Midnigt Penguin

Я провел среди убийц двадцать восемь лет. Но впервые по-настоящему испуган

2026-11-13T17:29:46.888Z

Я уже двадцать восемь лет работал в тюрьмах, большинство из которых были строгого режима – для убийц и прочих жестоких преступников, когда взялся за свое последнее дело.

Одни из них действовали импульсивно, другие отличались умом. Но я повидал всякое.

За эти годы заключенные испробовали на мне все: угрозы расправой, симуляцию приступов, контрабанду в еде – и это лишь верхушка айсберга. Видал я и тех, кто неделями прикидывался полутрупом, а потом внезапно таранил головой тюремную дверь. Так что к моменту, когда меня вызвали на этот объект, я уже заработал репутацию человека с железными нервами.

Платили там больше, но зацепило меня другое.

Сам заключенный.

Ради этой истории назову его Джоном. Настоящее имя я услышал задолго до того, как меня к нему приставили. В системе исполнения наказаний его знали все. Из тех серийных убийц, про которых спустя десятилетия снимают документалки в жанре тру-крайм.

Опасный.

Настоящий злой гений: годами опережал полицию, оставляя следователям лишь пустышки. В конце концов против него бросили целую спецгруппу, и какому-то детективу просто улыбнулась удача – удалось нащупать одну крошечную ошибку в его плане.

Он успел посидеть под разными именами в тюрьмах по всей стране. Несколько раз убивал персонал, манипулировал охраной ради доступа в режимные зоны и мастерил инструменты из предметов, которые в принципе не могли ими стать. В личном деле то и дело мелькали формулировки: «исключительно умен», «обладает высокими навыками», а один психолог отметил «неординарную способность выявлять закономерности в поведении сотрудников учреждений».

Проще говоря, вежливое обозначение фразы: «этот ублюдок постоянно застает нас врасплох».

Вызов, конечно. Но меня это скорее интриговало. Почти тридцать лет я изучал уловки отбросов общества и хотел посмотреть, чем этот тип сможет меня удивить.

– Сейчас он ведет себя стабильно, – заметил заместитель начальника тюрьмы, когда я закрыл папку. – Уже несколько месяцев никаких проблем.

– А до этого? – спросил я.

Он взял дело и пролистал назад фотографии, медицинские отчеты, оценки безопасности и прочие свидетельства того хаоса, который Джон оставлял за собой.

– До этого проблем хватало, – он слегка поморщился.

– И что же изменилось?

– Думаю, переосмыслил жизнь. Вы удивитесь, но многие находят Бога после пары тяжелых лет в одиночке.

Я сильно сомневался – частенько доводилось видеть, как люди «находят Бога», едва понимая, что это поможет их делу. Но спорить не стал, позволив ему продолжить.

Затем замначальника открыл ящик стола и достал небольшое черное устройство на коротком шнурке, прикрепленное к моему удостоверению сотрудника. На нем имелась единственная утопленная кнопка.

– Если что-то случится, – сказал он, кладя прибор на стол между нами, – жми. Группа реагирования прибывает мгновенно.

Я повесил шнурок на шею и пошел за ним внутрь.

Сама тюрьма впечатляла: армированный сталью бетон, повсюду камеры, шлюзовые двери и многоуровневая система доступа. На безопасности тут явно не экономили. К моменту, когда мы подошли к цели, я ожидал увидеть нечто сугубо промышленное – вроде стального бункера с глухой дверью и привинченными к стене кандалами.

Вместо этого Джон содержался в конце блока за самыми обычными прутьями решетки, по соседству с другими заключенными в точно таких же камерах.

У каждого – койка, встроенный унитаз с раковиной, стол с Библией. И одна камера наблюдения в углу, просматривающая весь блок. Вот и все. Ни цепей, ни фиксаторов, ни усиленных дверей. Это казалось оскорбительно недостаточным как для его репутации, так и для моей безопасности.

Сам Джон выглядел молодо. Лет тридцать с небольшим. Гладко выбрит, опрятно одет, короткие темные волосы. Телосложение бегуна, ничего физически угрожающего. Встреть я его на улице, принял бы за обычного офисного клерка.

При моем приближении он поднялся. Говорил тихо.

– Доброе утро.

– Доброе, – ответил я, внимательно наблюдая за ним. – Теперь мы будем видеться часто, я принимаю надзор за тобой. Давай без глупостей, и проблем не возникнет.

Его взгляд на секунду опустился на пропуск и кнопку, висящие у меня на шее, а затем снова вернулся к моему лицу.

Он просто кивнул и сел. Я немного помедлил, прежде чем занять стул по ту сторону решетки. Джон какое-то время молчал, сидя на койке и перелистывая Библию. Наконец он поднял глаза.

– Как вам новое место?

Тон казался непринужденным, словно он просто пытался завязать светскую беседу, не особо интересуясь ответом. Я оставался настороже.

– Грех жаловаться.

– Это хорошо. Надо полагать, вы повидали достаточно мест, чтобы сравнивать.

Снова пауза. Я ждал подвоха. Но в его голосе не ощущалось ни агрессии, ни попытки защищаться.

– Ты ведь здесь уже какое-то время, Джон, – нарушил я молчание. – И никаких инцидентов?

Он покачал головой.

– Все необходимое есть?

– Да. Библия и немного прогулок, когда захочется.

Я начал задавать стандартные вопросы: как обустроился, нет ли жалоб на питание, душ и все прочее. Он отвечал вежливо, без гонора и попыток меня спровоцировать. Даже бровью не повел, когда я упомянул, что читал его дело. Скорее, ему было скучно, но рамок приличия он не нарушал. Всю оставшуюся смену я ждал подвоха, который так и не случился. «Просто усыпляет бдительность», – думал я. Хотя нельзя не признать: я шел сюда в ожидании куда более серьезного вызова.

Под конец смены я сообщил, что ухожу. Он лишь кивнул, не отрываясь от чтения Библии.

Я направился к выходу. Пройдя примерно половину блока, я услышал тихий, пронзительный звук из камеры, расположенной ближе всего к двери на противоположном конце. Это было мало похоже на человеческую речь. Нахмурившись, я подошел ближе и заглянул внутрь.

От увиденного едва не пришлось отшатнуться.

На меня смотрел истощенный, почти скелетоподобный заключенный, забившийся в темный угол камеры. С первого взгляда невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. И только высокий, писклявый голос выдавал в нем человека.

Руки заключенной казались просто обтянутыми кожей костями, а плечи неестественно выпирали вперед под нелепым углом. Редкие остатки волос висели грязными, неровными прядями, обнажая почти всю поверхность черепа. Кое-где виднелись проплешины – похоже, она сама выдирала их клочьями, а на расчесанной коже вздулись волдыри. На шее покачивался крошечный серебряный крестик.

Затем она снова издала этот звук. Тот же пронзительный хнычущий вой, который тело словно исторгало без ее на то разрешения. Спустя пару секунд она слегка склонила голову набок и принялась шептать. Губы шевелились лихорадочно быстро, но звук бился настолько слабо и неразборчиво, что это вполне мог быть какой-то чужой язык.

Мне и раньше доводилось работать с психически больными заключенными – я списал состояние женщины на обычный тяжелый недуг. Входя в блок, я готовился встретить одного из самых опасных людей на планете и ожидал подвоха именно от него. Но, стоя перед ее решеткой, я напрочь забыл о Джоне. Сделав вдох, я отвел взгляд и ушел.

***

Следующие несколько недель с Джоном ничего не происходило.

Он поднимался по расписанию, ел, когда разносили баланду, безропотно выходил на прогулки и возвращался в камеру по первому требованию. Ни разу не повысил голос, не спорил. По большей части он казался просто скучающим человеком.

Согласно досье, расчетливость была его главной чертой. Принимая надзор, я исходил из того, что за каждым его действием кроется умысел, а любой вопрос – часть масштабного плана. Но дни текли серо и монотонно.

А когда долгое время ничего не происходит, бдительность неизбежно притупляется.

Как-то утром я поймал себя на том, что стою к решетке ближе положенного, проверяя записи в планшете и лениво удерживая связку ключей двумя пальцами. Осознав, где нахожусь, я немедленно отступил назад, сделав себе мысленное внушение. Почти двадцать лет я твердил молодым конвоирам не совершать именно эту ошибку.

И на следующей неделе в точности повторил ее.

В этот раз Джон сидел на краю койки и наблюдал. Он перевел взгляд на ключи, затем снова посмотрел на меня – как на идиота. После чего просто лег спиной на матрас.

Спустя пару дней я допустил еще один непростительный промах: выронил фонарь прямо в зоне досягаемости прутьев и заметил это, только дойдя до середины коридора. Когда я вернулся, Джон даже не попытался дотянуться до него, не говоря уже о том, чтобы использовать как оружие или инструмент для побега. Он лишь окинул меня все тем же скучающим, но теперь уже слегка разочарованным взглядом, словно не мог поверить, что я проявил такую халатность.

Со временем в голову поползли сомнения: неужели монстр из личного дела и этот человек напротив – одно и то же лицо? Я не был настолько наивен, чтобы поверить в его внезапное исправление. Возможно, он просто устал.

Игнорировать женщину в начале блока оказывалось сложнее.

Иногда она часами стояла у самой решетки, выслеживая каждого, кто входил в двери. Иногда сидела на полу, поджав колени к груди и мерно раскачиваясь. А иногда плакала – странным, надрывным плачем с долгими паузами между всхлипами. Со временем я привык к этому так, как привыкаешь к любым омерзительным вещам в тюрьме.

Однажды в полдень, когда общение с Джоном уже стало делом абсолютно будничным, я кивнул в сторону ее камеры.

– Она здесь давно?

Джон скользнул взглядом по соседке и раздраженно выдохнул.

– Да. Не обращайте внимания, она занята этим целыми днями. Иногда и ночью, когда все пытаются спать.

В его голосе звучало лишь легкое бытовое недовольство.

– Она вообще разговаривает? – я снова глянул на решетку.

– При мне ни разу.

Я поверил ему на слово, рассудив: что бы эта баба ни совершила, раз она оказалась в таком месте, то наверняка поделом.

Спустя еще несколько дней я жутко опаздывал. Не рассчитал время на писанину в канцелярии перед сменой, а для заполнения одного из бланков требовался длинный идентификационный номер с моего служебного жетона.

Пришлось снять шнурок вместе с тревожной кнопкой и переписать цифры. Затем я запихал и пропуск, и прибор в карман брюк и поспешил в блок.

Когда я вошел в сектор Джона, из головы это совершенно вылетело. Заключенный сидел на краю койки, положив рядом Библию.

– Доброе утро.

– Доброе.

Заперев за собой входную дверь, я двинулся с обходом. Мы перекинулись парой дежурных фраз, он сообщил, что спал вполне сносно. Затем я развернулся к нему спиной, чтобы свериться с записями в планшете.

Раздался металлический щелчок. Я резко обернулся: камера была пуста. Дверь распахнута, Джона внутри нет.

В то же мгновение его рука стальным замком сомкнулась на моем горле со спины.

В первую секунду накатила неожиданность, но паники не было. Если на то пошло, я ждал чего-то подобного с самого первого дня.

«Ну наконец-то, – подумал я. – Вот ты и проявился. Настоящий Джон».

Действуя на автомате, я намертво прижал подбородок к груди и обхватил обеими руками его удушающее предплечье, пытаясь ослабить хватку и одновременно развернуться к нему лицом. Этому приему я обучался бесчисленное количество раз. Мне удалось просунуть два пальца между его рукой и своей шеей, освободив ровно столько пространства, сколько требовалось для глотка воздуха. На миг показалось, что я выпутаюсь сам, даже без использования кнопки, а потом еще и проучу ублюдка.

Но он перестроился мгновенно. Ловко сместив захват, Джон с новой силой вдавил предплечье мне в гортань. Давление было выверено с ювелирной точностью – гад прекрасно знал, что делает. Я попытался навалиться на него всем весом и отбросить назад, но он просчитал и это, намертво укоренившись на месте.

Ноги начали подкашиваться, и мнимое преимущество испарилось. Не того человека я решил недооценить.

Поле зрения начало сужаться, я инстинктивно хлопнул рукой по груди в поисках кнопки. Пусто.

В долю секунды разум заклинило от непонимания, но тут же вспыхнуло воспоминание: я сунул ее в карман после возни с документами. Пальцы судорожно нырнули в ткань, но они уже плохо слушались. Я чувствовал ребро прибора сквозь материю у самого бедра, буквально в миллиметре от спасения. Пришлось рвать ткань ногтями. Наконец пальцы сомкнулись вокруг корпуса, и я с силой вдавил кнопку.

Секунду ничего не происходило. Никакого воя сирен или чего-то подобного.

А затем по коридору грохнул топот тяжелых берцев. В двери сектора разом ворвались десять конвоиров.

Стоило им показаться, как удавка на шее исчезла. Я рухнул вперед, заходясь в хриплом кашле и жадно хватая ртом воздух.

Кое-как отползая от камеры, я чувствовал скорее злость от того, что пришлось звать на помощь, чем облегчение. В голове уже прокручивался сценарий атаки: я перебирал контрприемы, которые мог бы применить, будь у меня еще пара секунд. Я поднял глаза на охрану, ожидая увидеть, как они скручивают Джона.

Но они даже не прошли в его сторону. Конвой с ходу ворвался в камеру к той женщине.

Двое офицеров грубо перехватили ее, и она закричала. Это не было похоже на ее прежнее тихое хныканье – из горла вырвался крик первобытного, дикого ужаса, настолько оглушительный и долгий, что он, казалось, заполнил собой весь блок. Один из охранников силой заломил ей руку за спину, а второй уже держал наготове шприц с желтоватой жидкостью. Крик взлетел на ультразвук, когда содержимое шприца до капли ушло ей в шею.

Ничего не понимая, я перевел взгляд на противоположный конец блока, где находился Джон.

Он стоял на коленях. Глаза были расширенными и остекленевшими.

– Пожалуйста, – пролепетал он.

Его голос едва улавливался под ее истошными воплями. Он встретился со мной взглядом.

– Скажи им, чтобы перестали. Пожалуйста.

Я просто вытаращился на него.

– Я не понимаю, что происходит, – наконец выдавил я. Собственного голоса я даже не услышал.

Один из охранников развернулся к нему.

– В камеру, Джон. – Конвоир поднял еще один шприц. – Или сам знаешь, что будет.

Джон сглотнул, не отрывая широко распахнутых глаз. Он поднялся и добровольно зашел обратно.

Женщина все еще кричала, но голос ее уже срывался. Ее заволокли в камеру и захлопнули дверь. Другой офицер запер решетку за Джоном. После этого они просто ушли. Никто даже не удосужился проверить камеру Джона, чтобы выяснить, как именно он выбрался.

Я осторожно подошел ближе к его решетке и заметил на полу какой-то мелкий предмет.

Он смастерил подобие ключа. Я подобрал его. Работа грубая, но сомнений не оставалось: тонкая, жесткая пластинка, вырезанная под форму замка, из бумаги. Ключ был сделан из страниц его Библии – спрессованных слой за слоем, пока они не превратились в нечто достаточно прочное, чтобы провернуть механизм. Затем я взглянул на саму Библию, по-прежнему лежавшую на его столе. Охрана даже не потрудилась ее забрать.

Я посмотрел на Джона, который снова сидел на краю койки. Его взгляд опустился на кнопку в моей руке. Впервые с тех пор, как я заступил на этот блок, прибор не висел у меня на шее. Я спрятал его в карман. Но Джон, похоже, решил, будто я вообще о нем позабыл.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором читалось нечто вроде предательства.

На следующее утро я вернулся. Особого желания идти на дежурство не было, но из-за плохого сна я рассудил, что лучше покончить с первой сменой сразу. Джон находился ровно там же, где я его оставил: сидел на краю постели, положив рядом Библию.

– Доброе утро.

– Доброе.

Я немного постоял у решетки, изучая его.

В выражении его лица не было ни враждебности, ни затаенной обиды. Ничего, что напоминало бы о том, как вчера он едва не лишил меня жизни… или о последовавшем за этим хаосе.

– Джон, могу я взглянуть на Библию?

– Да.

Он взял ее и без протестов протянул сквозь прутья. Я забрал книгу, покрутил в руках и открыл. Так и есть, двух страниц не хватало. Я пролистал раздел рядом с вырванными листами и снова взглянул на него.

– Здесь не хватает страниц. Придется ее изъять.

Он лишь пожал плечами.

– Наверное. Забирайте.

Сказано это было с полным равнодушием.

Я снова перевернул Библию, провел большим пальцем по внутренней стороне задней обложки и почувствовал, как под ней что-то слегка поддалось. Там был клапан. Не часть заводского переплета. Кто-то аккуратно модифицировал обложку изнутри, соорудив маленький потайной кармашек.

Просунув туда палец, я вытащил фотографию.

Старый снимок. Цвета немного поблекли, а края обтрепались от частого перебирания. На фото были мужчина и женщина.

Я сразу понял, что мужчина на снимке – Джон, только моложе лет на десять.

Он улыбался, глядя на спутницу. Я никогда не видел у него такой улыбки. Молодая женщина рядом с ним выглядела здоровой и красивой. Ее лицо светилось теплом, она тоже улыбалась, прижавшись головой к его плечу, а его рука обнимала ее за талию. Сначала я ее не узнал, пока не заметил на шее крошечный серебряный крестик. Точно такой же, как у истощенной узницы на другом конце блока. И тут меня осенило.

– А говорил так, будто не знаешь ее, – произнес я, все еще глядя на фото.

Я поднял глаза и едва не отшатнулся.

Он смотрел на меня с чистой, первородной ненавистью.

– Интересно, почему же.

Мы оба долго молчали.

В этот момент стало ясно, что с Библией он больше ничего делать не станет. Я засунул снимок обратно в тайник и аккуратно просунул книгу через решетку. Он вроде бы немного расслабился и отвел взгляд. Когда он заговорил, его голос звучал тихо и плоско:

– Раньше она так не выглядела.

Я пристально наблюдал за ним.

– Что они с ней сделали?

Ответа не последовало. Прошла минута.

Затем он лег на койку и отвернулся к стене.

– Я устал. Посплю немного.

Больше мне ничего добиться не удалось.

Впервые с момента нашей встречи я не видел в этой камере опасного человека. До меня наконец дошло истинное назначение тревожной кнопки. Она была нужна не для того, чтобы защитить меня от Джона. Она была нужна, чтобы держать его в узде.

После этого случая Джон вернулся к своему обычному состоянию. Чего нельзя было сказать обо мне. Увидев ту фотографию, я никак не мог выкинуть из головы женщину в конце коридора.

Когда моя последняя смена на неделе подошла к концу, я засел за проверку документов. На каждого заключенного оставался бумажный след – протоколы задержаний, судебные решения, приговоры, медицинские карты. Даже те, кто сидел десятилетиями, оставляли после себя гору бумаг. Ее документов я найти не мог.

Тюремный номер имелся, но никакого сопутствующего приговора не обнаружилось. Ни постановления суда, ни судимости. Подумав, что я что-то упустил, я начал копать глубже. Ее имя присутствовало в базе, а записи велись на протяжении нескольких месяцев. Я нахмурился, когда осознал, чье именно личное дело сейчас открыто передо мной.

Журнал посещений.

Она навещала Джона в его предыдущей тюрьме, причем не один раз. А затем я дошел до последней записи.

Ее статус изменился с «посетитель» на «заключенный».

Я долго смотрел на эту строчку, после чего перелистнул страницу, чтобы найти протокол задержания и описание преступления.

В графе состава правонарушения что-то значилось, но почерк был абсолютно нечитаемым. Выглядело так, будто заполнявший бланк человек куда-то дико спешил или ему было плевать, разберет ли кто-то написанное. С этими документами пришлось идти к начальнику тюрьмы.

– Что это здесь?

Я указал на каракули. Тот взглянул на страницу, прищурился и пожал плечами.

– Понятия не имею. Как, по-твоему, я должен это прочесть?

– Она приходила к Джону как посетитель.

– А, вот как? Ну, одного поля ягоды.

Он направился к кабинету. Именно тогда пришло окончательное понимание: женщина не совершала вообще ничего. И я не собирался в этом участвовать.

На следующее утро я вошел в кабинет начальника и положил жетон на его стол. Рядом опустилась тревожная кнопка. Он перевел на них взгляд.

– Уже увольняешься?

– Да.

Он не стал допытываться о причинах, не стал спорить, а просто кивнул:

– Ладно. Значит, придется искать кого-то на твое место. Подложил ты нам свинью, а?

До конца смены я сдал все вещи и в последний раз прошел по тюремным коридорам. Миновав последнюю режимную дверь, я вышел на улицу.

Я почти дошел до внешних ворот, когда до ушей донесся ее крик. Слабый, но отчетливый – он пробился сквозь армированные стены, несмотря на расстояние.

А следом раздался другой голос.

– Пожалуйста. Пожалуйста, прекратите.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

У меня две дочери. Жена пытается убедить, что их три

2026-11-09T19:43:56.272Z

Дисклеймер:

Все истории на канале публикуются исключительно в развлекательных и художественных целях.

Мы не поддерживаем и не пропагандируем употребление наркотических веществ, психоактивных препаратов или любые опасные эксперименты с сознанием.

Описания подобных ситуаций в рассказах служат только частью сюжета и атмосферой хоррор-историй. Берегите себя и принимайте ответственные решения.

Около половины девятого, сразу после того как дочерей уложили спать, Энни спустилась в гостиную и предложила принять марку.

Это не стало громом среди ясного неба. Мы уже пару месяцев подумывали о совместном психоделическом опыте – с тех пор как ее погруженная в депрессию коллега, Бора, на выходных в оздоровительном ретрите напилась чая из пейотля и в понедельник вернулась в офис с сияющей улыбкой и внезапно проснувшейся любовью к бесконечным таблицам и презентациям, над которыми проводила рабочие дни.

– Она у тебя? – спросил я. В ответ жена потянулась к самой верхней полке кладовой, где мы прятали сладости подальше от детей, и достала маленькую жестяную коробочку. Внутри лежало несколько баночек с мармеладом и стопка бумажных квадратиков шириной в дюйм, на каждом из которых был напечатан разный покемон.

До появления детей мы с Энни успели знатно покутить, но за последнее десятилетие изрядно остепенились. Чаще всего мы просто распивали бутылку вина за просмотром «Дома Дракона» или съедали по мармеладке, если тянуло на приключения. Ведь еще совсем недавно Майя, наша младшая, просыпалась по два-три раза за ночь, что требовало от нас железной трезвости.

Теперь Майе исполнилось шесть, а Шайло – десять. Они достаточно подросли, чтобы мы могли позволить себе слегка ослабить родительский контроль.

– Ну же, – позвала она, держа два маленьких клочка бумаги. – Я выбрала тебе чаризарда. Девочки весь день торчали в бассейнах. Они без сил. Будут спать без задних ног. К моменту, когда они проснутся, мы уже полностью придем в себя. – Она подошла и прижалась ко мне на диване, зажав два квадратика между пальцами. Свободной рукой она провела по моей руке с явным намеком на особенное продолжение вечера. – Давай, – повторила она. – Разве тебе не скучно? Мне вот очень.

Она протянула чаризарда, и я положил его на язык.

– Ну ладно, – согласился я. – Давай повеселимся, как в старые добрые времена.

Вскоре мы погасили свет и расставили по всему дому свечи. Все с разными ароматами: пляжный сандал, цитрусовая мята, калифорнийская ваниль, рождественский леденец, горячее какао. Еще до того, как кислота подействовала, переходы из комнаты в комнату начали сильно на меня влиять – запахи запускали цепочки воспоминаний: как я бродил по лесу в детстве или как во время медового месяца мы зашли в лавку с ирисками.

Мы расставили миски с попкорном, шоколадками и виноградом, который Энни заботливо разрезала напополам – привычка, оставшаяся от ухода за детьми.

Я откинулся на спинку дивана, и тело словно провалилось на несколько дюймов глубже обычного.

– Ох, черт, – вырвалось у меня. – Накрывает.

Энни включила джазовый альбом и села рядом. Вскоре я устроился так, что моя голова оказалась у нее на коленях, а ноги свесились через подлокотник. Она мягко перебирала мои волосы, отчего пальцы на ногах блаженно поджимались. Затем она рассмеялась.

– Помнишь ту панику из-за вшей? – спросила она. – Я целый час исследовала каждый миллиметр на голове у Майи. Ни одной гниды не нашла.

– А у меня видишь что-нибудь? – пошутил я.

– Только перхоть, – мечтательно отозвалась она.

Я потянулся за попкорном, но журнальный столик показался недосягаемо далеким, да и пальцы превратились в безвольные макаронины.

– Ты счастлив? – тихо спросила она.

– Да, – ответил я. – Бывает непросто, но в целом все хорошо, понимаешь?

Она помолчала. А потом спросила:

– Ты когда-нибудь думаешь о Рути?

При упоминании этого имени внутри все похолодело. Стало ясно, что ночь принимает скверный оборот.

– Тебе не стоит о ней думать, – отрезал я. – Не сегодня. Поймаешь бэд-трип. Мы оба поймаем.

Через полтора года после рождения Шайло жена снова забеременела. Пять месяцев беременность протекала идеально, пока плановое УЗИ не выявило критическое отсутствие важной структуры мозга. За этим последовала кошмарная череда тяжелых решений и медицинских процедур.

После потери ребенка Энни погрузилась в глубочайшую депрессию. Пока она угасала в постели с помутившимся рассудком, то и дело впадая в иллюзию, будто плод все еще внутри нее, мне приходилось разрываться и заботиться о Шайло. Потребовалось около полугода, чтобы она вернулась к подобию прежней жизни. Еще через год она забеременела Майей, и окружавшая ее тьма наконец рассеялась.

– Нет, я все понимаю, – отозвалась она. – Просто подумала, что, может, мы могли бы взглянуть на это иначе. Ну, в хорошем смысле. Принять, что она – часть нашей истории.

– Так и есть, – согласился я. – Безусловно.

Наверху что-то глухо стукнуло. Черт. Если проснулась одна из девочек, я чувствовал себя абсолютно не в том состоянии, чтобы с этим справляться.

– Слышала? – спросил я, и Энни кивнула.

Я со вздохом обречения поднялся. Разбираться со странными ночными звуками всегда было моей обязанностью.

– Пойду проверю.

Я осторожно побрел по ступеням, стараясь не шуметь и не поскользнуться, хотя сейчас казалось невозможным делать и то, и другое одновременно. Узоры на ковролине начали закручиваться спиралями, а текстура дерева на перилах стала пушистой, как шкура леопарда.

Поднявшись наверх, я двинулся по короткому темному коридору к детской. Дверь оставалась слегка приоткрыта, и я тихонько толкнул ее, молясь, чтобы петли не заскрипели и не разбудили девочек. Внутри виднелись два темных силуэта, прижавшихся друг к другу в самом центре их общей большой кровати. Они дышали в унисон, маленькие черные контуры мерно опускались и поднимались.

Бросив последний взгляд, я заметил небольшой бугорок в изножье кровати, прямо у ног Майи. Может, тень? Нет. Под одеялом явно что-то находилось. Оно едва заметно шевелилось. Размером эта штука была от силы в несколько дюймов. Мать твоя женщина. Что это может быть? Животное?

Затем Майя перевернулась, и объект исчез.

«Это ее нога, идиот», – мысленно обругал я себя.

Я осмотрел остальную часть маленькой комнаты в поисках незваных гостей или упавших предметов. Все было на своих местах. Я перевел дух, и в груди разлилось ощущение невозможного, абсолютного покоя. Все было хорошо. Все было в полном порядке.

Каким-то образом мне удалось спуститься обратно. Я сел на диван и съел одну-единственную попкорнинку, белая плоть которой приятно растаяла на языке.

– Какая ясная ночь, – внезапно произнесла Энни. – Хочу посмотреть на звезды.

Без лишних слов она направилась к задней двери, и я поплелся следом, словно на поводке. Вскоре прохладный ночной воздух взъерошил мне волосы и пробежал по рукам. Энни сошла с крыльца на зелено-черную траву газона, опустилась на колени и перекатилась на спину. В следующий миг я уже лежал рядом.

Мы жили недалеко за чертой города, и звездное небо выглядело великолепно. Сегодня они сияли так ярко, что света в вышине было больше, чем тьмы.

– Рути сегодня исполнилось бы восемь, – сказала Энни. – Если бы она родилась в срок, я имею в виду.

Внутри что-то болезненно кольнуло. Жена была права. Шло 15 августа. Потребовались годы, чтобы эта дата перестала меня преследовать. В текущем году я ее даже не заметил, что считал хорошим знаком.

– Пожалуйста, не надо, – попросил я. – Не хочу, чтобы нас кошмарило.

Она на какое-то время замолчала.

– Марки были разными, – произнесла она спустя минуту. – Та, что принял ты, с чаризардом, называлась «Открытое сердце». Она должна делать тебя восприимчивым. Моя же называлась «Манифест». Она наделяет силой. Думаю, эффект пошел. Я чувствую себя такой мощной, словно могу ухватиться обеими руками за траву и разорвать всю планету пополам прямо по шву.

Я протянул руку и взял ее за ладонь. Она сжала пальцы в ответ с такой силой, что стало больно. Попытка высвободиться ни к чему не привела. А я весил вдвое больше Энни и трижды в неделю занимался в корпоративном спортзале. Она же едва доползала до пилатеса раз в месяц, но сегодня у меня возникло четкое ощущение, что при желании она переломит меня как щепку.

– Я могу дать нам жизнь, которую мы заслужили, – прошептала она. – Могу заставить звезды гаснуть и загораться вновь. – Она отпустила мою руку и провела пальцами перед моим лицом, полностью загородив небо. Когда она убрала ладонь, я понял, что смотрю на окно девочек на втором этаже. Кто-то приподнял нижнюю створку, и я видел, как ветер играет с занавесками.

– Оно разве было открыто? – спросил я.

– На улице слишком жарко, чтобы держать его закрытым, – отозвалась Энни. – Ты разве не потеешь? Я вот вся взмокла.

– Я хочу еще раз проверить девочек, – сказал я, оставляя ее в траве.

В доме воздух показался еще более душным. Половицы прогибались под ногами, словно пшеница от ветра. Наверху громким эхом отдавалось дыхание дочерей. В голову закралась мысль: каково это – находиться внутри легкого, насколько там шумно? Осторожно я приблизился к их двери. Они все так же лежали на кровати, прижавшись друг к другу, но теперь все изменилось: их было не двое, а трое. Три маленьких бугорка, дышащих в один такт.

Я закрыл глаза и проверил снова. Один. Два. Три.

Сердце перестало биться. Вся кровь хлынула мне в голову. Десны обложили зубы так, словно их раздуло от гноя. Казалось, коренные зубы вот-вот начнут лопаться и вылетать, как попкорн на раскаленной сковороде. Пришло осознание: до этой самой секунды я никогда в жизни не испытывал подлинного страха. Ни разу. Никогда.

Что это за существо, эта третья сущность, захватившая постель моих детей? Подменыш, крошечный серийный убийца? Собака? Живая кукла? Призрак? Голем?

Я зажмурился и замер. Когда я открою глаза, на кровати останутся только два силуэта. Сделав глубокий вдох, я снова посмотрел туда.

Один.

Два.

Три.

Я подошел ближе, достаточно близко, чтобы разглядеть их лица в лунном свете. Вот Майя, ее русо-блондинистая челка превратилась в сущий хаос. Увидел я и Шайло – ее темные брови изогнулись, будто ее что-то удивило.

А посередине лежала еще одна. Третья девочка. У нее был нос Шайло и губы Майи. Она спала прямо между ними, как арахисовое масло между двумя ломтиками хлеба.

Я всматривался в нее неотрывно, и первоначальная жуть от ее присутствия уступила место еще более странному чувству узнавания. Это была Рути, конечно же, моя средняя дочь. Все внезапно стало настолько очевидным, что захотелось рассмеяться над собственной глупостью. Кто вообще мог забыть Рути, главную семейную проказницу? Ту самую, которая налила пахту в обычный пакет из-под молока, а потом покатывалась со смеху, пока мы выплевывали свои сухие завтраки.

– Папа?

Рути поднялась, выбралась из-за сестер и направилась ко мне. Я рефлекторно отступил на шаг, когда она добралась до изножья кровати и сделала несколько нерешительных шагов в мою сторону. Она шла как-то странно, словно разучилась управлять собственным телом.

– Кажется, у меня ноги затекли, – произнесла она.

Пульс бешено подскочил. Хотелось развернуться и бежать без оглядки, но это было неправильно. Нельзя бежать от собственной дочери.

Она сделала еще один шаг, уже более уверенный, и приблизилась вплотную. Девочка обхватила руками мою талию, и хватка оказалась невероятно крепкой. По ощущениям, сожми она объятия чуть сильнее – и мой позвоночник бы просто треснул. Мне живо представилось, как она истерически хохочет, пока я ползу по лестнице вниз, пытаясь спастись, волоча бесполезные ноги.

– Как долго я спала? – спросила она.

Я посмотрел на ее макушку, делая вид, что глажу по волосам. Но ведь у нее же отсутствовала важная структура мозга? Разве нет? Если я постучу по ее черепу, услышу ли я эхо? Нет. О чем я вообще думаю? Вот же она, здесь, целая. Идеально сформированная.

Она сжала объятия сильнее, слишком сильно.

– Ложись обратно в постель, – произнес я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, без капли страха. Какое-то мгновение я ждал, что она надавит сильнее, ждал звука ломающегося собственного позвоночника. Но нет. Она разжала руки и посмотрела на меня с широкой улыбкой.

– Хорошо, папочка, – ответила она. Затем забралась обратно между сестрами и закрыла глаза.

«Какой же я был дурак», – промелькнуло в голове. Испугался собственной дочери. Да что со мной не так? Разумеется, Рути не собиралась причинять мне вред. Милая малышка Рути.

Тихонько посмеиваясь про себя, я спустился по лестнице. И лишь когда я прихватил несколько разрезанных половинок винограда и выскочил на улицу, желудок словно провалился в пятки.

Никакой Рути не существовало. У нее ведь отсутствовал фрагмент мозга, забыл?

Нет, нет. Бред какой-то. Она лежала прямо там, прижавшись к сестрам. Она была там годами, все это время.

Это то, другое, я просто выдумал: жуткий зернистый снимок в больничном кабинете, врача, который пытался не встречаться с нами взглядом, плачущую всю дорогу домой Энни, а затем ее бесконечные слезы при каждом новом визите в клинику. С чего я вообще вообразил этот кошмар? Что со мной происходит?

– Как они? – мечтательно спросила Энни из травы. Она лежала в темноте, и разглядеть ее толком не удавалось. Затем я заметил черный силуэт руки, тянущейся к звездам, и направился к ней.

– Шайло, кажется, в порядке, – ответил я. – И Майя. – Голос оборвался. Наверное, хотелось проверить, что она скажет.

– И? – переспросила она, возвращая вопрос мне.

– И Рути тоже вроде как… Ну, ты понимаешь. Хорошо.

– Хорошо, – повторила она, медленно шевеля пальцами. Должно быть, она смотрела на звезды, и очертания ее ладони то стирали их, то возвращали обратно на небосвод. – Как она выглядела?

– Как ее сестры, – сказал я. – Как мы с тобой.

– Это хорошо, – отозвалась она. – Мне это нравится.

– Она всегда была здесь? – спросил я. – Меня прямо накрывает. Кажется, начался бэд-трип.

– Тсс… – прошептала она. – Не бойся. Да, она всегда была здесь. Ты отлично справляешься. Даже лучше, чем отлично. Ты все делаешь правильно.

Я присел на траву, и Энни протянула руку, сжав мою ладонь. Свободной рукой она все так же тянулась к небу, дирижируя невидимым симфоническим оркестром.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Манифестирую, – ответила она так, будто это все объясняло. – А ты как? Как твое «Открытое сердце»? Действует?

– Не уверен, – признался я. – Наверное.

– Оно обязано подействовать, – отрезала она. – В одиночку мне не справиться.

Не знаю, сколько мы там пролежали. В какой-то момент звезды начали бледнеть, космический фон сменился оранжевым, а затем, постепенно, голубым. Пение насекомых сменилось с ночного на утреннее. Мир вокруг все еще странно искажался, но уже не так головокружительно, как несколько часов назад.

– Мне нужно проверить девочек, – тихо сказал я.

– Если ты готов, – отозвалась Энни. Я не ответил.

Я зашел в дом, но не стал подниматься наверх. Хотелось выиграть время, чтобы записать все, обдумать, перенести мысли на бумагу, пока они еще свежи в памяти. Через несколько минут я поднимусь и открою дверь. И увижу там двоих девочек или троих. И пойму, какое будущее ждет нашу семью.

Но сначала мне нужна всего минута.

Еще одна минута, чтобы понять, что именно я хочу там обнаружить.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Они сказали, что с камерой нам будет спокойней

2026-11-02T17:55:43.672Z

Мне обещали, что с появлением камеры я буду в безопасности.
От моего дома до ближайшего светофора – сорок минут езды. Оленей в нашем городке в двадцать раз больше, чем людей. Население – 349 человек. Цифра не меняется уже десять лет, с тех пор как я сюда переехал. Никто не уезжает. Никто не рождается. Никто не умирает.

Одна заправка. Одна церковь. Одна закусочная. Марлин приносит заказ и наливает кофе в ту самую секунду, когда твоя задница касается скамьи.

Как-то вечером я заметил новую листовку на доске объявлений. Пилотная программа безопасности. Власти городка хотели установить новую камеру наблюдения от компании, которая, уверен, вам знакома. Из тех, что попадают в заголовки новостей по самым нехорошим поводам. Пока только одну, тестовую, перед массовым запуском.

Местом для этого эксперимента выбрали мой почтовый ящик.

Я позвонил в городскую администрацию. Трубку взяла Кэрол. Сказала, что совет уже проголосовал. Должно быть, я просто пропустил собрание. Моя дорога, по ее словам, оказалась «статистически значимой». И что мне вообще-то повезло.

Статистически значимая.

Я уже слышал эту фразу много лет назад от судьи, которая любила так приукрашивать свои слова. Мне было всего шестнадцать. Угнал соседский грузовик покататься. Закончил в кювете за два района отсюда. Спецшкола. Общественные работы. Свой срок я отбыл. Но остальные как будто не получили уведомления. Родители в продуктовом магазине уводили детей от меня чуть в сторону. И тихонько велели им поглядывать в мою сторону.

Но сейчас все было иначе. Должно было быть иначе.

Не успел я опомниться, как они приехали. Два парня. Двадцать минут. И след простыл. Маленькая белая коробочка на столбе, в десяти метрах от моей входной двери. Три вороны выстроились на проводе чуть выше, просто наблюдая в своей обычной манере.

Пару недель ничего не происходило. Я почти забыл, что эта штука там висит.

Потом я начал замечать свет. Тонкую красную точку на столбе. В какие-то ночи она мигала. В какие-то – нет. Мне захотелось кое-что проверить. Я встал у кухонного окна. Поднял руку. Огонек поймал движение. Замер на мгновение дольше положенного. И снова вернулся к своему медленному ритму, словно увидел достаточно.

Мой пес перестал спать в моей постели. Он ложился в коридоре и осматривал весь дом, будто охранял от чего-то, чего я не видел.

А потом, клянусь, объектив начал двигаться. Камера должна была смотреть на дорогу. Я проверял дважды, трижды. Каждый раз казалось, что она поворачивается еще на градус в сторону дома. К окну моей спальни. Терпеливо, дюйм за дюймом.

Я упомянул об этом в разговоре с Эллисом на заправке, полушутя, надеясь, что он посмеется вместе со мной.

Он замер. И даже не поднял глаз от заправочного пистолета.

– Осторожнее с такими словами. Люди могут подумать, что ты из тех, кто ищет неприятности.

У него всегда было странное чувство юмора, но в этот раз что-то показалось другим. Этот тон.

Затем телефон завибрировал. Пришло текстовое сообщение с незнакомого номера.

“он перестал спать у тебя в ногах”

Я перечитал это сообщение десяток раз. Это было правдой. Пес ушел в коридор три ночи назад. Я никому об этом не рассказывал.

Я заблокировал номер. Вызвал шерифа.

Он приехал поздно вечером. Сидел за моим кухонным столом. Пил кофе, который я приготовил дрожащими руками. Скорее всего, ничего страшного, сказал он. Ошиблись номером. Спам. Подросткам в соседнем округе нечем заняться.

Мне так хотелось ему поверить, что несколько дней я действительно верил. Твердил себе, что это стресс. Что в таких глухих местах люди дичают, отрезанные от остального мира.

Но поздно ночью пришло еще одно сообщение. Уже с другого номера.

“ты снова забыл запереть дверь”

Я замер. Дверь была закрыта. Жалюзи опущены. Но я не проверял замок с тех пор, как пришел домой.

Она была не заперта.

Был только один способ узнать об этом. Я посмотрел на улицу. Камера на столбе смотрела в упор на мою входную дверь.

Они наблюдали.

Бывшая? Незнакомец с шоссе? В любом случае, это была жуткая шутка.

Я полез в окружные архивы, выискивая хоть что-то, что объяснило бы, у кого есть доступ к этой трансляции. Имя подрядчика было прямо в контракте. Та самая компания из листовки. На их сайте был портал для входа. Доступ для участников пилотного проекта. У меня не было пароля.

Но для того, что я нашел дальше, он и не понадобился. Кэшированная версия закрытой группы городского совета. 349 участников.

Там были все.

Каждый хозяин дома, чьему крыльцу я когда-либо махал рукой. Каждый, кому я жал руку у кассы. Эллис у бензоколонки каждый раз, когда я проезжал мимо, стоял так, словно знал, за какой угол я поверну еще до того, как я поворачивал. Марлин, выкладывающая мне яичницу до того, как я вообще припарковался. Закусочная, затихающая в ту секунду, когда я входил. Вилки, застывающие в воздухе. Затаенное дыхание. И все оживало снова в то мгновение, когда я садился. Кэрол в администрации. Даже шериф.

Это никогда не было гостеприимством маленького городка.

Я схватил ключи, кошелек, собаку и сбежал. В зеркале заднего вида я увидел, как камера повернулась – медленно и намеренно, словно перестала притворяться, что смотрит в другую сторону.

Я проехал мимо церкви. Все машины в городе были втиснуты на эту парковку. 349 человек стояли в темноте. Телефоны подняты перед лицами. Бледно-голубой свет падал на подбородки. И все они смотрели на мою входную дверь на экранах.

Я не остановился. Стоило мне пересечь границу следующего городка, как телефон взорвался. 349 новых сообщений. И везде одни и те же два слова:

Счастливого пути.

Прошло две недели. Я сплю в гостевой комнате у тети. Ничего ей не рассказывал.

Вчера на улице заведенным стоял грузовик. Два парня. Прожекторы. И столб. Тетя упомянула об этом сегодня за кофе.

– Пилотная программа, – сказала она, помешивая в чашке. – Мы, судя по всему, экспериментальная площадка.

Из стаи невозможно уйти. Она просто переносит гнездо туда, где ты решишь свить свое следующее.

Маленький красный огонек на столбе только что загорелся.

Боже помоги мне. Он направлен прямо в мое окно.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Хэллоуинские маски старого Ларго всегда были слишком реалистичны…

2026-10-30T17:43:08.125Z

– Твоя сестра идет на вечеринку? – серьезно спросил я, пока мы шагали по сумеречным улицам.

Тайлер подозрительно покосился на меня и лишь потом ответил:

– Нет. Ее вызвали посидеть с соседским ребенком.

– Какая жалость, – протянул я.

– Заткнись, чувак, – огрызнулся Тайлер, и мы оба рассмеялись.

Шло 30 октября 2008 года, а я до сих пор не обзавелся хэллоуинским костюмом. В те времена я воплощал собой ходячий стереотип. Отец, один из богатейших людей в городе, владел доброй половиной недвижимости на Главной улице. С десяти лет карманные деньги превышали зарплату моих учителей, а в гараже дожидался автомобиль, на который я сяду, как только соизволю получить права. Последние несколько лет я подходил к хэллоуинским нарядам с особым размахом. Это принесло мне известность, и марку приходилось держать. К тому же костюм служил пропуском на вечеринку к Брукерам, которая после развода их родителей стала редкой, почти элитарной привилегией. В этот раз я дотянул до последнего. Основа уже висела в шкафу: затхлый кожаный плащ, сплошь в ремнях и с разодранным подолом. Я точно знал, какая маска идеально дополнит образ, и именно поэтому мы с Тайлером направлялись к Лагро.

«Лавка диковинок Лагро» работала круглый год, но оживала лишь в конце сентября. Тесные ряды с копеечным праздничным хламом и дешевым тряпьем уступали место высококачественным силиконовым маскам и прочей первоклассной атрибутике для Дня Всех Святых. Осень приносила старику целое состояние, которого явно хватало на безбедную жизнь в остальные месяцы. Самому Лагро на вид было под семьдесят. Из-за густого центральноевропейского акцента его речь превращалась в кашу, разобрать которую – по крайней мере мне – удавалось с трудом. Одевался он старомодно: сколько помню, неизменно носил поношенную, пожелтевшую рубашку и твидовые подтяжки. Карманы Лагро всегда ломились от сладостей, и он щедро отсыпал их самым маленьким покупателям.

– Ну колись уже, что задумал взять? – спросил Тайлер на подходе к лавке.

– Ладно, – нетерпеливо сдался я. – Нацелился на красного дьявола.

– Бро! – вылупился Тайлер. – Ты серьезно? Ту, что за прилавком?

– Ага, – коротко бросил я.

– Но она же стоит баксов двести!

– Знаю, – ухмыльнулся я.

Маска представляла собой истинный шедевр. Я заприметил ее еще неделю назад, когда увидел ценник. Каждая пора на красной силиконовой коже была проколота вручную, точно так же, как и вживленные пряди черных волос. Череп венчали витиеватые виниловые рога, а лицо застыло в безупречной издевательской гримасе. Маска полностью закрывала голову и шею, переходя в накладную грудь, которая заправлялась под воротник. Никаких швов, безукоризненное внимание к деталям. В стеклянных глазах читалась неподдельная ненависть, а по бокам от сморщенного носа искусно прятались крошечные прорези для обзора. И главное – вещь стоила дорого. Именно такое заявление и требовалось сделать близнецам Брукерам: мое место на их тусовках даже не обсуждается.

Внешне лавка Лагро выглядела неприметно. Обычное здание в ряду других магазинов, разве что краска поблекла сильнее, да не было витрин. О внутреннем наполнении кричали лишь несколько ободранных плакатов и ржавая металлическая вывеска с названием, выведенным цирковым шрифтом. Но внутри открывался совсем другой мир. Планировка напоминала антикварный магазин, только вместо старинных часов повсюду громоздился хоррор-реквизит. Возле входа толпились дети и подростки. Они вовсю тестировали обновки, выскакивая друг на друга из-за угла и наигранно визжа от ужаса. Протиснувшись сквозь гомонящую ораву, мы с Тайлером вошли внутрь. В нос сразу ударил густой запах затхлости – так пахнут вещи, которые целый год мариновались на складе.

– Пойду гляну искусственную кровь, – бросил Тайлер и скрылся в одном из лабиринтов между стеллажами.

Я шутливо отмахнулся и побрел разглядывать маски. На деревянных подставках рядами высились всякие уродцы: от зомби и вампиров до мертвых президентов. Работа качественная, но ни один экземпляр не шел в сравнение с красным дьяволом. Я лавировал между полками, задевая плечами гиперактивных детей. Наконец, отдав дань вежливости осмотру, я подошел к освободившемуся прилавку. Старик Лагро приветствовал меня улыбкой и взлетом кустистых седых бровей.

– Чем могу помочь, друг? – прохрипел он, подавшись вперед.

Я зажал в кулаке две сотни долларов и указал на красного дьявола, занимавшего почетное место прямо за его спиной. Завышенный ценник сиротливо покачивался, глумясь над теми, кому покупка не по карману. Но не надо мной.

– Забираю, – отчеканил я и выложил деньги на прилавок.

Лагро проследил за моим пальцем. Обернувшись обратно, он покачал загорелой головой и замахал руками.

– Это невозможно, – хмуро отрезал старик.

– Деньги здесь. Посчитайте, – парировал я.

– Это невозможно, – упрямо повторил Лагро.

– В смысле «невозможно»? – внутри закипела злость.

– Она не продается.

– Да ладно вам! – крикнул я, придвигая скрученные купюры вплотную к нему.

– Она не продается, – еще раз повторил Лагро и резко сорвал с маски ценник.

– Почему вы мне ее не продаете? – спросил я, уже не скрывая злости.

– Пожалуйста, покиньте мой магазин, – приказал Лагро. От его прежнего радушия не осталось и следа.

– Все нормально? – раздался сзади голос Тайлера.

Он стоял за моей спиной, держа в руках маленький флакон с красной, судя по этикетке, гордо зовущейся “нетоксичной жидкостью”.

– Этот ублюдок отказывается продавать мне маску! – выплюнул я, говоря о Лагро так, словно его здесь не было.

– Пожалуйста, уходите. Живо, – громко прохрипел старик.

– Никуда я не уйду, пока вы не продадите мне маску! – потребовал я.

Позади меня уже выстроилась очередь из родителей с нетерпеливыми детьми, и все они, похоже, сочувствовали старику. Я зыркнул на Тайлера, ожидая поддержки, но тот лишь уставился в пол.

– Да пошли вы все! – бросил я в пустоту и ушел, сгорая от стыда. Напоследок я пихнул стойку с пластиковыми вампирскими клыками, и они посыпались на пол. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был, наверное, первый раз в жизни, когда мне что-то запретили. И смириться с этим я не мог.

На следующий день я проснулся в отвратительном настроении. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, бил прямо в глаза, мешая уснуть обратно, да и в целом день не задался. Во время своего грандиозного ухода из лавки я как-то умудрился сунуть в карман те самые пластиковые клыки. Я подумал, что в крайнем случае сойду за Дэвида из «Пропащих ребят» – прическа у меня уже была подходящая. Но днем, разглядывая в зеркале свою недовольную физиономию и чувствуя, как жесткий пластик впивается в десны, я придумал новый план. Я попаду на вечеринку к Брукерам в образе выходца из преисподней, чего бы мне это ни стоило.

Я отписался Тайлеру на MySpace: изложил суть дела и спросил, в деле ли он. Раньше он охотно подписывался на подобные авантюры, но в этот раз ответил, что не хочет рисковать и сидеть под домашним арестом весь Хэллоуин. На этом разговор закончился. Помню, я подумал, как жаль, что мой верный напарник слился, но, в конце концов, он мне не так уж и нужен. К вечеру улицы наводнила детвора. Шумные стайки в жутких костюмах маршировали от двери к двери, требуя сладости у каждого дома. Разумеется, многие забредали и на нашу длинную подъездную дорожку. Богатство отца бросалось в глаза по одному лишь размеру и состоянию нашего особняка, и малолетние попрошайки резонно рассчитывали на элитный улов. Мама пекла для них тематические хэллоуинские маффины и выносила к дверям еще теплыми. Вдобавок к ним шли целые плитки шоколада и упаковки мармеладок. Один визит к нам приносил им столько же сладостей, сколько целый час блужданий по бедным кварталам, причем за считанные минуты.

Я выбрался через окно. На мне был темный кожаный плащ, а за спиной – рюкзак со всем необходимым для реализации задуманного. Признаться, план отличался поразительной простотой и сводился к тому, чтобы поддеть отверткой старое заднее окно. Миновав двор, я вышел на улицу. Вокруг суетились дети и родители, кое-где уже мелькали подростки постарше. Я попытался вспомнить себя в их возрасте, но я никогда толком не ходил собирать конфеты. По крайней мере, как положено. Братьев и сестер у меня не было, а родителям вечно не хватало времени, чтобы сопровождать меня, или доверия, чтобы отпустить одного с друзьями. Размышляя о своем пресном детстве, я пересек город и приблизился к центру, в торговый квартал. Я лениво шагал по пологому тротуару Главной улицы под ярко-оранжевыми сахарными кленами, чьи листья кружили в воздухе, словно китайские фонарики.

Наконец я остановился перед лавкой Лагро. У входа все еще толпились дети, докупая последние штрихи к костюмам. Народу заметно поубавилось. Я точно знал, что магазин закрывается около девяти. Примерно в это же время начиналась и вечеринка у Брукеров, но я рассудил, что дело займет от силы пару минут, а заявляться с шиком и опозданием в любом случае велел статус. Я сам себя считал жутко подозрительной личностью, пока околачивался поблизости: ходил взад-вперед, изредка нырял в другие магазинчики, не отходя далеко от лавки Лагро. Не прошло и часа, как на небо вышла луна, а улица почти опустела. Тусклый свет, пробивавшийся из-под запертой двери масочника, погас. Пора действовать. Из кварталов неподалеку доносились приглушенные звуки уличного праздника. Затаив дыхание и пригнувшись, я перебежал дорогу. Скользнул в темный переулок между лавкой Лагро и соседней стоматологией, сбросил рюкзак и достал инструменты.

Кто бы мог подумать, что маской, которую я натяну той ночью, окажется лыжная балаклава. Я перехватил ее поудобнее, натянул на лицо и взялся за отвертку. Оставив рюкзак на земле, подтащил один из переполненных металлических мусорных баков прямо под маленькое окошко. Взобрался на него и шатко устроился на крышке. К счастью, она выдержала мой вес. Я потянулся вверх, намереваясь вонзить отвертку в старую оконную раму, но тут кое-что заметил. Окно уже было приоткрыто – самую малость. Старый маразматик, должно быть, забыл его запереть. Я ухмыльнулся своей удаче и рванул створку на себя до упора, хотя открылась она не так уж широко. Сунув отвертку обратно в карман, я ухватился за раму и подтянул свое тело вверх. Медленно, но верно, словно спелеолог, пробирающийся сквозь утробу земли, я сумел протиснуться в проем. Рухнул на пол, покрытый красным ковролином, позорной кучей, но, к счастью, не задел ни один из многочисленных стеллажей и витрин. Поднялся на ноги, отряхнулся и осмотрелся.

Запах латекса стоял удушающий. В полумраке бесчисленные маски монстров, занимавшие каждую свободную поверхность, казались порождениями потустороннего мира. Я достал из заднего кармана маленький фонарик-брелок. Луч света разрезал темноту. Я почувствовал себя ребенком в лавке сладостей: до меня внезапно дошло, что я могу взять вообще все, что захочу. Я улыбнулся, но быстро отогнал эту мысль. Мне нужна одна конкретная вещь, нужно забрать ее и сваливать. Я был уверен, что старик Лагро уже ушел домой, хотя никаких доказательств этому не было. Стараясь не шуметь, я двинулся к прилавку, рассчитывая схватить красного дьявола и убраться восвояси до того, как моя уверенность пошатнется. Вот пластиковый скелет, держащий поднос с горой конфет, а вот уже и касса. Я посветил фонариком и замер. Ничего. Там, где раньше красовалась маска, теперь торчал пустой черный деревянный бюст. Я в недоумении уставился на него, пока мозг пытался сообразить, куда она могла деться. И прямо перед тем, как повернуться к выходу, кое-что заметил. За прилавком оказалась дверь. Ее легко было пропустить, выкрашенную в тот же блеклый зелено-желтый цвет, что и стены вокруг. Наклонившись, я увидел, что она тоже приоткрыта на волосок. «Должно быть, там его мастерская», – пронеслось в голове.

Уже перелезая через прилавок, я подумал, что Лагро может до сих пор работать в той комнате. Я постарался вести себя тише воды, ниже травы, но план с треском провалился, стоило мне приземлиться на другой стороне и случайно пнуть маленькую витрину. Я замер и затаил дыхание, ожидая, что безумный старик вот-вот выскочит на меня и мне придется делать ноги. Прошло черт знает сколько времени, а я все стоял, слегка пригнувшись, и не смел вздохнуть. Постепенно пришло понимание: будь здесь кто-то, мой грохот давно бы услышали. Вновь поверив в свое одиночество, я подошел к двери и толкнул ее.

По ту сторону пряталась темная лестница, уходящая в бездну. Я поводил из стороны в сторону своим маленьким фонариком, но его слабый луч был бессилен против царившего там кромешного мрака. Оглядевшись и не найдя причин поворачивать назад, я начал спуск. Каменные ступени покрывал тонкий слой слизи. Мне пришлось судорожно цепляться за бетонные стены: сырой холод ударил по рецепторам и прошил все мое существо леденящей дрожью. Содрогаясь, я спускался все глубже. Минуту спустя, продвигаясь с предельной осторожностью, я уперся в тупик – старую деревянную дверь. Пока тихий голосок на задворках разума умолял меня повернуть назад, я потянулся к массивной металлической ручке. Она поддалась с натужным скрежетом, и я толкнул дверь от себя.

За ней открылась приземистая комната со спертым воздухом и очень тусклым освещением. Скорее даже короткий коридор, где на полу валялись ковры, а по обе стороны стояли столы, заваленные архаичными книгами. Я прошел между ними к старому, резному стулу, придвинутому к какому-то конкретному фолианту. Все остальные книги на этом столе были наспех сдвинуты в сторону. Наклонившись, я посветил на обложку. Она была потрепанной и ветхой, и из всего непомерно длинного названия мне удалось разобрать лишь два слова: «Соломон» и «ключ». Я оставил древнюю реликвию в покое и двинулся к следующей двери. Любопытство накалилось до предела. Что это за чертовщина? Я подошел к очередной двери – точно такой же, как предыдущая, разве что качеством получше. Ладонь легла на холодный металл, но прежде чем ворваться, я решил припасть к дереву ухом. Изнутри доносились глухие, невнятные звуки. Пригнувшись, я взялся за ручку и приоткрыл дверь на крошечную щелку.

Комната оказалась небольшой, почти уютной. Все вокруг было деревянным и освещалось свечами. Такой же беспорядок из книг и прочих диковин создавал в мастерской ощущение хаоса. Сквозь узкий обзор я разглядел расставленные тут и там резные бюсты с недоделанными масками. И я тут же обнаружил источник шума. Старик Лагро сидел за верстаком спиной ко мне. На секунду я замер, но тут же расслабился, вспомнив, что слух у деда, скорее всего, не лучше его зрения. Присмотревшись, я заметил кое-что еще, нечто странное. Рядом с Лагро на деревянной подставке покоилась еще одна маска, и она была точной копией самого Лагро. Возле верстака, едва попадая в мое поле зрения, висело большое богато украшенное зеркало. Его стекло покрывали бесчисленные мелкие царапины, которые, как я пригляделся, складывались в десятки неузнаваемых рун. Однако часть зеркала осталась нетронутой, и в ней отражался кусок стола позади Лагро. Там лежала маска красного дьявола. Уверившись, что дряхлый старик поглощен своей работой, я стал открывать дверь шире. Сердце уже выпрыгивало из груди, когда проем увеличился настолько, что в него можно было протиснуться. Но стоило мне сделать шаг, как развязавшийся шнурок все испортил. Я полетел кувырком вперед и с размаху приложился о булыжный пол. Какое-то время я просто лежал, уставившись в землю, пока вокруг меня нарастали звуки. Мне было слишком страшно и стыдно – но в основном страшно – поднять глаза. А когда я наконец решился, то мгновенно пожалел, что вообще остался жив.

Впервые я увидел напарника Лагро, который сидел как раз там, куда не доставало отражение в зеркале. Его кожа отливала темным, изменчивым цветом, напоминая инфицированную рану или огромный кровоподтек. Существо было высоким, гораздо выше меня, и мучительно, до костей истощенным. Голову его сковывал глухой деревянный ящик – единственное милосердие в этот миг запредельного ужаса. Правая рука и два тонких крыла были жестоко переломаны и закованы в цепи, нелепо задравшись бесформенным комком возле головы. Свободной оставалась только левая рука. По всей видимости, ее одной твари хватало, чтобы создавать десятки высококлассных масок, горами лежавших вокруг. В ужасе я попятился назад и спиной врезался в Лагро. Развернувшись, я впервые увидел, как он выглядит без маски.

Изуродованное лицо перекошенное яростью. У него не было носа, левого глаза и половины верхней челюсти. Плоть вокруг этой страшной раны давно зажила, и я понял, что увечье нанесли десятки лет назад. И все же то, как это отличалось от его обычно спокойного лица, до смерти напугало меня. Я стал отступать. Оба мастера масок потянулись ко мне. Я бросился к двери. Вдруг Лагро хрипло выкрикнул команду, и его напарник сорвался с места, точно гончая из клетки. Я побежал, карабкаясь по каменным ступеням на четвереньках под диким наплывом адреналина. Сзади настигал преследователь. Каждые несколько секунд он с грохотом падал, и этот шум давала мне ровно столько форы, чтобы добежать до двери первым. Я ворвался в темный зал магазина, рухнул на пол и пополз под какую-то витрину. Сжавшись в комок, захлебываясь слезами и соплями, я затаил дыхание. Буквально секунду спустя в комнату влетели тяжелые, глухие шаги. Я запер воздух в легких, стараясь не издать ни звука. Тварь замедлила ход, выслеживая меня между стеллажами и рядами. В темноте воображение рисовало самые жуткие картины того, насколько близко она подобралась и что сделает, когда найдет.

Вскоре послышались вторые шаги – медленные, шаркающие. Я лежал беспомощный, наблюдая, как из глубины тоннеля разливается тусклое свечение. Огонек приблизился к выходу, и вскоре в дверях показался запыхавшийся, согнутый в три погибели Лагро. В руке он сжимал фонарь. В голове роились мысли о спасении: выскочить в окно, раствориться в ночи. Но когда яркий луч вонзился в меня, я понял – время упущено. Мне не хватило смелости. Лагро снова хрипло выдохнул, и его напарник ринулся на меня. Костлявая, слегка влажная ладонь мертвой хваткой вцепилась в мое предплечье и резко выдернула из-под стола. Я пытался молить о пощаде, но сквозь рыдания не смог выдавить ни слова. Лагро швырнул фонарь на полку, подсветив сцену расправы, и зашел мне за спину. Он сдавил мои плечи с силой, которой никак не ожидаешь от старика, а его напарник вскинул руку. Острые ногти из ржавого металла вонзились в основание моей шеи, а ладонь уперлась в подбородок. Кожа лопнула, и в долю секунды я ощутил такую боль, какую не вообразить и за тысячу жизней.

С помощью черной магии, нарушающей все законы хирургии, моя молодая кожа отделилась от мышц, разъединяя идеально перерубленные нервы. Тварь потянула вверх, сдирая лицо и все ткани головы с черепа. Напарник Лагро держал в руке мое лицо… нет, новую маску, просунув длинные пальцы сквозь глазницы, которые все еще продолжали видеть. Последнее, что я успел заметить перед тем, как боль окончательно отключила мое сознание, – мое собственное тело, бьющееся в судорогах на полу. Вся голова превратилась в багровое месиво из сочащейся крови и обнаженного мяса.

***.

Я пробыл в небытии неизвестно сколько. Очнулся в абсолютной темноте. Я ничего не чувствовал, ничего не слышал. Мог только видеть и думать. Эта пустота длилась днями, неделями, месяцами. К моменту, когда с моего картонного гроба наконец сдвинули крышку, я потерял и счет времени, и рассудок. Глаза заслезились от резкого света, но вскоре сфокусировались на фигуре сверху. Это был Лагро.

Он поднял меня, отряхнул, натянул на деревянную подставку и водрузил на полку. Там я и провел весь хэллоуинский сезон. Никто не хотел покупать маску жутко перекошенного, орущего от ужаса подростка. С того дня это превратилось в ежегодный ритуал, определявший мою жизнь – если это вообще можно назвать жизнью. Годы ожидания ради нескольких недель мнимой свободы. Я знал только Хэллоуин, ведь альтернативой был склад. В сезон, предшествующий великой тьме, я увидел знакомое лицо. Тайлер пришел в лавку со своим маленьким сыном. Я молил, чтобы он заметил меня. Но даже когда он встал вплотную и уставился прямо туда, где когда-то были мои глаза, я не увидел и тени узнавания. Меня забыли.

Как я только что узнал, великой тьмой оказалась пандемия коронавируса. Лавка Лагро закрылась и распахнула двери только через пару лет. Толпы людей хлынули внутрь, налетев на товар подобно саранче. За время закрытия лавка обросла местными легендами, что породило новое поколение изголодавшихся покупателей. И ни один из них, похоже, не задался вопросом, почему Лагро выглядит подозрительно молодо. Какой-то мальчишка лет семи-восьми подошел ко мне и снял с подставки. Он послушно понес меня к отцу – точнее, к отцовскому кошельку. Тайлер выложил меня на прилавок и купил с тридцатипроцентной скидкой. Это случилось еще днем.

Тайлер надел мое лицо. Сын так просил. Так хотел посмотреть. Стоило мне коснуться его, как мозг Тайлера перестал функционировать.

Впервые за семнадцать лет мое искалеченное сознание обрело тело. Я рухнул, словно замертво, но кое-как поднялся на ноги, заново учась переставлять ноги.

Его вдова и сын вопили в ужасе, а я, словно умирающий, плелся вверх по лестнице. Нашел ванную и заперся изнутри.

Когда сегодня ночью вы увидите, как «Лавка диковинок Лагро» полыхает до основания, не вызывайте пожарных.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

На шоссе 127 есть кукурузное поле – говорят, если проезжать мимо, в свете фар среди стеблей можно увидеть лица

2026-10-28T15:36:41.968Z

Тяжелые гитарные риффы пульсировали в наушниках, я орудовал шваброй. Оззи уже прорычал свое вступление к Iron Man, и теперь Тони обрушивал на слушателя последовавшее за ним безумие. Я кружился на месте, перебирая пальцами по деревянной ручке швабры, будто стоял на сцене перед многотысячной толпой. Свет стробоскопов полосовал платформу, толпа голодных фанатов в едином порыве выла, мечтая хотя бы коснуться каблука моего ботинка, словно я сам был металл-Мессией, несущим спасение. Мечта была вечной, а я – бессмертным.

Ну, ровно до тех пор, пока наушники не сорвали с моей головы.

– Зак, хорош валять дурака, вали отсюда. Мы закрываемся. Завтра те же, там же, – проворчал Марк, когда я обернулся.

– Эй, мужик, я просто делаю уборку веселее. Ну, знаешь, чуток поклонения в день субботний? – Я вскинул «козу» и высунул язык.

– Послушай, парень, ты в курсе, что семидесятые были лет пятьдесят назад? – Он закатил глаза и потащил свою тушу к входной двери.

– Ага, настоящая трагедия. Десятилетие лучшей музыки, навеки застывшее во времени, – вздохнул я, натягивая джинсовку. Я щелкнул выключателем и вышел из магазина, пока Марк придерживал дверь.

– А что мне еще слушать, Тейлор Свифт? – прорычал я с отвращением. От одной мысли меня чуть не вывернуло.

– Парень, мне глубоко плевать, что ты там слушаешь. До завтра. – Он махнул рукой через плечо и побрел через парковку, как большой ворчливый гризли.

Я глянул на свои смарт-часы: десять минут десятого.

Вот дерьмо…

Я опаздывал. Запрыгнул в старый отцовский «Блейзер» и с пробуксовкой вылетел со стоянки, направляясь на север, к Джессике.

Я гнал по окраине города под гудящий глэм-метал. Уютные домики и сенокосные угодья проносились мимо смазанным пятном. Я прикурил ментоловую сигарету из пачки в кармане куртки и беззвучно помолился, чтобы сегодня мне повезло. Давненько мне не обламывалось, и сейчас я прямо-таки чувствовал зуд нетерпения.

Ее дом показался в поле зрения, стоило подняться на холм. Небольшое кирпичное ранчо на Литтл-Форк-роуд. Трава была непозволительно высокой, а сквозь гравий на подъездной дорожке пробивались сорняки. У почтового ящика на ветру покачивались фиолетовые цветы чертополоха, возвышаясь над коврами клевера. Ее матери было трудно справляться с хозяйством после смерти мужа. В прошлом году у него случился сердечный приступ прямо на работе. Ужасно вышло. Мистер Питерсон был отличным мужиком, и, думаю, ее мама делала все, что в ее силах.

Я постучал в дверь, и по ту сторону пес зашелся лаем. Мелкий терьер, который меня недолюбливал – что было взаимно. У нас вендетта с тех пор, как прошлым летом псина прокусила мне ухо.

Из дома донеслась ругань и звук захлопнувшейся дверцы шкафа. Они всегда запирали пса туда, чтобы он не нападал на гостей. Злобный мелкий червь.

Дверь распахнулась, и меня встретило измученное лицо миссис Питерсон в розовом халате и с бигуди на голове.

– Привет, Зак. Мне и правда пора избавиться от этой чертовой собаки, а? – Она усмехнулась и одарила меня одним из тех «церковных» объятий – знаете, когда отставляешь зад подальше от собеседника, чтобы контакт был минимальным.

– Я бы для начала отправил его к психологу, – ухмыльнулся я. Маленький Терри-Террор скребся по ту сторону шкафа, тихо порыкивая.

– Я скажу Джессике, что ты пришел.

Ее мама скрылась в коридоре, а я принялся разглядывать фарфоровых гномов на каминной полке. Краска на их одежде потускнела, а бороды на ощупь напоминали щетину зубной щетки. Выглядели они довольно сурово: красная краска вокруг губ немного растеклась на щеки, из-за чего казалось, будто они недавно пообедали Белоснежкой.

В коридоре раздался топот; я обернулся как раз вовремя, чтобы подхватить Джессику, запрыгнувшую мне на руки и принявшуюся осыпать поцелуями лицо.

– Эй, эй, полегче! – рассмеялся я, ставя ее на пол.

Она знаками показала, что скучала.

– Но мы же виделись всего два дня назад, – сказал я, пропуская сквозь пальцы ее рыжевато-коричневые волосы.

«Слишком долго», – прочитал я по ее губам.

Я еще раз сжал ее в объятиях, а затем отстранился, чтобы она могла прочитать по моим губам:

– Хочешь смыться отсюда?

Она возбужденно закивала. Я улыбнулся и поцеловал ее в лоб.

– ДО СВИДАНИЯ, МИССИС ПИТЕРСОН! – крикнул я.

– Пока, ребята! Хорошо проведите время, но чтобы к полуночи она была дома! – донеслось из дальней спальни.

– БУДЕТ СДЕЛАНО, СПАСИБО!

Мы выскочили за сетчатую дверь, хихикая. Я обежал машину, открыл пассажирскую дверь «Блейзера», помог ей забраться, запрыгнул сам и завел двигатель.

«Куда мы едем?» – спросила Джессика знаками.

– Я подумал, может, покатаемся немного, покурим? А потом заглянем в то местечко у мельницы Бира, пообжимаемся? – Я подмигнул.

Она закатила глаза, но затем озорно улыбнулась, показала мне неприличный жест и согласно кивнула. Я рассмеялся, включил передачу и направился на юг, к другому концу города.

Джессика скрутила косяк, и мы какое-то время передавали его друг другу под тяжелый металл восьмидесятых, гремящий из колонок. Она прижала ладонь к динамику на двери, чтобы тоже «слышать» музыку. Голова мерно покачивалась в такт барабанам, рука сжимала мое колено.

Я подъехал к перекрестку 127-го шоссе и Хогпат-роуд. Пока стояли у знака «Стоп», мне в голову пришла идея. Мельница Бира была в паре миль налево, но справа, всего в трех четвертях мили, было то самое поле. Местная легенда, которую рассказывали, чтобы пугать детей у костра.

На 127-м шоссе, прямо перед границей следующего округа, есть кукурузное поле – говорят, если проезжать мимо, в свете фар среди стеблей можно увидеть лица. А еще говорят, если смотреть на них слишком долго, дольше одного мгновения, они придут за тобой. Я не верил ни единому слову, но Джессику эта история пугала до чертиков, и мне было ужасно любопытно посмотреть, как она будет ежиться, проезжая мимо.

Я включил поворотник и свернул направо. Джессика подозрительно вскинула бровь.

«Куда мы едем?» – спросила она знаками.

– Просто глянем, не встретятся ли нам знакомые лица, – злорадно ухмыльнулся я, наблюдая, как выражение ее лица меняется с недоумения на тревогу от осознания.

«Нет. Ни за что», – прочитал я по губам.

– Да ладно тебе, будет весело.

В ответ она показала мне средний палец и сползла пониже в кресле. Джессика была глухой от рождения, но никогда не имела проблем с тем, чтобы донести свою мысль.

Я потянулся к ее руке, но она ее отдернула, отвернувшись к окну.

Ничего, переживет, потом еще вместе посмеемся.

Я сбросил скорость до черепашьей, когда мы вошли в поворот, где, согласно городскому фольклору, нас должен был ждать у-у-ужас. Ряд за рядом тянулись стебли кукурузы, их метелки трепетали на легком ветру. Ничего, кроме початков. Ни единого лица я не увидел.

Джессика разочарованно вздохнула. Я видел, что она злится, и это тревожило.

Все вышло совсем не так весело, как я воображал, а мне не хотелось бесить ее слишком сильно до того, как мы доберемся до места для поцелуев. Так что я развернул «Блейзер» и направился обратно к мельнице. Уверен, к тому времени, как мы приедем, она меня простит.

Когда я во второй раз проходил тот поворот, краем глаза я заметил нечто, заставившее меня ударить по тормозам. Что-то раздвинуло ряды кукурузы, на миг показавшись снаружи.

– Ты это видела? – мое сердце екнуло, пока я всматривался в поле.

«Что?» – спросила она.

Я включил фару-искатель, закрепленную параллельно водительскому окну. Этот «Шевроле» раньше был полицейской машиной, пока и мой отец, и сам автомобиль не ушли со службы.

Я повел лучом влево, затем вправо. Ничего, кроме кукурузы.

Но я мог бы поклясться, что видел, как что-то метнулось по полю.

Я снова повел светом влево и замер. Сердце заколотилось в груди, а макушку покалывало от статического напряжения.

Из-за стеблей кукурузы на нас смотрело около дюжины вялых, лишенных эмоций лиц. Мертвенно-белые, без носов. Глаза – сплошная чернота, отражающая свет, точно стекло…

Кукольные глаза.

Джессика больно ударила меня по плечу и беззвучно закричала, чтобы я гнал, гнал, гнал!

Я отпустил тормоз и ударил по газам; шины провернулись, мы рванули вперед всего на пару футов, и тут двигатель заглох. Дорога погрузилась во тьму – фары тоже погасли.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Я попытался повернуть ключ в замке зажигания, но аккумулятор каким-то образом сел в ноль.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

Нет тока. Как такое вообще возможно? Я только весной заменил генератор, да и аккумулятор был почти новый.

«Что ты делаешь? Нам нужно уезжать!»

Джессика продолжала неистово жестикулировать, ее руки мелькали со скоростью мили в минуту.

– Я не понимаю, что ты говоришь! Ты слишком быстро машешь! – вскричал я.

Она глубоко вздохнула и беззвучно произнесла: «Что с машиной?»

– Не знаю… может, клемма соскочила или типа того. Выйди, подсвети мне, я проверю.

Она лихорадочно замотала головой: «Нет».

– Да ладно тебе, все путем. Это, небось, просто лунный свет так падает. Тут на мили вокруг никого, кроме нас и кукурузы. – Я пытался рационализировать ситуацию ради нее и ради себя. Лица были ненастоящими, мы просто выдумали их, потому что их и искали. Машина заглохла не из-за какой-то сверхъестественной силы, это было бы нелепо. Наверняка клемма разболталась, гайка как-нибудь сама свинтилась от тряски.

Я открыл капот и выбрался из кабины, встретившись с Джессикой у передней части моторного отсека. На мгновение мы замерли, озираясь по сторонам и подсвечивая телефонами ряды кукурузы. Никаких лиц. Никого. Ничего.

«Видишь, это все воображение…» – сказал я себе. Но почему сам никак не мог отделаться от жуткого чувства, что за нами наблюдают?

Я заглянул под капот. Двигатель выглядел нормально: никакого пара от перегрева, клеммы сидят плотно. На контактах даже коррозии не было.

Странно.

Джессика прильнула к моему боку, как сиамский близнец, дрожа всем телом. Я снял куртку и набросил ей на плечи. Она виновато улыбнулась, все еще дрожа. Я поцеловал ее в макушку и заверил, что все в порядке, после чего снова повернулся к внедорожнику.

Я потратил пару минут, ковыряясь в проводах, проверил уровень антифриза в радиаторе и даже вытащил щуп, чтобы убедиться, что с маслом все ок. Не то чтобы это могло обесточить двигатель, но я нервничал и хотел убедиться, что все ок, прежде чем мы уберемся отсюда ко всем чертям.

Мы быстро запрыгнули обратно в «Блейзер». Я перекрестился и попросил у Бога помощи. Это выглядело противоречиво, учитывая мою футболку Slayer с пентаграммой, но я решил, что лишним не будет.

Повернул ключ. Двигатель на мгновение завыл, но, к моему восторгу, взревел и ожил. Я хлопнул ладонью по крыше кабины и издал радостный клич. Джессика рассмеялась и поцеловала меня в щеку.

Я крутанул ручку фар, и когда они зажглись, прямо перед тем, как я включил передачу, через асфальт что-то метнулось. Что-то крупное и приземистое.

Только моя нога нажала на газ, как двигатель чихнул и снова заглох.

– Да ладно! – крикнул я.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

– Пожалуйста, Боже!

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

Мы оба снова вышли и побрели к капоту, но не успел я его открыть, как Джессика чуть ли не на спину мне залезла, указывая пальцем через мое плечо и всхлипывая; ее губы дрожали.

– Что? Что там… – Слова застряли в горле, когда я увидел массивную фигуру размером с дуб, ковыляющую к нам через поле травы. Было слишком темно, чтобы разглядеть черты, но я знал одно: нам нужно валить отсюда. Существо издало громкий стон, похожий на звук земли, поглощающей лес.

К черту все…

Я схватил Джессику за руку, и мы бросились прямиком в кукурузное поле. Мы бежали сквозь стебли, липкие листья хлестали нас по лицам. Ноги горели, почва цеплялась за ботинки – влажная и густая, как глина, она присасывалась к подошвам при каждом шаге.

Мы не останавливались, пока не вылетели на поляну с другой стороны поля. Огромный амбар стоял за дряхлым двухэтажным фермерским домом. Должно быть, мы на старой ферме Нормана Джеффриса. Я узнал ржавый грузовик «Шайенн», стоящий перед амбаром. Норман был городским пьяницей, и я сотни раз видел эту колымагу припаркованной у клуба ветеранов.

В кукурузе позади нас поднялся страшный шум. Я обернулся и увидел, как верхушки стеблей яростно раскачиваются. Что-то приближалось.

– Скорее. – Я потянул Джессику к амбару, стараясь бежать так быстро, как только мог, не бросая ее.

Мы едва успели влететь в раздвижные двери, как небо разверзлось проливным дождем. Он обрушился стеной, вдали ударил гром.

Джесс тронула меня за плечо и указала на дальнюю стену. В глубине амбара сидел старый Норман. Он расположился в шезлонге, голова лениво свесилась на левое плечо, а в руках он сжимал пустую бутылку виски. Его стул окружал ров из смятых пивных банок. Из бумбокса в углу гудел блюграсс, перекрывая его громкий храп.

Внезапно низкий, гортанный рык эхом отозвался сквозь шум дождя прямо за дверями амбара. Мы прыгнули за штабель поддонов, стоявших рядом с тюками сена. Я заглянул в щель между досками и увидел тень, отброшенную на противоположную стену. Таких теней я еще не видел.

Конечности изгибались и ломались, точно ветви. Но движения не были жесткими, как у дерева, – они были текучими и почти кошачьими.

В задней части амбара что-то грохнуло, и я увидел, как тень легко взметнулась с земли прямо на сеновал наверху.

Тут чьи-то тяжелые ручищи вцепились в наши плечи и выволокли нас на середину амбара. Нас толкнули вперед, и мы повалились на бетонный пол. Мистер Джеффрис, шатаясь, стоял за нами, явно не в духе.

– Что вы забыли на моей земле? – прорычал он.

– Да какого черта, мужик… – я вскочил на ноги и помог подняться Джесс.

– Вам здесь не место. Это вам не притон, чтобы тискаться и дуть траву. – Норман неодобрительно скрестил руки на груди.

– Мы ничего такого не делали. Что-то гналось за нами от самой дороги. Мы прятались.

– О чем ты болтаешь? Кто за вами гнался?

– Я не знаю, что это было. Машина заглохла, и мы увидели лица в кукурузе. А потом за нами погналось что-то огромное. Мы не знали, что делать, и…

Он поднял руку, прерывая меня, и недоверчиво усмехнулся.

– Возьми себя в руки, парень. Опять эта старая сказка? Кончай уже, тебе привиделось. Ты что, грибов наелся?

– Нет, мужик, все не так. Мы… – я осекся. Из чердачного люка прямо над головой Нормана высунулось лицо. Одно из тех многих, что мы видели в поле.

Я дрожащей рукой указал ему за спину; по телу пробежала судорога. Во рту пересохло, я не мог вымолвить ни слова.

Мистер Джеффрис фыркнул и обернулся, столкнувшись с тварью нос к носу.

От шока он повалился навзничь и на карачках отпрянул к стене.

– Иисус, Мария и Иосиф! – взвизгнул он.

Длинная шея существа была черной как чернила и тянулась, словно замазка, но сквозь маслянистую слизь я видел мышечные волокна. Снаружи ударила молния, осветив фарфоровое лицо. Оно улыбнулось Норману, обнажая ряды зубов, острых как бритвы. Старик выхватил пистолет из кармана комбинезона и начал беспорядочно палить.

Тварь яростно взвизгнула и прыгнула на него с сеновала.

Я бросился наутек, Джессика не отставала. Мы пронеслись по лужам на подъездной дорожке и нырнули за старый пикап.

Внутри амбара грохнуло еще несколько выстрелов, а потом внезапно воцарилась тишина. Я рискнул выглянуть из-за кузова, чтобы хоть что-то разглядеть.

Тишина. А потом…

Две руки вцепились в раму ворот. Побелевшие костяшки вытянули на свет лицо Нормана. Он застыл от ужаса, поймав мой взгляд.

– Помогите! – закричал он.

Но я не мог пошевелиться, словно парализованный.

Старик медленно выползал из амбара, волоча грудь по грязи. Он уже почти пересек порог, когда массивный коготь пронзил его грудную клетку со стороны спины.

Он закричал от невыносимой боли, медленно поднимаясь в воздух. Изо рта хлынула кровь, вперемешку с мольбами о пощаде, но существо дернулось, и в одно мгновение его затянуло обратно в темноту амбара. Последний вопль ужаса разорвал ночную тишину.

Джессика обхватила мою голову ладонями, заставляя повернуться к ней, и беззвучно произнесла: «Уходим. Сейчас же». Ее глаза под мокрыми волосами, облепившими лицо, расширились до размеров блюдца.

– Ладно… – прошептал я.

Мы рванули к старому фермерскому дому. Позади ревела тварь, в небе грохотал гром. Я молился Богу, в которого не верил. И слышал, как существо настигает нас.

Оно зарычало и щелкнуло зубами у самого моего затылка в тот миг, когда Джессика крутанула ручку. Мы влетели в кухню и с грохотом захлопнули дверь. Я вцепился в стеллаж с консервами и опрокинул его перед входом, забаррикадировав нас внутри.

БАМ!

Оно врезалось в дверь.

БАМ! БАМ! БАМ!

Еще трижды, пока тень за занавеской не отступила.

Джесс рыдала и стонала, вцепившись руками в волосы. Я обнял ее, прижал к себе, лихорадочно соображая, как выбраться из этой переделки.

Что нам делать? Заколотить дом как крепость и ждать утра?

Тварь будто прочитала мои мысли: сразу после этой догадки наверху послышался звон разбитого окна.

Оно в доме.

Я отстранил Джесс.

– Посмотри на меня.

Она замотала головой и попыталась снова спрятать лицо у меня на груди.

– Нет, посмотри на меня, Джесс! – вскричал я.

«Хорошо».

– Оно здесь. Я слышал, как оно влезло через окно наверху.

Она крепко вцепилась в мои предплечья, дыхание ее участилось.

– Нам нужно уходить. До утра еще несколько часов. Мы не сможем так долго бегать по ферме, оно нас поймает. Нужно вернуться к «Блейзеру». Поняла?

Она опустила голову, слезы продолжали катиться по ее веснушчатым щекам.

Я взял ее за подбородок и снова заставил посмотреть мне в глаза.

– Поняла? – повторил я.

Она кивнула. Я прильнул к ней и поцеловал ее – так глубоко, будто в последний раз. Скорее всего, так оно и было.

Я отстранился и попытался отодвинуть тяжелый шкаф от двери, но он был неподъемным. Джесс присела и рванула его вместе со мной – вдвоем нам удалось оттащить его в сторону.

– Готова? – спросил я.

Она показала большой палец.

Я услышал, как тварь несется вниз по лестнице, и в этот миг мы снова выскочили за дверь. К счастью, ливень сменился моросью, что позволило нам бежать быстрее.

Мы добрались до края кукурузного поля, и только тогда я позволил себе оглянуться. Существо только что выскочило из дома. Я видел его лишь мельком: угольно-черное, лишенное постоянной формы. В свете фонаря на крыльце его очертания постоянно менялись и пульсировали. Оно замерло и смотрело нам вслед своими мертвыми глазами.

Мы неслись сквозь кукурузу, а вокруг раздавалось улюлюканье, хохот, тявканье и щелканье челюстей. Будто стая гиен шла по следу. Мы были газелями, а они – хищниками, что пируют в ночи. На нас открыли охоту.

Когда уже казалось, что легкие сейчас взорвутся, мы выскочили из поля. Я тяжело хрипел, доползая на ватных ногах до машины. Белый кузов блестел в лунном свете; в тот миг он казался райскими вратами, шансом на спасение.

Мы с Джессикой одновременно запрыгнули в кабину. Я схватил ключи и повернул их. «Блейзер» завелся мгновенно, без колебаний.

– ДА-А-А-А-А! – взвыл я, как валькирия.

Джессика забарабанила кулаками по панели, понукая меня ехать, и я вдавил педаль в пол, так что резина задымилась на асфальте. Мы вылетели из поворота, и в этот миг я снова увидел лица в кукурузе. Безэмоциональные, бледные, они зловеще мелькали между рядами.

Джесс показала им средний палец, прижав руку к стеклу. Но они не шелохнулись, а через пару минут мы уже были далеко, на полной скорости неслись к другой части города.

Той ночью мы не поехали домой. Вместо этого мы гнали два часа на север, до самого города, и в четыре утра завтракали в какой-то забегаловке в центре. Никто из нас не хотел рисковать, да и нам все равно уже светил грандиозный нагоняй за нарушение комендантского часа – лишние пару часов ничего бы не изменили. Это были лучшие блинчики в моей жизни. Близость смерти чертовски обостряет вкусовые рецепторы.

С того дня я обходил тот поворот на 127-м шоссе как чумной, делая огромный крюк, если по какой-то причине нужно было ехать на юг.

Мистер Норман Джеффрис попал в колонку некрологов воскресной газеты на той же неделе. Там было сказано лишь, что он умер внезапно и скоропостижно по невыясненным причинам. Но по городу ползли слухи, что он нажрался в стельку и упал в измельчитель древесины. Это было единственным объяснением того, почему его нашли по кускам. Но я-то знал правду…

Следующим же летом мы с Джессикой поступили в один колледж в Мичигане. Это было в нескольких часах езды от дома, что нас вполне устраивало. Мы не хотели возвращаться в Огайо без крайней нужды. Ну, разве что на Рождество… и только.

Мы больше никогда не говорили о случившемся. Думаю, Джесс было слишком тяжело об этом вспоминать, а я изо всех сил старался забыть, что это вообще случилось. Но иногда мне все еще снятся кошмары, возвращающие в ту ночь. Иногда во сне я вижу лица в кукурузе… Они смотрят.

Они ждут.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Я содержу службу утилизации проклятых вещей

2026-10-26T19:10:41.501Z

Зажатый с обеих сторон дворцовыми стражами в сине-голубых расшитых мундирах, художник на их фоне выглядел подчеркнуто строго. Они вели его по коридору, который был настолько же высок, насколько и широк. Стены здесь до самого потолка были увешаны картинами, гобеленами, чучелами животных и дорогими безделушками. Это была внушительная выставка власти королевы, ее триумфа и ее богатства.

У дверей приемного покоя стражу сменил паж. Он с привычным, отрепетированным усилием отворил тяжелые резные створки, пропуская гостя внутрь. Там, куда ни кинь взгляд, высились новые произведения искусства, музыкальные инструменты и охапки цветов. Настоящее буйство красок. Посреди всего этого великолепия на изящной кушетке восседала стареющая женщина. Она сидела боком, аккуратно сжав колени, а ее лицо казалось строгим и одновременно безмятежным.

– Ваше величество, художник прибыл, – подал голос паж, опустив глаза в пол, чтобы избежать ее прямого взгляда. Он отвесил глубокий поклон, и мастер послушно повторил его жест.

– Ваше величество, – эхом отозвался живописец, пока слуга бесшумно пятился из комнаты. Позади с глухим стуком сомкнулись тяжелые створки.

– Подойди, – мягко скомандовала она после недолгой паузы. Художник подчинился. Рядом с жаккардовой кушеткой, на которой она сидела, на мольберте покоился его холст, укутанный шелковым покрывалом.

– Художник, насколько я понимаю, твой труд завершен, – ее голос звучал с придыханием, неторопливо. Она тщательно, с расчетливой точностью выговаривала каждый слог.

– Да, ваше величество. Надеюсь, работа заслужит ваше одобрение.

– Прекрасно. Что ж, давай взглянем на эту картину. На холст, который призван запечатлеть мою истинную красоту.

Мастер ухватился за край шелка на обороте подрамника и резким движением обнажил результат своих многонедельных трудов. Его блеклые глаза беспомощно прикипели к лицу правительницы. Он судорожно пытался прочесть ее мысли по малейшему движению мимики. Художник видел, как ее взгляд метался вверх и вниз, влево и вправо, впитывая тончайшую игру теней, смелость выбранной палитры и сложнейшие ракурсы, создававшие глубокую перспективу. Он был уверен, что она придет в восторг, но лицо королевы оставалось непроницаемым.

– Художник, – ее тело и голова не шелохнулись, но глаза наконец лениво скользнули в его сторону.

– Да, ваше величество?

– Я просила тебя создать полотно, которое передало бы мою красоту в ее абсолютной истине. За это я пообещала тебе несметные богатства.

– Все так, ваше величество.

– …Но это не моя красота. Мои черты, мой силуэт – да, тут не спорю. Но я не идиотка.

Пока она говорила, мир вокруг мастера начал блекнуть, отступая в туманное марево бредового сна. В фокусе осталось лишь ее лицо. Сердце заколотилось чаще, глубже, готовое вот-вот пробить грудную клетку. Королева слегка вскинула подбородок, глядя на него сверху вниз из-под нахмуренных бровей с леденящим разочарованием.

– Ты перепишешь холст. И будешь делать это снова, и снова, и снова, если потребуется. Но знай, художник: пока ты не выдашь мне то, о чем мы договорились, ни крошки еды не попадет в твой рот.

Навалилась паника. Руки мелко затряслись, мысли понеслись вскачь.

– Ваше величество, я могу исправить все, что прикажете! Но умоляю, дайте мне знать, что именно вас удовлетворит!

– Паж, – позвала она, на мгновение повернувшись к дверям, а затем снова смерила ледяным взглядом дрожащего человека.

Больше она с ним не разговаривала. В сыром, затхлом каземате он работал изо дня в день. Художник создавал полотна всех размеров и стилей, отчаянно пытаясь угодить своей госпоже, но ни одна работа не принесла ему свободы. Постепенно его тело истощилось, превратившись в тень прежнего себя.

Получив известие о его кончине, королева лично пришла в темницу. Свою последнюю картину мастер оставил повернутой к стене, а кисть все еще была зажата в его пальцах. Желая узнать, исполнил ли он ее волю, она перевернула подрамник. На холсте была не она.

Это было мрачное изображение, разительно отличавшееся от всего, что он писал прежде. Куда более грубое, созданное судорожными мазками слабеющих рук. Художник написал автопортрет на иссиня-черном фоне. Его изможденная фигура скорчилась во тьме, запечатленная в момент нечеловеческого, безумного голода.

Королева застыла в оцепенении. В лице художника читалось абсолютное, беспросветное безумие. Его глаза ярко сияли на темном фоне, пронзая зрителя насквозь и проникая в самую глубину души. Именно в них автор вложил все свои последние силы. И пускай он оказался неспособен передать ее красоту, он с пугающей точностью запечатлел собственное отчаяние и первобытный страх.

Ей было суждено стать первой жертвой «Портрета голодного».

***

Я сверилась с адресом, чтобы убедиться, что приехала точно туда, и только потом вышла из машины навстречу оранжевому зареву рассвета. Поместье впечатляло: темное дерево брусьев верхних этажей контрастировало с белыми мазаными стенами, а основанием всему служил роскошный фигурный кирпичный цоколь с арками и декоративными карнизами по всему периметру. Я знала, что мой клиент богат, но, судя по безупречным садам и фонтанам на участке, его состояние превосходило мои ожидания.

Я поднялась по ступеням к парадной двери, чтобы сообщить о своем прибытии, но не успела – створка распахнулась, явив худощавую фигуру немолодого мужчины с пучками седых волос по бокам головы. Он еще не успел толком одеться – так и стоял в пижаме и темном кашемировом халате, но поспешно жестом пригласил меня войти.

– В любой другой раз я бы предложил вам чаю или позавтракать, уж простите. Да, и не обращайте внимания на беспорядок – в моем состоянии трудно за чем-то следить.

В его голосе звенела тревога. В моей профессии это не редкость. Обычные люди не привыкли сталкиваться с тем, что выходит за рамки их картины мира. Вещь, которая меня ждала, была великой находкой; я читала о ней в научных трудах, но никогда не думала, что мне выпадет шанс увидеть ее вживую.

– На самом деле… мне не терпится на нее взглянуть. Простите, что приехала так рано, – отозвалась я. Пожалуй, в моем голосе промелькнуло слишком много профессионального азарта, учитывая мрачные обстоятельства.

– Я сделал все, как вы советовали. Налегаю на углеводы и жиры, сколько могу, но толку, похоже, мало.

Да и не должно было быть. Вес он все равно не наберет, но это хотя бы помогло ему выиграть время, пока я добиралась сюда за добрую тысячу миль.

– Главное, что теперь я здесь. Хотя дорога выдалась долгой.

Он провел меня через дом в самую глубь, в курительную комнату. Стены до потолка занимали высокие стеллажи, забитые редкими и необычными томами самых разных эпох. Корешки некоторых книг были изрядно потрепаны, но каждая коллекция была полной и тщательно упорядоченной. Центр комнаты занимали кресла из темной кожи с серебряными заклепками на подлокотниках, а в углу из-под абажура с бахромой струился оранжевый свет лампы.

Здесь царил полумрак – комната была настолько же уютной, насколько и пугающей. В воздухе ощущался тяжелый, одурманивающий дух роскошного мужского клуба. В таких местах банкиры и дельцы обычно проворачивают свои темные дела за закрытыми дверями.

– Внушительное место, – заметила я без какого-либо реального восхищения.

– Спасибо. Этой комнатой сейчас редко пользуются, но… в общем, вот она. – Он указал вглубь помещения. Там, в подсвеченной нише, висела картина, ради которой я проделала весь этот путь.

– И где, вы говорили, вы ее взяли?

– Мой друг купил ее на аукционе незадолго до смерти, – начал он, медленно, с трудом ковыляя по комнате. – Его вдова решила раздать часть вещей, и… в ней просто было что-то такое, понимаете? Какая-то первобытная эмоция, которую она вызывает. – Говоря это, он покачал головой.

– А потом вы и сами начали терять вес. Таять на глазах, прямо как человек на портрете.

– Все верно. Я думал, что заболел или еще что, но врачи так ничего и не нашли.

– И ровно то же самое произошло с вашим другом, верно?

Он мгновенно помрачнел, словно я произнесла то, о чем стоило промолчать. И не проронил ни слова. Я перевела взгляд на холст, прямо в эти западающие в душу глаза. Кем бы ни был человек на картине, его голод свирепствовал и по сей день. В этом пристальном взгляде до сих пор горела боль, а страдания не знали конца.

– Вы были первым, кто прикоснулся к ней после его смерти. Проклятие лежит на вас, – я снова посмотрела на его истощенное лицо, на кожу, обтянувшую скулы. – Принимая картину по доброй воле и зная о последствиях, я забираю ее и проклятие вместе с ней.

– Мисс, я очень надеюсь, что вы понимаете, что делаете. – В его глазах мелькнул легкий страх, смешанный с облегчением от мысли, что он, возможно, выберется из этого живым.

– Не переживайте. В моем хранилище есть вещи и подревнее, – с этими словами я аккуратно сняла холст со стены. – Вы свободны. Можете возвращаться к своей обычной жизни.

– Спасибо вам, мисс. Вы просто ангел.

Я тихонько усмехнулась его благодарности.

– Нет, сэр. Совсем наоборот.

***

Обратный путь к моему дому – заброшенной церкви в холмах – занял гораздо больше времени: я уже никуда не спешила. Это место находилось на отшибе, среди ферм и диких лесов, что было весьма кстати на случай, если ситуация пойдет по наихудшему сценарию. О моем возвращении известил скрип половиц, а заходящее солнце раскрасило высокое витражное окно разноцветными сверкающими бликами.

Прямо посреди пустой залы высился огромный сейф-хранилище, отлитый из толстого свинца и опоясанный по центру серебряным обручем. На его внешней стороне я кропотливо вывела защитный магический круг, сориентированный по расположению церкви и звезд. Вокруг сейфа был рассыпан круг из соли – рисковать я не собиралась.

Прижимая к себе коробку с картиной, я сняла с шеи ключ и отперла замок. С натугой потянула на себя тяжелую дверь и заглянула внутрь, подыскивая для новинки подходящее место.

Внутренние стены сейфа я оклеила страницами из всевозможных священных книг, развесила талисманы, закрепила кристаллы; кроме того, мне приходилось периодически читать здесь заклинания и брызгать святой водой, чтобы держать вещи в узде. Каждый предмет в моем хранилище имел свою историю и свое уникальное проклятие. Здесь были зеркало, от которого невозможно отвести взгляд, книга, насылающая безумие, кубок, отравляющий любого, кто из него пригубит – самые разные артефакты, вобравшие в себя поколения человеческих страданий.

Признаться честно, место у меня уже заканчивалось. Я наловчилась в своем ремесле и заработала определенное имя в узких кругах. Не то чтобы я гналась за славой или деньгами, просто оккультизм интересовал меня с самого детства.

Я отодвинула пару других полотен и протиснула их нового соседа назад, после чего выпрямилась прямо перед одной из моих любимых находок – марионеткой по имени Пирс. Кукла выглядела точно так же, как в день нашей встречи: на фарфоровом лице застыло выражение обиды, граничащей со злобой, резко контрастирующее с образом веселого клоуна, которым он когда-то был. Из побитого желтого цилиндра торчали грубые пучки черных ниток вместо волос, а от набитого соломой тела исходил затхлый запах плесени.

Дух, запертый внутри куклы, источал такую ярость, что даже здесь, в сейфе, его не удавалось нейтрализовать до конца.

– Знаешь, мне тебя даже немного жаль, – заметила я, слегка пожав плечами и проверяя большое ведро, которое поставила прямо под куклой. – Торчать тут без возможности выйти на воздух – удовольствие сомнительное.

Защитные знаки хранилища парализовали его, но если мне случалось разозлить эту мерзость, он начинал изрыгать кровь. Одно время я пыталась держать его прямо внутри ведра, чтобы не пачкать пол, но в итоге приходилось отмывать еще и саму куклу.

Снаружи эта марионетка представляла смертельную угрозу, но здесь превратилась в безобидное напоминание о былых делах. Я испытывала к нему жалость.

– Мое предложение все еще в силе, – пробормотала я и приоткрыла небольшой деревянный сундучок, где покоилась моя самая дорогая находка. Каждый раз, заходя в сейф, я разглядывала ее с трепетной нежностью. Я посмотрела на статуэтку. Это была пара сплетенных рук, выточенных из солнечного камня; пальцы сжимали друг друга так крепко, словно удерживали что-то внутри.

Она была не столько проклятой, сколько просто магической – скорее благодатной, чем зловещей. Что любопытно, ни одно из моих защитных заклинаний вообще никак на нее не действовало.

Я опустила крышку сундука и шагнула к выходу, готовая снова запереть сейф.

– Позволь своему духу уйти, и ты свободен. Это ведь так просто. Никакой тьмы. Никакого заточения, – обратилась я к марионетке. Стоило мне повторить условия, как внутри куклы что-то заклокотало, и к горлу подступила кровь.

– Ладно, ладно – тьма и заточение. Я поняла.

Я захлопнула дверь и пошла прочь, размышляя о Пирсе, каменных руках и странной связи между ними.

***

Это случилось несколько лет назад, погожим октябрьским вечером. Опавшая листва устилала кладбище возле моего дома, а ночи начали удлиняться слишком рано для моего вкуса.

Я занималась каталогизацией вещей в хранилище, когда в парадную дверь тяжело постучали. На пороге стояла женщина в медицинском костюме. В руках она держала деревянный ящик с чем-то увесистым внутри. Нагрудный карман ее формы был расшит золотыми нитями: «Хоспис Тихое дерево». Черные волосы, необычный пирсинг, стрелки на веках и зеленые глаза, которые смотрели будто сквозь меня. В ее облике угадывалось что-то еще, что-то неуловимое. Похоже, она примчалась сюда сразу после смены в хосписе, а дорога, должно быть, заняла уйму времени. Трудно было понять, чего в ее лице больше – усталости или смирения, но находиться здесь ей явно не хотелось.

– Слушаю вас? – поинтересовалась я у нежданной гостьи.

– Простите за беспокойство. Не люблю заявляться без предупреждения, но иногда у меня просто нет выбора, – ответила она. Голос у нее был довольно низким, но мягким и плавным.

– Я могу чем-то помочь?

– Надеюсь. – Она протянула мне ящик. Я приняла его с осторожностью, удивившись тому, каким тяжелым он оказался на самом деле. – Мне сказали, вы имеете дело с определенного рода… предметами. Я бы хотела изъять один из них из обращения.

Я поняла, к чему она клонит. Обычно мне приходится выслеживать такие вещи самой, но получить артефакт в руки в готовом виде – большая удача.

– Не хотите войти? – спросила я, желая расспросить о ее ноше. Она перевела взгляд, посмотрела сквозь меня на убранство церкви, а затем подняла глаза выше, на простой кедровый крест над дверью.

– Вообще-то… пожалуй, не стоит, – пробормотала она.

Я решила не допытываться и просто открыла ящик, чтобы оценить, с чем мне придется иметь дело. Пара рук, искусно вырезанных из розовато-оранжевого полудрагоценного материала – солнечного камня. Я знала, что этот минерал обладает защитными свойствами, рассеивает негативную энергию и блокирует ментальные атаки. Никакой явной злобы от статуэтки не исходило, но в ней ощущалась мощная, неоспоримая сила. Нечто, скрытое у всех на виду.

Я достала изваяние из коробки, поворачивая его так и эдак, но камень быстро начал теплеть под моими пальцами – словно эти руки были сделаны из живой плоти, а не из камня. Медленно, уверенно пальцы начали разжиматься, точь-в-точь как распускающийся бутон, открывая то, что они так долго оберегали.

Ладони оставались соединены в запястьях, но внутри на долю секунды что-то вспыхнуло чистым северным сиянием – прекрасными нежно-голубыми и красными сполохами. В тот же миг в глазах поплыло, зрение затуманилось, а из легких будто выкачали весь воздух, словно я резко оказалась в вакууме. Хватая ртом воздух, я испуганно уставилась на женщину перед собой. Воздух казался густым, как патока; я с трудом заставила легкие раскрыться, силой вгоняя в них кислород и выталкивая его обратно. В голове прояснилось, слабость отступила, и дыхание наконец выровнялось.

Глаза гостьи округлились от изумления, рот приоткрылся. Но удивление быстро сменилось довольной ухмылкой. Она медленно запрокинула голову к небу и сделала глубокий, протяжный вдох – словно с ее плеч наконец-то свалился неподъемный груз.

И она рассмеялась. Залилась безумным хохотом. А я просто стояла и смотрела на нее в полном ступоре, сжимая в руках каменные ладони, все еще пытаясь отдышаться.

– Понятно, теперь все понятно… – ее лицо подергивалось от отголосков этого клокочущего смеха. – Я ждала так долго, а… а нужно было просто отдать ее… – Она покачала головой и вскинула руки в притворном жесте поражения. В ее голосе звенели нотки подступающего безумия. – Мне пора. Кое-кого нужно навестить прямо сейчас. Но вы держите эту статуэтку у себя, вам за нее щедро отплатят.

С этими словами она вприпрыжку добежала до своего белого «Форда Мустанг» родом из восьмидесятых и с пронзительным визгом шин скрылась в ночной темноте.

…Она так и не заплатила мне. Ну, по крайней мере, деньгами.

Время шло, как оно обычно и идет. Воспоминания о той странной женщине постепенно стерлись из памяти, но каждый раз, заходя в хранилище, я невольно цеплялась взглядом за эти каменные руки. Я по-прежнему ломала голову, гадая, чем они должны быть и для чего предназначались. Я могла бы понять, зачем она избавилась от них, будь на них страшное проклятие или хотя бы какая-то жуткая аура – но статуэтка просто лежала на полке и ничего не делала. Женщина могла бы спокойно держать ее у себя на комоде, и это абсолютно никак не повлияло бы на ее жизнь. Зачем было отдавать?

Меня не покидало чувство, что я упускаю какую-то деталь. Пальцы разжимались, внутри что-то вспыхивало, а затем они смыкались вновь. У меня перехватывало дыхание – это определенно была мощная магия, чем бы она ни являлась, но ее суть ускользала от меня.

Жизнь текла своим чередом, пока мне не позвонили по поводу одной марионетки. Клоуна, которого подарили мальчику на день рождения. Звонил его дедушка; он поведал трагичную историю о том, как его внука убили в комнате смеха. Старшие мальчишки подбили малого залезть в парк аттракционов, который закрылся еще несколько лет назад. Там его избили и изрезали ножом. Подростки бросили его умирать, решив, что тело никто не найдет.

В ту ночь ребенок унес марионетку с собой в школьном рюкзаке, но в полицейских отчетах о кукле не было ни слова. Ему было всего восемь лет, когда его не стало.

Грустная, но, в общем-то, обычная криминальная история. Интерес во мне пробудило другое: в этой комнате смеха продолжали происходить странные убийства. Место успело превратиться в мрачную городскую легенду, к которой относились с долей скепсиса, но и не без страха.

Подростков, которые расправились с мальчиком, полиция взяла сразу. Их арестовали, осудили и упекли за решетку. Поначалу все решили, что новые убийства – дело рук подражателя, поскольку на телах всегда насчитывали ровно то же количество ножевых ранений. Однако следствие так и не смогло выйти на след реального подозреваемого. Копы заколотили вход и залатали дыру в заборе, через которую пролезали дети.

Но это не останавливало подростков, желавших проверить свою храбрость. И не останавливало их смерти.

Я знала, что должна делать.

Когда я добралась до места, уже сгущались сумерки. Солнце тяжело нависало над темнеющим горизонтом, погружая парк аттракционов в тень на фоне потрясающего закатного неба. Искореженная сталь рушащегося колеса обозрения вдалеке переплеталась с контурами деревьев, а гордые пики шатров и павильонов скребли унылые тучи. Я стояла перед воротами на пустой парковке, где трава и сорняки вовсю отвоевывали землю, пробиваясь сквозь трещины в асфальте.

Над билетными кассами огромной аркой высились массивные буквы, сами ворота были заперты на висячие замки и цепи. «Лунапарк» – так он когда-то назывался. Настоящая сказка для всей семьи, раскинувшаяся на мили вокруг, со своей монорельсовой дорогой для удобства перемещения. Он был построен на холме и годами оставался любимым местом горожан. Со временем парк пришел в упадок, крупные аттракционы закрылись, и, переходя от одного владельца к другому, он в конце концов оказался в руках частной инвестиционной компании, которая окончательно заперла двери парка.

Первым делом я проверила сумку. Фонарь, святая вода, соль, веревка, кусачки – весь мой привычный набор. Я слышала, что дети пробирались внутрь через лаз в заборе в самом конце водного аттракциона, так что пошла в обход по протоптанной тропинке через лес, окружавший парк. Тот, кто латал забор, явно схалтурил, просто прикрутив кусок фанеры поверх пролома.

Пробраться внутрь не составило труда, а вот передвигаться по территории оказалось сложнее. Когда здесь кипела жизнь, из динамиков на столбах орала музыка, дорожки заливал свет, помогая ориентироваться в лабиринте аллей, а толпа сама несла тебя от одного развлечения к другому. Теперь же вокруг царили лишь гробовая тишина и священный мрак.

Я вышла к развилке, отмеченной остовом бывшей закусочной, где когда-то продавали безбожно дорогую пиццу и напитки, состоявшие в основном из льда. На стенде под стеклом висела карта с большой красной точкой «вы находитесь здесь» посреди лабиринта дорожек. Под пластик уже пробралась плесень, уничтожив половину схемы, а от сырости краска поплыла, превратив карту в нечитаемое месиво.

Я прищурилась, вглядываясь в темноту и направляя луч фонаря так, чтобы стекло не бликовало, пытаясь хоть что-то разобрать.

Вдруг внутри закусочной что-то с грохотом рухнуло на пол, а затем из глубины донесся отчетливый шорох. Страх мгновенно отозвался внутри, боковым зрением я уловила смазанное движение во мраке за прилавком. Насторожившись, я запустила руку в сумку и сжала пальцами деревянный крест, припрятанный как раз на такой случай. Я тихо подошла ближе и резко направила фонарь туда, откуда доносилась возня.

Маленькая мордочка в маске яростно зашипела на меня, ее глаза зловеще блеснули зеленым в луче света. Существо угрожающе оскалило мелкие, похожие на иглы зубы, но тут же метнулось в сторону и выскочило через заднюю дверь, через которую и пробралось внутрь.

Всего лишь енот. Я глубоко выдохнула, закатила глаза, и вернулась к изучению карты, пока наконец не отыскала комнату смеха. А потом зашагала по жуткому, безмолвному трупу парка развлечений. Легкий ветерок кружил под ногами опавшую осеннюю листву. Вывески уныло покосились, трава разрослась, а краска на конструкциях облезала пластами, обнажая голый ржавый металл. Все это место было мертвым, оно гнило и шаг за шагом возвращалось к природе.

Наконец я вышла к нему: монументальному трехэтажному зданию, которое явно когда-то было ярким и веселым. Над входом высился пластиковый джинн, протягивающий руки над двустворчатыми дверями, словно зазывая гостей войти. На его лице застыла маска восторга и радости, но половина головы оказалась разнесена в щепки.

Прямо по рукам джинна кто-то размашисто вывел из баллончика: «Плати, чтобы войти – молись, чтобы выйти». Учитывая местную историю, эпитафия казалась весьма уместной.

За спиной поднялся ледяной ветер, и волоски на моем теле встали дыбом. Фанера, которой копы заколотили вход, уже была выбита. Я сделала глубокий вдох, собрала в кулак остатки храбрости и шагнула внутрь.

Я пошла вверх по лестнице, жалобно скрипевшей и стонущей под моими шагами, как вдруг одна из ступеней с громким щелчком ушла в сторону прямо под моей ногой. Она была закреплена на шарнире строго по центру, так что, какую сторону ни выбери, тебя ждал сюрприз. Перед следующим шагом я уже знала, чего ждать, и аккуратно вернула ступень в исходное положение, прежде чем перенести на нее свой вес.

Но на следующем пролете меня снова застали врасплох: ступенька провалилась не вбок, а ушла вертикально вниз. Несмотря на то что я была в абсолютном одиночестве, появилось стойкое ощущение, будто кто-то меня разыгрывает.

Наконец, не без труда, я добралась до верха, прямо к выцветшей картонной фигуре мультипликационного персонажа, поверх лица которого кто-то нарисовал череп. Радушный прием, ничего не скажешь.

Лестница вывела меня в круглый зал. Весь его потолок был вымазан грязно-желтой фосфорной краской, которая должна была имитировать звезды. Люминесцентный состав уже сто лет не видел ультрафиолетовых ламп, так что комната утопала во мраке. Пол здесь был спроектирован так, чтобы вращаться по кругу, но без электричества он не представлял угрозы. Прежде чем пересечь зал, я поймала себя на мысли о погибшем здесь мальчишке. Его нашли именно тут: он лежал посреди этого диска, истекая кровью и глядя вверх, в фальшивое небо.

Переходя зал, я не сводила глаз с центра круга, отчетливо представляя, как бедный ребенок звал на помощь, брошенный и замерзающий, пока подростки трусливо бежали прочь. Он медленно угасал, гнил и возвращался к природе ровно так же, как и весь этот парк вокруг него. От этих мыслей мои губы невольно сжались в горькую линию.

Бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-нг!

Позади меня оглушительно взвыла пожарная сигнализация, и по всей комнате смеха с треском посыпались электрические искры. Из изъеденных непогодой динамиков хрипло заиграла искаженная ярмарочная музыка, а вдалеке тьму прорезали вспышки света. Аттракцион стремительно оживал, иллюминация отвоевывала пространство у теней, пока не добралась до зала, где я стояла, и вокруг зловещим фиолетовым пламенем вспыхнули ультрафиолетовые лампы.

Стены и крутящийся диск покрылись сплошной россыпью светящихся молочно-голубых брызг. В первый миг я с ужасом осознала: это были не нарисованные звезды.

Это была его кровь, залитая люминолом и оставленная как есть – финальное свидетельство случившегося здесь.

Потрясенная этой картиной, я начала лихорадочно шарить в сумке. Соль? Нет, это не демон. Медь, серебро… все мимо. Пальцы наткнулись на флакон со святой водой, и я затряслась, пытаясь нащупать распылитель.

В этот момент диск под ногами резко набрал бешеные обороты. Я потеряла равновесие и приложилась лицом о холодный металл. Кое-как поднялась на колени, но пол внезапно изменил направление вращения, и меня снова сбило с ног. Из динамиков бахнул безумный хохот, а музыка резко сменила тональность. Я не знала, была ли эта чертовщина нацелена лично на меня или просто включилась старая программа аттракциона, но проверять не собиралась.

Кое-как переждав на коленях, пока диск докрутится до выхода, я выкатилась из зала и попыталась отдышаться.

– К черту все это, – прохрипела я.

Впереди ждала комната с подвижным полом, ходившим взад-вперед, а за ней – коридор, где панели под ногами проваливались или взмывали вверх, стоило на них наступить. Синхронно с этим из стен и пола с шипением вырывались мощные струи сжатого воздуха. Первый резкий хлопок заставил меня подскочить, но я быстро приноровилась. Прорвавшись сквозь мягкие заграждения, я полезла на следующий ярус по ступеням, которые непрерывно ехали вниз – как по эскалатору, движущемуся в обратную сторону.

Эскалатор вывел меня в цилиндрический туннель, расписанный спиралями и узорами. Разные его секции вращались в противоположных направлениях. Назвать это место «комнатой смеха» было сложно – ничего веселого тут не было. А марионетки, ради которой я сюда пришла, все еще не было видно.

Вокруг непрерывно пульсировали разноцветные стробоскопы, выхватывая из темноты картины на стенах. Задумка, конечно, эффектная, но мне было не до этого. Преодолев туннель, я пробралась сквозь вращающиеся тканевые полосы и оказалась перед спуском закрытой горки.

Прямо над лазом висела петля, покачиваясь над отверстием, подсвеченным огоньками. Кто-то нанес баллончиком надпись: «Два метра под землю» со стрелкой, указывающей вниз.

Выбора не было. Я отодвинула препятствие в сторону и опустила ноги в проем. Съезжать на полной скорости я опасалась – в нашей среде ходили жуткие истории о ловушках, спрятанных в таких трубах. Учитывая надпись наверху, осторожность была не лишней.

Я медленно сползала вниз, под мигающие лампы закручивающие пространство вокруг. К счастью, обошлось без ловушек, и труба закончилась сухим бассейном с пластиковыми шарами. Выбравшись оттуда, я настороженно двинулась дальше – в зеркальный лабиринт.

Над головой пульсировали стробоскопы, погружая зал то во вспышки света, то во тьму. Часть зеркал была разбита, а на стеклах кто-то нарисовал стрелки-указатели.

Музыка гремела все сильнее. Напольные датчики то и дело включали воздушные форсунки, заставлявшие меня вздрагивать. В какой-то момент я зашла в тупик и поняла, что заблудилась. Снова стена, поворот направо – и я замерла. Оно сидело прямо на полу. Огромный нарисованный оскал на фарфоровом лице. Ростом кукла была не больше тридцати сантиметров, но в руке держала нож почти с себя размером.

Я крепче сжала флакон со святой водой и начала медленно приближаться. На секунду я упустила ее из виду, когда отражение скользнуло за раму. Я попятилась, чтобы снова увидеть куклу, но та исчезла.

Я резко развернулась, оглядываясь, но видела лишь собственное отражение в десятках зеркал. Стало холодно. Я тяжело сглотнула, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Оставалось только идти глубже.

Я повернула налево, выставив руку вперед. Вокруг снова одно стекло. Пришлось отступить. Нужно было найти его.

В предыдущем коридоре я снова заметила фигуру. На этот раз я действовала осторожнее, следя за отражениями.

Свет на мгновение погас, а когда вспыхнул вновь – кукла опять пропала.

– Черт, – прошептала я. Сердце тяжело стучало. Я прибавила шагу, ориентируясь по оранжевой стрелке на стекле. Пробежала мимо ложных проходов, пока не уткнулась в тупик с желтым смайликом на разбитом зеркале. Меня охватила ярость пополам со страхом.

Я резко обернулась – и увидела куклу во всех зеркалах сразу. Она парила в воздухе в полуметре от пола и скалилась на меня.

Вспышки стробоскопа стали чаще, и я вскинула руку с флаконом.

В зеркалах пошла рябь, отражения начали искажаться. Это был отвлекающий маневр – марионетка со всех сторон рванула на меня. Я не понимала, куда целиться, и просто начала часто жать на распылитель.

Музыка взревела, и в ту же секунду я почувствовала острую боль в плече. Снова удар. Я панически замахала руками, пытаясь схватить куклу, но пальцы ловили лишь воздух. Еще удар. Задыхаясь, я рухнула на пол, а флакон откатился в сторону.

Кукла на мгновение зависла надо мной. Под вспышками света она казалась лишь черным силуэтом. Я закрылась руками и принялась шептать заклинания, ожидая худшего.

Я видела, как она снова заносит нож – но вдруг замерает, словно в замешательстве. Я проследила за ее взглядом и поняла, что ее озадачило. Крови не было. Совсем. Я быстро коснулась плеча – ткань оказалась сухой.

Сквозь музыку прорвался быстрый топот. Кукла повернулась на звук. Я хотела подняться, но чья-то тень заслонила свет, и чужая рука схватила марионетку. С лязгом нож упал на пол. Кукла бешено задергалась, но резкий удар наотмашь заставил ее обмякнуть.

Я отползла назад, упершись спиной в зеркало со смайликом. Свет мигнул, выхватив женское лицо. Я узнала эти глубокие зеленые глаза.

Удерживая куклу, женщина посмотрела на меня. Ее лицо было бесстрастным. Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

– Думаю, я должна тебе кое-что объяснить.

Мы покинули это место вместе и сквозь ночную тьму поехали к моей церкви. Всю дорогу я ощупывала плечо: внутри по-прежнему горело, но ран на теле не было. В голове роились сотни вопросов, а я лишь рулила и отрешенно смотрела на дорогу. Женщина добралась первой. Ее белый «Мустанг» уже стоял у входа, а сама она сидела на ступенях. В одной руке держала безжизненную куклу, в другой – зажженную сигарету.

Поднимаясь к крыльцу, я не могла отвести от нее глаз.

– Не хочешь… зайти внутрь? – спросила я.

Она покачала гововой:

– Пожалуй, не стоит.

Она сделала долгую затяжку и с тяжелым вздохом прикрыла глаза, опустив голову. Ее тело на миг вздрогнуло, словно от озноба. Когда она снова подняла лицо, откинув прядь волос, лесной оттенок ее глаз исчез. Теперь они светились тем самым молочно-голубым пламенем, что и люминол в комнате смеха.

– Происхождение «Рук обманщика» ставит в тупик саму Смерть, при всей ее мудрости, – заговорила она. – Столетия назад один человек бросил Смерти вызов, спрятав свою душу между этих ладоней. Впервые в истории Смерть оказалась бессильна забрать то, что ей причиталось. Впервые ее обвели вокруг пальца. С тех пор она без устали пыталась разжать эти пальцы, но все без толку. Оказалось, весь фокус заключался в том, чтобы просто… сдаться, отпустить их. У Смерти прорва времени, она не привыкла пасовать перед трудностями. И сегодня ты видела, как та душа наконец обрела свободу. Смерть лично навестила его и, надо признать, впервые получила истинное удовольствие, уводя чью-то душу в загробный мир. Вот только теперь эти руки сжимают чужую душу. Твою душу. Не думай, что Смерть зла на тебя. Ты угодила в эту ловушку по незнанию. И за это Смерть приносит свои извинения. Знай: до тех пор, пока эти ладони не решат раскрыться вновь, ты абсолютно бессмертна.

– Это… эм… – я отвела взгляд, пытаясь переварить услышанное. – Это объясняет часть моих вопросов.

Потустороннее сияние в ее глазах угасло, и они снова потемнели, вернув свой привычный глубокий зеленый цвет.

Я удивленно склонила голову набок. Но не успела и рта открыть, как марионетка в ее руках резко задергалась. Изнутри донеслось глухое бульканье – звук, который со временем станет для меня слишком знакомым.

Кукла блевала кровью, густо забрызгавшей ступени этой священной земли.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Моя сестра каждый день оставляет нам предсказания. Сегодня я наконец узнал, откуда они берутся на самом деле

2026-10-24T22:09:52.058Z

Начну с самого начала.

Лили никогда не была обычным ребенком. С тех пор как она научилась говорить полными предложениями – примерно в три года, – она время от времени выдавала кому-нибудь из членов семьи предсказание перед завтраком.

Например: «Мама, не надо ехать на работу на машине» или «Папа, не ешь круассан».

В тот день мама поехала на работу на автобусе. Позже, в обед, мы увидели в новостях, что на шоссе, по которому она обычно добиралась, произошла жуткая авария с участием нескольких машин, полностью парализовавшая движение на целых шесть часов.

А папа отказался от круассана, лежавшего в комнате отдыха компании. Коллегу же, который его съел – и у которого тоже была сильнейшая аллергия на арахис, – экстренно увезли на скорой. Каким-то образом на нижнюю часть выпечки попала капля арахисового масла.

Эта схема срабатывала раз за разом. Предсказания Лили позволяли нашей семье регулярно избегать крупных неприятностей. Честно говоря, когда это случилось впервые, мы все жутко перепугались.

Каждый раз во время пророчества она впадала в некое подобие транса. Глаза закатывались так, что радужки вообще не было видно. Дыхание замедлялось до едва различимого шепота, а голос опускался на пол-октавы, превращаясь в плоский, безэмоциональный бормот.

Сама Лили ничего из сказанного не помнила. Стоило предсказанию слететь с ее губ, как она мгновенно приходила в себя, моргала и начинала клянчить какао или блинчики с черникой.

Мы привыкли к этому, зависели от этого и безумно ее любили. Мы были уверены, что Лили особенная.

Так продолжалось до тех пор, пока родители не уехали в трехдневную командировку, и я впервые остался с сестрой наедине. Хотя ради этого пришлось отменить поездку с друзьями, я даже ждал этих дней. Мне Лили пророчила редко, почти всегда ее предупреждения предназначались родителям. До этого момента я получал всего два-три бытовых предостережения вроде «не пей сок».

Это действительно уберегло меня от стакана прокисшего сока, но мне все равно хотелось чего-то… более крутого. Спастись из пасти реальной опасности всегда куда приятнее, чем просто избежать ложной тревоги, верно?

Первые два дня Лили молчала. Я уже почти потерял надежду. Но на третий день, когда я наливал на кухне кофе, она вошла, таща за собой любимого плюшевого кролика. Ее шаги внезапно оборвались прямо у меня за спиной.

Я понял: это прелюдия к предсказанию. Я развернулся, ожидая услышать мелкое предупреждение о перегоревшем стоп-сигнале или испорченном молоке, но обнаружил, что Лили смотрит в упор на мое горло безжизненными, остекленевшими глазами.

– Джесси, не убивай меня.

Кружка выскользнула из пальцев и разлетелась на куски по деревянному полу. Обжигающий кофе плеснул на меня, но я даже не почувствовал ожога.

Лили моргнула, и окружавший ее морок исчез почти мгновенно. Она лучезарно улыбнулась мне и запрыгнула на высокий барный стул.

– Доброе утро, Джесси! Ты уронил чашку? Что я такого сказала, что ты так испугался?

Сердце колотилось в груди так бешено, что становилось трудно дышать. Я посмотрел на ее маленькое, хрупкое тело – тонкие запястья, растрепанные светлые волосы и лицо, полное абсолютной невинности.

Как я мог бы ее убить? Зачем мне это делать? Разве я смогу когда-нибудь захотеть лишить жизни собственную маленькую сестру?

Сказать ей правду было нельзя – это бы ее напугало. С трудом сглотнув, я выдавил натянутую улыбку.

– Ты просто сказала… чтобы я не признавался соседской девчонке. Мол, меня все равно отошьют.

Она захихикала, болтая ногами под стулом и тянясь к сиропу на столе.

– Может, предсказание ошибочно! Джесси, вдруг ты ей на самом деле понравишься.

Да, возможно, пророчество ошибалось. Я переложил блинчики со сковороды на тарелку перед Лили. Она с удовольствием принялась за завтрак, щебеча как воробушек, в то время как я ни о чем другом не мог думать, кроме истинного значения этого предупреждения.

Предсказания Лили всегда формулировались в повелительном наклонении и были призваны остановить нас от действий, которые мы могли совершить или собирались сделать. Но что, черт возьми, должно произойти, чтобы возникла сама вероятность того, что я ее убью?

Следующие сутки я провел в состоянии крайней паранойи. Я не смел сделать ни единого шага из дома. Каждый раз, когда я брал нож для масла, каждый раз, когда проходил мимо нее, тревога грызла меня изнутри, как гадюка, отчего кожа казалась натянутой и опухшей от напряжения.

В ту ночь, уложив Лили спать, я вернулся в свою комнату, запер дверь наглухо, крепко привязал себя веревками к кровати и не смыкал глаз до самого утра.

Наступил следующий день, и ничего не случилось. Сестра была жива и здорова, я не тронул ни единого волоса на ее голове.

Это был самый первый раз, когда ее предсказание не сбылось. Вы, наверное, думаете: «Эй, неужели ты и правда планировал что-то с ней сделать?»

Нет, я имею в виду совсем другое. У предсказаний Лили всегда имелись «последствия». Вспомните, что происходило раньше: мама избежала автокатастрофы, а папа увернулся от смертельной аллергической реакции. Их участь разделили другие. Но что насчет меня? Инструкцию я выполнил, так какова же цена?

Большинство людей просто отмахнулись бы, решив, что раз ничего не случилось, то и зацикливаться не стоит. Но я не мог. Все еще только начиналось. Внезапно до меня дошло: никто из нас никогда не задумывался, откуда у Лили этот дар.

Я перерыл весь интернет в поисках информации о пророках – от настоящих обладателей паранормальных способностей до шарлатанов, жаждущих славы. Но ни один человек в мире не умел предсказывать будущее с такой безупречной, абсолютной точностью, как Лили. Я начал собирать воедино каждое ее изречение и сопоставлять с наступившими последствиями. На скрытой флешке была создана электронная таблица, где фразы за последние четыре года перекрестно проверялись по датам, сводкам ДТП, местным новостям, прогнозам погоды и журналу домашних происшествий.

Должен признать, правда всегда ужасает.

Лили вообще не предсказывала будущее.

Видеть будущее – значит предвидеть варианты развития событий, которые еще не наступили. Но ее предупреждения не были абстрактными видениями, они представляли собой бьющие точно в цель директивы с четкой причинно-следственной связью. Сестра видела не то, что может случиться.

Она видела прошлое.

Каждое утро на пару секунд место нашей Лили занимала ее копия из другой временной шкалы. Лили из того мира только что пережила страшную трагедию – травму настолько невыносимую, что ее сознание буквально пробивало себе путь в нашу вселенную. Все ради того, чтобы использовать эти несчастные три секунды и выкрикнуть отчаянное предупреждение уже после случившегося факта.

Задумайтесь об этом хорошенько. Когда она велела маме не ехать на работу на машине, это означало, что в шкале А маму раздавило в лепешку в той самой массовой аварии. Лили из шкалы А перелила свое сознание в нашу целую шкалу Б исключительно ради одной фразы: «Мама, не надо ехать на работу на машине».

Мама сменила маршрут. Шкала Б была спасена, и мы остались на безопасной ветке реальности.

Каждый раз, когда наша семья избегала смертельного несчастного случая, нелепой ошибки или трагической болезни, это происходило потому, что в соседней параллельной реальности другая версия нашей семьи уже разделила эту страшную участь и написала нам предупреждение кровью.

И когда Лили сказала: «Джесси, не убивай меня», это значило, что в том мире, откуда она прибыла…

Я ее уже убил.

От этого вывода к горлу резко подступила тошнота. Глядя на свои руки, я словно видел невидимую кровь, въевшуюся в кожу.

У меня случится внезапное помутнение рассудка? Я заражусь бешенством? Или произойдет жуткий несчастный случай, который Лили из другой реальности приняла за убийство?

Я отчаянно пытался это предотвратить. Убрал все тяжелые и острые предметы из общих комнат, обил мягким материалом каждый угол мебели, наотрез отказывался возить ее куда-либо на машине. Я даже не смел к ней прикасаться, до смерти боясь, что из-за одного неверного движения она покатится вниз по лестнице.

Разумеется, родители заметили мое странное поведение. Объяснять причины я отказался, но они не стали особо допытываться, поскольку состояние Лили на глазах ухудшалось. Она выглядела изможденной, под глазами залегли темные, похожие на синяки круги. Если не считать редких пророческих трансов, она вообще перестала со всеми разговаривать.

Родители сходили с ума. Сестру возили от одного врача к другому, но никто не мог поставить диагноз. Нам ничего не оставалось, кроме как держать ее дома. Я изо всех сил старался не оставаться с ней наедине, но планы имеют свойство рушиться.

Сделав глубокий вдох, я открыл дверь в ее спальню. Лили сидела посреди комнаты спиной ко мне в окружении своих рисунков. Если не считать гнетущего молчания, выглядела она как обычно. Но подойдя ближе, я понял, что бумага покрыта хаотичной мазней черного воскового мелка.

Каждая страница была исчерчена сложными, рваными линиями. А на пустых полях кривым почерком раз за разом было выведено:

Меня здесь слишком много.

Они не могут остановиться.

– Эй, Лили, что ты делаешь?

Голос звучал максимально мягко, чтобы не напугать ее. Сестра не повернулась, а черный мелок в ее руке с хрустом переломился пополам от слишком сильного нажатия.

– Каждый раз, когда ты останавливаешься… другая я уже никогда не сможет вернуться назад.

– …Что ты имеешь в виду, Лили?

– …Она осталась здесь. Они все здесь, глубоко у меня в голове. Они не могут уйти.

Дыхание перехватило, тело необъяснимо оцепенело, лишая возможности пошевелиться. Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как она поднимается, пятится спиной в мою сторону и произносит голосом, тихим, как слабый выдох.

– Джесси… как думаешь, сколько комнат помещается у меня в голове? Здесь становится так тесно. Прямо сейчас они все кричат хором, и каждая хочет рассказать тебе, что именно ты с ними сделал.

Шея сестры выкрутилась в мою сторону. Плечи остались неподвижны – только голова повернулась под тошнотворным, неестественным углом. Глаза закатились, уставившись в упор сплошными белками.

Когда она открыла рот, раздался не ее голос. Это вообще не был голос одного человека. Из маленького горла вырвался хор из сотен глоток – десятки по-разному звучащих тембров. Одни пронзительные и высокие, другие глухие и утробные, третьи доносились с эхом, будто из глубокой железной трубы. Перекрывая друг друга, они порождали жуткое, слитное многоголосие.

– Каждый раз, когда меняется будущее, старый мир не растворяется в воздухе. Разбитые миры продолжают существовать. Каждая брошенная Лили раз за разом перетекает кровью в это тело. Теперь мы заполнены до краев, Джесси. Для прежней Лили здесь больше нет места.

Она сделала шаг ко мне, и суставы в ее конечностях издали леденящий душу хруст.

– Хочешь знать, что на самом деле произошло в той реальности, где ты меня убил?

Голос Лили вдруг стал ласковым и тихим, почти шепотом.

– Ты ведь не хотел этого… Просто желал нас вылечить. Хотел ножом вырезать эти голоса из нашей головы, пока мы спали. Джесси, вот что ты сделал. Ты всегда так поступаешь. Столько раз, что мы уже сбились со счета.

Дикий спазм скрутил желудок. Пришлось упасть на колени, меня неудержимо рвало воздухом, а слезы застилали глаза. Нет, нет, нет.

– А теперь хочешь знать, что произойдет в этой реальности, Джесси?

Монстр, занявший тело сестры, остановился всего в паре дюймов от моего лица. Долетел запах – вонь ржавчины и сырой земли.

Она наклонилась, крепко прижала холодные, липкие ладони к моим щекам и заставила посмотреть прямо в глаза.

– В этой реальности… мы больше не станем тебя предупреждать.

Лили резко обмякла и рухнула мне на руки. Дрожащими пальцами удалось нащупать пульс и проверить дыхание под ее носом. Она дышала, но кожа оставалась пугающе ледяной. Пришлось перенести ее на кровать, укрыть одеялом и на цыпочках выйти из комнаты.

Родителям я ничего не сказал. Да и как? Что я вообще мог им выдать? «Знаете, мам, пап, ваша дочь – это переполненное кладбище параллельных миров, а мне суждено сойти с ума и искромсать ее»?

Кое-как придя в себя, я собрал вещи, схватил ключи и уехал из этого дома. Казалось, если я просто исчезну, если испарюсь навсегда, то разорву этот порочный круг. Раз меня нет рядом, я не смогу причинить ей вред. Можно просто затеряться, бродяжничать по трассам, дав ей возможность побыть обычной маленькой девочкой.

За рулем прошло уже почти шесть часов. Солнце давно село, пришлось заехать на заправку, чтобы купить еды и чего-нибудь выпить.

Когда я вернулся в машину, оставленный на пассажирском сиденье телефон завибрировал.

Пришло сообщение. Отправлено с планшета Лили – того самого, на котором она обычно смотрела мультики.

Дрожащими пальцами я взял трубку и нажал на уведомление.

Сестра прислала аудиофайл. Стоило включить воспроизведение, как из динамика в тишине салона зазвучал ее настоящий, чистый, живой голос:

– Джесси, не смотри назад.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Звонок

2026-10-20T18:31:46.501Z

В студенческие годы у меня появился шанс начать жизнь с чистого листа.

После смерти брата, Даниэля, все изменилось. Я перестала быть собой, превратившись в «сестру того погибшего парня». В маленьких городках языками чешут постоянно. Сплетничают. Невозможно было просто сходить за продуктами – обязательно подходил какой-нибудь старик и выдавал глупость вроде:

– Слышал, ты сама его и нашла, бедняжка.

При первой же возможности мне удалось выбить стипендию в вузе как можно дальше от дома. У родителей не водилось лишних денег на оплату обучения в другом штате, но они помогали чем могли. Сама же я хваталась за любую подработку ради лишней копейки.

Выгул соседских собак, доставка еды, присмотр за пятью орущими младенцами одновременно… Поэтому, когда подвернулась вакансия ведущей на ночном школьном радио, я даже не раздумывала. Это позволяло получать те же деньги, что и на всех прошлых работах, но при минимальных усилиях.

Смена казалась плевым делом: с одиннадцати вечера до четырех утра. Плейлист со спокойной музыкой запускался автоматически, оставалось лишь принимать звонки в рубрике «Открытый микрофон». Люди звонили поделиться проблемами, спросить совета, но чаще – просто выговориться.

Когда новый босс, Тодд, объяснял суть задачи, на меня нахлынула тревога.

– Не уверена, что умею давать хорошие советы… – призналась я.

– О, не переживай, людям нужно просто внимание. Не забивай голову, – ответил он.

И оказался прав.

С понедельника по пятницу мне приходилось сидеть в крошечном кабинете размером со шкаф. В полном одиночестве, если не считать продюсера за стеклом, который ставил треки и распределял звонки.

Каждую ночь поступало несколько вызовов. Истории варьировались от кошмаров в личной жизни до рассказов о жутких профессорах. Тодд не обманул: просили о помощи крайне редко. В основном требовалось проявить сочувствие, утешить, вовремя рассмеяться. Ничего странного или пугающего не происходило.

Вплоть до последней смены.

Выдался тихий вторник, телефон молчал, поэтому пришлось позволить парню, жаловавшемуся на свое студенческое братство, выговориться по полной.

Он как раз распинался по поводу слишком ранних собраний, когда, к счастью, замигал индикатор нового вызова.

– Гео, прекрасно тебя понимаю насчет этих утренних собраний. Сущий ад! Мой совет? Ложись пораньше, пей больше воды и начинай утро с горячего кофе! Помогает разогнать рассветную тоску. Спасибо за звонок! – отчеканила я в микрофон, пока Энди отключал Гео.

Возможно, вышло резковато. Но после сорока пяти минут нытья Гео требовалась передышка.

Сменивший дежурство продюсер, Энди, кивнул в мою сторону, показывая, что следующий слушатель на линии.

– Итак, у нас новый звонок… Привет! Вы в эфире «Открытого микрофона»!

Тишина.

Пришлось с недоумением взглянуть на Энди, но тот лишь пожал плечами, глядя в монитор.

– Алло? Вы с нами?

Снова тишина.

– Хм… Похоже, проблемы со связью, друзья. Ничего страшного, у нас наготове куча хитов для…

– Алло? – раздался тихий голосок в наушниках.

– Да? Привет! Кажется, сигнал срывался… – произнесла я, прибавляя громкость регулятором.

– Да. Кажется, – ответил голос. Совсем слабый, детский. Но дети не звонили на радио никогда, ни единого раза.

– Рада, что получилось связаться. О чем ты хочешь поговорить? – спросила я, скрестив руки и откидываясь на спинку кресла. Мысли уже крутились вокруг четвертой мини-пачки чипсов, которую не терпелось съесть с началом музыкальной паузы.

– Мне… Мне кажется, нужна помощь, – ответил голос.

– Да, милая, она всем нам не помешает. Дай угадаю: проблемы с парнем? – включился привычный режим диджея.

– Вроде того… – донеслось из динамиков еще тише, заставив снова крутануть регулятор.

– Выкладывай, что с ним не так?

– Он… не… – начала она, но последние слова проглотила.

Пришлось вздохнуть, прибавить звук до максимума и плотнее прижать амбушюры к ушам.

– Что с ним? – поторопила я.

– Он не дышит, – прошептала она.

Розыгрыши в эфире случались нередко, но сердце все равно на секунду пропустило удар.

– Это потому, что ты лишила его дара речи? – выдавила я сухой смешок над собственной глупой шуткой.

– Нет… Потому что его лишила ты.

Пульс бешено подскочил. Взгляд резко метнулся к Энди. Тот сдвинул наушники на шею и весело болтал по мобильному.

Помощи ждать было неоткуда.

– О, отличный розыгрыш, но наш хэллоуинский спецвыпуск только через пару недель. Рановато ты! – отчеканила я тоном куда более уверенным, чем внутреннее состояние.

– Рановато? – насмешливо переспросил голос. – Или это ты опоздала?

Я попыталась помахать рукой, чтобы привлечь внимание Энди, но тот не смотрел в мою сторону.

Тодд строго-настрого запрещал обрывать увлекательные звонки, а счетчик слушателей прямо сейчас полз вверх. Пришлось пересилить себя и остаться на линии ради одобрения босса.

Тяжело вздохнув в микрофон, я потерла глаза тыльной стороной ладони.

– Ладно, просвети меня, уважаемый слушатель. Куда именно я опоздала? – монотонно спросила я.

В ответ донеслось булькающее шептание.

Раздражаясь, я выкрутила громкость на максимум и плотнее прижала наушник.

– Повтори, куда я опоздала?

Тонкий голос буквально взорвался в ушах:

– ДАНИЭЛЬ!

От неожиданности я вскрикнула и рванула регулятор вниз, но барабанные перепонки уже вибрировали от самых жутких звуков в моей жизни. Голос исходил на истошный, нескончаемый, режущий слух визг.

Пришлось сорвать туфлю и швырнуть ее в стекло. Это наконец заставило Энди оторваться от телефона; я бешено зажестикулировала, требуя разобраться с аппаратурой.

Убедившись, что крик смолк, я аккуратно вернула наушник на одно ухо. Ожидалось услышать тишину оборванного вызова, но вместо этого донеслось тихое всхлипывание.

Отключив микрофон, я швырнула наушники на стол, резко поднялась и подошла к стеклянной перегородке.

– Почему линия до сих пор активна?! – потребовала я ответа.

Сквозь стекло было видно, как Энди нахмурился, не отрываясь от монитора.

– Не получается сбросить. Дай мне минуту, – буркнул он. – Просто попытайся ее успокоить. Слушатели и так в восторге, рейтинги взлетели.

Взгляд упал на лежащие на столе наушники. Они казались змеей, готовой к броску.

Откуда этот человек знает про Даниэля? Ни одна живая душа здесь не слышала о нем. О той ночи, когда его не стало. Что за больная шутка?

Следовало развернуться и уйти. Хлопнуть дверью. Оставить Энди расхлебывать это дерьмо. Но терять доходное место, окупавшее учебу, не хотелось.

Оцепенев, я вернулась к столу и натянула наушники. Плач продолжался, но постепенно всхлипы переросли в хриплые вздохи. Вздохи сменились смехом, а смех – визгливым хохотом.

– Нет, но зато я могу позвонить кое-кому ради тебя!

Раздался гудок, затем писк трех нажатых кнопок. Пошли сигналы вызова. Появилась надежда, что трубку наконец повесили.

Гудок.

– Служба спасения, что у вас случилось?

– Алло? Алло! Пожалуйста, помогите, он не дышит!

О боже.

– Женщина, ваш адрес?

– Мой брат… О боже… Кажется, мой брат ранен… Я… Господи… НЕТ!

Руки затряслись. В эфире звучала запись звонка в службу спасения, который я сделала пять лет назад, когда обнаружила Даниэля в его комнате.

Я принялась бессвязно кричать Энди, требуя немедленно вырубить звук.

– Пожалуйста, быстрее, прошу… Даниэль… Пожалуйста… Пожалуйста, держись, не бросай меня… Прошу… ДАНИЭЛЬ!

Собственный плач и крики эхом отдавались в ушах. Прошлое нахлынуло с такой силой, словно слезы снова потекли по щекам, парализуя тело.

Только сейчас пришло осознание: недавние всхлипы тоже принадлежали мне. Тот самый предсмертный крик, которым я пыталась спасти старшего брата, вернулся ко мне бумерангом.

Глаза закрылись. Из аппаратной доносился глухой шум – Энди в панике выдергивал провода, но реальность словно растворилась.

– Чего ты хочешь? – прошептала я так тихо, что звук едва ли мог записаться.

Запись звонка мгновенно оборвалась.

Наступила долгая, звенящая тишина. А затем…

– Хочу, чтобы ты никогда не забыла эту кровь.

В линии что-то щелкнуло, и уши заполнил сплошной гудок.

Энди ворвался в студию и сорвал с меня наушники, тяжело дыша после полутора минут хаоса.

– Что это за чертовщина?! Тодд обрывает мне телефон, он в бешенстве! Ты сама это подстроила? Дичь какая-то! У нас только что было две тысячи слушателей! Если сделаем это постоянной рубрикой, тебе точно выпишут премию…

Голос Энди доносился как сквозь вату, смысл слов не доходил. В голове словно приглушили свет.

– Какой там был номер? – перебила я его.

– Э-э… Сейчас посмотрю, погоди, – он повернулся к ноутбуку, где была открыта статистика эфира.

Ожидание длилось целую вечность, удары бешено колотящегося сердца отсчитывали секунды.

Это обязан быть чей-то мерзкий розыгрыш из старых знакомых. Точно.

– А, вот он. Знаком? – Энди развернул экран ко мне.

Десять цифр. Номер действительно оказался знаком.

Его я выучила одним из первых в жизни.

Это был номер телефона, которого больше не существовало. Линию отключили через месяц после того, как Даниэль покинул нас.

– Ты в порядке? – спросил Энди.

Взгляд прикипел к экрану. Затем я медленно опустила электронный пропуск на стол.

– Передай Тодду, что я увольняюсь, – произнесла я и вышла из офиса.

Энди кричал вслед, но остановиться не получалось. Да и не хотелось. Шаг перешел в бег, и я не останавливалась, пока не захлопнула дверь своей квартиры, проплакав всю дорогу до дома.

Личность звонившего так и осталась тайной, но своей цели этот человек добился.

Ту кровь я не забуду никогда.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

В моем доме есть этаж, которого не существует

2026-10-16T18:35:03.906Z

В моем многоквартирном доме есть этаж, которого не существует.

Нет, не тринадцатый. Это было бы слишком банально. Тринадцатого этажа у нас действительно нет, но вовсе не по мистическим причинам – здание просто ниже. Некоторые жильцы называют его «этаж три с половиной» или «три и три четверти», пытаясь напустить атмосферу Гарри Поттера, но для меня это звучит чересчур легкомысленно. Я зову его Мертвым этажом. Знаю, неоригинально, но зато точно отражает суть.

Над дверями наших лифтов установлены аналоговые циферблаты со стрелками, которые показывают, где сейчас кабина. В редких и, насколько можно судить, абсолютно случайных случаях стрелка замирает на самом пике, там, где нет никакой цифры. В этот момент лифт застывает, и двери открываются на этаж, которого физически быть не должно. Если посмотреть на дом снаружи, сразу понятно, что для тайного уровня посреди здания просто нет места, да и лестничные пролеты проходят этот участок насквозь. Управляющий подробно инструктирует всех новых жильцов по поводу этажа три с половиной, и серьезно к его словам относится куда больше людей, чем кажется. Подобные странности в наших краях – не такая уж и редкость.

Но даже если кто-то поначалу не принимает предупреждения всерьез, этот вопрос регулярно поднимается на собраниях жильцов. А прямо под панелью управления в лифте висит список правил, чтобы мы всегда знали, как себя вести.

Когда лифт останавливается на этаже три с половиной, не нажимайте никакие кнопки, пока не выключите свет в конце коридора. Каждое нажатие кнопки лишь сократит запас времени.
Спокойно, но быстро идите в противоположный конец коридора. Оставьте все личные вещи в лифте, чтобы они не мешали движению.
Не смотрите прямо в окна и в любые зеркала.
Не заглядывайте в дверные глазки квартир.
Не приближайтесь и не заходите в квартиры с открытыми дверями.
Не отвечайте и никак не реагируйте на звуки или голоса, доносящиеся из квартир.
Если услышите что-то позади себя, не останавливайтесь и не оборачивайтесь. Идите к противоположному концу коридора и поворачивайтесь только тогда, когда услышите стук закрывшейся двери.
Дойдя до конца коридора, прочитайте доску объявлений и подпишите бланк. Убедитесь, что ручка лежит на виду и легко доступна для следующего человека.
Выставьте на висящих на стене часах с маятником приблизительное время (с погрешностью не более трех с половиной минут от местного времени по вашему телефону). Поверните диск термостата так, чтобы он соответствовал реальной температуре, указанной на датчике в нижней половине прибора. Плавно поверните выключатель-диммер до тех пор, пока свет в коридоре полностью не погаснет.
Если позади вас ничего нет, развернитесь и возвращайтесь в лифт. Зайдя в кабину, не оборачивайтесь к выходу, пока двери не закроются. Если ритуал выполнен правильно, они закроются автоматически. Если двери не закрываются, оборачиваться тоже нельзя.

Последняя фраза, конечно, звучит зловеще, и я понятия не имею, что происходит в случае ошибки. Ни один из моих соседей, проходивших ритуал, не оступался, да и завалить его не так уж просто. Дом построен как минимум в восьмидесятых, так что, возможно, с момента чьей-то неудачи прошли десятилетия.

На Мертвый этаж попадали далеко не все, а некоторые бывали там по нескольку раз. Не думаю, что это чистая случайность. Стоящая за этим сила явно хочет, чтобы ритуал завершился успешно, поэтому она не выбирает тех, кто не справится – например, немощных или маленьких детей. Лифт всегда ловит одиночек. Наверное, потому, что лишний попутчик слишком легко поддался бы искушению побродить вокруг и все испортить. Если очень хочется избежать ритуала, достаточно никогда не ездить в лифте в одиночку или ходить пешком. Я как-то спросил у управляющего, не думал ли он просто объявить лифты неисправными.

Он ответил, что нет, но вот прошлый управляющий пробовал.

Я и сам старался как можно чаще ходить по лестнице, пользуясь лифтом только с тяжелыми сумками. Иногда даже торчал в холле, дожидаясь, пока кто-нибудь пойдет со мной. Но на прошлой неделе вернулся поздно. Ждать попутчика можно было до утра, так что выбор стоял простой: тащить пакеты на пятый этаж пешком или рискнуть и поехать одному.

Я рискнул. Думаю, вы уже догадались, чем это кончилось.

***

По крайней мере, врасплох меня это не застало. Я поставил сумки на пол, достал телефон, сфотографировал правила, включил фонарик и видеозапись на всякий случай. Как только лифт тронулся, мой взгляд намертво прикипел к стрелке, медленно ползущей вверх. Глаза округлились, а сердце едва не остановилось, когда она намертво застыла аккурат между третьим и четвертым этажами. Кабина резко остановилась, свет моргнул и сменился тусклым янтарным сиянием. Двери со скрежетом поползли в стороны, открывая вид на этаж три с половиной.

Единственными источниками света были кабина лифта и луна, пробивавшаяся сквозь грязные окна с правой стороны. Почти все вокруг отливало какими-то блеклыми оттенками синего. Потертый ковролин, облупившаяся краска… Когда двери открылись, внутрь ворвался застоявшийся воздух – похоже, здесь впервые за целую вечность изменилось давление. Коридор был пуст. Ни стука труб, ни шума вентиляции; лишь едва заметное поскрипывание самого здания. Все двери по левой стороне оставались плотно закрытыми, и за ними не ощущалось ни малейших признаков жизни.

А в самом конце коридора я увидел доску объявлений, часы, термостат и выключатель.

Потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы сдержаться и не нажать кнопку лифта. Было стойкое ощущение, что это не просто отнимет драгоценное время, а сработает как обеденный колокольчик в закусочной для того, кто за всем этим стоял. Я взглянул на телефон: экран не погас, он покрылся странными помехами и искаженным текстом, став совершенно бесполезным. Тихо выругавшись, я засунул его в карман и сжал дрожащие кулаки, отчаянно пытаясь заставить себя выйти из кабины. Каждая секунда была на счету, поэтому пришлось силой переставить на ковролин сначала одну ногу, затем другую.

Несмотря на потрепанный вид, ковер оказался необычайно мягким и глушил звуки, словно слегка засасывая подошвы. Раз уж я вышел, оставалось только покончить с этим. Я зашагал вперед настолько быстро, насколько осмеливался, отчаянно стараясь не шуметь, чтобы никого не привлечь.

Первое правило я нарушил, когда посмотрел в окно. Стекла затуманились от старой влаги, застрявшей между рамами, и скрывали все, что находилось снаружи. Удавалось лишь различить силуэты высоких зданий в каком-то странном готическом стиле. Кое-где тускло мерцали янтарные угольки – то ли внутри комнат, то ли в уличных фонарях, но в остальном все выглядело блеклым и безжизненным. На улице бушевал ветер, достаточно сильный, чтобы стекла дребезжали, и меня внезапно охватил сильный страх, что они вот-вот разлетятся вдребезги. Сначала причина была непонятна – сознанию требовалось время, чтобы осознать темную бесформенную массу, медленно ползущую по раме снаружи. Существо смутно напоминало моллюска: оно безруко и безного цеплялось за стену здания плоской липкой изнанкой. Вздрагивало, сжималось и перекатывалось, слепо пробивая себе путь по этому отвратительному маршруту. Не знаю, заметила ли тварь меня и было ли ей вообще дело, но я мгновенно отвел глаза и поспешил дальше по коридору.

По левую сторону между дверями квартир висели вычурные зеркала. Все они потемнели от времени и пошли трещинами. Их расположили со смещением относительно окон, так что внешний мир в них не отражался. Боковым зрением я улавливал в них силуэты вещей, которых на самом деле в коридоре не было – или которые просто не удавалось увидеть невооруженным глазом. В этот раз я решил придерживаться правил и не смотреть в них напрямую.

Вместо этого взгляд устремился вверх, на потолок с побелкой типа «попкорн» – исключительно уродливый, хотя внешне и не несущий в себе ничего сверхъестественного. Он покрылся сильными пятнами, и я ничуть не удивился бы, окажись там асбест. Разводы были бесформенными, но при этом странно концентрическими, словно они расползались от своих очагов во все стороны, ловко огибая любые препятствия, будто живые организмы.

Когда позади послышался скрип открывающейся двери, я рефлекторно замер, но вовремя подавил желание обернуться. В состоянии столь острого стресса бороться с инстинктом, заставляющим оборачиваться на каждый шорох, невероятно тяжело. Как только до ушей донесся звук одинокого мягкого шага по ковролину, я немедленно возобновил движение. Не знаю, какой длины был этот коридор, но он казался бесконечным. То ли из-за адреналина включилось замедленное восприятие времени, то ли Мертвый этаж существовал вне времени так же, как и вне пространства, но ощущение тающего запаса секунд внутри меня только нарастало.

Остановившись в конце коридора, я все еще слышал шаркающие, приглушенные шаги, приближающиеся со спины. Почти за каждой дверью, которую я прошел, закипал едва различимый шепот и хныканье, а один раз вдали без предупреждения раздался заливистый крик и тут же оборвался, словно что-то насильно его заглушило.

Стараясь игнорировать все это, я сосредоточился на записке, приколотой к доске объявлений. Текст гласил следующее:

Приносим соболезнования и/или поздравления в связи с этим благородным мученичеством. Надеемся, что этот опыт оказался приятным, но нам безразлично, если это не так. Пожалуйста, сообщите вашему управляющему, что в последнее время мы столкнулись со статистически значимым ростом спроса на Фантасмагорическую Нить из-за метаполитических событий, которые мы не контролируем, но в которых замешаны и от которых рассчитываем получить выгоду.

Пожалуйста, примите к сведению, что данное объяснение является исчерпывающим и/или оправдывающим любое увеличение продолжительности сна и/или онтологических аномалий, наблюдаемых у жильцов вашего дома. Мы извиняемся за неудобства, но ответственности за них не несем.

Также напомните управляющему, что его привычная дань в виде бушеля кошерной соли должна быть доставлена в мешке из мешковины и сброшена в неработающий мусоропровод. Дальнейшее несоблюдение этих требований может привести к тому, что мусоропровод перестанет быть неработающим. Если это произойдет, мы не несем ответственности за жильцов, которых заманят в шахту неблагих работников санитарной службы. Подписание этого уведомления вашим Истинным Именем подтверждает, что вы понимаете свои обязанности по передаче его содержания адресату. Мы надеемся (без эмпирических на то оснований), что вы благополучно вернетесь домой.

Тайно и счастливо ваши.

Отчаянно желая поскорее убраться оттуда, я схватил лежащую на доске объявлений ручку, размашисто расписался на бланке и поставил дату. Вернув ручку на место, я аккуратно выставил время на часах, температуру на термостате, а затем выкрутил выключатель до упора влево.

А потом стал ждать.

Я не слышал, чтобы стоящее позади существо вернулось к себе, и все еще отчетливо ощущал его присутствие. Оно беззвучно замерло там, буравя взглядом мой затылок. Я не знал, насколько близко оно подошло, понимал лишь, что слишком близко. Простояв так почти минуту в мучительных сомнениях, не упустил ли я чего или не сделал ли ошибку, я наконец услышал шаркающие шаги в сторону. Затем последовал тихий скрип дверных петель и мягкий стук захлопнувшейся двери.

Резко выдохнув, я развернулся так быстро, как только посмел, чтобы убедиться, что путь свободен. Сказать наверняка было трудно: в коридоре царил мрак, и свет из лифта превращал все, что находилось за пределами его прямого луча, в непроглядные тени. Но терять время я больше не собирался. Рванул прямиком к лифту, преодолев это расстояние, казалось, в десять раз быстрее, чем когда шел оттуда. Оказавшись внутри, я замер, принципиально отказываясь оборачиваться к выходу, и стал ждать, пока закроются двери.

Когда они не захлопнулись сразу, я начал считать. Раз-и. Два-и. Три-и. На счете «три с половиной» послышался скрежет сдвигающихся створок. Я бы так и стоял неподвижно до полного закрытия, как и предписывали правила, если бы кто-то не ухватился за край одной из дверей, не позволяя им сойтись.

Я мгновенно развернулся и увидел высокого мужчину в поношенном коричневом костюме. Его лицо казалось размытым пятном, на котором никак не удавалось сфокусировать взгляд. Я вжался в стену кабины, хотя толку от этого было мало, и оцепенел от ужаса. Не закричал, не бросился в драку и не побежал – просто смотрел на него округлившимися глазами, ожидая его следующего шага.

Он же не проявлял никакой агрессии, не издавал угрожающих звуков и даже не пытался зайти внутрь. В руке, свободной от двери, он держал толстый, увесистый крафтовый конверт. Мужчина безмолвно кивнул на него, задержал руку на мгновение, а затем снова посмотрел в мою сторону.

– Искренние извинения за нарушение протокола, любезнейший жилец, но поскольку мусоропровод не работает, боюсь, я вынужден поручить вам доставить это вашему управляющему. Срочно, – произнес он максимально нейтрально своим искаженным, полным помех голосом.

Он застыл в абсолютной тишине и неподвижности, словно ожидая моей реакции. Когда я медленно протянул руку к конверту, он бесцеремонно швырнул его на пол лифта. Пакет упал с пугающе тяжелым стуком.

– Ваша осмотрительность ценится и предусмотрена контрактом, – сказал он, слегка отступая назад и позволяя дверям наконец закрыться. – И пожалуйста, не отказывайтесь больше от лифта, если вам его предлагают. Если нам снова понадобятся ваши услуги, встреча на лестнице окажется крайне неловкой.

***

Как только двери сомкнулись, лифт поехал вверх и прибыл на мой этаж как ни в чем не бывало. На следующее утро я передал конверт управляющему, и мне даже не пришлось объяснять, что это. Он все понял без слов. Я так и не вскрыл пакет и не спросил, что внутри, потому что мне нравится думать, будто оно того стоило. Хотя в глубине души я знаю, что это вряд ли так.

Можно подумать, что после всего пережитого я должен был заречься подходить к лифту, и я действительно был близок к этому. Если бы не напоследок брошенные слова того странного человека.

Встреча с ним на лестнице и впрямь оказалась бы крайне неловкой.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Автобусная остановка через дорогу считается заброшенной. Но в 3:17 ночи туда все равно что-то подъезжает

2026-10-16T18:31:23.695Z

Новая работа в другом городе поначалу казалась благословением.

Появился повод уехать из родных мест, выбраться из затянувшегося болота безработицы и на время сменить обстановку. Да и платить обещали больше, чем я ожидал. Но приступать нужно было как можно скорее, поэтому я наспех снял квартиру на самой окраине.

Это была старая двушка в доме с облупившимся фасадом – типичный осколок коммунистической эпохи. Скромно, дешево, но главное – заселиться можно было прямо в день обращения. Даже если жилье окажется дырой, через пару месяцев, когда обустроюсь, перееду. Был и еще один плюс: судя по Google Maps, прямо через дорогу находилась автобусная остановка.

Сам я с юга Балкан, и для тех, кто не знаком с нашими реалиями, поясню: вы, небось, представляете себе остановку как аккуратный стеклянный павильон. С электронным табло, где высвечивается время прибытия. Скамеечкой. Так вот, в наших краях скамейка – это роскошь.

Здешняя остановка представляла собой ржавый металлический остов с выкрошившимися углами, сплошь разрисованный граффити местных футбольных ультрас. Подумать только: тогда моей самой большой заботой казался страх нарваться на толпу хулиганов.

За пару дней я обустроился, а в ночь перед первым рабочим днем решил посмотреть расписание в телефоне. Легко нашел остановку на карте, ткнул на иконку и стал ждать. Загрузка шла целую вечность. Списав это на слабый сигнал, я обновил страницу несколько раз. Пусто. И тут до меня дошло: через эту точку вообще не проходил ни один маршрут. До ближайшей действующей остановки нужно было топать минут десять-пятнадцать. Что ж, идеального мира не существует.

Первые недели тянулись так же, как у любого человека на новом месте. Работа, дом, работа. На выходные я уезжал на родину; коллеги оказались не из тех, кто любит куда-то ходить по вечерам. В будни я оставался дома, смотрел телевизор и играл в приставку. Спать не хотелось – за день я просто не успевал устать физически.

И вот в одну из таких ночей, наливая на кухне стакан воды, я случайно глянул в окно и обомлел: у остановки стоял автобус. Хм. Значит, маршрут все-таки рабочий. Часы показывали 3:17. Честно говоря, это меня даже разозлило. Днем мне приходится тащиться пешком пятнадцать минут, а единственный транспорт ходит в такую дикую рань?

Опять же, для понимания: глупые решения властей у нас не редкость. Но неподалеку располагалась промзона, так что я списал это на частную развозку для ночной смены какого-нибудь завода. Автобус был из старых моделей – с «гармошкой» посередине, еще один привет из социалистического прошлого. Я таких не видел кучу лет. Наглядный показатель того, насколько заводу или государству плевать на своих людей.

Особого значения я этому не придал – ни в ту ночь, ни в последующие пару недель. Автобус то и дело мелькал за окном. Но со временем одна деталь перестала укладываться в голове: салон всегда оставался абсолютно пустым. Любопытство взяло верх, и в очередной раз, заметив его, я замер у стекла. Машина стояла несколько минут. Никто не заходил, никто не выходил, но транспорт все равно трогался с места. Причем время стоянки никогда не совпадало: в одни ночи он задерживался на две минуты, в другие – на четверть часа. Для одиночки это стало довольно занятным объектом для наблюдения.

Днем, добираясь на работу, я замечал, что весь городской автопарк обновили. Современные, чистые автобусы – подарок политиков к грядущим выборам. Я стал присматриваться на улицах, выискивая ту самую старую угловатую модель с «гармошкой». Ни одной. Не нашлось ни единого экземпляра. И тем не менее, под моими окнами эта штука появлялась каждую ночь ровно в 3:17.

Мне требовались ответы. Расспрашивать коллег я не стал, чтобы не прослыть сумасшедшим новичком, но как-то утром у подъезда столкнулся с соседом, стариком Миле, который возвращался из магазина. Если кто-то и мог пролить свет на эту историю, то только он. Дед обожал поболтать.

– Как жизнь, Миле?

– Хуже некуда. Видел вчерашний матч? Наши играли как бабы.

– Ха, точно, – поддакнул я, хотя понятия не имел, о каком матче речь. – Слушай, можно вопрос? Не знаешь, что за автобус ходит через дорогу? В интернете расписания нет.

– Нет никакого расписания, сынок. Эта остановка мертва с тех пор, как… Господи, да тебя еще на свете не было. Я сам кучу раз ходил жаловаться в горсовет, но…

– Дело в том, – перебил я его (если дать Миле волю, он заговорит тебя до смерти), – что прошлым вечером я видел там автобус.

Миле нахмурился, и я заметил, как его пальцы сильнее сжали трость.

– Когда? – резко спросил он.

– Глухой ночью. В районе трех…

– Послушай меня, парень, – он сделал шаг вперед, приблизив лицо. – Если еще раз его увидишь – не вздумай смотреть. Ложись обратно в постель и притворись, что там ничего нет.

Я опешил и захлопал глазами.

– Миле, да что ты…

– Ты меня услышал? Увидел его – марш в кровать. И чтоб больше вопросов мне об этом не задавал! – Он резко развернулся на каблуках и захлопнул за собой дверь квартиры.

Ответов я не получил. Только новые вопросы. Миле был добрейшим стариком. Да, он мог поймать тебя в ловушку получасовой беседы, но я ни разу не слышал, чтобы он повышал голос или выглядел настолько напуганным.

Объяснение могло быть только одно. Никто не станет давать настолько четкие инструкции, если сам не сталкивался с этим лицом к лицу.

Его слова должны были меня напугать. Они и напугали. Но по какой-то болезненной причине я лишь сильнее зациклился на этом автобусе – особенно после того, как узнал, что смотреть на него запрещено.

В ту же ночь еще до 3:17 я уже дежурил у окна.

Он прибыл секунда в секунду.

Наблюдая за его приближением, я подметил деталь, которую упускал раньше. Прежде я обращал на него внимание, когда он уже стоял на месте, под одиноким уличным фонарем, на фоне простирающегося за остановкой и тонущего в кромешной тьме пустыря. Теперь же, проследив весь путь, я понял: он ехал с выключенными фарами. Внутри салона свет тоже не горел. Кабина представляла собой сгусток темноты. И лишь благодаря фонарям, пробивавшимся сквозь окна с противоположной стороны, удавалось разглядеть задние ряды кресел.

Они были пусты, как и всегда.

Люди у нас обычно гоняют как сумасшедшие, но мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-то ездил ночью с выключенными фарами. Я так зациклился на этом, что забыл проверить главное, ради чего все и затевалось. Поэтому на следующий день я пошел и купил бинокль.

Назавтра автобус прибыл без опозданий, ровно в 3:17.

В этот раз я был готов.

Номеров на нем не оказалось. Этому еще можно было найти хоть какое-то логичное объяснение – частные заводские развозки иногда пускают без регистрационных знаков. И все же внутри росло нехорошее предчувствие. Зато теперь мне наконец удалось разглядеть трафарет с номером маршрута над лобовым стеклом. Белые цифры на проржавевшей синей табличке. 58.

Бинго.

Дело сдвинулось с мертвой точки.

Я достал телефон и вбил в поиск название города и номер. На картах ничего не отобразилось, так что пришлось переключиться на обычный поисковик. Я копался в сети довольно долго, совершенно потеряв счет времени. Действующие маршруты в городе заканчивались на тридцать втором номере. Но в конце концов информация нашлась. 58-й был старым маршрутом, очень старым, его закрыли около тридцати лет назад. Как и говорил Миле – еще до моего рождения. Ни начальная, ни конечная остановки в архивах не значились.

Я оторвался от экрана. Автобус все еще стоял на месте, звук работающего двигателя едва пробивался сквозь закрытое окно. Я проверил часы: 3:42. Он торчал здесь уже почти полчаса.

Откуда он взялся? Почему каждую ночь стоит разное количество времени? Почему… слишком много «почему». Вопросы требовали ответов, и теперь я наконец знал, как их получить. Я сунул телефон в карман, схватил куртку и бросился вниз по лестнице, сомневаясь в собственной адекватности с каждым шагом.

Было ли это разумно? Ни капли. Я на всякий случай проверил, хватит ли зарядки вызвать полицию – мало ли кто там внутри, вдруг торговцы людьми. Фильмов я пересмотрел достаточно. Стоило выйти из подъезда, как в лицо ударил ночной холод. На улице оказалось гораздо холоднее, чем должно быть в это время года.

Автобус замер под конусом уличного фонаря, четкий силуэт на фоне раскинувшейся позади непроглядной тьмы. Меня пробрал озноб, никак не связанный с морозом. Машина ждала. Ждала в самом прямом смысле этого слова. Не знаю, откуда пришла эта уверенность. Просто почувствовал.

Она ждала меня.

Я подошел ближе, обходя транспорт спереди, и вдруг застыл как вкопанный. Ноги словно отнялись. Я оказался совсем рядом. Достаточно близко, чтобы рассмотреть салон.

На месте водителя никого не было.

При этом двигатель продолжал работать.

Я пришел в себя только тогда, когда уже оказался внутри подъезда.

Да, автобус на какое-то время пропадал из поля зрения – пока я копался в телефоне и спускался по лестнице. Водитель мог выйти, зайти обратно, сделать что угодно, пока я его не видел. Именно в этом я пытался себя убедить. Но интуиция, слова Миле и его паника – ничто из этого не укладывалось в логичную картину. Я не мог объяснить, что не так с этим автобусом. Не могу и сейчас. Но с ним явно творилось что-то чертовски неправильное.

Я выглянул в окно, надеясь, что он уехал. Нет, стоял на прежнем месте.

Стоял и терпеливо выжидал. И лишь когда небо у горизонта начало окрашиваться в синий, «гармошка» со свистом выпустила воздух, и машина тронулась.

Каждую следующую ночь он прибывал ровно в 3:17, точь-в-точь как раньше. Разница была лишь в одном: теперь он оставался у остановки почти до самого рассвета. Каждую ночь, без исключений.

Каждую ночь он стоял там и ждал. Уставившись на меня. Поверьте, я прекрасно понимаю, как безумно это звучит. Но клянусь, автобус смотрел прямо на меня, и я не мог заставить себя оторвать от него взгляд.

Он приезжал каждую ночь. Думаю, он ждал, пока кто-нибудь наконец займет место водителя.

И в последнее время я ловлю себя на мысли, что этим кем-то вполне могу стать я.

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.