Montréalité

Болит.

2023-04-06T14:43:41.998Z

1920е годы оставили нам две величайшие загадки русской литературы: действительно ли Ильф и Петров написали авантюрный роман “12 стульев” и уверовал ли платоновский рыбак в смерть, бултыхаясь на дне озера Мутево. И вот не минуло и столетие, и однозначных ответов мы не получили, а русский человек в Монреале уже озадачен другими вопросами: отчего сердце кликает да больно дышать. Но постойте — если больно дышать, то нужно пойти в пустыню и говорить с перелётными ветрами, этому нездоровью Сологуб ещё до основания журнала “Огонек” предложил действенное лечение. Правда. А с сердцем что? Ну вот у Ходасевича глухо билось, у Брюсова глупило, у Северянина тоской кольнуло, у Иванова тянуло, у Бальмонта увлекалось, да у того же Сологуба только дрогнуло да и то от радости, и ни у кого не кликало. А может оно и не кликает, а квохчет или клокочет, а может тренькает и хлюпает или вовсе буркает? Осознав, что задача определенно требует нетривиального междисциплинарного подхода, я записался на приём к университетскому врачу.

Лишь слова обращают текущее чувство в мысль, оттого размышляющий человек беседует. Беседовать самому с собой — это искусство, беседовать с другими — забава, подбирать звукоподражательный глагол для описания производимых сердечной мышцей обертонов — задача посерьезнее подбора квартиросъемщика, соответствующего представлениям о “приличном человеке”. Тот врач он не из простых. К нему третьекурсник с самоподозрением на СДВГ и просроченными дедлайнами, а у доктора хитрый взгляд и список побочек. Ему про мигрени — он: “Ибупрофен”. Ты ему про воспаленные узлы, он тебе про рецидив ветрянки в 30 лет. Крепкий орешек. Я тоже, знаете ли, натертый калач, поэтому подготовился заранее — выписал себе в заметки синонимы. Список вышел не объемнее словаря Эллочки Людоедки. Но всё-таки лучше, чем ничего. Пойду. Пришёл. Волнуюсь. На стенах плакаты о здоровом питании, в мисках презервативы размеров XL. Час от часу не легче. Называет имя, узнаю в нём свое, шагаю к распахнутой двери. Успеваю подумать: ну за смол-ток успею настроиться и перевести дыхание, сбитое одышкой, а там можно будет и армянский анекдот рассказать, шевелившийся в голове, как ребенок во чреве матери. Не успеваю додумать. На что жалуетесь? Голос его прозвучал мелодично, но спеться нам было не суждено. Всё же дуэль.

Начинаю (*привожу в полупереводе*)
Я: “Click”.
Он: “интересно”
Я: “Growl”.
Он: “забавно”
Я: “Clatter”.
Он: “wow”
Я: “Gurgle”.
Он: “ну это должно быть ваш гастрит”
*вспоминаю, что по эмпатически-экономическим причинам имитировал гастрит. сдаю назад*
Я: “Bounce”.
Он: “курьезно”
Я: “Bubble”.
Он: “чудно”
*тут я уже не могу вспомнить продолжение ряда и просто в отчаянии оброняю*
Я: “да больно дышать”.

Доктор хоть и развит всесторонне, но Сологуба не читал. А если бы и читал, то где в Монреале пустыня? С последнего пустыря в центре и то выгнали бомжей, огородив площадку рабицей. Поговаривают, что построят греческий магазин, в который изредка будут привозить финский плавленый сыр viola производства Эстонии. Но когда это ещё случится? Короче, ни пустыни, ни поэзии серебряного века. Доктор решил пойти проторенным путём. Измерил сатурацию (наверное, не любит кислородное голодание), давление (зачем-то четыре раза — наверное, любит статистику), сравнил пульс на запястьях и щиколотках (наверное, любит сравнивать). Выслушал стетоскопом. Нахмурился бровями. Дело, говорит, странное.

Он: “Дело, говорю, странное”.
Я: “А?”
Он: “Выглядишь ты вполне здоровым, (*меж тем, в гастрит он мой поверил как миленький*) но симптомы выражаешь тревожные.”
Я: (*выражаясь*) “Жуть.”
Он: “Романы читаешь?”
Я: “Да, толстые и красивые, но порой сомневаюсь в авторстве. А вы? Вас не тревожат литературные мистификации?”
Он: “Да. Я — историк. Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история!”
Я: “Что?!”
Он: “Что?”
Я: “Что вы сейчас сказали?”
Он: “Говорю, я — стоик. И хоть и прихожу домой уставший, всё же остаюсь приверженным разуму, воли и добродетели, контролируя свои эмоции и принимая жизненные обстоятельства такими, какие они есть.
*показалось*
Я: “Это вы к чему?”
Он: “Бери из дома одеяло и иди-ка ты в неотложку. Я всем, что у меня есть, тебя уже измерил (*ну точно любит статистику и измерения*), там тебя и протестируют, и просканируют, и все 33 удовольствия, но не забудь одеялко."

Доктор в следующие финальные минуты приёма еще 3 раза заранее извинился за квебекскую систему здравоохранения, нехотя выписал мне рецепт на капли в нос (обещал ему не злоупотреблять, но не клялся) и записал меня на повторный приём через 2 недели. “Символично”, — подумал я. Вышел в коридор, там на одном из 12 стульев сидела девушка. Она взглянула на меня глазами, отуманенными двухнедельным ожиданием. “Символистично”, — подумал я второй раз и пошёл прочь. Думать в третий раз было страшно — слишком уж много совпадений и знаков в один день, а три — число магическое. Но деваться было некуда. С одной стороны, одолевало любопытство узнать предназначение личного одеяла в emergency room в одной из больниц Монреаля. С другой, некоторые тайны должны навсегда оставаться неразгаданными. Да и не то что бы у меня есть лишнее одеяло транспортабельного размера. Но вот и решили. Ну и бог с ним. Где наша не пропадала. И вообще сердце-то у меня не кликает, а как-то покалывает, словно тоской. С кем не бывало? А с одышкой справится ядерная пустяня, которая уже вот-вот.

Я: "Скоро ядерная зима, а в неотложке мало ли что творится — могут одеяло отобрать, и как тогда быть?"
Тоже Я: "Да даже если обойдётся, удовольствия нам этот поход не принесёт. Там раненые стонут в очередях. Там люди несчастны и обездвижены."
Я: "А помнишь, я читал в одной научной книге, что от скорости сила тяготения, вес тела и жизни уменьшается, стало быть, оттого люди в несчастий стараются двигаться? Русские странники и богомольцы потому и брели постоянно, что они рассеивали на своем ходу тяжесть горюющей души народа. А в неотложке все несчастны и обездвижены."
Тоже Я: "Не в научной, а в романе, не я читал, а предгубисполком Шумилин, но мысль хорошая, кому её не припиши."
Я: "И я говорю. А ты чего замедлился? Чего встал?"
Тоже Я: "Болит"
Я: "Болит"

Бозоний Мир.

2021-04-20T01:02:14.415Z

У меня появилось два новых увлечения. Удивительным образом они связаны. Первое я определяю как онтологическое, то есть относящееся к бытию и его познанию. Ну допустим вот он я в Монреале бытийствую и тщетно пытаюсь что-то познать. Никакую не истину конечно. Но хотя бы в какой день забирают обычный мусор, а в какой на переработку. Пока безрезультатно.

Каждый день я открываю вкладку и пишу “quebec covid vaccination data”. Первая же ссылка фиолетовая. Захожу — вижу число вакцинированных квебекцев в процентах. Сегодня 26. Это хорошо или плохо? В самом числе не содержится ровно никакого смысла, правда? А вот Рене Декарт мне бы возразил и был бы прав, потому что в его онтологии число не отличается от величины. Он ведь так и вывел мнимую единицу — одно из самых восхитительных невещественных изобретений Нового времени. Это вам не нолановское “Начало”, которым очарованы практически все местные студенты-киношники (показываю им на лекции Геннадия Горина на Донбасе, а они мне про лимб и третий уровень сна). И не “Довод”, в котором интеллектуальную симпатию удается испытывать исключительно к русскому террористу и темному экологу Андрею Сатору (Ну и Таллинским видам, открывающимся в сцене погони по дороге на Ласнамяэ). И вот в этом исчислении квебекского минздрава я вроде как и есть та самая мнимая единица. Как бы номинально существую. Но не вещественно, а комплексно, то есть я не то чтобы есть, но при неоходимости теоретически выводим. Вон я даже налоговые формы заполняю (Я бы и раньше рассказал, но это угнетающе действует даже на крепких духом). Я в аптеку вхожу в масочке, потому что представляю угрозу. Но только потенциально. Вот если маску-то снять, то это не только встреча с собственной смертностью, но и предъявление ее окружающим. Тут как-то так не принято. В масочке же меня и айфон не узнаёт — что уж говорить о провинциальном минздраве. Но потенциально я есть. Осталось только получить справку о наличии (хотя бы ее, а то даже и визу новую никак не выдадут).

Выхожу из аптеки с дюжиной яиц подмышкой. Ну вы же знаете, что я в аптеку за яйцами хожу, а за аспирином в супермаркет. В аптеку за яйцами, а из аптеки по дорогам, потому что на тротуарах старички. А я же без маски, значит представитель. Но представитель без оплаты — значит волонтер. Но в налоговых формах могут определить как self-employed, а это уже дополнительный формуляр T4A и повышенный коэффициент RRSP (я же говорил – внушает ужас). Шарахаемся, протаптываем новые тропки по частным газонам, смотрим друг на друга с подозрением. В холле дома сталкиваюсь с новыми соседями с первого этажа. Те не шарахаются, потому что из их квартиры такой шмон, что всякие представительства бессильны.

Снова захожу на страницу со статистикой. Там сводные таблицы по регионам, цифры по городам, суммы, графики. Но меня нигде нет, будто я в масочке к ним на сайт хожу. В конце страницы вопрос: Was the information on this page useful to you? (yes/no). Вот же оно! Вот мой шанс идентифицироваться, субъективироваться, обрести логос, включиться в таящий процент, в конце концов. Но я не знаю, какой ответ правильный. Это мой онтологический предел. Если я сделаю выбор, то потрачу ли в пустую свой единственный шанс? В какой график меня внесет правительство Квебека? А если я потом почищу куки, то мнимость же никуда не денется. Мой выход — не заношу страницу в закладки, чтобы каждый день воспроизводить алгоритм. Иногда я делаю ошибку — пишу vaccination с одной “с”, но гугл меня исправляет и все равно направляет на уже подсвеченную фиолетовым ссылку. Завтра там опять будут цифры, но уже (наверное) другие. Будет ли эта информация мне полезна? Не знаю. Наблюдаю. Я назвал это увлечением, потому что не подобрал лучшего слова.

Второе свое увлечение я квалифицирую как эстетическое. Много (уже) лет назад я подрабатывал на реставрации фасада здания на Гороховой улице в Питере. Работа пыльная, но простая — скобли, ровняй, полируй, лови на себе смущенные взгляды жильцов 6 этажа, кури, свесив ноги со строительных лесов. В обеденный перерыв мы спускались вниз к строительному вагончику и, усевшись на лавке, заваривали дошираки и скорее всего выпивали. Хотя первым делом мы все же судорожно перетряхивали мелочь в карманах чистой одежды, оставленной в сколоченном шкафчике. Оттого, что нет доверия к ближнему. Ну и потому, что за выпивкой надо еще было сходить. Вернувшись и закурив, мы сначала дослушивали байки бывалых. У них всегда уже было, поэтому к моменту нашего возвращения они уже разогревались и матерились так складно и ловко, что по неопытности оставалось только наблюдать. Чайник закипал. Мы молча высыпали в контейнеры приправы из пакетиков. Пшикали пивными банками. В старожильские симфонии вступала партия шуршащих пакетов, бригадирский баритон, и вот они уже растворяются в лязге металических лесов. Мы молодые рассаживались говорить о кино, книгах и музыке. Но иногда и о философии.

Однажды молодой выпускник философского факультета, который скоблил лепнину слева от меня, сказал: "Чего греха таить, объектно-ориентированная онтология — это единственное интересное и важное, что сейчас происходит в философии. Позже, протрезвев, я было попытался что-то почитать, но естественно ни черта не понял и вернулся к скоблению и субъектно-ориентированной традиции. Сейчас спустя один (или два) президентских срока я вряд ли стал много умнее, но научился наблюдать. И теперь получаю искреннее эстетическое наслаждение от всех этих темных теорий, реализмов спекулятивных и наивных, киберготики и витализма, а так же акторно-сетевых систем. Удивительные вещи и люди их изобретающие. Пытаются разобраться, как работают поэзия и наука, и что есть за пределами человеческого. А один вообще пишет: “Мира не существует”. Ну и как вам такое? “Абсолютна только лишь необходимость поиска абсолюта”. И там же: “Бытие частей полностью стирается и часть становится всего лишь функциональным элементом, обеспечивающим возмущения, которые Целое может вызвать при производстве информации в рамках осуществляемого им аутопоэзиса.” Птичий язык. Ловушка непонимания. Даже феноменологическая редукция бессильна. Но постойте.

2011. Мир еще существовал. В вагончике. (из архивов t.me/radossst)

Оказывается, если на секунду принять их аргумент о том, что человек не обладает никакой исключительной божественной субъектностью, наделяющей его способностью и правом именовать вещи, но сам является единицей в составе математического множества, то становится полегче. Вот, например, я достаточно туповат и риторически не креативен, чтобы войти в этот кружок ненавистников корреляционизма и любителей Лавкрафта (я вообще как-то по ромкомам больше). Но это не мешает мне наблюдать и получать удовольствие. Есть же, к примеру, синдром Стендаля, когда произведение искусства провоцирует тахикардию. Да вообще допустим, что вы два года волонтерили в своем местом ДК, проверяли билеты на выставках с изысканными названиями типа “Жизнь словно взмах широкой кистью…” или “Взгляд тишины”, а потом попали в Эрмитаж. Сытым. Ну там сам бог велел, чтоб как у Мандельштама. Ну вы знаете. “Как будто я повис на собственных ресницах / В толпокрылатом воздухе картин”. Околдованность. Работает же? Начинаешь совершать для себя маленькие открытия даже будучи интеллектуально не искушенным. И не заметишь, как уже оказываешься затянутым в складки тел Рубенсовских женщин. Так и здесь. Они же все эти спекулятивные и так далее математичны. Ну то есть вот они бесконечно поправляют Канта и укоряют его в недостаточной смелости по отношению к вещи-в-себе, а по вторникам читают ужасы про Ктулху. Но ведь реальность, существование и возможность которой они патаются доказать и показать, она в целом-то математизируема. Математика ведь тоже не утверждает никакого сущего. Ну какое там сущее? Там же одни множества. И счет этих множеств — это возможность бытия иным. Каждое число иное другому, каждое число может меняться. В этом и весь смысл. И вот еще не ухватил ты идею целиком, а сердечко-то уже пошаливает, тахикардит. Открываю новую вкладку. Пишу "vaccine data quebec". Порядок слов другой, но гугл знает, что мне надо. Первая ссылка — фиолетовым, клик: число вакцинированных 26%. Ничего не понимаю.

Возвращаюсь к блогу онтиколога (еще одно словечко придумали — за это я их и полюбил) и читаю, что мир не не существует, а закончился. А это уже совсем другое дело. Была ли вам полезна эта информация? Наблюдаем.

Уже в маске, еще субъект.

Мы тут, кстати, ездили на шашлычок. Я обеспокоился и заранее купил билеты для посещение парка. А их никто не проверил. То есть там и проверять-то некому было. Ни людей, ни процентов, ни онтологий. Спалили две руки, одну шею и ведро ножек. Но я вам в следующий раз расскажу.

Недовольные

2020-03-31T02:31:14.197Z

У моей соседки снизу — рыжей пенсионерки Дариты, постригающей своего черного пса летом и курящей в дверной проем зимой — нет подписок на эппл мьюзик. У Дариты есть записанный музыкальный сборник, который она включает каждый день. Ещё у нее неплохая акустическая система с превалирующими басами. Ежедневно она заправляет CD (или что там у нее), нажимает на плей, и запускается первый трек. Что там играет — разобрать решительно невозможно. Перекрытия глушат мелодию, и я ощущаю ступнями только ритм. Бум-бум-бум, тыщ-тыщ-тыщ. Я смог распознать только одну песенку Queens of the Stone Age. Радость от узнавания скоро померкла, когда счет проигрываний перешел на десятки. А ведь песенка хорошая. Мелодически. Американский рок вообще ведь не про тексты. Это мы, русские, избалованы поэтической строфой под аскетичный аккомпанемент, а англофоны, особенно в Северной Америке, остаются довольны и цепким рефреном: "Гитчи, гитчи, У-ЛА-ЛА". Вы только не подумайте, что я великорусский шовинист — я тоже доволен. Я вообще до сих пор, если меня спросят про что была последняя прослушанная песня, могу ответить только звукоподражанием. Поэтому всё остальное, кроме запоминающегося рефрена, это итальянская опера — в разговоре могу согласно покивать, но без либретто не вспомню куплет. Мне кажется, что Дарита тоже не вслушивается. Особенно сейчас. Недавно подхожу к дому, а она стоит курит на крыльце. Сурок не обманул — у нас ранняя весна, вот она и не просовывается больше в проем, а выходит наружу. Целиком. Да и пса уже обрила. Я поздоровался первым, потому что она меня часто не замечает, а я в каких-то элементах стараюсь мимикрировать под вежливого и приветливого канадца. Она мне тоже, значит, здрасьте, хау а ю, и сразу, как бабка в утреннем автобусе, поднимает геополитическую тему: "а что там в России с вирусом?" Ну то есть вы понимаете, что ширма моя транснациональная дырява. Она наверняка ещё при первой встрече поняла, что я и Ходасевича читал, и сморкнуться без платка могу — точно русский. "Да спокойно, — отвечаю, — несколько сотен зафиксировали, остальные готовятся к посевным, ходят в Ашан и по вечерам режутся в козла на щелбаны". Дарита говорит: "Вот-вот, по телевизору статистику передают бегущей строкой, а про Россию ни сном, ни духом. Не иначе коммунисты держат информацию о миллионе смертей от народов в тайне". В такие моменты я обычно отключаюсь, согласно киваю, гитчи-гитчи-у-ла-ла. Вспоминаю Ходасевича, этого России пасынка, который родину мою уносит в дородном мешке. Хочется сморкаться через плечо.

Публично сморкаться в Канаде вдруг стало зазорно. Школа моя закрыта на карантин, как и все заведения кроме аптек, кофеен, супермаркетов и депанёров. Мы гуляем. Удивленные и недовольные. Собачка моя, прекрасная как утренняя мгла, не любит длинных прогулок. Оттого что ленива или просто консервативно предпочитает зимний короткий маршрут в парк — не знаю. Я нестриженый, как французская овчарка Бриар, раздражаюсь от лезущих в глаза волос. А у моей собачки ещё удивительно устроенный внутренний компас. Куда бы мы ни пошли, где бы ни свернули — она всегда знает как закольцевать и вернуться к дому. Поэтому мы садимся на автобус и едем за гору, мимо Оратории и закрытого университета, по пустым улицам без людей и машин. В автобус теперь нужно заходить только в заднюю дверь, не предъявлять билет и вовсе не оплачивать поездку. Я сажаю собачку прямо в старый рюкзак, голова остаётся снаружи. Мы проходим на задний ряд и садимся к окну. Не более чем через полчаса мы уже в другой части города: справа или слева от горы, на вершине которой по ночам зажигают крест. Мы выходим из пустого автобуса на опустевшие улицы допустим какого-нибудь Плато или Отремона. Это вообще-то тусовые места: там фланеры и бездельники, рабочие и музыканты, офис-менеджеры на перекусах и те, кто скайпит на ходу. Нынче — только прогуливающиеся люди с довольными собаками, которых не протаскивают по периметру кварталов перед работой, а выгуливают до изнеможения. Хозяева довольны — вроде достойная причина выбраться на улицу. Строгого карантина никто не объявлял, но все эти ваши селебрити и инфлюенсеры в унисон учат как и где жить. Собаки довольны, потому что обыкновенно они скучают дома на диванах перед широченными окнами в ожидании людей. Только я и моя собачка недовольны. Она — потому что вытащили на длительную прогулку. Я — потому что волосы лезут в глаза. И оба мы удивлены. Она — потому что не знает где поворачивать к дому и оттого, что пробивается сладкая молодая зелень. Я — потому что, сморкаясь, вынуждаю людей переходить на противоположную сторону улицы. Вообще все вдруг стали шарахаться друг от друга, как я под закрытие субботней смены в бытность мою работником кафетерия. Я тогда уже немного мог выпить и покурить в подсобке. Ну и шарахался от вышестоящих коллег, чтобы не нарушили мою конституцию. Так же мы шарахались с одноклассником от завучей, когда вместо утренних уроков физкультуры встречались у меня дома и выпивали пива, а потом шли в школу. Всякое бывало, но чтоб такое?

Я прихожу к индусам в депанёр за картошкой — она подорожала. Беру помидоры итальянские — они подешевели. Продавец смачивает руки в перчатках санитайзером, закрыв рот и нос шарфиком и надвинув на лицо пластиковую заслонку, как киношный хирург, отпиливающий конечности. В другом депанёре установили плексигласовый экран. Вот отменят все меры, и дети будут надувать щёки, уперевшись в стекло лицом. А в субботу утром перед длительной прогулкой мы пошли в аптеку за яйцами. Тут вообще-то так принято. Особенно в выходной день, когда дюжину отдают за доллар-девяносто-девять. Вышли из дома в восемь-тридцать. Подумали, что успеем до паникёров. Ну вы уже поняли, что мы, паникёры, мыслим комплементарно. Там мы все и встретились. А канадцы ещё не очень понимают метрическую систему. Везде написано: держите дистанцию в два метра. А какие они эти метры не все знают — ля метр. Вот и растянулась очередь из 12 человек метров на 50. Стоим как дураки без номерков. Внутрь пускают по одному. Или по двое с собакой, если цитируешь Ходасевича по памяти. Через 25 минут мы добрались до дверей. Охранник посмотрел на нас, потом на баночку с санитайзером, потом пересчитал нас троих и смотрит. И я ему тогда, набрав грудью воздух:

И вот – ты предо мной в тумане
Стоишь такой, как в первый раз:
Со взором, никнущим в обмане
Янтарно-чёрных скорбных глаз..

— Проходите — говорит — но если что, звоните на горячую линию по ковиду и уже им читайте сына шестипалого. Даром, что я ему Нарбута рассказал — куда им, иностранцам, различать в русских акмеистах.

Ну и что вы думаете? Яичек давали по две упаковки в одни руки. А за нами стояла семейная пара индусов, которые загодя разошлись на два ярда друг от друга и выдали себя за индивидуальных покупателей. Поэтому мы взяли причитающиеся нам 2 упаковки (уж больно я люблю омлет на завтрак) и подсчитали, что пятый в оставшейся позади очереди на завтрак будет хлопья. Взяли сортирки упаковочку, трехслойную, и пачку бумажных салфеток (я и дома сморкаюсь только вспомню про коммунистов в России). На кассе тактично улыбнулись через стекло, бесконтактно расплатились (не пикнули бонусную карту, потому что её взломал некий Абишек из Ванкувера и спиздил $50, но это я в следующий раз расскажу) и пошли по безлюдной улице домой. Идем, а нас по проезжей части обгоняют тетки с тележками и в перчатках как ювелиры. Они злятся немного, что мы занимаем весь проход. А я заколол прищепочкой локон, собачка одобряет знакомый маршрут, и мы все довольные в предвкушении завтрака. А потом мы поехали на пустом автобусе за гору. Там мы быстро стали недовольными. Я же уже сказал.

Мы ходили и удивлялись. Удивлялись виду улиц, обычно переполненных. Удивлялись количеству бегунов, коим вдруг после закрытия границ и заведений потребовалось преодолевать расстояния за более короткое время, потея и тяжело дыша. Удивлялись очередям в продуктовые и аптеки будто в Елисеевский в 78ом. Шли и шли. Мимо строек на паузе, мимо закрытой оратории, мимо парикмахерских, увешанных объявлениями к дорогим посетителям. Собачка надеялась, что мы сядем на пятьдесят-первый, и он увезет нас домой к мячам и мискам с едой. Я не то что бы надеялся, но намеревался зайти в винно-водочный за коньяком или бренди, на худой конец. Думал: постою опять в очереди, поохаю внутренним голосом про длину канадского метра. Но на входных дверях висело объявление для дорогих посетителей. "В связи с...", "Согласно распоряжению...", "Уведомляем Вас..." И главное ни на сайте, ни в приложении об этом не слова — подлость! Вот избалованный я. Вот закрытый в 6 вечера магазин. И вот все несчастные мы. Отчужденные, отстраненные, с чистыми руками и нетронутыми лицами, с омлетом на завтрак и сопливыми носами. Пошел в ларек за пивом. Оказалось паршивое. Высвободил из упаковки, пшикнул, сделал глоток, а оно как Окское "Бочковое". Ностальгия. Поэтому расстроился только наполовину. Вроде вкус детства, но ведь хотелось коньяка. А от пива ещё и живот растёт, и посуду не сдать. (Посуду не принимают нигде до официального распоряжения!!) Так и живём. Копим страхи, жирок и банки в нижнем ящике кухонного шкафа.

Чёрт его знает, когда это всё закончится. Не сбежать в рабочие часы в библиотеку. Через пару недель студенты сдадут финальные эссе. Один из них сказал, что будет писать про 60е-70е — "декаду насилия и искусства". Романтично и пошло. Я на них злюсь немного, потому что рано светает, но никуда не выйти, и после шести закрыт магазин. Мой белорусский барбер на вынужденных каникулах. Самолеты не летают. На столбах пишут, что нас всех приберет господь, и уж там нужно будет всем держать ответ. Он то у нас есть. Нас ещё коммунисты научили: Дави Империализма Гиену // Могучий Рабочий Класс! // Вчера были танки лишь у Чемберлена, // А нынче есть и у нас!

Е, Ш и Г или Выживший среди смертной любви выживает и дальше

2020-02-25T19:54:22.684Z

В моем детстве существовал примерно один вид автобусов. Классический, а о других я был не в курсе, ЛИАЗ, выкрашенный далекими предками в один из цветов южноосетинского флага. Это я сейчас знаю, что тот был ЛИАЗ, а тогда — просто "пятёрка" или "шестёрка". Я выходил на улицу, добегал до последнего 8го подъезда и сворачивал налево. После — можно было снять шапку (матери уже не видно меня из окна) и, пересчитав бабок и котов под навесом, вновь уставиться на цветные пачки сигарет. Через какое-то время, непременно опаздывая, с противоположной стороны улицы подваливал одноклассник — хулиганистый прощелыга, который теперь носит белые рубашки размера иксэль и возит двоих детей на заднем сидении черного универсала. А тогда он вставал рядом и делал вид, что ему искренне стыдно за свое опоздание — чистой воды пиздёж. Знал, что я все равно дождусь. Во-первых, в то время я отличался повышенной социальной ответственностью, вызванной, естественно, страхом перед каким угодно авторитетом. Во-вторых, ехать одному зимой еще в предрассветное время, зажимаемым со всех сторон бабками, пахнущими котами, было откровенно западло. Наконец, мы могли сложить наши копейки в общаг и купить жевачку (так это и произносилось — с Е между ЖВ). Бумер стоил копеек 60, а дубовая и безвкусная пластинка в форме буквы Ш и того дешевле. Однажды после традиционного скидывания он просунул руку в окошко ларька и без всякой робости, но с напором сказал: "Дайте две жевачки с голыми бабами". Мне, стоящему рядом пухлому мальчику, воспитанному в полуинтеллигентской семье на принципах повышенной социальной ответственности, вдруг стало ужасно стыдно и перед голосом в ларьке, и перед бабками под навесом, и перед стоящими тут же мужиками, курящими синий дукат и красный святой георгий. Голос засмеялся, сказал что-то про возраст и мы остались дожидаться ЛИАЗа, разжевывая дубовые пластинки и довольствуясь вкладышами с машинками. Было немного жаль, потому что, говоря по правде, сильнее чувства социальной ответственности у меня было только желание иметь вкладыши с голыми бабами. Через пару лет у всех стали появляться фишки — круглые картонные пластинки с картинками. В один прекрасный день этот же друг выменял мне фишку с женщиной модельной внешности, чья нагота была скрыта под напечатанным поверх матовым слоем белесого пеньюара. Этот налет обманчивой скромности легко исчезал, стоило только облизать фишку. Теперь-то понятно, что это было оригинальное практическое пособие по передаче герпеса. Но мне тогда повезло.

Из-за угла выезжала пятёрка. Кряхтя, подымались с лавок бабки, готовые бойко переместить разгорающийся от недовольства работой общественного транспорта майдан внутрь виляющей на кочках колымаги. Напротив передних и задних дверей немедленно организовывались два лагеря. Каждый начинал понемногу покачиваться, образуя вокруг себя буфер мнимой безопасности и пространство для резкого броска внутрь. Мы пристраивались к одной из групп, прикидывая шансы для пускай единственной победы этим утром. С бабами-то нас прокатили. Вставать надо было к мужикам. Солдат как-никак ребенка не обидит. Кто не служил — тот не мужик, а они-то мужики. Ну а мы дети. А у бабок огромные сумки на тележках, содержимое которых остается загадкой до сир пор, потому что не исключало брусчатки. Это я спустя года купил нашивку с чегеварой и начал открывать для себя социализм через эстетическое переживание, а тогда мы мечтали о солидарности не с униженными слоями населения, а с продавцами ларьков.

Мы старались зайти в передние двери и усесться на места за водительской кабиной. Так можно было никому не уступать. За это мы расплачивались вдыханием сигаретного дыма, тянущегося из форточки водителя. Оттуда же заигрывал остервенелый шансон, плавно перетекающий в ворчание бабок и охи мужиков, запинающихся о брусчатку в сумках-тележках. Прямо перед нами висел цветной календарь. По центру печатали кого-то то ли из страстотерпцев, то ли из преподобномучеников. Его обрамляли сначала блоки месяцев, испещренные красными днями церковных праздников, и вторым слоем — рекламы местных бизнесов: от курсов в академии за ж/д переездом до оптовых продаж профильной арматуры по ценам производителя. Мы доезжали до школьной остановки, единственный раз смотрели в глаза тем, кому следовало бы уступить, и выпадали из дверей на улицу подобно папиросам из надорванной пачки "Прима" — то есть эффектно, но иногда на землю и в грязь.

Если ЛИАЗ заваливался на 45 градусов в бок по причине превышения критической массы матерящихся рабочих и безработных, а так же разочарованных школьников, то монреальский автобус с монотонным пиликаньем сам приседает в реверанс. Это не поясной поклон от пятёрочки, всегда рискующий быть последним. Пятьдесят-первый или сто-пятый (или бог знает еще какой) припадает на гидравлическое колено, опускаясь практически до самой земли, где молчаливые старушки уже выстроились в элегантную очередь. Бабули выглядят мило и, пожалуй, дружелюбно, но временами ходят парами, волоча тележки на колесиках — с потенциалом. Короче, автобус перед вами на колене, а вы в очереди, то есть не то что бы он приклонился перед вами лично. Да и вообще вы где-то в хвосте этой очереди, потому что конец рабочего дня, выход из метро, конечная остановка автобуса. И вот мы все стоим единой фалангой в очередь на книксен как Королева Великобритании: на лицах растерянность, в ногах слабость, кто-то даже в ярко-зелёном. А очередь может быть большой: человек на пятьдесят. Пятачок возле метро не великий и фаланга загибается и поворачивает свой хвост прямо к выходу из метро, чтобы выскакивающий из подземки скорее расстроился и занял свое место в конце. Шеренга между тем выстраивается свиньей и идет в наступление. Но это я так хочу думать, потому что когда холодно и вокруг растерянные лица — штурмуй автобус, который, если не перевернется в повороте, наверняка довезет до дома. И тут начинается самое непривычное. Прежде ожидавшие, не спеша (я бы даже сказал, с прохладцей) как Елизавета Виндзор, начинают шоркать в сторону передних дверей. А на улице мороз, и я кричу в сторону водителя ещё издалека: "Задние открой, аспид, почто народ морозить!" Ну это понятно, что я про себя кричу. Вот на той остановке пятёрочки у всех же есть неописуемое чутье как у человека-паука. Только там не чутье, а объединяющая против всякой власти и общественных благ ненависть. В момент, когда недокуренный бычок ещё не приземлился в грязно-снежную жижу, все уже чувствуют, что общий гнев вспыхнет по другую сторону витрины ларька и распространится без разбора на всех вокруг. Кроме разве что пары школьников, которые что-то усердно раскусывают и пережевывают. Но русская культура абордажа, какой бы остроэкспрессивной она не была, всегда имела своего контрагента в лице кондукторши. Это схватка без дураков, свободная от сиюминутных обстоятельств и корыстных интересов — по гамбургскому счету. До определенного возраста вас всё это не касается, и вам позволено сидеть на переднем сидении, проверяя свои знания о дате позапрошлогодней пасхи (календарь то неизбежно просрочен на пару лет, я думал вы и так знаете) и фантазируя о карьере академика за ж/д переездом. И только заполучив жевачку с голыми бабами, вам будет позволено подавать знак о начале штурма и грызни остальным, медленно роняя окурок синего дуката. А между делом очередь ко входу в автобус все так же медленно ползёт к своей цели. Я черепашьим шагом придвигаюсь к передовой, a каждый входящий в переднюю дверь вынужденно сталкивается с улыбкой и бонжуром водителя автобуса. Он сидит на водительском кресле, каждого приветствует и терпеливо ждет, пока практически-уже-пассажир отыщет свой проездной. Мы же десять минут на морозе стояли как царствующие особы в думах о судьбе империи, куда там карточка с поездками? А если не карточка, то три-писят: обязательно мелочью и без сдачи. Роняешь в монетоприёмник одну за другой, и вылезает билетик — с таким хоть домой, хоть в Икею. И вот стоишь ты уже у дверей следующим на вход. Перед тобой, понятное дело, принц Вендомский ищет синюю карточку, а твои пальцы уже посинели от того, что зажал этот кусок пластика еще когда стояли свиньей. Ещё когда кричал про себя про задние двери. Думаешь, вот сейчас устрою вендетту. Да в ларьках со мной на вы разговаривают! Но прикладываешь карту к валидатору — загорается зеленый, водитель тебе, улыбаясь — бонжур. Остается только растерянно улыбнуться в ответ и следовать протоколу, заняв свое место в глубине салона — там, где usb зарядки чуть выше кнопки остановки.

Но можно и вовсе не попасть внутрь. Помните старую байку, как человек с напором втискивается в передние двери заполненного автобуса, а из задней один несчастный выпадает. Может это и не байка, а сценка из "Осеннего марафона" или Гайдая. Тут такого не видали и не слыхали. Здесь я наблюдал давку только из наших бывших на послерождественской распродаже дезодорантов в аптеке. Это у меня в детстве был эротизм и зажатая на нижней ступеньке нога, а у них здесь торжество герменевтики и желание познать явление в его своеобразии. Мы стягивали шапку, только миновав восьмой подъезд, чтобы не расстроить родную мать. Затем втискивались между незнакомцами в пятёрку, обреченные выживать среди той смертной любви. В пятьдесят-первом или сто-пятом ты словно шахматная фигура на доске без лошади и королевы. Лошадь, как вы знаете, ходит буквой Г, переступая через своих и чужих — здесь так не принято. А Королева, она же кондуктор, фигура уникальная и не транспортируемая. Весь её глобализм простирается от рынка до конечной на Соборной площади. Ну разве что может пояснить за задержку транспорта и крен на поворотах, но это опять же в области эротизма. Здесь же люди запросто лишаются моментов близости и остаются стоять на остановке на дозволенном расстоянии друг от друга в ожидании следующего автобуса, поскольку водитель предыдущего исчерпал свой лимит на бонжуры и улыбки. Но ничего страшного. Скоро подъедет другой. И все продолжится с того места, где прервалось — с вежливости, доброжелательности и поиска карточки. Бесит. Но что поделать.

Возможно, стоило дать вам какие-то практические советы. Написать про то, какое приложение скачивать для постройки маршрутов и отслеживание автобусов (там такие водевильные changelog'и — смешнее рассуждений моей мамы про коронавирус) или про обучение французскому по названиям остановок (la prochaine fois) или про то, как уехать в тартарары на последнем ночном (вообще-то я рассказывал). Ну разве надо вам знать, сколько зарабатывает водитель автобуса (больше чем я, а я детей учу прекрасному!) или какая периодичность ночных рейсов (вполне себе)? Это лишнее. Когда придет время — вы всё поймете. Расписание на столбиках, время прибытия на табло, маршрут в приложении, кнопка остановки на поручне, все вежливые и готовые прийти на помощь, будто ни разу не проигрывали кондукторше в игре "Кто к кому подходит". Канадская скука, прогрессивно переходящая с бензина на электричество. Только и остается, что бояться проехать свою остановку и оттого успокаивать себя, разглядывая ботинки сидящих напротив. Но об этом в другой раз.

P.S. Почитали про Ерофеева? Насколько чрезвычайный был человек. Послушайте тогда "Сладкую Плазму" от Ксандра Бо — трансгалактический компаньон для поездок на маршрутках. Самая популярная станция здешних мест да и вообще всех мест.

Раньше было

2020-01-23T02:11:14.699Z

Я вам как-то рассказывал про этот дом. Типичный, двухэтажный, из благородно-бурого кирпича. На втором этаже — французские балконы, а на первом — депанёр. Я давеча бывал в Париже (сказал, как тетка на больничной койке в спортивном костюме — Я тут давеча была в Париже-е). Правда был, целый день провел с бывшей однокурсницей, которая там в любом заведении обращается к официантам на “Месье”, а к официанткам на “Мадам”, я присовокуплял “Аве плизир”. Не суть важно. Времени в обрез, а мы в Париже. Легли на туристический курс: вокзал лё-что-то-там, улочки, проспекты, бутылочка на берегу Сены. Потом Нотр-Дам (стоит себе кстати и ничего). Оттуда через Латинский квартал (а это крюк) к Лувру. Тут, разумеется, после одной бутылки нас атаковал кураж. Причем обоих. Я истосковался по такому за границами — кураж-то никуда не девается, всё так же атакует, но меня одного. Остальные включают вежливость и чинность поведения: “Ой что-ты, полно”. Но вы меня знаете: я так просто не сдаюсь. Турбулентность — это не страшно. Надо войти в штопор, а уж там и миссис Буркул, и радист Морзе, и симпатичная и невозмутимая стюардесса. Ну а я тогда или находчивый второй пилот Дринкинс, или мужественный Командор — как карты лягут. Аморально было упускать такую уникальную возможность. Когда еще окажешься наедине с родным человеком? Она хоть и белорус, и я наблюдал её фиаско в схватке с банкой латышских шпрот, но появилось чувство, что у союзного государства есть второй шанс. Ну во мне сразу заговорил Находчивый Дринкинс и даже по-французски: “Стемнело. Ликеро-водочный на замке. Нам нужен депанёр”. (Ну, то есть я тоже хожу в магазины, где пепси продают только упаковками по 12 штук и арахисовая паста постоянно по акции). Она отвечает: “Депанёр нам не по карману да и не по сословию”. Я конечно немедленно классово солидаризировался с коллегой (а она не только славянских кровей, но и преподаватель), но Дринкинс еще и изобретательный. Отчего бы нам не изобрести лишних два евро, чтобы значит продолжить банкет? До земли ещё далеко. Оказывается, депанёр во Франции — это человек, которому вы делегируете своё желание сходить за бутылкой (ну или еще чем) ровно на промежуток от магазина и до вас, ну и оплачиваете услугу по заранее обговоренной цене. Мне кажется, что правильное слово по-русски — посыльный. Как у Анненского:

Вы — сине-призрачных высот
В колодце снимок помекртвелый,
Вы — блок пивной осатанелый,
Вы — тот посыльный в Новый год,
Что орхидеи нам несет,
Дыша в башлык обледенелый.

Тут я уже как Командор мужественно согласился, что третий нам пока не нужен, и мы пошли искать ночной ларёк. И конечно нашли. Потом, спотыкаясь об Парижских крыс, допикировали до Лувра. Там китайцы роботизированно позировали для пошлых фотографий, а уличные торговцы колониального происхождения ловко превращали покрывало с копеечными сувенирами в мешок и убегали от жандармов, перепрыгивая через исторические заграждения. Мы обошли пирамидки, бросили взгляд на подсвеченную башню и пошли в сторону вокзала. По пути наткнулись на занятия уличной школы танго и немедленно ощутили себя теми самыми депанёрами. Разве что нас никто не посылал да и пили мы сами. Но нам казалось, что мы пришли по адресу, где нас ждали. Оттого, сравнение казалось к месту. Но об этом я в следующий раз расскажу.

На первом этаже соседнего дома (в Монреале) был депанёр. Магазин по-нашему. Только не супермаркет, где тебе и пиво, и соленые огурцы, и морковь мытая. Мытой моркови в нашем как раз и не было. Закуски всякие, напитки, молочко, туалетная бумага, лотерейные билеты — товары первой необходимости. Магазин как магазин. Без претензий. Хозяева — семейная пара. Она всегда улыбалась. А он всегда как дела (это я не слов подобрать не смог, это так в газете написали — “always a ‘how are you’”). Мужик правда казался доброжелательным, но не со мной. Он меня узнавал. Я живу в соседнем доме и часто заходил в магазин, чтобы пополнить проездной. То есть клиент есть, а дохода с него нет. Вот он меня и недолюбливал. А я что? Я не такой богатый, чтобы переплачивать за молочко в депанёре. Это он находчивый и мужественный вложился в бизнес и рассчитывал на ревеню, а я хладнокровный и обаятельный, заикаясь, просил его лишь evening pass (пьяный билет — $5.50 и с 6 вечера до 5 утра хоть укатайся). Но клиенты кроме меня у него были. Каждый день в обеденный перерыв к нему бегали толстенькие мальчики из соседней школы. Тратили карманные на газировку, чипсы и фруктовый лед в виде красного жезла. А тут приезжаю я с Парижа. Еще не успел переодеться в спортивный костюм и рассказать о подсвеченной башне, как дом снесли.

Это вам не расселение аварийного жилья, о котором поколениями грезят и рассказывают случайным знакомым. Вопрос порешали быстрее, чем в России конституцию переписывают. Буквально за несколько часов приехала техника, повыгоняли жильцов и депанёров и снесли к ебени матери. Говорят, даже банкомат не успели из магазина вывезти, куда уж там фруктовый лед. Уже потом в газете я прочитал, что они (домовладельцы — мы их не любим) пристраивали третий этаж. На каком-то этапе что-то затряслось, зашаталось. Тут же сообщили куда надо. И уж там долго думать не стали. Как на пленуме 48 года — осудили, предложили, призвали и одобрили. А еще говорят формализм. Еще солнце не зашло за гору Мон-Рояль, а здание уже сравняли с землей.

Приехали журналисты. Сняли фотографию владельцев, наблюдающих за сносом с противоположной стороны дороги, опросили зевак и убрались восвояси писать "she was always a smile, he was always a ‘how are you’".
Потом приехали грузовик и эскаватор. Погрузили все обломки и груды кирпича и уехали в неизвестном направлении.
Потом приехали разнорабочие. На них, размахивая руками, кричал итальянский прораб. Рабочие собрали последние остатки кирпича и разровняли фундаментную яму малой техникой. Огородили образовавшийся кратер сетчатым забором, побросали бумажные стаканчики из кофейни напротив и исчезли навсегда.
А потом никто не приехал.

Вот и весь сюжет. Эпопея, от которой осталась незарытая могилка, по какой-то технологической причине припорошенная сеном. Стену соседнего дома, прилегающего к снесенному, пару дней назад покрасили в лавандовый. Проход к заднему двору до сих пор завален сгруженной землей. А там всегда пахло стиральным порошком из вытяжки в постирочную. Там же хранились сломавшийся холодильник и старая чугунная ванна. Все ли там по-прежнему? В газетах об этом ни слова.

P.S. Нежели ждать следующего раза, прочли бы лучше новую биографию великого русского писателя Венедикта Ерофеева (“Венедикт Ерофеев: Посторонний”, авт. Лекманов и Сведлов). Там и о мытарствах души, и о поисках родного человека, и о депанёрстве, и том, как Ерофеев плакал, слушая Восьмую симфонию Шостаковича.