание.

Конечно, использование названия озера - осознанный шаг. Мы понимали, что географическое положение - это наше преимущество. Мы решили это использовать для привлечения аудитории

Как вы находили героев для своих публикаций? Это какие-то прошлые наработки? Или они возникали в вашей жизни по факту?

Героев ищем постоянно. Прошлые наработки помогают в меньшей степени. Теперь каждую новую тему мы долго обсуждаем, разбираем, подходит ли герой нашему проекту. Большинство из наработок отпадают, ищем новых. Через случайные разговоры, посты френдов в социальных сетях, спрашиваем у людей, которые много ездят по региону. Иногда люди сами пишут и предлагают темы. Например, героиню Нэлю Попову из деревни Таежное нашли совершенно случайно. В ленте одного из друзей я увидела фотографии заброшенных домов. Это было похоже на Чернобыль. Остались вещи, фотографии, а люди уехали. Я написала знакомому, спросила, где это. Он рассказал про деревню и его единственную жительницу. Дал контакты главы муниципалитета Сергея Ненахова. Он и доставил меня и Антона Климова в эту деревню. Ехать надо было от центральной усадьбы - Хор-Тагны - на вездеходе.

В этой истории, кстати, "председатель" Ненахов как герой возник случайно? На него очень хорошо отреагировали читатели в комментариях - писали, мол, такого человека бы да в президенты. Или вы изначально знали, что он будет таким "теневым" героем?

Нет, Ненахова как героя, по крайней мере, в этом материале мы не планировали. Он вошёл в репортаж как связующая нить между героиней и "большой землёй". И Сергей Сергеевич с недоверием отнёсся к журналистам. Его взгляд на репортаж отличался от нашего. Он хотел показать нам музеи, памятники и площадки в Хор-Тагне. Ненахов вообще был недоволен тем, что мы стремились в заброшенную деревню, в неприбранный дом к одинокой старухе. После выхода материала мы с ним не общались. Но думаю, он не обрадовался репортажу.

А вообще, насколько в репортаже важен такой "проводник"? В большинстве ваших материалов присутствует такой герой, с помощью которого автор вместе с читателем проникает в "другой мир": фельдшер, библиотекарь, вот, глава администрации. На мой взгляд, он делает истории полнее: то есть вот мы читаем, вроде бы, про фельдшера Николая Имеева - но на самом деле, смотрим на "русскую глубинку". Или история может обойтись без такого персонажа-проводника?

Мы сознательно ищем темы, где через героя показываем социальные проблемы. Стараемся, чтобы у любого текста было несколько слоев. Во-первых, должна быть интересная фабула, на которую нанизываем историю. Во-вторых, через жизнь конкретного человека мы показываем проблемы всего общества. Дальше стараемся выходить на темы, которые касаются каждого человека, где бы он ни жил. Говорим про общечеловеческие ценности. Например, в случае с Таёжным первый слой - личная история этой женщины. Второй слой - проблема умирания деревни. Третий слой - отношения, одиночество человека в мире. А проводники, конечно, нужны. Через них мы истории обогащаем.

По поводу этого текста - о бабушке из Таёжного - было очень много комментариев в соцсетях в формате: "Как же она счастлива, что живёт вдалеке от цивилизации". Вы как реагируете на такие комментарии - ведь, наверняка, история бабушки Нэли - это не история про сознательный выбор удалиться в "изгнание". Вам не хочется вступить в дискуссию с комментаторами, стукнуть их по голове и написать капслоком, что они ничего не понимают в жизни?

Мы предлагаем читателю свое видение этой истории. Любой человек воспринимает материал через призму собственного восприятия. Может, кому-то надоело сидеть в четырёх стенах на самоизоляции и ему хочется в глушь, в деревню. В любом случае спорить бессмысленно. Когда мне хочется вступить в дискуссию, я себя останавливаю. Я все сказала в своём материале. Все аргументы уже привела. Даю читателю право интерпретировать материал.

У вас, если я не путаю ничего, о городских жителях, по сути, только одна история - про иркутских мусульман. Остальные - о сельчанах. Почему так?

Основная проблема, которую мы исследуем, - географическое неравенство. Об этом мало говорят. Мы хотим актуализировать эту проблему. В основном ведь журналисты пишут о горожанам, освещают городские проблемы. Это происходит потому, что редакции находятся в городах. Ехать в деревни долго и дорого.

Сколько ресурсов уходит на создание одного материала для "Людей Байкала"? Грубо говоря, сколько стоит одна публикация?

Подготовка одного материала стоит примерно 20-25 тысяч рублей - трудозатраты и командировки.

У вас есть какой-то KPI - условно: сделать и опубликовать один текст в неделю?

1-2 текста в неделю, да.

В работе одновременно может находиться несколько материалов?

Да, конечно. Мы очень долго готовим публикации. Можем собирать материал по одним и писать другие.

На вас, кстати, коронавирус как-то повлиял? Поездки не сорвались?

Коронавирус повлиял, конечно. Некоторые поездки пришлось перенести. Но тем пока достаточно, гораздо более существенная проблема для нас - не хватает авторов.

И где их брать? Вы говорите, что, по сути, над проектом работаете втроём: два журналиста и фотограф - как дальше будет развиваться проект?

Мы предложили сотрудничество пяти местным авторам, одна журналистка сама попросилась к нам. Один написанный текст не был опубликован из-за низкого качества. Его автор отказался дорабатывать его, с ним мы расстались. Автор ещё одного текста также не принял правки, но мы самостоятельно доработали и опубликовали материал - автор перестал с нами общаться. Два следующих автора согласились доработать свои материалы. Мы помогли им закончить работу. Один текст опубликован, он есть в числе номинантов на премию "Редколлегия". Другой текст будет опубликован на днях. С этими двумя авторами мы продолжаем сотрудничать, они готовят новые материалы для журнала. Рассматриваем ещё один вариант. Например, искать качественных журналистов не из Иркутска и поручать им темы, которые можно сделать удалённо. Например, исследование региональных сообществ в ВК.

Фото Антона Климова

Можете анонсировать пару текстов, которые в ближайший месяц можно будет прочитать на "Людях Байкала"?

Сейчас готовим историю мужчины, который большую часть жизни провел в психбольницах. Он сирота, мошенники через суд лишили его дееспособности, продали его квартиру и отправили в психбольницу. Спустя 20 лет главврач больницы попытался вернуть мужчине дееспособность - но выйти из психушки сложнее, чем попасть туда. И ещё мы готовим один материал про майнера, который добывает биткоины практически на берегу Байкала.

Интервью в рамках проекта "Кто делает контент" для телеграм-канала "Местами"

Главред "Ревдинского рабочего" о раздолбайстве, заголовках и о том, как выглядит вторая полоса самой хулиганской газеты в России

2020-05-18T16:54:27.100Z

Самые обсуждаемые первые полосы

Вот уже несколько месяцев в российской "медиа-тусовке" обсуждают хулиганские/креативные первые полосы газеты "Ревдинский рабочий". Про них пишут "Медуза", Яплакал и TJournal, их изображения перекидывают друг другу в чатиках журналисты.

Автор телеграм-канала "Местами" Александр Жиров пообщался с главным редактором газеты Евгением Зиновьевым и узнал, сколько человек придумывают заголовки для каждого номера "Рабочего", каково это - конкурировать с мощным независимым медиахолдингом в городе, где живёт 62 тысячи человек, и узрел святая святых - то, что ещё никто в интернете никогда не видел - вторую полосу газеты "Ревдинский рабочий".

Начнём вот с чего. У многих, кто видел вашу первую полосу - а это "медиатусовка", в основном, конечно, - возникает вопрос: с кем ваша газета связана, что "может себе позволить так жестить в заголовках"?

Наш издатель аффилирован с крупной промышленной компанией, которая управляет двумя градообразующими предприятиями Ревды. [Справка: градообразующие предприятия Ревды принадлежат УГМК и НЛМК]. Но собственник в редакционную политику не вмешивается, спасибо ему за это. Разве что иногда просит опубликовать какие-то новости про производство или социальные проекты завода. А так, поставлена задача - делать качественное и популярное в городе издание. Чем и занимаемся.

Насколько "Ревдинский рабочий" реально популярен? Понятно, что после хайпа с первыми полосами о газете узнали буквально все - как пару лет назад о "Копейском рабочем", с которой фотографировались звёзды Голливуда. Но каковы ваши позиции в Ревде непосредственно? Официальный тираж можно озвучить?

Да, мы печатаем 9 тысяч экземпляров - при населении города в 62 тысячи человек. По платной подписке расходится около трёх тысяч. В розницу - около 2500-2700, розница сейчас хорошо растет. Остальное - разные формы бесплатного распространения: в больницу, в кафе и рестораны, в советы ветеранов, в сельские территории.

Как сами читатели относятся к первым полосам вашей газеты? Многие "считывают" месседж? Что они сами вам говорят об этом?

Да, каждый раз хвалят. В среду привозим свежую газету в торговую точку, а продавцы кричат: «Люсь, свежий «Рабочий» привезли!» - и все продавцы сбегаются, чтобы посмотреть, что у нас на первой. И хохочут. И в соцсетях, когда обложку в наши группы выкладываем, там сплошные аплодисменты. Так что пока нет повода сомневаться, что мы на правильном пути)) Бывает, что кто-то из профессионального сообщества лажает, но это единичные случаи. А наши читатели всегда благосклонны.

А расскажите, сколько человек обычно работают над первой полосой - и как это происходит чисто технически? В журнале MAXIM, помнится, в отдельной комнате стоят диваны, медиапроектор, изображения полосы транслируются на экран - и журналисты коллективно придумывают, какая подпись может быть под фотографией. Как у вас этот процесс происходит?

Каждая наша обложка — это спонтанная вещь. Если кто-то думает, что мы, прям как большие, заранее что-то планируем, устраиваем мозговые штурмы — то он слишком хорошего о нас мнения. Мы отъявленные раздолбаи, которые любят прокрастинировать и делать всё в последний момент в режиме ошпаренной кошки. Часто бывает, что за пару часов до дедлайна мы еще вообще не знаем, что у нас встанет на первую. В свое оправдание можем сказать только, что набор тем у нас, как правило, таков, что есть возможность выбирать, а не высасывать из пальца.
Так что общего правила или ритуала нет. Я могу только рассказать, как рождалась каждая конкретная обложка. Вот, например, последний номер.
Верхний заголовок родился примерно в середине дня в голове редактора, моей, то есть, — «Говорят, не повезёт». Новость в том, что главный пассажироперевозчик нашего города, который долгие годы обслуживал все городские и пригородные маршруты, взял и отказался выходить на тендер за право обслуживать самый ходовой пригородный маршрут — от Ревды до Екатеринбурга. То есть, он нас «не повезёт» в самом буквальном смысле. Мы этот заголовок проговорили и отложили в сторонку, уперевшись в сдачу внутренних полос.
В результате за час до дедлайна мы добрались до первой полосы, понимая, что времени на ее докрутку как бы уже и не остаётся. Выручил наш корреспондент Андрей Агафонов — он сдал свои тексты раньше всех и, никого не отвлекая, начал в одиночку сочинять остальные заголовки. И предъявил листочек с целым списком заголовков, вписывающихся в мотив «Чёрного кота». Осталось только выбрать и придумать подзаголовки.

В связи с этим вопрос, кстати: у вас каждая первая полоса выходит "креативной" - или только те, что попадают в обзоры медийных креативов? А "между ними" может быть, например, абсолютно традиционная и проходная обложка?

Вообще, мы всегда старались делать креативные заголовки. Но до 4 марта этого года не стремились их связывать между собой. А 4 марта - когда вышел номер со "Скользкими собаками..." - мы прославились на всю страну и с тех пор стали их связывать. В каких-то случаях получается более удачно, в каких-то менее. Например, номер, вышедший перед Пасхой ("Христос воскрес!" - "А асфальт воскреснет?") тоже на всю страну выстрелил. Ну, и на прошлой неделе - опять. В результате от нас уже постоянно ждут чего-то этакого. Приходится соответствовать.

А можете показать, как выглядит вторая полоса свежей газеты, например? Там такой же уровень креатива?

Конечно. Вот. Там всё более серьёзно и официально.

Вторая полоса "Ревдинского рабочего". Впервые в интернете

У вас достаточно активные соцсети. Но при этом сайт газеты - это, конечно, уровень "нулевых" годов. Почему так?

Через две недели всё будет по-другому. Новый сайт уже практически на выходе.

О, это отличные новости.

Были сложности организационного характера, которые нам мешали поменять сайт. Но я работал над этим с того момента, как пришел в это издание. И вот, наконец-то, сдвинули дело с мертвой точки.

То есть эта реформа изначально предполагалась? Вы активизировались не тогда, когда стало понятно, что газета привлекла к себе внимание не только в Ревде?

Да, конечно, гораздо раньше.

Наверное, тут уместно было бы обратиться к вашей биографии. Вы до "Ревдинского рабочего" трудились в Ханты-Мансийске?

Я родился в Ревде. С 1998-го по 2013-й работал здесь, в газете "Городские вести", из них последние восемь лет главным редактором. Потом уехал в Ханты-Мансийск, там работал почти 5 лет. И вот в августе 2017-го меня пригласили снова в Ревду - реформировать газету "Информационная неделя", которую мы в начале 2019 года переименовали в "Ревдинский рабочий".

А вы можете сравнить "медиаполе" Югры и Свердловской области? Есть какие-то существенные различия?

Разница очень велика. В Свердловской области есть медиарынок, здесь местные издания стараются зарабатывать нормальными способами — бьются за читателей, собирают рекламу. А в Югре все держится на крупных контрактах либо с органами власти, либо с крупными компаниями, с нефтянкой. Обычная реклама от малого бизнеса там не рассматривается как реальный источник доходов. Это соответственно отражается на качестве информации в югорских СМИ - как правило, там либо лижут власть - те, кто получил контракты, либо ее мочат - те, кому отказали. Среднего как-то не наблюдается. В Свердловской области есть ряд по-настоящему независимых местных изданий. В Югре я таковых не знаю.

Про местные издания - со стороны кажется, что даже в маленькой Ревде есть медиа-конкуренция - во всяком случае, главред "Ревды-инфо" Валентина Пермякова очень много пишет в фейсбуке о творческих успехах своего издания. Во-первых, так ли это? И во-вторых, помогает ли такая конкуренция на рынке?

Конечно, есть. В Ревде сегодня два сильных медиапредприятия. Мы - это газета "Ревдинский рабочий", телекомпания "Единство" и наш общий сайт "Ревда-новости". Наши коллеги-конкуренты — газета "Городские вести" и сайт "Ревда-инфо". У коллег, так исторически сложилось, более сильные позиции на рынке. У них полностью частная структура, они могут на полных основаниях называть себя независимым СМИ, у них больше опыта работы на коммерческом рынке. Мы в этом плане находимся в роли догоняющих, потому что у нас перемены начались буквально пару лет назад и мы еще преодолеваем разные организационные сложности. У нас пока получается меняться не так быстро, как хотелось бы, но получается - растем по всем фронтам: и продаваемый тираж газеты растет, и посещаемость на сайте, и охваты в соцсетях. Конечно, конкуренция - это сильный стимулирующий фактор, без вопросов.

Вы выходите с "Городскими вестями" в один день? Как строится ваша маркетинговая стратегия? Чисто технический момент здесь интересует - как кейс. Есть у вас какое-то противостояние по темам, например? Или вы пишете об одном - а "ГВ" о другом. Или в плане стилистики? По дистрибуции?

"Городские вести" обычно выходят дважды в неделю - в среду и пятницу. Сейчас, во время пандемии, они перешли на еженедельный выход по средам, не знаю - так оставят или вернутся на двухразовый. Мы - еженедельник, выходим в среду. Вообще, было бы логичнее выходить к концу недели, но на местном рынке есть такой важный фактор, как программа ТВ. Значительное число людей, особенно пенсионеров, до сих пор покупает не столько газету, сколько телепрограмму. Соответственно, тот, кто выпустит программу раньше, получает преимущество. Именно поэтому многие местные издания выходят в среду, так как программа появляется по вторникам. Насчет противостояния по темам мы не паримся - пишем о том, что сами считаем актуальным, и информацию о чем нам удается раздобыть. Как это устроено у коллег — лучше у них спрашивать. Но часто мы выходим с одинаковыми темами на первых полосах.

Дистрибуция у нас отличается. У коллег львиная доля продаж идет со стоек в сетевых супермаркетах. У нас - через магазины шаговой доступности. Ритейл выставляет просто драконовские условия, которые нас не устраивают. Но мы не жалуемся. Сейчас покупатели потихоньку переориентируются с сетевого ширпотреба на местный крафт, который тоже не пускают в супермаркеты. У нас, например, отлично идут продажи через киоски местного хлебозавода.

Если говорить о противостоянии: мы примерно полтора года назад продекларировали, что никогда не будем с наших страниц критиковать или как-то унижать коллег. К сожалению, взаимностью в этом плане не пахнет. От коллег мы регулярно получаем шпильки в публичном пространстве. Терпим, куда деваться?

А вы знакомитесь с опытом коллег из других СМИ, как-то учитесь дополнительно?

Учимся, конечно. Благо, сейчас есть множество вебинаров. Я регулярно катаюсь в Екатеринбург на профессиональные форумы, семинары.

Что бы вы посоветовали журналистам из маленьких городов, которые хотят делать интересный медиапродукт, но не всегда понимают, с чего им начать и как вообще убедить "лиц, принимающих решения" в том, что газета может быть другой?

Да ничего бы не советовал. Все люди взрослые - сами разберутся со своей профессиональной жизнью. Но что-то новое можно сделать только тогда, когда ты не оглядываешься на "лиц, принимающих решения", а сам становишься таким лицом.

"Самому стать таким лицом" возможно, если издание приносит деньги. "Ревдинский рабочий" - и в целом холдинг - сам зарабатывает? Уточню: обеспечивает ли себя полностью?

Нет, не полностью. Мы получаем субсидию от собственника. Но я не согласен, что полная окупаемость - это критически важное условие для проведения самостоятельной редакционной политики. Самые что ни на есть либеральные издания на российском медиарынке — дотируемые. Им это не мешает работать честно. Я, конечно, понимаю, что собственник всегда может нас закрыть, а меня уволить. Ну так что ж? Я этого не боюсь, потому что не пропаду. Я не держусь за место, для меня важнее возможность делать интересный для меня проект. И издатель своим невмешательством дает такую возможность. Пока мы друг друга устраиваем - будем жечь. Перестанем устраивать — расстанемся. И тогда я буду жечь в другом месте. Независимость - она не в деньгах и не в структуре собственности, она (как и разруха) - в головах.

У вас не одна газета, а целый холдинг: газета, телекомпания и сайт. Это как-то помогает в работе? У вас единая редакция?

У нас немножко странная схема. Редакции газеты и телевидения - разные, но сайт и большинство групп в соцсетях - общие. Но сидим, по сути, мы в одном помещении и постоянно контактируем, согласовываем действия, помогаем друг другу. С одной стороны, это хорошо - мы всегда можем рассчитывать на ресурсы друг друга. С другой - бывают сложности, когда, например, сайт один, а те или иные новости мы освещаем по-разному. Но мы пока не пришли к единому мнению, как нам лучше - объединиться полностью или, наоборот, полностью разделиться.

А "освещаете по-разному" - это в каком смысле?

Да просто когда из-за того, что мы не успели согласоваться, на сайте в один день выходят выходят два разных материала об одном и том же событии. Ну, это результат нашего вышеупомянутого раздолбайства. При должном планировании такого бы не было. Но планирование - моё слабое место.

А "Ревдинский рабочий" - это вообще про что газета? Вот если в процентах по содержанию: новости, большие истории, интервью, "развлекалово", объяснительно-информационные какие-то вещи?

Если чисто по структуре смотреть, то первые пять полос из 32-х — наиболее значимые новости. Затем разворот мнений. Затем разворот менее значительных новостей. Потом большой фоторепортаж или интервью. Потом культура, спорт, афиша. В серединке программа ТВ. После программы более легкое содержание: социалка, дети, полезные советы, житейские истории, реклама и объявления. На последней полосе - кроссворд и гороскоп.

А если по смыслу, то мы стараемся делать газету живую и… сердечную, что ли. О городских проблемах мы предпочитаем не стенать, а относиться к ним со здоровым оптимизмом — дескать, вот проблема, давайте вместе искать решение. Мы так видим свою миссию — побуждать горожан преодолевать сложности, а не спотыкаться об них, сочувствовать и помогать тем, кому плохо, радоваться за тех, кому хорошо, поддерживать тех, кто сам хочет что-то хорошее сделать. Мы рады, когда удается создать настроение. Потому что поржать над проблемой — гораздо лучше, чем над ней поплакать.

Есть журналистские истории, которыми редакция гордится - и которые можно показывать как пример того, что в районках можно делать качественный контент?

Да полно разных историй. Гордимся теми, в которых нам удалось что-то изменить к лучшему. Помогали жителям одного разваливающегося дома признать его аварийным - удалось, теперь следим за ситуацией. Была история с условным называнием "За козла ответишь" - когда один человек годами морил голодом животных и после нашей публикации это дело удалось прекратить. Было дело - расследовали, кто организовал нелегальные автогонки на льду нашего питьевого водоема.

Евгений Зиновьев

И в финале о большом. Медиа-аналитик Андрей Мирошниченко в книге "Когда умрут газеты" писал, что дольше всего "продержатся" районки - но и они году к 2037-му уйдут. У вас есть на этот счёт свой прогноз? Вот чтобы не декларативный - понятно, что вы лицо заинтересованное и в печатке работаете, - а реальный - когда принт окончательно умрёт?

Я считаю, что газеты, как самостоятельный продукт, уже умерли. Не знаю на сегодня успешных изданий, которые жили бы исключительно в принте. Все равно это мультиплатформенная история. Если бы я сейчас задумал выпускать новое СМИ, я бы точно не связывался с бумагой. Сегодня печатное издание — всего лишь один из каналов передачи производимого информационного продукта.

Другой разговор, что газета продолжает доставлять удовольствие, по крайней мере, ее создателям.День сдачи номера — это до сих пор какая-то сакральная история, которая немного переворачивает тебя. Потому что в этот день ты создаешь некое законченное произведение, которое наполняешь не столько новостями - их давно рассказали в сети, - сколько смыслами. Каждый раз это твоя и твоего коллектива мини-книга, которую ты выстраиваешь и вылизываешь. Маешься, придумывая решения. Или, наоборот, восторгаешься, когда эти решения приходят совершенно неожиданно, — и тогда вы с коллегами подпрыгиваете от счастья, дико ржёте и предвкушаете, как завтра покажете свою придумку читателям.

Во всем этом есть свой драйв, который в сто крат сильнее того, что возникает при анализе циферок в счетчиках посещаемости. Пока газета способна этот драйв передавать аудитории, она будет жить, я так думаю. В конце концов, открыт вопрос - а что же называть газетой? Думаю, в перспективе само это слово перестанет ассоциироваться с бумагой. И это будет не столько носитель, сколько формат упаковки информации - тщательно отобранной, осмысленной, отрефлексированной. Бумага может уйти - и нечего о ней сожалеть. А вот ответственность, драйв и креатив - это вечные ценности.

Интервью в рамках проекта "Кто делает контент" для телеграм-канала "Местами".

Как запустить новое медиа про самарские ебеня в разгар пандемии

2020-05-13T08:23:08.324Z

В Самаре 13 мая появилось новое локальное медиа -"Курмыши". Его запускает 21-летняя журналистка Виктория Рипа, имеющая опыт работы в VC.ru, Inc и The Bell. Главным редактором проекта стала 22-летняя Елена Терентьева - она работала автором и корреспондентом в нескольких местных изданиях. Редактор "Местами" пообщался с обеими медиастартаперками, чтобы понять - каково это, запускать новое медиа в тот период, когда всё закрывается.

Как ни странно, мне хотелось бы начать с другого знакового самарского проекта, которого сейчас уже не существует. Скажите, какую роль, по-вашему, сыграла в истории самарских медиа «Большая деревня»?

Виктория: Я не считаю и не считала «Большую деревню» чем-то качественным и хорошим. Это было локальное самарское издание, которое делало относительно низкокачественные тексты — удобоваримые для Самары, их можно было читать, но когда я решила в подготовке нашего медиапроекта полазить по тому, что было опубликовано там, у меня возникло очень много вопросов к их текстам. Я считаю, что «Большая деревня», безусловно, заложила какую-то основу формирования самарской медиаистории… Если можно её так назвать, ведь её, по факту, не существует.

Елена: У меня немного другой взгляд. Да, «Большая деревня» не была идеальным изданием, особенно если сравнивать с крупными проектами — федеральными. Конечно, «Большая деревня» отставала от столичного уровня, но если возвращаться к местным реалиям, «Большая деревня» для местных журналистов была чем-то хулиганским, выбивающимся из основного потока. Как и в других городах, в Самаре есть обычные новостные сайты, где пишут, как губернатор открыл какой-нибудь новый завод. А в «Большой деревне» писали про молодых ребят, о которых раньше никто не знал, которые существовали в своей закрытой тусовке. И вдруг появилась «Большая деревня», и город стал узнавать не только о каких-то известных людях, но и «ноунеймах». Этот проект внёс гигантский вклад — спустя несколько лет существования «Большой деревни», другие самарские СМИ тоже стали обращать внимание на странных сумасшедших ребят. Но это порой смотрелось немного глупо, когда рядом с новостью о молодом художнике, который открывает свою выставку, появляется новость о прорыве теплотрассы. А «Большая деревня» была глотком свежего воздуха для самарцев от 16 до 30 лет. В редакцию можно было прийти с какой-то идеей, которую нигде больше не опубликуешь — и люди будут читать это. Ни в одной другой самарской газете вы бы не нашли материал о том, в какие заведения можно прийти с собакой, например.

Город как-то заметил исчезновение «Большой деревни»? Или это стало событием только для условной тусовки?

Елена: Сложно сказать за весь город. Некоторые мои знакомые сказали, что они и так в последнее время не читали «Большую деревню», другие — грустили. Я слышала много мнений о том, что раз закрылся «Бигвилл», значит, движ в Самаре тоже закончился.

Виктория: Мне кажется, заметили, в основном, те, кто был в тусовке. Кто был героями их публикаций, читал на их сайте планы на выходные. В целом, я сомневаюсь, что жители Самары старше 25-30 лет вообще знали о существовании «Большой деревни».

Елена: Местные журналисты точно заметили и много про это говорили.

Виктория Рипа родилась в Самаре, работала в бизнес-изданиях The Bell, VC.ru, Inc.Russia, писала для самиздата "Батенька, да вы трансформер"

Как вы считаете, ваше издание будет — в восприятии аудитории — наследником «Большой деревни»? Или вы вообще про другое?

Виктория: Мы вообще про другое. У нас — скажу сейчас не очень хорошую вещь — более московская направленность. У нас заметно выше качество материалов. Мы ориентируемся на стайлгайды больших медиа, где я работала. Это раз. Два — мы делаем более расширенную повестку. И делаем это не в формате: «Ты наш друг», «Давайте напихаем много-много новых непонятных слов в материалы» — как это было в «Большой деревне». У нас будет другое. Мы будем более официальными, без перегибов в официоз или какие-то пресс-релизные истории. У нас качество будет лучше, стиль будет лучше. Такого в Самаре ещё не было, даже в регионе не было никогда.

А за счёт чего редакция будет добиваться качества этих текстов. Ведь рынок ограничен.

Елена: Сейчас у нас есть небольшой штат авторов, плюс новенькие ребята. Мы не говорим о том, что мы самые крутые, самые лучшие и можем писать на уровне какой-то богемы. Нет, наоборот, мы открыты к сотрудничеству к обмену опытом с другими медиа. Думаю, что через это у нас получится выйти на высокий уровень.

Виктория: Я уже сказала про стайлгайды. А ещё у нас будет доступ к московским спикерам — таким, каких не было у «Большой деревни».

«Курмыши», в принципе, будут изданием какого рода? Есть условный «Знак», который сидит в Екатеринбурге и пишет про всю Россию. И есть не так много уже крафтовых изданий, который пишут только про свои города. Вы к какому полюсу ближе?

Виктория: Мы будем писать про выходцев из Самары, которые живут в других городах и странах, например. То есть мы хотим сохранить какую-то самарскую, волжскую идентичность, оставить эту связующую ниточку с регионом. Например, бизнес появился в Самаре и разросся по всей России. Это релевантно. Всё, что связано так или иначе с Самарой — да. История с масштабированием на всю страну — это сложный вопрос, который мы обсуждали уже с редакцией, и пришли к выводу, что пока не стоит распыляться, иначе мы потеряем себя — облик издания о Самаре, о том, что происходит в Самаре.

Елена: В перспективе, конечно, такие мысли есть.

Лена Теретьева работала корреспондентом самарского издания "Территория" и писала для "Большой деревни"

Давайте немного про название проекта. Что такое «Курмыши» и почему сайт называется именно так?

Виктория: «Курмыши» — это «ебеня», что-то очень далёкое. В Самарской области было такое село. Не центр, что-то локальное. И в целом это звучит немного упорото, и, наверное, будет привлекать внимание.

Это будет привлекать внимание к Самаре, работать на некий территориальный бренд?

Виктория: Да, это изначально закладывалось.

Вика, ты написала в своём посте в инстаграме, что над проектом работают 13 человек. Не до хрена ли для маленького регионального СМИ?

Виктория: Уже 18. Не дохрена. Сейчас важное скажу: «Курмыши» — это коммьюнити-медиа, к которому каждый может приложить свою руку. С нами каждый может стать автором, редактором, иллюстратором. Как вообще это всё появилось? Когда я придумала идею такого издания, я пошла к редактору «Большой деревни» — он сказал: «Я не хочу этим заниматься», мне дали номер другого человека, человек ответил: «Нет, я вообще ищу сейчас работу». А потом мне дали контакт Лены — и уже через сутки мы начали работать вместе.

Изначально у меня в голове это всё формировалось как площадка, где региональные журналисты смогут себя проявлять. В Самаре не было такой истории — в «Большую деревню» надо было ещё попасть, написать им что-то, услышать: «Вы нам подходите» или «Вы нам не подходите». У нас тоже отбор авторов будет — но по способностям, по адекватности — бывают же люди, которые не могут два предложения связать. Мы будем давать молодым журналистам возможность писать, проявлять себя, получать портфолио, с которым они смогут потом пойти в московские издание, будем их учить — на базе «Курмышей» планируется позднее организовать образовательную платформу для медийщиков.

Только самарских? Или из других городов тоже?

Виктория: Писать нам могут и из других городов, если тема понравится. А что касается обучения, я не хочу распыляться. Нужно дать возможность сначала своим, а если это пойдёт, станет больше — стоит дать шанс другим регионам. Но пока до этого далеко, я пока не вижу такой перспективы. Сейчас самое важное — запустить проект, сделать так, чтобы люди узнавали о нас, писали к нам. Потом уже, когда мы раскачаемся, будет образовательная платформа.

Елена: Многие уже сегодня с нами сотрудничают, чтобы пополнить своё портфолио. Обговариваем с ними сразу: мы не будем вам ставить жёстких рамок, у вас полная свобода, вот вам материал — делайте так, как вы видите. Это пойдёт в ваше портфолио. То, что у нас много людей в команде — это здорово. И, кстати, у нас нет конфликтов в команде — мы все примерно одного возраста, и умудряемся коннектиться друг с другом, нет каких-то задержек и неполадок.

Виктория: Кстати, по поводу ребят из других регионов — у нас есть иллюстраторка Маша Кривобок из Владивостока. Она рисует нам картинки.

В какую сумму обходится запуск такого сайта? Команда, техническая часть?

Виктория: Если я скажу «ноль рублей”— я не совру. Мы делаем всё на голом энтузиазме, это нефинансируемый проект. У нас нет никаких спонсоров, нет такого, чтобы «давай мы заложим такую-то сумму на то-то».

Доменное имя стоило ноль рублей?

Виктория: Доменное имя стоило порядка 2 тысяч рублей. Плюс мы вкладываем небольшую сумму на таргет.

Разработка сайта?

Виктория: Ноль.

Авторы, которые будут писать?

Виктория: Ноль

Дизайнеры, которые будут рисовать?

Виктория: Ноль

Насколько вас хватит с таким нулём во всех статьях?

Виктория: Насколько нас хватит, чтобы нам писали за ноль?

Сайт нужно будет обслуживать технически, продлять аренду доменного имени, рисовать, писать.

Виктория: Окей, я сказала уже, что мы работаем с молодыми ребятами, которым нужно портфолио. И всё — мы делаем им портфолио, они учатся и получают публикации. А мы получаем тексты и всё прочее. Что касается технической части — там получается, что доменное имя стоит 2 тысячи, а на разработку мы не тратились. Я скептически отношусь к варианту, что у нас когда-то появятся инвесторы — такие штуки делаются на долевом участии, и я этого очень боюсь, не хочу отдавать кому-то то, что мы делаем. Вопрос «Сколько вы продержитесь?» для меня очень странный — есть ведь, например, «Батенька», куда большинство авторов пишет бесплатно. Там есть один или два штатных корреспондента, но многие — на энтузиазме. Наши авторы и иллюстраторы будут работать за портфолио.

У вас есть бизнес-план, как издание будет развиваться дальше? Например, Лене нужно будет платить зарплату — как главному редактору, авторы в какой-то момент обозначат: «Хорошо бы получить гонорар».

Виктория: Пока об этом говорить рано. Я согласна с вами, но опять приведу в пример «Батеньку», который вышел на гонорары авторам только через несколько лет существования.

А как дальше? Вы опасаетесь пускать в проект инвесторов. Что ещё остаётся? Есть краудфандинг, есть возможность монетизации за счёт коммьюнити, есть реклама.

Виктория: У нас есть бизнес-план. У нас есть человек, который этим занимается. У нас есть человек пять московских пиарщиков, которые — просто зная меня, — сказали: «Мы тебе поможем». Я не хочу сейчас говорить о том, что будет потом — вдруг что-то поменяется. Мы ещё не запустились — не имеет смысла сейчас вести речь про какую-то делёжку. Когда встанет вопрос про финансирование — будем его решать. Но пока вопросов нет. Зачем говорить неправду, что мы заранее знаем, где мы будем брать деньги дальше?

Это просто скриншот, он некликабелен

Лена, вопрос к тебе как к главному редактору. Назови три текста или три проекта, которые появятся на вашем сайте после запуска, которые ты бы посоветовала почитать.

Елена: Многие тексты у нас пока в процессе. Из супер-рекомендасьон: история Курмышей — чтобы сразу объяснить, откуда слово взялось. Будет у нас материал про самарских вебкам-моделей. И материал про местный бизнес — как он выживал в реалиях коронавируса. Советую их почитать, потому что они будут очень качественными.

Виктория: Ещё будет материал о тех, кто потерял работу во время кризиса — как они сейчас живут.

Вы много говорили о том, что планируете поддерживать московский уровень вашего издания. Для вас московские СМИ — это некий референс: «Вот как надо» — или конкуренты за аудиторию?

Виктория: Я не считаю, что локальное издание в принципе может конкурировать со столичным. Как бизнес-журналист, я могу предположить, что вообще нет смысла конкурировать городскому изданию с условным The Bell. Есть качество текстов, за которое могу сказать большое спасибо Никите Евдокимову из VC.ru — он научил меня писать тексты. Мы ориентируемся на их качество — но это не попытка встать кому-то из них на голову.

Десятки осужденных преступников стали полицейскими в сельской местности Аляски. Иногда они - единственные претенденты на эти должности

2020-05-04T21:17:23.289Z

В одной деревне за последние десять лет каждый полицейский был прежде осужден за бытовое насилие. В том числе начальник полиции. И лишь один из них прошел формальную подготовку в правоохранительных органах.

Эта статья была подготовлена в партнерстве с ProPublica в рамках локальной репортёрской сети ProPublica.

Майк был зарегистрированным сексуальным преступником и отсидел шесть лет за решеткой в тюрьмах Аляски. Его обвиняли в нападении, домашнем насилии, угоне автомобиля, домогательствах к женщинам, препятствовании судебному преследованию, неосторожном вождении, пьяном вождении и удушении женщины, потерявшей сознание при попытке сексуального насилия. Среди прочих преступлений.

"С моим послужным списком, я думал, у меня нет шансов стать полицейским", - говорит 43-летний Майк в один из недавних будних вечеров, стоя у своего порога в деревне на берегу Берингова пролива с населением 646 человек.

Но он ошибся.

В тот же день, когда Майк заполнил заявление, город Стеббинс нанял его, передав ему мобильный телефон полицейского, чтобы он отвечал на звонки о помощи.

“Разве я теперь полицейский? - он помнит, как думал. - Это что, так просто?”

Короткий ответ - да. С низкой оплатой труда и немногими людьми, желающими получить эту работу, в некоторых небольших общинах Аляски осужденному преступнику, даже тому, кто признался в сексуальном преступлении или недавно вышел из тюрьмы, легко наняться за государственные деньги на работу в городскую полицию.

Де-юре, это, конечно, нарушение государственных правил общественной безопасности, но такое здесь происходит постоянно.

Только в одном Стеббинсе все семь полицейских, работавших по состоянию на 1 июля, были признаны виновными в домашнем насилии в течение последних десяти лет. И только один из них прошел формальную подготовку в правоохранительных органах.

Нынешний начальник полиции признал себя виновным в том, что бросил подростка-родственника на землю и угрожал убить ее после употребления домашнего спиртного в 2017 году (Алкоголь в деревне официально запрещен). Его наняли в полицию уже на следующий год. Он отказался отвечать на вопросы лично и заблокировал репортера в Facebook.

Двое мужчин, которые до недавнего времени были сотрудниками полиции Стеббинса, признали себя виновными в том, что плевали в лица полицейских; в отношении одного из них был издан судебный приказ о запрете сексуального насилия в 2017 году: мать заявила, что он домогался ее 12-летней дочери. (Офицер, названный в запретительном приказе, сказал, что он занят, и повесил трубку, когда его спросили о его криминальном прошлом; другой офицер признался в преступлении).

Полицейские в числе семи человек отсидели в общей сложности шесть лет в тюрьмах по десяткам уголовных обвинений. Это не считая Майка, который был уволен 29 марта, как показывают городские записи. Он говорит, что не давал повода, но городской администратор объясняет: это потому, что он не отвечал на звонки и не ладил с другим офицером.

ProPublica и Anchorage Daily News сообщили в мае, что в одной из трех общин Аляски нет местных полицейских. В июне генеральный прокурор США Уильям П. Барр объявил "чрезвычайное положение правоохранительных органов" в сельских районах Аляски, объявив о выделении Министерством юстиции 10,5 миллионов долларов на поддержку сельской полиции.

В деревнях, где есть полицейские, возникла другая проблема. Первое в своем роде расследование, проведенное газетами Daily News и ProPublica, показало, что, по меньшей мере, в 14 городах Аляски были наняты полицейские, чьё криминальное прошлое должно было помешать им быть нанятыми в соответствии с правилами Департамента общественной безопасности. Издания выявили более 34 офицеров, которые должны были быть признаны непригодными для этой работы. Во всех случаях, кроме трех, городские власти никогда не сообщали о найме полицейских в государственный регулирующий совет, как это требовалось.

Еще в восьми общинах местные племенные органы власти наняли племенных полицейских, осужденных за бытовое насилие или сексуальные преступления.

Все 42 из этих племенных и городских полицейских имеют прошлое, которое помешало бы им быть нанятыми в качестве полицейских управлением Анкориджа и его городскими коллегами, в качестве военнослужащих штата Аляска или даже в качестве частных охранников почти везде в Соединенных Штатах. Многие из них остаются на работе и сегодня.

"Это возмутительно, что у нас есть ситуация, когда у нас есть такое отсутствие общественной безопасности, что общины прибегают к найму людей, которые имеют склонность к насилию”, - говорит Мелани Банке, член правления Федерации туземцев Аляски, которая представляет 191 племя. - И поставть их в такое положение, когда они будут иметь контроль над людьми и, возможно, станут еще более жестокими со своими жертвами".

“Это похоже на пограничный менталитет", - говорит Банке, которая также является главным исполнительным директором Kawerak Inc., племенного консорциума, который контролирует оплачиваемую государством полицию в регионе.

Ключевая часть проблемы заключается в том, что не хватает полицейских штата или других финансируемых государством полицейских, чтобы обойтись без них. Когда речь заходит о местных правоохранительных органах, деревенские полицейские офицеры (VPO) и племенные полицейские офицеры (TPO) с подобным прошлым, работающие в деревнях Аляски, по крайней мере, так же распространены. Однако никто не следит за тем, кто эти офицеры, где они работают, прошли ли они проверку или хотя бы какую-то подготовку.

Государственное агентство, регулирующее деятельность полиции Аляски, приостановило усилия по решению этой проблемы.

Директор Совета по стандартам полиции Аляски Боб Гриффитс сказал, что у его агентства едва хватает времени на выполнение своих обычных обязанностей по жонглированию жалобами и апелляциями с участием сертифицированных полицейских. У него нет достаточно денег, чтобы также посетить все деревни Аляску, поэтому он может изучить способы исправления подобной практики найма полицейских. Но только осенью, самое раннее.

И все же ставки высоки. Города Аляски, в которых нет полиции, или где бывшие преступники работают в качестве полицейских, находятся в районах с одними из самых высоких показателей бытового и сексуального насилия в стране.

Когда дело в суде опирается на арест силами неподготовленного полицейского, имеющего судимость, прокуроры иногда не хотят ставить этого человека перед присяжными и вместо этого могут снять или уменьшить обвинение в уголовном преступлении, предупреждает Гриффитс. “Я видел уголовные дела о насилии в семье, которые в конечном итоге сводятся к преследованию или принуждению”.

Окружной прокурор Нома Джон Эртмен согласился с тем, что такое иногда случается, и что в делах, связанных с неподготовленными офицерами, иногда не хватает ключевых доказательств, таких как записи первоначальных допросов, например. Он говорит, что адвокаты выражают озабоченность по поводу некоторых полицейских, поскольку они защищали тех же самых офицеров по недавним уголовным обвинениям.

“Я здесь уже почти 20 лет, и некоторых из этих парней вы просто не видите в городе", - признаётся Эртмен. Тем не менее, найм Майка в качестве деревенского полицейского офицера был неожиданностью.

“Если он будет единственным, кто взял показания у подозреваемого или обвиняемого, это может стать проблемой в суде”.

Вы совершенно отчаялись

История о том, как общины Аляски стали нанимать преступников в качестве полицейских, без последствий или контроля, - это история о том, как бедные местные органы власти оказались без правоохранительных органов и без возможности выбора.

В сельской местности Аляски существует несколько различных форм полиции.

Самые подготовленные и высокооплачиваемые - это полицейские штата. По всей Аляске работают более 300 человек, но только треть из них базируется вне дорожной сети.

Далее идет класс полицейских, уникальный для Аляски: деревенские офицеры общественной безопасности (VPSO), которые почти так же хорошо обучены, как и в, и военные, они тоже получают зарплату от государства. Но число VPS, по-видимому, находится на рекордно низком уровне - всего 42 офицера по всему штату в этом году по сравнению с более чем сотней в 2013 году.

В тот же день, когда федеральное правительство объявило о выделении миллионов из чрезвычайных фондов для сельской полиции Аляски в июне, губернатор Майк Данливи заявил, что наложил вето на выделение денег из программы VPSO, заявив, что деньги предназначались для оплаты вакантных должностей.

Республиканец Данливи объявил "войну преступникам" и поклялся наказать сексуальных хищников. "Если вы причиняете вред жителям Аляски, если вы растлеваете детей, если вы нападаете на женщин, мы обязательно придем за вами", - сказал Данливи, подписывая законопроект о преступлениях 8 июля.

На вопрос о том, почему Совет по стандартам полиции Аляски приостановил пересмотр правил найма сотрудников правоохранительных органов, учитывая, что мужчины, осужденные за сексуальные преступления, работают полицейскими в некоторых деревнях, Данливи не предложил никакой конкретики, но сказал, что планирует провести летом встречи с "заинтересованными сторонами".

Банке, глава некоммерческой организации Нома, которая нанимает офицеров, сказала, что только пять из 15 общин в ее регионе имеют полицейского, и призвала государство тратить неиспользованные зарплаты на оборудование, жилье и другие удобства, которые облегчат набор новых офицеров.

Лидеры коренных жителей Аляски однажды подали в суд, чтобы заставить государство предоставить вооруженную, обученную полицию в деревнях, но их иск провалился в суде штата. Суд оставил VPO и TPO. Они, как правило, моложе, им платят меньше и они имеют меньшую подготовку, чем традиционные полицейские.

VPO, такие как в Стеббинсе, в основном должны обеспечивать соблюдение городских законов, таких как комендантский час и пресекать мелкие правонарушения. Однако на практике им иногда приходится иметь дело с такими ситуациями, когда речь идет о жизни и смерти, бытовые ссоры или угрозы самоубийства. TPO выполняют аналогичную роль, но используются федерально признанными племенами и не регулируются государством.

Из объявленного в июне генеральным прокурором чрезвычайного финансирования правоохранительных органов деревни 4,5 миллиона долларов пойдут на то, чтобы нанять племенных офицеров, которые не будут обязаны проходить проверку биографических данных.

Но отсутствие финансирования для полицейских - не единственная проблема. Во многих деревнях нет ни жилья для полицейских, ни охраняемых тюремных камер, ни здания полиции общественной безопасности. Когда Барр посетил штат в мае, чтобы лично увидеть эту проблему, он назвал отсутствие инфраструктуры одной из самых насущных потребностей общественной безопасности в Соединенных Штатах.

Наш обзор также показал, что деревни обычно игнорируют — или говорят, что они не знают - законы, которые требуют обучения и запрещают нанимать людей с определенным криминальным прошлым.

В прошлом году Daily News сообщила об отдельных случаях, когда люди с криминальным прошлым работали полицейскими в отдаленных деревнях Аляски. Эта история сосредоточилась на деле на краю Полярного круга, в тундровой деревне Селавик, где город нанял офицера, прежде осужденного за бутлегерство и всё ещё проходил обвиняемым по делу о том, что дал алкоголь несовершеннолетней девушке, которую потом изнасиловал. 16-летняя девушка умерла в ночь нападения, и город получил иск о причинении смерти на сумму 300 000 долларов. (Офицер признал себя виновным в изнасиловании и поставке алкоголя несовершеннолетней, но не признал себя виновным в ее смерти. Он не ответил на многочисленные просьбы о проведении интервью).

То, что произошло в Селавике, далеко не единичный пример, как показывает наше всестороннее исследование. В период с января по май ProPublica и Daily News определили 50 городских и племенных правительств, которые нанимают офицеров. Некоторые из них не назвали своих имен, но из 159 выявленных сотрудников более 42 были осуждены или признали себя виновными в нападении или другом преступлении, чаще всего бытовом насилии, что обычно является препятствием для работы в правоохранительных органах.

Лидеры некоторых сообществ, включая Стеббинса, говорят, что у них нет никакой альтернативы, кроме как нанять любого, кто изъявит желание.

"На это легко смотреть в таком свете: "Как эти люди могли нанять преступников для выполнения этой работы?" - говорит Джейсон Уилсон, управляющий общественной безопасностью нескольких деревень юго-восточной Аляски. - Когда вы живете в сообществе, абсолютно отчаянно нуждаясь в каких-то правоохранительных органах и в том, чтобы кто-то вызвался, даже если у этого человека может быть испорченный послужной список, вы готовы сказать: "Хорошо, я думаю, что человек перевоспитается и станет хорошим"".

На вопрос, не мешает ли криминальное прошлое некоторых TPO и VPO расследованию и не подрывает ли дела прокуроров, комиссар общественной безопасности Аляски Аманда Прайс сказала, что местные офицеры жизненно важны для борьбы с преступностью в отдаленных общинах.

"Наши ребята регулярно говорят, что, хотя завтра им, возможно, придется арестовать VPO или TPO, сегодня их работа очень важна", - признаётся Прайс.

"Он был нашим единственным претендентом"

В каждой деревне есть множество тревожных примеров.

В Маунтин Вилладж, население которой составляет 864 человека, один из недавних сотрудников VPO ожидает суда по обвинению в краже с места убийства. Судебные протоколы показывают, что пять других недавно нанятых VPO в той же общине реки Юкон ожидают суда или признались в уголовных обвинениях, включая четыре пункта обвинения в хулиганстве, три пункта обвинения в нападении, два случая пренебрежения, два случая вождения в пьяном виде, два обвинения в домогательствах и три случая бытового насилия.

Расположенный вдоль побережья Нортон-Саунд город Шактулик в мае нанял VPO, который признал себя виновным в пяти нападениях за последние 10 лет. "Он был нашим единственным кандидатом, поэтому у нас не было другого выбора", - сказал городской служащий.

Среди тех, кто нанят в качестве TPO в рыбацких деревнях Касиглук и Тунтутуляк, расположенных среди обширной сети озер, питаемых реками в западной части Аляски, есть зарегистрированные сексуальные преступники, которые признались в жестоком обращении с несовершеннолетним или в попытке сексуального насилия над несовершеннолетним. Администратор племени Касиглук сказал, что он получил указание от совета племени не говорить с репортером об этом вопросе. В Тунтутуляке администратор Дианна Уайт сказала, что сельсовет готов нанять преступника на неполный рабочий день из-за постоянной текучки кадров и отсутствия кандидатов на работу с высоким стрессом.

"Каждый раз, когда мы нанимали их, они в конце концов не выдерживали", - сказала она.

В деревне Кускоквим-Бей в Квигиллингоке 33-летний мужчина работал офицером полиции племени, находясь под длительным запретом на бытовое насилие. В феврале ему было предъявлено обвинение в сексуальном насилии над 11-летней девочкой, и он ожидает суда в тюрьме Вефиля. Он не признал себя виновным.

А в соседней деревне Кускоквим на реке Напакиак список недавно нанятых полицейских включает Уильяма Гибсона Смита.

Смит был выбран для патрулирования деревни, несмотря на жалобу, поданную двумя годами ранее молодой матерью, чья 3-летняя дочь сказала ей, что у нее болит попа. Позже девочка призналась, что Смит прикасался к ней там. Основываясь на "преобладании доказательств", судья приказал Смиту, который не присутствовал на слушании, держаться подальше от семьи. (Такой приказ не является автоматически дисквалификацией, но в правилах говорится, что кандидаты должны иметь “хорошие моральные качества”).

Несмотря на решение судьи, ставшем достоянием общественности и обнаруженном в базе данных Государственного суда, Смит был нанят для выполнения полицейской работы в Напакиаке. Он имел право арестовывать своих соседей и удерживать их против их воли, если считал их пьяными или беспутными. В октябре полицейские штата Аляска арестовали Смита по обвинению в сексе с другой несовершеннолетней девушкой, и с тех пор он находится под стражей. Сегодня он ожидает суда по этому делу и по другому, в котором ему было предъявлено обвинение в сексуальном насилии над женщиной, находящейся под стражей в полиции. Он не признал себя виновным в обоих случаях.

В Стеббинсе Луиза Мартин сказала, что она слишком хорошо знает, какой урон могут нанести городу офицеры с криминальным прошлым. Недавно она подала запретительный судебный приказ против нынешнего сотрудника городской полиции, обвинив мужчину в том, что он угрожал ей лично и через сообщения в Facebook, в которых он сказал, что изобьет ее. До того как его наняли, офицер был осужден за бытовое насилие и контрабанду наркотиков.

"Для того, чтобы быть полицейским, он не должен так себя вести, особенно если вокруг есть дети или старейшины", - написала Мартин в своем заявлении на судебный запрет. Первоначальный приказ был удовлетворен, но в более длительном ему было отказано.

Мартин, выросшая в Стеббинсе, не без симпатии относится к нуждам деревни. "Им нужен полицейский в городе. Но городские копы прячутся за своим значком, преследуют людей и пьют на работе”.

Одна из худших работ в городе

Стеббинс, деревня Инупиак и Юпик пережили целую череду чудовищных сексуальных надругательств со стороны католического священника и церковных волонтёров. Город страдает от 12%-ной безработицы, а его одинокий продуктовый магазин берет за еду вдвое больше, чем она стоит в Анкоридже. Поскольку отсутствие полицейских данных о пропавших без вести и убитых женщинах из числа коренного населения вызывает озабоченность по всей стране, жители Стеббинса и соседнего Сент-Майкла говорят, что подозрительная смерть местной женщины, 19-летней Чинелл Локвуд, в 2017 году остается нераскрытой.

Город не предлагает никаких льгот для сотрудников, занятых неполный рабочий день, которые попадают в чрезвычайные ситуации, связанные с жизнью и смертью. Они необучены и безоружны, их единственное снаряжение - мобильный телефон и пара наручников. В полицейском управлении, как и в большинстве домов, нет ни смывных унитазов, ни водопровода.

После водителя мусоровоза, говорят жители, полицейский - одна из худших работ в городе. В 2001 году мэр Стеббинса был убит выстрелом в лицо во время ограбления с участием 20-летнего мужчины, который работал в качестве VPO, несмотря на тюремные сроки за нападение и жестокое обращение с животными.

"Мне самому не очень нравится нанимать таких людей, - сказал тогда мэр Роберт Феррис газете Daily News. - Но в таком месте, как это, вы принимаете любую помощь, которую можете получить".

Отбыв срок в тюрьме за свою роль в расстреле мэра, бывший VPO вернулся в Стеббинс и в конечном итоге был нанят обратно в город в качестве полицейского, сообщили нынешние городские чиновники.

За последние годы мало что изменилось.

"Другие люди не хотят подавать заявки", - сказала нынешний городской администратор Стеббинса Джоан Нашоанак, когда ее спросили, почему ее местное правительство наняло так много VPO с криминальным прошлым. - А они готовы работать".

В самом большом городе Аляски Департамент полиции Анкориджа получает 18 заявлений на каждую вакансию полицейского. Каждый новобранец там проходит проверку на криминальное прошлое, тесты на наркотики и полиграф.

"Для нашего департамента невероятно важно поддерживать эти стандарты, потому что они являются ключом к поддержанию доверия общественности к правоохранительным органам, - сказал глава APD Джастин Долл, который работает в Совете по стандартам полиции Аляски. - Если общественность смотрит на сотрудника правоохранительных органов и видит его уголовное прошлое, это подрывает доверие".

Зарплата в полиции Анкориджа начинается с 33,61 доллара в час плюс пособия, пенсия и профсоюзные плюсы.

В Стеббинсе, говорит Нашоанак, невозможно избежать кандидатов с уголовным преступлением или проступком в течение последних пяти лет, которым по закону должно быть запрещено служить в полиции, из-за постоянного выгорания и текучки кадров. Офицерам здесь платят 14 долларов в час.

Вмешивается фактор политики в маленьком городке и давление, чтобы смотреть в другую сторону, когда влиятельный человек или семья попадает в беду, и легко понять, почему офицеры постоянно увольняются.

"Это проблема, но она никогда по-настоящему не решалась, - говорит Нашоанак. - Мы не можем найти никого другого без криминального прошлого".

Бывший городской администратор Дорин Том говорит, что она жаловалась в город на поведение офицеров и подавала рапорты о преступлениях.

"Эти парни-преступники, - говорит Том о VPO. - Для того чтобы быть полицейским, нужна определенная квалификация. Надо соответствовать ей. В течение пяти лет ты не можешь совершить ни одного правонарушения, а эти полицейские ... Есть те, которых обвинили в изнасиловании! Люди, которым было предъявлено обвинение в нападении!”

Одним из недавних сотрудников VPO Стеббинса является 24-летний Гарольд Китсик-младший, который работал в течение последнего года, несмотря на осуждение за плевок в лицо полицейскому в соседнем Котлике в 2013 году. Потерпевший тогда показал, что Китсик угрожал убить его, его 6-летнего ребенка и его жену и поклялся сжечь его дом. Котликский офицер сказал, что у него дома пахнет бензином и что он пережидает ночь с пистолетом под рукой, опасаясь за свою жизнь.

В разговоре по телефону Китсик отрицал, что угрожал семье полицейского, но признался, что напал на него. "Я напал на него, я ударил его. Я плюнул на него и пнул ногой. Вот и все".

Котликский VPO уволился из полиции вскоре после встречи с Китсиком. Он попросил не называть его имени, потому что его жена все еще работает в этом регионе. По его словам, он тоже был сотрудником VPO и у него тоже было криминальное прошлое. Город Котлик завербовал его, несмотря на обвинение в нападении, которое должно было помешать ему быть нанятым по закону штата.

"На самом деле, здесь нет никакой проверки биографии", - говорит он.

Городские архивы Стеббинса показывают, что Китсик перестал работать полицейским 28 мая после двух лет патрулирования. Иногда он пытался найти другую работу с лучшей оплатой и большим количеством часов, рассказывает он, но работы в деревне очень мало.

"Тогда город попросил меня вернуться, - сказал Китсик, который в настоящее время ожидает суда по двум новым обвинениям. Военные обвинили его в том, что он ударил женщину по лицу и ударил коллегу по VPO Джона Алуска в двух разных инцидентах 2018 года. Он не признал себя виновным ни в том, ни в другом.

Алуска, который сам был осужден за бытовое насилие в 2010 и 2014 годах, сказал, что у него не было проблем в течение многих лет и он входит в список примерно семи офицеров, которые, по словам некоторых жителей Стеббинса, хорошо работают вместе.

"Нынешние у нас довольно хорошие", - говорит сотрудник мэрии Стеббинса по здравоохранению Таня Сноуболл о полицейских. Во время разговора Сноуболл чистит блестящую кету, только что вытащенную из Берингова моря. "Те, что были в прошлом, никогда не отвечали на звонки".

Как помощник по вопросам здравоохранения, Сноуболл сказала, что она сотрудничает с VPO. Если бы не было полиции — или если бы город не мог нанять людей с криминальным прошлым — говорит Сноуболл, некому было бы помочь ей в таких чрезвычайных ситуациях, как попытки самоубийства или стрельба. Ей бы пришлось уйти из клиники.

"Вы должны попросить кого-нибудь помочь вам ответить, потому что большинство людей, которые звонят, находятся в состоянии алкогольного опьянения. Есть несчастные случаи с ДТП или серьезные травмы, - сказала она. - Офицер должен быть доступен постоянно".

"Я хороший полицейский"

Через несколько часов после того, как санитарка закончила разделывать рыбу вдоль пенящейся береговой линии, Алуска начала патрулирование с полуночи до четырех утра. Дождь капал на его четырехколесную "хонду", которую делит вся полиция.

Алуска сделала вокруг деревни широкую петлю. В Стеббинсе нет светофоров и асфальтированных дорог. Большинство домов покоятся на сваях; рыжие лисы и ягодные кусты прячутся в высокой, по колено, траве. Все продукты и транспортные средства прибывают самолетом или баржей, а грузовые контейнеры размером с трейлер в основных цветах усеивают дворы. Алуска прожил здесь всю свою жизнь.

"Ну-ка домой!" - кричит он толпе подростков среднего школьного возраста, собравшихся возле спортзала. Более 40% жителей деревни моложе 19 лет, и родители сказали, что в это время года их трудно держать дома, когда солнце опускается низко, но никогда по-настоящему не заходит.

"Не заставляй меня повторять снова", - предупреждает Алуска. Мальчик в толстовке шаркает ногами, ступая с преувеличенной медлительностью.

Двигатель "хонды" щелкает, когда он выключает зажигание. Настоящие неприятности обычно начинаются позже. Все знают, когда VPO уходят с дежурства.

42-летний мужчина говорит, что попал в неприятности, когда был моложе. Приготовление домашнего алкоголя. Побег из-под стражи. "Прошло уже много лет с тех пор, как я в последний раз сидел в тюрьме".

На вопрос о том, был ли он когда-либо осужден за домашнее насилие, Алуска ответила, что он был осужден в 1998 году, но обвинение было снято. Согласно судебным протоколам штата, он также признал себя виновным по обвинению в домашнем насилии, связанном с нападением в 2010 и 2014 годах.

Алуска не думает, что его послужной список делает его менее способным обеспечить безопасность деревни. То же самое касается и его коллег.

"Не совсем так, - говорит он. - Мне звонят, и если ты напьешься и будешь плохо себя вести, я за тобой приеду".

На следующий день дождь исчез, сменившись влажной жарой, которая заставляла детей плескаться между жаберными сетками.

В мэрии Стеббинса городской Совет собрался на ежемесячное заседание. Стулья окружали стол в кафетерии под картами собственности на деревенские достопримечательности: старая церковь, старший центр, новая школа. Барабаны из кожи и табло для игры в бинго (выручка помогает выплачивать зарплату полицейским) украшают соседний общественный зал.

Один за другим полицейские сдают ежемесячные отчеты и проводят мозговой штурм идей общественной безопасности. Офицер Делберт Акоман предложил полиции начать носить маленькие камеры, купленные через Amazon; шеф полиции признался, что не может заставить себя стрелять в собак, когда животное нужно усыпить. Один офицер, который является фигурантом уголовного дела, задался вопросом о превращении пустующего здания в подростковый центр.

45-летний Акоман работает офицером полиции Стеббинса в течение двух десятилетий. За это время, как показывают судебные протоколы, он был осужден за дюжину преступлений, включая три пункта обвинения в домашнем насилии. Его последний отказ от участия в нападении произошел пять лет назад, и Акоман сказал, что он порвал с этим, пытаясь обеспечить свою жену и детей. Постоянная работа делает это возможным.

Акоман идёт домой, пока его коллеги готовятся к ночному патрулированию. Старшеклассники гонялись за рикошетами на открытой баскетбольной площадке, а двое молодых людей сидели на четырехколесном велосипеде, размахивая комарами.

На окраине города живет Нимерон Майк, зарегистрированный сексуальный преступник. Работая полицейским, он никогда не мог избавиться от ощущения, что приезжие полицейские штата могут забрать его в тюрьму вместо тех людей, которых он арестовал.

Майк сказал, что готов вернуться в патруль в любое время, когда он понадобится городу. Он считает, что уличная смекалка должна что-то значить.

"Я отсидел свой срок, а теперь хочу только работать и зарабатывать деньги, - говорит он. - Я хороший полицейский".

На данный момент штат Аляска не изменил Майку статуса. В официальной базе данных государственного реестра сексуальных преступников его работодатель по-прежнему значится как "город Стеббинс".

Статья опубликована в Ancorage Daily News. Издание получило за него Пулитцеровскую премию 2020 года.

Настя Перкина про "Если честно", Ройзмана, литературу и танки на улицах

2020-05-01T14:42:29.519Z

В Екатеринбурге появился новый медиапроект про благотворительность и помощь людям - это сайт “Если честно”, который раньше существовал на базе Фонда Ройзмана, а сейчас стал самостоятельным СМИ (правда, работать он будет по-прежнему в тесной связке с Фондом). Автор “Местами” Александр Жиров поговорил с главным редактором “ЕЧ” Настей Перкиной о новом медиа, “Таких делах”, локальных особенностях Екатеринбурга и танках на улицах Омска.

Насть, ты же понимаешь, с кем вас будут сравнивать? Вы сами себя ощущаете как - не хочу говорить “клон”, но “аналог” “Таких дел”?

Есть Фонд Ройзмана, который аккумулирует вокруг себя организации, которые он поддерживает, и есть медиаресурс, через которые работа Фонда транслируется, используя методы журналистики, собирает деньги на эти инициативы. Мы отчётливо понимаем эту похожесть. Но претензий ни у кого нет. Мы с командой “Таких дел” "супердрузьяшки”. Наш директор Степан Чиганцев очень хорошо общается с Митей Алешковским, и ещё до того, как я пришла работать в Фонд, у Степана была мысль, что сайт Фонда Ройзмана можно использовать как медиаплощадку.

Чтобы мне было полегче спать по ночам, я развожу для себя это вот как. “Такие дела” - это инициатива классных журналистов, которые сделали классный медиапродукт, которого не было на рынке, но была в этом потребность: в центре - человек, журналистские инструменты используются не во вред, а в пользу, вот этот стык журнализма и активизма - была потребность, которая реализовалась в этой классной инициативе.

В нашем же случае это была, скорее, необходимость. Потому что у нас был сайт Фонда, существовавший с 2016 года - и была очень чёткая корреляция: как только на сайте появляется публикация - пожертвования резко растут. Мы существуем только за счёт частных пожертвований, мы не получаем гранты, у нас есть единственный донор-юрлицо - это строительная компания из Москвы, которая нам жертвует 10 тысяч рублей ежемесячно. Всё остальное - это куча мелких донатов от большого количества людей. Так что в нашем случае создание медиа - это логичное продолжение работы Фонда. И когда возникла идея создать медиа, “Такие дела” уже существовали, Степан об этом знал.

Ок, с коллегами проблем не будет. А как читатели будут вас воспринимать, как ты прогнозируешь?

Мы же не хлеб с маслом, чтобы всем нравится - недовольные всегда будут. У нас, мне кажется, есть куда более потенциально раздражающий фактор - это личность Евгения Вадимовича. Ок, аудитория Фонда Ройзмана любит Евгения Ройзмана, что логично. Но я уверена, что рано или поздно мы все столкнёмся с каким-то хейтом, потому что у всех разные взгляды на политику. А что касается сравнения с “Такими делами” - это неизбежно. Но у меня нет сверхзадачи - пойти и доказать всем, мол, нет, мы не такие же, мы другие. Да, мы правда, похожи, но чуть-чуть отличаемся.

А “чуть-чуть отличаемся” - это в каком смысле?

Очевидно, что пока мы работаем с региональной повесткой Свердловской области побольше, чем с повесткой других регионов. Но мы настраиваем авторов, что нужно смотреть за пределы Екатеринбурга. Понятно, что "своё болото" мы знаем лучше, чем другие "болота" - но мне важно, чтобы проект выходил на межрегиональный уровень.

Главная страница "Если честно"

С географией - понятно. А что насчёт тематики? О чём вы точно не будете писать - и о чём, наоборот, у вас прочитать можно будет?

Точно не будет никакой политики. Мы в этом не уникальны. Мы как минимум не разбираемся в политике и не хотим к ней прислоняться. Во всяком случае, те темы, которые нас интересуют, лежат вне политики. Но мы будем стараться рассматривать социальные проблемы через опыт конкретного человека или нескольких людей - героев публикаций.

А что касается повестки, которая точно будет - у нас есть 13 организаций, с которыми мы сотрудничаем, безусловно, мы будем писать об их кейсах, и на примере живых людей показывать, как организации работают, чтобы помогать людям, как они собирают деньги. Что касается повестки, которая будет выходить за рамки сбора денег для Фонда - для меня важно, чтобы прошло какое-то время и мы уже “в поле” определились с тем, о чём и как мы пишем. Я определяю нашу повестку сейчас как “События, люди, явления, которые влияют на жизнь общества сейчас” - но это, конечно, супер-общая формулировка. Я даю себе срок в полгода максимум, чтобы отследить динамику и понять, что окажется для нас ближе. Не исключаю, что акцент будет меняться со временем.

Если представить себе шкалу, на одном конце которой, например, “Такие дела” с их сугубо литературными текстами, и на другом конце - любое корпоративное издание, перед которых стоит задача - освещать работу своей компании или сферы, в которой она работает, вы где на этой шкале?

У меня есть давнее убеждение, что любой текст, который выходит в свет, должен быть, прежде всего, хорошей литературой. Это не столько употребление тропов и всего прочего, а поиск нужных слов для конкретного контекста. Если мы в таких категориях пытаемся объяснить, что происходит - то это будет литературоцентричная история. Мы ориентируем на это каждый наш текст - и это, кстати, здорово тормозит процесс: я вцепляюсь во всё и придираюсь к каждому слову, для меня это супер-важно.

Пока у нас не будет раздела новостей. Мы приучаемся реагировать на актуальную повестку, но пока не в формате новостей, а в виде аналитических каких-то форматов. Ну, вот сейчас новостной повод - в туберкулёзный диспансер в Екатеринбурге отдают под коронавирусных пациентов, мы пытаемся понять, что в России в целом происходит по этой теме.

Неправильно будет сказать, что это “в меньшей степени журналистская история”, потому что это всё тоже журналистика - но с особенностями. Если мы пишем про человека, которому помогла наша партнёрская организация, например, часто это бывают ситуации, связанные с домашним насилием, безопасность героя для нас более важна, чем журналистская точность. Или ещё пример: у нас в партнёрах есть приют для бездомных, мы приезжаем, разговариваем с их постояльцами - проверить их слова, их истории мы не можем. Год надо убить штатному сотруднику, чтобы раскопать досконально историю одного человека. И в этом случае, конечно, мы поступаемся какими-то принципами журналистики о проверке слов героя, например.

Ваша редакция сосредоточена сейчас в Екатеринбурге. В будущем вы хотите завести авторов в других городах - или будете “засылать” своих корреспондентов в командировки?

Были бы деньги засылать… Командировки - это же просто атас сколько денег! Я не представляю себе, что в ближайшее время мы так раскачаемся, чтобы у нас было столько денег на командировки. Поэтому я за то, чтобы иметь своих корреспондентов в регионах - это банально более выгодная история.

Вы официально запустились 30 апреля 2020 года, но - я тут погуглил и обнаружил, что екатеринбургские СМИ ещё 1 мая 2019-го - ровно год назад - писали, что “Если честно” “вот-вот” стартует. Почему так долго?

Слушай, у нас первый анонс запускающегося сайта вышел в ноябре или декабре 2018 года. Почему так долго? Надо сказать, что для меня это вообще первый опыт запуска медийного проекта. У нас очень небольшой штат редакции, и нужно было удерживать баланс между работой сайта Фонда - потому что мы за счёт его работы собирали пожертвования, - и держать руку на пульсе в процессе создания нового сайта. Когда я столкнулось с кодами, дизайнами, да ещё и параллельным набором команды… Мы просто не рассчитали силы и не расставили грамотно приоритеты при запуске нового сайта.

А в течение этих года-полутора лет “Если честно” в каком виде существовал?

Он готовился спорадически. Месяц мы плотно поковырялись в новом сайте - месяц занимались текучкой по делам Фонда - потом снова вернулись к сайту. Суперактивная часть проекта: директор Фонда, я, СММ-щица и две девчонки-журналистки, из которых одна появилась вот только в конце этой зимы. И все мы занимаемся всем: и ведём переговоры, и ищем новые организации для сотрудничества, и поиск тем, и работа со СМИ. У нас не было какого-то плана, мы делали всё одновременно. При этом сайт Фонд существовал в формате медиа, там были и фандрайзинговые тексты, и нефандрайзинговые пробовали обкатывать. Технически мы работали на сайте Фонда всё это время.

Расскажи о тех, кто сейчас работает в “Если честно”. Мы могли знать их по публикациям в других изданиях?

Скорее, нет. У нас есть Марина Говзман, она с нами работала с 2018 года, пишет большую часть наших текстов. У неё был опыт работы в “Моментах” - дочернем издании “Ура.ру”, но Марина всячески всегда подчёркивает, что “Моменты” были “не такими”, как “Ура.ру”. Какое-то время она работала в “Комсомолке” и писала для израильского издания. Марина классно справляется, она прекрасно пишет про детей - человек, который историю любого ребёнка опишет как супер-уникальную.

Есть у нас Марина Бушуева, пишущий редактор. Долгое время она заведовала образовательной программой книжного магазина “Пиотровский”. У неё нет опыта работы в медиа, но она хорошо читает - понимаешь о чём я? Она со временем может стать вот таким классическим редактором медиа.

Ещё важный человек в нашей редакции - это Настя Никулина — она занимается SMM, но при этом может и текст написать, и придумать классную акцию, и рассылки забабахать вовремя. У меня с ней плотное рабочее взаимодействие.

И у нас есть трое внештатников сейчас - но их тексты мы уже увидите в ближайшее время.

Твоя роль во всей этой истории какова? Ты здесь главный менеджер или редактор-редактор?

Я тут и главный редактор, и выпускающий редактор, и бильд-редактор. Я выполняю и менеджерскую работу и редакторскую. Официально я - главный редактор, но реальный круг обязанностей очень широкий.

Евгений Вадимович Ройзман - он в этой истории кто и как? Насколько он погружён в проект?

Он - учредитель Фонда, который дал Фонду свою фамилию. Но непосредственно к медиаресурсу он имеет отношение только через связь с Фондом. Мы два года были в ситуации, когда нас ассоциируют с Евгением Вадимовичем. Если он будет репостить наши материалы и добавлять свои одиозные комментарии в твиттере, ассоциация с ним только уплотнится - но нас это, конечно, нисколько не пугает.

Назови три самых главных истории, которые в ближайшее время выйдут на “Если честно”.

В воскресенье выйдет текст про депортацию карачаевцев - для меня это очень важный текст, один из спикеров - женщина, которая помнит это время.

Выйдет фандрайзинговый текст про женщину, которой помогла организация “Аистёнок”, она переживал какие-то ужасы просто. Тема домашнего насилия, конечно, уже “фонит”, но это супер-важная история, которая что-то может поменять в головах у людей.

Ну и третье - на следующей неделе выйдет мой текст про парня из Нижнего Тагила, ему 23 года, у парня ВИЧ. Парень перепробовал все наркотики на свете, все виды секса на свете - но ВИЧ он заразился специально. Его девушка занималась эскортом, ну и проституцией, она заразилась от одного из клиентов, сначала не знала об этом, потом впала в жуткое отчаяние. И он, чтобы поддержать её, предложил ей уколоться одной иглой, “чтобы ей не было одиноко болеть”. Сейчас он начал как-то выплывать, бороться с зависимостью. Я постаралась сделать этот текст таким срезом поколения - про молодых ребят, которые не знают, куда себя деть.

И 9 мая у нас выйдет первый спецпроект. Он будет посвящён жизни вузов Свердловска в 1941-45 году.

Екатеринбург, сквер у Драмтеатра, май 2019

Я часто задаю этот вопрос екатеринбуржцам. Как так получилось, что ещё одно хорошее медиа - не просто новостной сайт - появился именно в Екатеринбурге? Я вообще считаю Ёбург медийной столицей страны - ни в одном другом городе России нет такой медиаактивности, как в Екатеринбурге. У вас атмосфера какая-то другая? Воздух с Уралмаша особенный?

Я в Екатеринбурге живу уже шесть лет и определённо чувствую, что здесь уровень вовлечённости горожанина в жизнь города очень высокий. Ситуация с храмом в прошлом году ярко это проиллюстрировала: пять или шесть дней город стоял на ушах, до трёх ночи люди каждый день митинговали. У меня очень странная гипотеза, которая в меньшей степени связана с медиа, кстати: Екатеринбург очень четко поделён на районы, и здесь включение в какую-то небольшую экосистему, отстаивание принадлежности к своему району очень высоко. Я ни в одном другом городе не видели ничего подобного. Я, если что, родилась в Омске, в Нефтяниках…

Ееее! Дай пять! Но я тебе тут могу, кстати, как раз про городок Нефтяников в Омске возразить - там, по-моему, есть очень чёткая локальная идентичность.

Да, ты вот писал в канале про то, что в Омске в центре города во дворе дома поставили танк, а сначала возмутилась: “Какая дичь?” - а потом вспомнила, что всё детство я лазила по танку, который стоял у нас во дворе в городке Нефтяников: всё в порядке, укатился бы куда-то - было бы не по себе.

Но в Омске такие только Нефты. А в Екатеринбурге в каждом районе ещё свои особенности, какое-то производство своё, какие-то войны район на район.

Отчасти всё это сформировало эту самость: вот я, вот моя принадлежность к этому месту, а вот чужак - надо пойти и спросить у него, с какого он района. Может быть, поэтому остаётся эта важность быть включённым в повестку. А, мне кажется, когда есть такой запрос, есть и ответ от индустрии.

Это очень сомнительная гипотеза, но у меня складывается такое ощущение.

То есть ты согласна с тезисом о том, что с Ёбургом “что-то то”?

Да. Город в целом всегда находился в состоянии диалога, и появлялось много площадок для проведения такого диалога.

Ты сказала, что вы точно не будете писать про политику. Но исходя из твоих слов о том, что медиа в Екатеринбурге - это инструмент диалога между горожанами и властью, ты же понимаешь, что невозможно писать о каких-то социальных проблемах, не затрагивая политику, потому что в базе всего этого лежат политические решения.

Да, конечно. Это всё очень связанные истории. Мы будем затрагивать политические моменты - но именно “с угла социалки”, с точки зрения того, какой выхлоп политика даёт на жизнь людей. Ну вот смотри: передача хосписа в Екатеринбурге под “ковидные” цели - это ведь абсолютно политическая история? Это решение губернатора Куйвашева. К хоспису приложился Фонд Ройзмана в своё время и сделал его одним из лучших в стране, в Екатеринбурге нет больше таких мест, даже подобных, есть только паллиативные койки в больницах. Понятно, что освещая эту историю, мы затрагиваем политику, но мы же говорим о живых людях. Это важно. Для нас это в приоритете, а не разворачивание клубочка “Кто виноват в этих интригах”.

Интервью опубликовано в рамках проекта "Кто делает контент" для телеграм-канала "Местами"

Кто делает контент? Виктор Самусенко и его "Борус"

2020-04-02T15:05:22.758Z

Интервью с автором телеграм-канала "Борус" Виктором Самусенко проводится в рамках проекта "Кто делает контент?" для телеграм-канала Mestame

По тому, как ты взялся за телеграм-канал “Борус”, чувствуется, что у тебя есть журналистский бэкграунд. Расскажи о себе.

Я начинал с ТВ. В 17 лет пришёл на “7 канал” — это сетевой партнёр РЕН-ТВ в Красноярске. Потом, уже после армии - меня позвали корром на новый канал ОРТВ. Собственник этого канала выкупил бренд и архив закрывшегося телеканала “Афонтово” и перезапустил его. И вот там у меня уже начали расти крылья, мне стало тесновато, и я пошёл на краевой телеканал “Енисей” уже директором новостей. Потом ещё работал продюсером на Lifenews и “360” в Красноярске.

А три года назад я попал в красноярское интернет-издание “Проспект Мира”, где понял, что телевидение — это умирающий жанр. Телевидение никому неинтересно. Чтобы хоть кто-то как-то оценил твою работу, надо включить компьютер и написать в соцсетях: “Ребята! Посмотрите! Я тут сюжет снял!” Потому что всем твоим сверстникам, миллениалам, насрать, что по телеку показывают. Ты можешь две недели корпеть над каким-то спецрепортажем, минидоком, а это никому нахрен не надо. Потому что все в YouTube давно уже. Я кайфанул от интернета и сам в итоге не понял, почему занимался столько лет телевидением.

Сейчас понял?

На телевидение приходят вообще по трём причинам — они расположены как в пирамиде Маслоу. Самая “нижняя”, самая популярная причина - это стать звездой. Вторая - кому-то что-то доказать - это мой случай. И на вершине пирамиды — самая непопулярная причина: что-то изменить в мире. Есть такие люди, как Иван Голунов — ты когда читаешь его тексты, понимаешь, что это высокого уровня романтики, которые действительно мечтают о том, чтобы всё в нашей стране было классно. На таких хочется равняться. Хотя, по большому счёту, у журналиста простая задача: находить и рассказывать интересные истории. Всё.

Ну вот ты работал на Lifenews, на “360”, на краевом телеканале. Что там можно было изменить?

Я пошёл на государственный телеканал “Енисей”, потому что хотел продюсировать, определять вёрстку. Правда, “Енисей” оказался немного не той историей - там выпуски, бывает, состоят из ТЗ — и особо там творчеством не позанимаешься. Ну и повестка была такая, что чуть шаг в сторону - тебе начинают из краевой администрации названивать, спрашивать: “Ты охуел? Какая тебе “Пусси Райот”? Других новостей нет?” Я начинаю объяснять: там же Толоконникову выпускают из тюрьмы, у ворот 16 телекамер: Reuters, Russia Today — а нас не будет? И все равно получаю пиздюлей просто за нормальную работу.

На Lifenews было очень непросто. Я не участвовал в создании каких-то политических тем, нам ставили задачу искать местные, крутые истории. Довольно нервная была работа. Потому что домой приходил только спать, а всё остальное время искал темы. В тот день, когда я уже уходил с Life, я сдал последний материал — из зоопарка. И мой тогдашний начальник Рауль Смыр мне написал: “Мишка сосёт лапу — это твой уровень”. Вот это меня очень сильно задело! Сейчас я понимаю, что должен сказать Раулю спасибо за то, что опять мне захотелось кому-то что-то доказать. Надеюсь, получается.

Работа на ТВ тебе много дала?

Конечно. Методы добычи информации, работы с ней. Ну и источники. Когда ты постоянно ищешь истории, люди это запоминают — ты встречаешься с ними и спрашиваешь: “А что у тебя интересного? Есть какая-нибудь история на новость?” С одной стороны ты выглядишь как параноик, с другой — личные контакты работают лучше всего.

Сегодня выпускникам журфаков сложно говорить ртом по телефону — это атрофация профессионального навыка. Если вы не можете звонить по телефону - не делайте журналистку своей профессией! Вам будет тяжело. Потому что придётся иногда звонить какому-нибудь политику, чиновнику и говорить: “Чувак, ты обосрался — прокомментируй”. Это сложно. Приходится переступать через себя.

Что касается источников, вот ты гуляешь с соседом с собаками, а он, допустим, в силовом ведомстве служит. Потихоньку-помаленьку ты начинаешь с ним обсуждать что-то, выходишь на уровень “вербовки”, затем развиваешь свою “агентурную сеть” из людей, которые по доброте душевной или за деньги продают тебе информацию, которая тебе очень нужна. Чем больше ты знакомишься с людьми, тем лучше у тебя получается добывать информацию.

И если очень-очень сильно стараться, можно строить информационную повестку самому — не переписывать пресс-релизы, а заниматься журналистикой фактов. Сегодня понедельник, скучный, пустой день — но это не означает, что надо сидеть и переписывать: “Загорелся на Левобережье автомобиль”, ““Бионорд” сыпят — горожане жалуются”. Потому что об этом и так все напишут! Когда канал “360”, где я работал в последнее время, закрыл региональные корпункты, я понял, что один могу быть информагентством. Ведь получается же доставать эксклюзивы! За 12-13 лет в профессии хорошая база контактов наработана, есть свои люди везде.

И я решил попробовать.

А почему ты - телевизионщик - пошёл в Телеграм, а не на YouTube?

YouTube — это развлекалово, это не новости — вот и всё. Дудь прекрасен — но никто не включает YouTube, чтобы посмотреть, что сегодня в мире произошло. А сообщение в телеграме, новость - вот она, на ладошке, не шире, чем экран мобильника. Но я ведь не перестал работать ни с текстом, ни с фото, ни с видео. Это удобно - когда у тебя есть скилл смонтировать быстренько видосик, наложить логотип, подсклеить, залить в канал.

Но надо понимать, что старый телек умер — нельзя просто посадить ведущего в студии и надеяться на то, что аудитория придёт. Мы, миллениалы, видели Василия Стрельникова и Тутту Ларсен на MTV в своё время — и повтор этого формата маловероятен — так, чтобы это было смотрибельно, прикольно, актуально.

Когда в телеке появились Киселёв и Соловьёв в нынешнем формате, в соцсетях возникли паблики типа MDK, которые делали всё то же самое — но с обратным вектором. Они заняли очень важную нишу — интернет стал площадкой, на которой можно было написать о происходящем: “Это дно”. Сначала на Соловьёва и Киселёва гнали — мол, они опозорили профессию, а потом стало понятно, что можно свою позицию высказывать в интернете, и нафиг нужны Киселёв и Соловьёв и их телевидение! Нас учили по одним канонам, что журналист может оперировать только фактами, потом появился Киселёв, а потом стало возможно издеваться над косяками власти в соцсетях — и даже эффективнее, чем по телеку. В каком-то абсурдном смысле можно сказать спасибо Соловьёву и Киселёву за то, что мы сегодня здесь.

Твой телеграм-канал быстро стартовал?

Буквально в первый же день работы первой новостью телеграм-канала “Борус” был комментарий главы района из Хакасии, который побил корреспондента канала “Россия 1”. Я просто надыбал его телефон и позвонил ему в 9 утра - его ещё не успели атаковать журналисты, и он мне эмоционально, по-деревенски наговорил: “Вот, провокаторы! Подставили!” А у меня в канале 20 подписчиков — мои друзья, в основном. Я нашёл контакты Сергея Смирнова из Медиазона, затэгал его, потом коллегу из РБК - красноярца Дмитрия Блинникова — и они реально взяли мой комментарий. В первый же день работы “Боруса” я увидел новость со активной ссылкой на свой телеграм-канал на РБК, Медиазоне, у Варламова. Стали расти подписчики, появилась цитируемость.

Засыпая в первый день работы, я точно знал, что всё возможно, что не нужна никакая удача — надо просто работать, доставать эксклюзивы и выезжать либо на своих темах, либо давать эксклюзивные повороты по тем темам, которые у кого-то уж появилось. Когда в Каменке были взрывы, я сразу бросился в Ачинск и начал оттуда отписывать — на меня стали подписываться в Телеграме редакторы всего, чего только можно: начиная от телеканалов “Звезда” и “Мир” и заканчивая редактором каких-то польских новостей. На "Медузе" стали указывать "Борус" как надежный источник. А каналу всего-то было пару месяцев.

Ты говоришь, что телевизор никто не смотрит, но при этом у тебя есть источники, люди, которые тебе рассказывают истории, чтобы ты их рассказал дальше. У них-то какая мотивация, кроме как в телек попасть?

Работа журналиста — это вообще наведение мостов. Когда ты новостийщик, тебя, конечно, прежде всего, интересуют оперативные службы: полиция, МЧС, следственный комитет, прокуратура, ФСБ. И когда ты задаёшься целью, например: “Мне нужен человек в природоохранной прокуратуре” - и не мытьём, так катаньем, пробиваешь себе дорожку - и вдруг обнаруживаешь, что с обратной стороны чистоту этой дорожки начинают поддерживать! Потому что со временем тебе начинают по-человечески доверять. Не сдавать свои источники — вот это реально незыблемое правило хорошего жура. Меня как-то три раза вызывали в краевой СК на допросы с одной-единственной целью: требовали, чтобы сдал источник фото, на котором была изображена нелицеприятная надпись на стене управления краевого СК о тогдашнем комитетском начальнике. Естественно, не выдал.

А есть ведь сферы, не связанные с гостайной — в образовании, в здравоохранении. Когда у тебя в каждом вузе, каждой поликлинике появляется по человечку, которые просто со стороны видят что происходит, он начинает тебе подсвечивать. Не потому что он плохой, стукач и вообще - а потому что он видит, как происходит преступление или попытка его совершить, какая-то обычная жизненная несправедливость, и понимает, что есть возможность предотвратить это — позвонить Самусенко.

Как изменились твои отношения с пресс-службами, когда ты перешёл на тёмную сторону телеграма — у тебя же нет сейчас статуса журналиста?

Меня тут приглашали недавно на концерт в честь дня полиции - на конверте мне написали “Блогер”. Сам порой не знаешь, как к себе относиться: с точки зрения деятельности ты пишешь новости, берешь комментарии, а по закону я действительно занимаюсь блогерской деятельностью. Да, сначала было тяжело — везде говорили: “Мы не сотрудничаем с телеграм-каналами”. Но с большинством пресс-служб удалось договориться. Как? Постишь эксклюзив, который непосредственно касается их деятельности, на твой инфоповод обращают внимание местные СМИ — переписывая твою новость, они звонят за комментарием в конкретную пресс-службу. В коммерческих структурах, когда звонишь за комментарием, у тебя иногда спрашивают: “А какой у тебя корыстный интерес?” В смысле? Я журналист, я ищу информацию!

Но в целом, когда ты имеешь источники и знакомых по Красноярску и краю, тебе не всегда пресс-службы нужны. Ты сам понимаешь — что к чему и что давать в телеграм. А что, например, не стоит. Чтобы тем же операм ОРМ не сорвать — задержание какого-нибудь жулья или что-то в этом духе. У всех своя работа, и никому не нужно мешать ее работать.

Ты - уникальный для Красноярска журналист? У вас в городе много неанонимных телеграм-каналов?

Насколько я понимаю, из тех упоротых, что делают новостийные каналы в одиночку, нас всего двое: “Борус” и “Стрелка”.

Есть анонимные телеграм-каналы — сливные бачки, есть — связанные с именем конкретного человека, как у тебя, где, вроде бы, ты лицом своим отвечаешь за достоверность информации. Насколько такой формат вообще перспективен? Ему доверяют в регионе?

Когда редакция что-то делает и не хочет светить лицом журналиста, потому что боится, что ему могут проломить голову за материал - она может не ставить его подпись. Просто пишут: «Редакция» вместо конкретного автора. А здесь ты никуда не можешь деться. Ты иногда что-то публикуешь — и понимаешь: “Ааааа! Вот сейчас-то пердаков взорвётся!” И это довольно нервная фигня, когда тебя просто некому поддержать, подбодрить, как если бы это было в редакции. Да и не было у меня мечты сделать информагентство имени себя, хочется обзавестись редакцией — но для этого нужны инвестиции. А ты не у всех можешь взять деньги на это.

Сейчас у меня число подписчиков стремится к трём тысячам — это, конечно, несерьёзно на фоне всяких там "Караульных", но нет никакого желания искусственно накачивать канал, покупать ботов - потому что неспортивно. Это как “режим бога” в стрелялке — ну, за 5 минут перестрелял всех — а дальше уже неинтересно.

Тем более, тебе ведь каждого подписчика в канале видно, — так что я знаю, что меня читает мэр города, депутаты Госдумы, руководители крупнейших предприятий края. Какой-нибудь человек известный много раз публично говорил, что ненавидят журналистов и их деятельность — и тут ты видишь, что он на тебя подписался. Вот он — кредит доверия! Поэтому теперь ты представляешь своих читателей не как кучку хипстеров, а как кучку хипстеров — и десять мэров, десять депутатов, десять миллионеров. И стараешься делать контент уже с оглядкой на аудиторию. Но на самом деле у меня простой подход к выбору тем: интересно мне - значит, интересно моим подписчикам. И плевать, у кого там сколько денег или власти. Когда ты свободен, ты — панк от профессии, можешь творить всё, что захочешь.

Были звонки с требованиями “Удалить из интернета”?

Пока не было. Но те, кто может позвонить, знают, кто такой Самусенко и что он удалять не будет. Удалять новость — это вообще самое последнее, что можно сделать. Если ты обосрался — дай опровержение. Будь честным и с собой, и с читателями, и с ньюсмейкерами. Но, конечно, в жизни можно наткнуться на каких-то дураков, которые поставят себе цель — найти и урыть тебя за то, что не удаляешь. Но я как-то стараюсь дипломатию применять, держать ответ — я ж из простого района, из Железнодорожного.

Как чисто технически ты работаешь с каналом?

Новость живёт 5 минут: две минуты пишется, ещё три минуты тебе надо, чтобы подмонтировать видео и бахнуть свою плашку. Когда ты умеешь писать быстро, ты не пропускаешь важных молний, не пропускаешь важных поворотов: случилась какая-нибудь лютая хрень — ты дал молнию, быстро позвонил, уточнил — дал развитие. С собой в рюкзаке у меня всегда есть ноутбук, телефон. Случись ЧС — тебе нужно упасть в место, где есть интернет, или раздать его с мобилы и начать отписывать новости. К сожалению, у меня пока нет регулярности — да и новости сами по себе штука ненормированная. Постоянно мониторю ленты — что мне ещё остаётся? Ну и, что приятно, постоянно получаю какие-то сообщения, звонки: “Слышал, что случилось?”

Тот самый Прохор

История, благодаря которой твой канал моментально стал известным, — школьник Прохор, который сделал причёску как у Ибрагимовича, а его начали гнобить учителя. Как ты её обнаружил?

С Прохором получилась та самая ситуация, когда ты постоянно ищешь истории — а история находит тебя сама. Так вышло, что мама Прохора была коллегой моей мамы, и она рассказала на работе: сына травят за причёску. Оказалось, что замдиректора школы провела “воспитательную работу” — принесла какие-то распечатки из интернета про гомосексуализм, Гитлерюгенд и так далее — чтобы доказать 10-летнему пацану, что нельзя носить причёску с выбритыми висками и хвостом. Когда я приехал к директору школы, пообщался с этими “учителками” — иначе не хочу их называть, — у меня тряслись руки — я не ожидал такого уровня безнадёги и пещерности. Они на полном серьёзе мне объясняли, что причёска у 10-летнего парня — это Гитлерюгенд и гомосексуализм. Я тогда поставил себе цель, что сделаю всё возможное. И круто, что история так разошлась.

У тебя есть чувство ответственности перед героями твоих публикаций? Комментарий, который глава администрации тебе дал, мог сказаться на его карьере. Прохор с причёской Ибрагимовича — в какой-то момент я сам стал опасаться, что пацана сейчас затаскают везде, где только можно - и накроется у него не только учёба, но и футбольная карьера.

Прохор в сказку попал. Я тоже переживал, как бы пацану судьбу не испортить. Всё у него будет хорошо — на футбольном матче сборной России был, на пресс-конференциях был, Дзюба его потрепал по причёске его знаменитой, прислали ему коробку с новой формой из Москвы. Вопрос сейчас в том, каково ему будет дальше учиться в школе. Но мы с мамой Прохора на короткой ноге, она мне рассказывает, что у него с успеваемостью всё очень неплохо.

А вообще, конечно, я чувствую огромную ответственность за каждого героя. Особенно,, когда твой герой уходит навсегда. А когда ты работаешь долгое время, такое происходит время от времени. Ты вечером выпиваешь, пересматриваешь свои материалы про него. Грустишь.

В самом начале нашего разговора, когда ты рассказывал о своём журналистском опыте, ты перечислил довольно много СМИ, в которых работал. Не каждый регион может похвастаться таким количеством медиаресурсов. Почему так получилось, что Красноярск настолько медийно развит?

На самом деле, надо понимать, что последние 20 лет тот же телек в России строился и развивался активно только в Москве, Петербурге, Екатеринбурге и Красноярске. Я не могу упомянуть Новосибирск, например, потому что ты приезжаешь туда, включаешь местные новости и думаешь: “Господи, нам в Красноярске казалось, что мы фигню делаем - а здесь-то какой кошмар!” Томские телевизионщики, у которых тележка ТЭФИ, приехали работать на красноярское “Афонтово” — и их подход никак, кроме “колхоз”, я назвать не могу. Но в телеке денег становится всё меньше: вот, один из красноярских телеканалов ещё до Нового года сокращает 24 человека. Ещё один телеканал находится на пороге реального закрытия.

В Красноярске есть свой, локальный патриотизм? В Екатеринбурге он цветёт, в Новосибирске незамечен...

Не знаю, как там в Новосибирске, но у нас — в столице Сибири — с патриотизмом всё хорошо. Это шутка, конечно — сибирякам нечего друг с другом делить. Оказавшись на чужбине, мы держимся друг друга, потому что сибиряки — они же немножко пошустрее ментально, чем европейцы, у нас тут холод, надо думать быстрее, делать качественнее.

Вообще я считаю, что все эти эксклюзивы, истории, хайп, цитируемость — это дело второе. Главное, это люди и отношения между ними. Потому что одной жизнью живём, и если ты в конце жизни останешься непонятным дурачком, который что-то там расследовал-расследовал, но при этом нажил себе кучу врагов и не обжился настоящими друзьями — это же не очень прикольно. Когда в какой-нибудь редакции начинаются споры по работе — так что прямо война, я всегда говорю: “Ребята, наши эксклюзивы — это фигня полная. Пойдёмте в бар, выпьем пива”.

В Красноярске такое работает?

Конечно. У нас даже есть редакторский чатик с представителями разных СМИ — это просто друзья-товарищи, которые могут и контентом помочь, и денег до получки одолжить. У нас в этом смысле всё хорошо.

Tелеграм-канала Mestame. Самые интересные лонгриды, репортажи, истории и интервью, опубликованные в региональных медиа.

Редакция на карантине

2020-03-25T23:29:28.942Z

Как эпидемия коронавируса повлияла на региональные медиа в России

Кадр из фильма "Секретное досье", 2017

Президент Путин объявил о том, что россияне могут на целую неделю уйти на каникулы - в целях борьбы с распространением эпидемии коронавируса. Этот указ касается, в первую очередь, бюджетников, потому что частному бизнесу никто возмещать убытки, видимо, не собирается.

Между тем, частный бизнес уже давно решает вопрос с уходом на карантин самостоятельно: многие работники креативного труда, которые могут работать удалённо, уже пару недель делают это из дома.

Визионеры прогнозируют изменение структуры экономики после эпидемии COVID-19. В частности, считается, что многие сферы, в которых возможно удалённое функционирование, после карантина получат умноженный толчок к развитию. В число этих сфер традиционно входят образование, культура и медиа.

Телеграм-канал “Местами” провёл опрос журналистов о том, как эпидемия нового коронавируса повлияла на работу редакций региональных СМИ. На вопросы нашей анкеты ответили представители 52 редакций из 26 городов России: от Владивостока до Калининграда, - и ближнего зарубежья (Украины и Белоруссии).

Кратко

треть редакций перешла на удалённый формат работы,
новости про коронавирус помогают 80% сайтов расти по трафику,
две трети региональных медиа теряют в доходах в период эпидемии,
главный минус удалённой работы - отсутствие традиционных коммуникаций,
главный мессенджер "удалёнщиков" - Telegram,
у всех журналистов есть опыт удалённой работы,
карантин заставил журналистов открыть для себя новые облачные сервисы для совместной дистанционной работы,
70% редакторов сделали вывод, что часть редакционной работы можно делать из дома.

Подробнее

Треть опрошенных редакций (16) перешла на дистанционный режим работы задолго до выступления президента России. Ещё столько же - на частично удалённом режиме: это означает, что некоторые функции всё-таки выполняются из офиса, а сама редакция может собираться в офисе с определённой периодичностью.

В числе главных причин, почему редакции не перешли на удалённый режим работы - а таковых, согласно нашему опросу, порядка 40% - их сотрудники называют три:

отсутствие причин для беспокойства (в городе или регионе нет заболевших коронавирусом),
отсутствие распоряжения руководства, владельцев СМИ, главного редактора,
неэффективность работы из дома.

Тем не менее, эпидемия коронавируса является на сегодняшний момент главным трафикогенератором для 80% региональных сайтов, принимавших участие в опросе. Именно столько респондентов заявили, что трафик на их сайты в период эпидемии существенно (19%) или немного (61%) вырос. И лишь 1% опрошенных считает, что трафик на их сайт незначительно снизился. В частности, один из сегментов падения - это новости культуры и рубрика “Афиша”.

40% опрошенных ответили, что редакции публикуют 10 и больше новостей, связанных с коронавирусом, в день. Важно уточнить, что на одном из сайтов, где в обычное время количество материалов в целом достигает 70-90 в день, в один из дней было опубликовано порядка 100 новостей только об эпидемии коронавируса и связанными с ней событиями. Вторыми по частоте были ответы о том, что на сайтах теперь появляются 5-7 новостей о коронавирусе в день.

По результатам опроса 52 редакций региональных медиа

Почти 67% опрошенных свидетельствуют о том, что их СМИ потеряло в рекламных доходах за период эпидемии. 40% определяют падения доходов как существенное. При этом 30% опрошенных редакций в доходах не потеряли, а представители одного издания даже утверждают, что смогли увеличить рекламную прибыль.

На вопрос ответили 30 редакций региональных медиа

Главные минусы удалённой формы работы связаны с недостатком коммуникаций в коллективе, в том числе, и в техническом плане. Если кто-то не видит проблемы в том, что сотрудники редакции не общаются друг с другом физически, то другие подозревают, что это может в будущем привести, например, к кризису идей, которые “раньше рождались из воздуха”. Кроме того, рассказал о том, что идеи для публикаций проще обсуждать “голосом” в редакции, чем письменно в рабочем чате. Часть опрошенных отмечают проблему с дисциплиной сотрудников и невозможность редактору тотально контролировать рабочий процесс.

При этом практически у всех редакций есть опыт работы “на удалёнке”. Это связано как с объективными причинами (сотрудники работают из дома во время болезни), так и с особенностями работы редакции. В части из них практикуется свободный график для журналистов. Один из респондентов рассказывает:

Отказались от офиса, когда стало понятно, что наша маленькая редакция собирается в нем максимум раз в неделю. Стали этот раз в неделю встречаться в кафе - с едой и даже кальяном... Но очень любим эти нечастые совместные дни. Работе такой неформальный формат почти не мешает, зато приятнее и точно дешевле”.

Подобный формат работы не единичен. Небольшая часть опрошенных редакций работает “на удалёнке” всегда, собираясь лишь на планёрки. Фактически можно считать, что редакции, у которых корпункты существуют в разных регионах, либо привлекают сотрудников из других городов, работают в дистанционном формате всегда. В некоторых редакциях принято, чтобы на рабочем месте всегда присутствовал только главный редактор - это требование руководства, - остальные сотрудники могут работать удалённо.

Что касается других подразделений компании - технического саппорта или коммерческого отдела - в большинстве редакций отмечают, что на работу продолжают выходить лишь “продажники”. Впрочем, в ряде редакций технический процесс позволяет и им работать из дома.

Для поддержания рабочих коммуникаций сотрудники региональных редакций используют, в основном, Telegram (97%). На втором месте по популярности WhatsApp, Facebook Messenger и Skype. Всего пять редакций используют для общения и проведения планёрок Zoom. Slack используют всего две редакции.

В блоке можно было выбрать несколько вариантов ответа

Порядка 60% редакций используют для дистанционной работы различные облачные сервисы. При этом 17% редакций вновь открыли для себя такую возможность, а почти 43% давно знали о существовании облачных сервисом для дистанционной работы, но именно уход в карантин заставил журналистов экспериментировать с ними.

Однако 40% редакций не стали переходить на новые облачные сервисы. И только в двух случаях это было вызвано неготовностью сотрудников редакции взаимодействовать онлайн, в 9 случаях (32%) это было решение руководства СМИ.

В вопросе не уточнялось, какие именно облачные сервисы использует редакция.

Подводя итог краткого опыта работы в дистанционном формате, 70% опрошенных редакторов региональных медиа сделали вывод о том, что часть редакционной работы можно выполнять не используя ресурсы офиса, кроме того, это позволяет более гибко выстраивать график работы журналистов.

Три редактора отметили, что часть функций, которые прежде выполняли офисные сотрудники, можно перевести на аутсорсинг, а два редактора сделали кадровые выводы о том, что редакции смогут обойтись без некоторых сотрудников, чей функционал не вызывал вопросов при работе из офиса.

Два редактора видят перспективу в полном переходе на дистанционный формат работы и после карантина. Три редактора отметили, что их редакция хотела бы поскорее вернуться к традиционному формату работы из офиса.

Краткие прогнозы о том, что будет после карантина:

четверть редакций перейдёт на дистанционный формат работы,
будет существенно пересмотрен функционал сотрудников редакций,
от кого-то из сотрудников редакция откажется, кого-то переведут на внештатную основу,
возрастёт роль технических сервисов, редакции начнут удалять им более пристальное внимание, некоторое время будут реально (а не из-за моды) востребованы специалисты, умеющие настраивать облачные сервисы для работы коллектива,
четверть редакций при затяжном карантине не выживет по экономическим причинам,
медиа будут вынуждены пересмотреть свою экономическую модель (после эпидемии сократится возможность получать деньги от подписчиков или "донаты"; сократятся расходы на рекламу даже у крупных рекламодателей),
ужесточится законодательство, связанное с работой СМИ, будет усилен контроль за деятельностью гражданских медиа - их могут обвинить в распространении паники в период эпидемии.

Кто делает контент? Рита Логинова о том, как работать с большими медиа из маленького Новосибирска

2020-02-24T14:41:36.774Z

Интервью с журналисткой Тайги.инфо Маргаритой Логиновой проводится в рамках проекта "Кто делает контент?" для телеграм-канала Mestame

Рита, а насколько правильно называть тебя региональным журналистом?

Меня это нисколько не смущает. Я живу в регионе, в этом смысле я такой же житель Новосибирской области, Сибири, как и все остальные. Я понимаю, как здесь живут люди - а это важно для журналиста. С другой стороны, сейчас я совершенно не ощущаю границ и чувствую, что могу писать для любого издания, которое заинтересовано в совместной работе, потому что сегодня, в 2019 году, это совершенно не сложно делать.

Ты видишь тренд, связанный с расширением возможностей для региональных журналистов, или это по-прежнему, “уникальное предложение” от столичных редакций для конкретных авторов из регионов?

Смотри, в силу того, что я работаю на “Тайге.инфо”, получается, что я немного примазываюсь к славе этого издания и известна именно как журналист “Тайги”. Плюс, наверное, у меня сложилась личная репутация - именно в тех темах, на которые я пишу. В частности, на “Медиазоне” и на “Русской службе BBC” выходят тексты про ВИЧ, а я пишу на эту тему довольно часто. То есть для федеральных медиа могут писать региональные журналисты, которые “упоролись” по какой-то своей теме: человек в ней сильно разобрался, поэтому немудрено, что ему заказали текст. В общем, это история о том, что, если ты очень хорошо разбираешься в чём-то, вообще неважно, где ты сидишь на стуле. Вот пример: Виктор Вилисов [самый модный в России театральный критик, автор книги “Нас всех тошнит: как театр стал современным, а мы этого не заметили” - прим. Mestame] - сидел сначала в Благовещенске, поработал немножко в Новосибирске и, в итоге, как бы к нему не относились театральные институции разные, сейчас отлично работает в “Афише” - а просто в какой-то момент “упоролся” по театру. Это одна история.

Вторая история - это если в регионе что-то происходит, и ты “близко к делу” находишься, какие-то коллеги из федеральных медиа могут попросить тебя отписать тему быстро. Или качественно. Если у них вдруг нет своего журналиста на месте или они не могут отправить спецкора в ваш город. Эта история со мной тоже иногда случается, но я, к сожалению, сейчас “не в том ресурсе”, потому что я, кроме журналиста, ещё и мать - например, на “Медузе” у меня не вышло какое-то количество текстов, просто потому что я в тот самый момент садилась в машину и ехала в садик за ребёнком. Но в таких случаях, конечно, всегда можно посоветовать им “кого-то из своих” - и вот уже другой региональный журналист пишет для федерального издания, потому что он большой молодец. И в садик ему ехать не надо.

Фото - Вячеслав Ковалевич

А как происходит процесс коммуникации между журналистом из региона и редактором федерального СМИ? Кто заказывает темы?

В моём случае обычно редактор мне пишет в мессенджер, что он хочет понять, что происходит - со ссылкой на какую-то новость, спрашивает, достойно ли это внимания. С рядом редакций я могу быть сама инициатором написания текста. Я могу придумать тему, кому-то её предложить, обсудить. Плюс моих тем в том, что они не очень горячие - какие-то отвратительные штуки происходят с нами со всеми постоянно: не взорвалось-упало-взлетело на воздух, а такой длительный ежедневный пиздец. Вот сейчас я должна “Тайге” материал уже третий месяц - это, конечно, очень плохо, так нельзя. Я успокаиваю себя только тем, что я молодая мать сейчас больше, чем журналист.

Насколько рынок таких внештатников велик в России?

Меня часто просят посоветовать кого-то. На Дальнем Востоке я сейчас мало кого знаю, но от Иркутска до Урала я найду, кого посоветовать. Во-первых, мы часто общаемся на каких-то конференциях, форумах и семинарах, а во-вторых, потому что я довольно много региональных медиа читаю - мне интересно, как близкие мне темы видятся глазами других региональных журналистов.

Скажи, а насколько журналисту региональной редакции вообще реально оторваться от текучки и поработать над большим текстом?

Ни я, ни мои коллеги из “Тайги.инфо” не можем себе позволить писать неделями одну тему, не занимаясь больше ничем. Конечно, когда ты входишь в критическую фазы работы над текстом, ты можешь попросить, чтобы на пару дней тебя подстраховали - но надо понимать, что в этом случае твою обычную работу будет делать кто-то другой.

Я вообще писать люблю. Я хотела бы ещё лет 15, пока мой цветочек не завял, поработать в этом поле. Мне нравится, когда выходит мой текст. Я каждый раз прохожу эту “пытошную”: от отбора материала и расшифровки, когда ты уже не можешь, до момента, когда текст собран и готов к публикации, от момента, когда ты думаешь, что тема никому неинтересна - до момента, когда материал опубликован и пошли первые реакции. Меня от всего этого дико прёт и хочу, чтобы и дальше пёрло.

Если смотреть на ситуацию с точки зрения редакции, насколько обязательно им нужен корреспондент “на месте”? Можно просто иметь базу контактов, например, в Новосибирске - или обязательно присылать спецкора - “белую кость в белом воротничке” - чтобы он на “земле” разобрался в проблеме?

На мой взгляд, обе стратегии рабочие. Потому что, я, например, текст Олеси Герасименко буду читать из любого региона - потому что я её обожаю и люблю. Её взгляд очень ценен, несмотря на то, что живёт она в Москве, а пишет о регионах. Но, что совершенно точно важно - это рекомендации. Это имя издания, с которым журналист работает в регионе, и это связи с коллегами. Это решающее.

Ты можешь назвать те региональные издания в России, названия которых в резюме журналиста - это такой “знак качества”?

Если с Востока начинать - в Ирк.ру есть достойные журналисты, в Томске - ТВ2, в Екатеринбурге - It’s My City. Кстати, шкулёвские сайты - это тоже знак качества, несмотря на то, что они немного специфические. НГС я бы тоже посоветовала читать - если мы говорим о Новосибирске, потому что там много профессиональных журналистов. Вся сетка 7х7... Другое дело, как строится редакционная политика в издании - может ли журналист писать куда-то ещё без ущерба для себя, или ему нужно, например, искать псевдоним, чтобы не палиться, или уговаривать “принимающую сторону” в скобочках писать название своего регионального издания. Но мне кажется, что давать возможность журналисту работать с кем-то ещё - это нормально, просто потому что человек попробует себя в работе с другим редактором, да просто получит нормальный по региональным меркам гонорар.

Смотри, “Тайга” известна как издание про Сибирь. У вас нет ревности, когда уральский “Знак” пишет про Якутию, а сыктывкарский 7х7 - про Кузбасс?

Слушай, ну если выходит хороший текст, в котором нет откровенных ляпов фактологических, why not? Я, наоборот, рада, что создаётся какая-то конкуренция - когда ты чувствуешь, что на хвост тебе кто-то наступает, это повод расти. Ну вот близкий тебе пример: омский сайт Om1 попытался зайти в Новосибирск - это выглядело смешно и грустно одновременно и не похоже на конкуренцию. Но у Тайги тоже в последнее время меняется концепция: мы - федеральный сайт с акцентом на Сибирь. И это не мешает мне поехать в Великобританию, чтобы написать текст на какую-то тему, которая объединяет Новосибирск и Лондон.

Как ты считаешь, в принципе возможно создавать материалы на основе коллаборации журналистов из разных регионов?

У меня было несколько таких опытов. Это был материал про добычу золота на Алтае, его продюсировала “Силамедиа”, там собрались журналисты из разных регионов, спецпроект вышел в итоге на “Батеньке” - я там выступала и как автор, и как редактор. Был трансграничный материал от программы “Перспективы” - про девочек-мигранток в наших городах. И был материал про заключённых, который мы делали под руководством Сергея Колотовкина - от “Силамедиа”, ТВ2 и нашими коллегами из пермской “Звезды”. В принципе, это здорово, когда удается взглянуть на проблему шире, чем ты это мог бы сделать только в своём регионе. Потому что какие-то вещи могут быть очень похожи, а какие-то - устроены абсолютно иначе. Если мы хотим на что-то влиять, то мы должны показывать не только негатив, но и какой-то позитивный опыт решения вопросов у соседей, например. Другое дело, нужно, чтобы сверху стоял кто-то, кто умеет выстраивать отношения между участниками межредакционного процесса, потому что без него машинка не едет: тексты вовремя не сдаются, концепции нет.

Фото - Вячеслав Ковалевич

Мы говорили о репутации СМИ. Если составлять два списка: белый - издания, которым ты всегда рада и которые рады тебе, и чёрный - издания, для которых ты принципиально не хочешь писать, - как эти списки будут выглядеть?

“Белый лист”: очень люблю “Медиазону”, очень люблю “Такие дела”, мне очень нравится, как выглядит в последние два года “Русская служба BBC”. Когда я задумывалась о переезде в Москву, в этот “круг мечты” попадал “Коммерсант” - для меня это медиа с классной репутацией, несмотря на все истории, которые с ним происходят.

А “чёрный лист” - в той точке, в которой я сейчас нахожусь, я бы, наверное, не работала с “Лайфом”, “Комсомолкой”, “Московским косомольцем”, “Базой”, сегодняшней “Лента.ру”. Но при этом в целом я уважаю их аудиторию - это большое количество людей, которое их читает, и если они получают желаемое, то - слава богу. Опять же мы все меняемся - и издания сами над собой растут, и мы меняемся. “Тайге.инфо” в эти дни исполняется 15 лет - на старте это было довольно странное издание для нас сегодняшних, возможно, я бы не хотела работать в нём - тогда, 15 лет назад.

А ты считаешь, что у тебя есть какие-то темы для аудитории “Комсомолки”?

Да. Представляешь? Была история про ребёнка, которого взяли в приёмную семью, а у него оказался ВИЧ - я провела некоторый чекинг: во ВКонтакте было огромное количество расшаривания материала на эту тему с сайта “Комсомольской правды”! Получается, что история, написанная для “Тайги.инфо”, хорошо зашла аудитории “Комсомолки”! Это одна и та же Россия, описанная чуть-чуть иначе. Мои “болевые” темы аудитория “Комсомолки” читает и понимает.

Ты специализируешься на довольно сложных темах, которые у нас принято немного свысока называть словом “социалка” - это ВИЧ/СПИД, это наркомания, это насилие в семье. Молодые журналисты готовы писать о таких “болевых” темах? Это же стандартная история, когда стажёры на вопрос, о чём они хотели бы писать, говорят непременно: “О культуре”.

К нам часто приходят практиканты - студенты журфака НГУ, которым надо отрабатывать летнюю практику. И вот за то время, пока я в “Тайге” работаю, я достаточно повидала молодых людей, которые приходили прицельно ко мне, говорили: “Мы ваши тексты разбирали на лекциях и мы хотим писать про социалку”. Слово, кстати, это вполне нормальное.

У них получается?

Те люди, с которыми мне удалось поработать, попадают в номинанты “Редколлегии”, например. Да, нам тяжело выбиться в финалисты и победить, но если этот список считать каким-то знаком качества - а другого-то у нас и нет - то я, в принципе, довольна. Конечно, работать с молодым журналистами - это не всегда легко, но это классно, потому что ты получаешь хорошую отдачу. Я не то, чтобы считала себя классным редактором, но вот я оказалась в такой роли - я сама люблю, когда у меня как автора с редактором есть здоровый обмен мнениями, чтобы можно было понять, как сделать текст лучше - и с ребятами, которые приходят ко мне, я пытаюсь себя вести так же: не переписывать текст за них, а долго-долго в гугл-доках оставлять комментарии. Я заранее предупреждаю, что в комментариях там может появиться что-то типа "АААА, бля!" - но это не потому что я тебя ненавижу, дорогой студент, а потому что конкретный пассаж вызывает сильные эмоции, и мы вместе сейчас попробуем с ним что-то сделать.

Ко мне приходят на практику люди, горящие журналистикой вообще и темой человека и того, как сложно ему даётся простое человеческое счастье. В целом с Тайгой постоянно сотрудничают авторы, которые когда-то пришли на летнюю практику, а теперь нам регулярно пишут классные материалы, а кто-то уже и в штате: Ира Беляева, Вика Малькова, Егор Федоров, Олег Циплаков. Они прямо отличные.

Ты за то, чтобы публично обозначать твою наставническую роль, как это делает “Медуза” сейчас, когда подписывает тексты не только именем автора, но и именем редактора?

Лично я не гонюсь за этим, но считаю, что это было бы довольно правильно и полезно. Потому что: а) значение редактора для текста может быть колоссальным - текст журналиста на входе далеко не всегда равен тексту на выпуске, б) мне кажется, важно разделить ответственность между журналистом и редакцией - если что-то пойдёт не так, надо подстраховать автора, чтобы все шишки посыпались не только на него. Как читатель, я бы хотела знать этих людей в лицо. Но я не думаю, что для всех читателей это критически важная штука.

Как часто тебя спрашивают, почему ты сама занялась такими сложными темами? И как ты в них погружаешься?

Я не могу сказать, что я прожжёный циник и умею отстраиваться от историй, про которые я пишу. Даже, в общем, шучу, что нужна группа взаимопомощи для журналистов отдела “Общество”. Наверное, журналисту, который пишет про наркоманию, социалку, медицину, насилие, чаще самому нужна помощь психолога. И бывает, когда ты поднимаешь болезненные темы, читатели тебя напрямую связывают с ними. Пишешь ты про женщин, вовлечённых в коммерческий секс, - тебе может прилететь за это. Пишешь про ВИЧ-инфекцию - “значит, у тебя тоже ВИЧ”. Такое бывает, и ничего с этим сделать нельзя. Больше задевает, когда люди в реакциях на материал абсолютно отказываются принимать точку зрения или разделять чужую боль: “Всех сжечь!”, “Сама виновата!” - такие комментарии фрустрируют, тебе кажется, что ты ничего не можешь изменить. Ты пишешь-пишешь, а никак общество со своих позиций не сдвигается. В таких случаях я себя одёргиваю, что в России надо жить подольше, чтобы увидеть какие-то социальные изменения. Я такие изменения видела на примере темы паллиативной помощи - ещё лет пять назад в Новосибирске её вообще не было, и отношение к ней было такое: зачем заниматься детьми, которые не выздоровят? А сейчас есть подвижки.

Тебя больше задевают комментарии читателей, которые не приняли тему, или комментарии, в которых достаётся лично тебе?

Если мы говорим о профессиональных ремарках от моих коллег, которых я знаю, или людей, связанных с темой материала - я буду очень сильно париться, я довольно чутко отношусь к этому, чрезмерно переживаю по этому поводу. Что касается реакции читателей на тему - спасает, что я работаю не на НГС. Но над этим можно научиться смеяться. Например, сначала у тебя выходит текст про детский дом, а на следующей день - про коммерческий секс, и в комментариях начинается: “Бессовестная! Вчера про детей писала, а сегодня про проституток! Совести у неё нет!” Это бывает смешно.

Фото - Вячеслав Ковалевич

Ты говорила о своей поездке в Лондон, сейчас вот из Парижа вернулась. Когда ты независимый журналист - тут нет вопросов. Но смешно выглядит, когда журналист или редактор государственного издания едет по программе Thomson Reuters, например, в Лондон.

В Париже я была, кстати, чтобы представить проект по профилактике ВИЧ, поддержанный Фондом президентских грантов. А в целом я бы призвала быть помягче к муниципальным или региональным журналистам, которые работают в губернаторской газете или газете Заксобрания, например. Один из моих любимейших журналистов - Наталья Дмитриева, которая хорошо и легко пишет, поднимает действительно важные темы - она работает в “Ведомостях Заксобрания Новосибирской области”. Если она поедет в пресс-тур в Великобританию на тему современного рабства, домашнего насилия, у меня не повернётся язык иронизировать - потому что темы, которые предлагает российским журналистам в пресс-турах Thomson Reuters - это её темы.

Я с большой теплотой отношусь к коллегам, которые работают в муниципальных или государственных изданиях, но при этом хорошо делают своё дело. К сожалению, у нас не такой большой выбор, где работать. Если вдруг мои с “Тайгой” отношения закончится, я не очень понимаю, на кого мне в Новосибирске дальше работать. Уходить из журналистики совсем? Питчить и сотрудничать бесконечно вне штата с кем-то? А региональных изданий у нас, к сожалению не так много…

Смотри, в Новосибирске есть “Тайга”, есть НГС - а локальных изданий, тех, которые бы назвали “городские” - нет. Почему?

Есть Сибкрай - он пишет про Новосибирск. Есть очень прыткая редакция “Комсомольской правды”. Но городских сайтов, как Козапресс или It’s My City, Инде, Бумага, в Новосибирске нет. Видимо, нет денег.

А потребность у аудитории в таких изданиях есть? В Новосибирске есть Академгородок, в котором локальная идентичность сверхвыражена - неужели жители не заинтересованы в местном издании?

Там есть Академ.инфо - был у этого издания период расцвета. Есть журналист Ерлан Байжанов и его "Родные берега". Там есть локальные медиа - но академовцы настолько "локальные", что им достаточно группы в фейсбуке, чтобы “перетереть” внутренние вопросы. При этом мы знаем ведь американские примеры, где цветут локальные медиа в городах, где живёт не так много народу, потому что они каждый день пишут о том, что происходит вот прямо здесь, в конкретном месте. Мне кажется, такое издание могло бы у нас существовать, если бы у нас была культура потребления новостей за деньги. Я сейчас доначу изданиям, которые мне нравятся - но не могу сказать, что это большие деньги. Сколько вообще стоит работа редакции? Я уверена, что исключительно на этой модели мы бы не выехали. Местное комьюнити не готово платить за контент, а рекламодатели не готовы приходить на пустое место. Гранты? Не уверена, что их очень много. Деньги местных властей не очень позволяют разгуляться. Если придумают формат про Новосибирск - не НГСовский, не “таёжный”, - я буду рада. Но пока его нет.

Местами. Локальные медиа

"Говорить об этом считаю неэтичным": редактор "ВОмске" про бывших коллег, чужой талант и недополученные деньги

Важное пояснение от автора

Журналист фейсбук удалил

Вкратце

Подробно

Как иркутские журналистки нашли себя и показали "Людей Байкала"

Главред "Ревдинского рабочего" о раздолбайстве, заголовках и о том, как выглядит вторая полоса самой хулиганской газеты в России

Как запустить новое медиа про самарские ебеня в разгар пандемии

Десятки осужденных преступников стали полицейскими в сельской местности Аляски. Иногда они - единственные претенденты на эти должности

Вы совершенно отчаялись

"Он был нашим единственным претендентом"

Одна из худших работ в городе

"Я хороший полицейский"

Настя Перкина про "Если честно", Ройзмана, литературу и танки на улицах

Кто делает контент? Виктор Самусенко и его "Борус"

Редакция на карантине

Как эпидемия коронавируса повлияла на региональные медиа в России

Кратко

Подробнее

Краткие прогнозы о том, что будет после карантина:

Кто делает контент? Рита Логинова о том, как работать с большими медиа из маленького Новосибирска

А как происходит процесс коммуникации между журналистом из региона и редактором федерального СМИ? Кто заказывает темы?

Насколько рынок таких внештатников велик в России?

Скажи, а насколько журналисту региональной редакции вообще реально оторваться от текучки и поработать над большим текстом?

Ты можешь назвать те региональные издания в России, названия которых в резюме журналиста - это такой “знак качества”?

Смотри, “Тайга” известна как издание про Сибирь. У вас нет ревности, когда уральский “Знак” пишет про Якутию, а сыктывкарский 7х7 - про Кузбасс?

Как ты считаешь, в принципе возможно создавать материалы на основе коллаборации журналистов из разных регионов?

А ты считаешь, что у тебя есть какие-то темы для аудитории “Комсомолки”?

У них получается?

Как часто тебя спрашивают, почему ты сама занялась такими сложными темами? И как ты в них погружаешься?

Тебя больше задевают комментарии читателей, которые не приняли тему, или комментарии, в которых достаётся лично тебе?

Смотри, в Новосибирске есть “Тайга”, есть НГС - а локальных изданий, тех, которые бы назвали “городские” - нет. Почему?

Телеграм-канала Mestame. Самые интересные лонгриды, репортажи, истории и интервью, опубликованные в региональных медиа.