Daniil

От Вены до Мадрида: либертарианское видение научной и моральной истины.

2026-09-24T12:02:49.556Z

Большое спасибо Институту Мизеса и Джо Салерно за любезное представление, а также за приглашение прочитать эту мемориальную лекцию Людвига фон Мизеса, посвященную столетию со дня рождения Мюррея Н. Ротбарда. Это уже второй мой визит в Институт Мизеса для чтения этой важнейшей лекции: первый был почти тридцать лет назад, в апреле 1997 года, когда я читал лекцию на тему «Схоластические корни австрийской школы». Для этой второй возможности я очень рад, что смог принять приглашение Джо и приехать в сопровождении десяти моих коллег и аспирантов, которые представляют наш институт. Все они преподают в качестве профессоров или проводят исследования в рамках наших более чем двадцатилетних докторских и магистерских программ по австрийской экономике в Университете имени короля Хуана Карлоса в Мадриде — единственных подобных программ, официально утвержденных и имеющих полную юридическую силу в Европейском Союзе.

В течение следующих сорока минут я постараюсь обобщить не только свои основные положения, но и «либертарианское видение научной и моральной истины» — как мы его понимаем в нашем центре Австрийской школы в Мадриде — и сделаю это, сосредоточившись на ряде фундаментальных моментов.

Вклад экономической науки в развитие человечества

Во-первых, экономика, будучи последней из появившихся наук — или, как сказал Мизес, «самой молодой из всех наук», — тем не менее, достигла важной вехи, внеся в науку важнейший вклад в развитие человечества. Впервые, и благодаря экономической науке, люди открыли и поняли, что добровольное социальное сотрудничество, свободное от всякого институционального и системного внешнего принуждения, порождает спонтанный порядок, который никто не может спланировать или организовать, и который мирным и безграничным образом способствует процветанию и развитию человечества.

С одной стороны, это трансцендентное послание экономической науки разрешает невозможный антитезис попытки применить в сфере взаимодействий, осуществляемых людьми, наделенными свободной волей, манипулятивный подход внешних субъектов, которые люди вынуждены использовать, опираясь на технологии и естественные науки, для господства над материальным миром. С другой стороны, его радикально революционное послание заключается в том, что впервые научно доказано, что государства в любой их форме не являются ни необходимыми, ни жизнеспособными; что общество, понимаемое как процесс добровольных человеческих взаимодействий, не нуждается ни в чьем управлении, поскольку оно регулирует и организуется само спонтанно; и что попытка координировать общество на основе социальной инженерии и государственных принудительных приказов невозможна, обречена на провал и порождает всевозможные искажения, социальные конфликты и насилие, которые постоянно препятствуют и блокируют человеческий прогресс.

Обобщение экономической науки в теорию свободы

Второй момент заключается в том, что экономика обобщилась в целую теорию свободы, понимаемой как наиболее существенный атрибут и требование человеческой природы. Свобода означает, что все действия человека совершаются добровольно, на основе принципа ненападения и без внешнего принуждения или насилия, навязываемого и организуемого сверху группой людей — всегда меньшинством, — которые, под каким бы то ни было названием, осуществляют любую политическую власть.

Более того, экономическая теория опровергает и переворачивает с ног на голову ошибочное и предвзятое изложение Томаса Гоббса и его последователей. «Естественное состояние» не было ни ужасающей ситуацией, ни предполагаемым «общественным договором», и общественный договор не был необходим для создания и поддержания государства, которое бы установило порядок и гарантировало мир. Произошло прямо противоположное: естественная эволюция заключалась, прежде всего, в спонтанном открытии огромных преимуществ, предоставляемых добровольным обменом и мирной торговлей. Систематическое и повсеместное насилие, войны и террор возникли только с появлением государств как принудительных институтов, состоящих из самых антисоциальных и жестоких людей, которые хотели (и до сих пор хотят) жить за счет грабежа тех граждан, которые зарабатывают на жизнь мирным трудом и торговлей друг с другом (Оппенгеймер, 1926).

Таким образом, экономика демонстрирует, что то, что Этьен де Ла Боэти назвал «добровольным рабством», является античеловеческим отклонением, которому люди подвергаются на протяжении веков, и что нет необходимости продолжать смиренно подчиняться государству — правительства не обладают аурой престижа (скорее, они лишены каких-либо атрибутов интеллектуального или морального превосходства); каста — или «преторианская гвардия» — интеллектуалов, «экспертов» и приспешников, окружающих государства и правителей, не должна считаться неприкасаемой; мы также не должны позволять себе быть соблазненными и обманутыми субсидиями или привилегиями, мнимыми или реальными, с помощью которых они стремятся купить волю и обеспечить лояльность эксплуатируемых людей, чтобы те добровольно и навсегда согласились на их эксплуатацию и рабство (Ла Боэти, 1975).

Истоки экономики у схоластиков испанского Золотого века

Третий пункт заключается в том, что экономическая наука достигла наивысшего уровня развития благодаря австрийской школе экономики. Как известно, наша школа основана на реализме своих аналитических предположений; динамичном подходе к предпринимательскому, творческому и координационному потенциалу каждого человека; и изучении спонтанного и саморегулирующегося порядка социального процесса добровольных человеческих взаимодействий (Huerta de Soto 2008). Институциональный и междисциплинарный подход австрийской школы также весьма актуален. В результате спонтанного социального процесса возникают важные институты, которые, в свою очередь, делают его возможным и движут им: право и права собственности, укорененные в человеческой природе и спонтанно обнаруженные и развитые вне государства; семья, основной и важнейший институт, на котором становится возможным и укрепляется расширение человеческой жизни; моральные принципы, которые действуют как настоящий «автопилот» свободы и которые люди усваивают и передают из поколения в поколение благодаря семье и другим общественным или религиозным институтам; Экономические институты, и в частности деньги, которые также спонтанно возникают вне государства и которые можно и нужно считать социальным институтом par excellence, поскольку, преодолевая проблемы бартера, они позволяют экспоненциально увеличивать добровольные обмены и человеческие взаимодействия, в рамках которых открываются, формируются и совершенствуются остальные социальные, языковые, моральные, правовые, экономические и религиозные институты.

Четвертый наш тезис заключается в том, что первые теоретики спонтанного порядка возникли в области права, во главе с великими юристами классического Рима. Они первыми поняли органическую и эволюционную природу социальных процессов и, сами того не осознавая, стали первыми экономистами. Их традиция сохранялась на протяжении всего Средневековья благодаря католической церкви и — через таких мыслителей, как святой Фома Аквинский, святой Антонин Флорентийский и святой Бернардин Сиенский — в конечном итоге оказала влияние на испанских схоластиков XVI и XVII веков, собравшихся вокруг Саламанкского университета. Как показал Ротбард (Rothbard 1976), этих мыслителей испанского Золотого века следует считать непосредственными предшественниками австрийской школы экономики, которая именно по этой причине и должна называться испанской школой экономики. И, по сути, эти испанские схоластики уже смогли сформулировать следующие основные принципы, составляющие теоретическую основу австрийской школы:

(1) Субъективная теория ценности, разработанная епископом Сеговии Диего де Коваррубиасом, который еще в 1555 году ясно объясняет, что, хотя объективная природа пшеницы одинакова в Испании и в Америке, ее цена в Америке была выше, потому что люди там субъективно ценили ее гораздо выше; (2) из этого следует правильное соотношение между ценами и издержками, установленное Луисом Саравиа де ла Калле, — то есть рыночные цены определяют издержки, а не наоборот, как ошибочно считают теоретики равновесия; (3) что, как осознавали и схоластики, модели равновесия и цены лишены реализма и теоретического смысла, поскольку они предполагают степень знания, «настолько сложную, что только Бог, и ни в коем случае люди, могли бы когда-либо его приобрести» (на латыни: «pretium iustum mathematicum licet soli Deo notum»), как уже объясняли кардиналы-иезуиты Хуан де Салас в 1617 году и Хуан де Луго в 1643 году, более чем за триста лет до того, как Хайек смог прийти к выводу, что наука, которая предполагает знание, которое никогда не может быть приобретено, не является наукой; (4) динамическое понятие конкуренции, понимаемое как процесс соперничества между продавцами, основанный на динамической концепции рыночных процессов, разработанной Херонимо Кастильо де Бобадильей и Луисом де Молиной в 1589 и 1597 годах, не имеющее ничего общего со статической моделью «совершенной конкуренции» теоретиков равновесия; (5) важный вклад испанских схоластиков в теорию капитала, деловые циклы и влияние фидуциарных средств, создаваемых банками; (6) повторное открытие принципа временных предпочтений Мартином де Аспиликуэтой, вслед за тем, что Лессинес уже изложил в 1285 году; (7) то, что банкиры совершают смертный грех, работая с частичным резервированием, создавая банковские депозиты как форму виртуальных денег (или «хирографис пекуниариум», как говорил Луис де Молина на латыни), которые существуют только в их бухгалтерских книгах и искажают структуру относительных цен, создавая пузыри и глубокие экономические кризисы, которые в конечном итоге «всё рушат», как ярко объяснили Саравиа де ла Калле и Томас де Меркадо в шестнадцатом веке; (8) идея схоластиков о том, что невозможно организовать общество посредством принудительных приказов из-за недостатка информации, необходимой для координации содержания; (9) открытие того, что инфляция — это скрытый и очень вредный налог, возникающий в результате акта тирании, поскольку он неизвестен и не принимается гражданами, — что, согласно теории тираноубийства, даже оправдывало бы убийство короля — вклад, первоначально внесенный кастильскими коммунеро, в конечном итоге побежденный тираном королем Карлом V в 1521 году и развитый отцом Хуаном де Марианой почти столетие спустя, в 1610 году.

Вся эта линия протоавстрийской схоластической мысли распространилась по всей Америке, особенно в недавно основанных университетах Сан-Маркос в Лиме и Мехико в 1551 году, где блестящие ученики этих схоластиков, учившиеся в самом Саламанкском университете, заняли видные академические должности. Так, например, следует упомянуть случаи Бартоломе Фриаса де Альборноса в Мексике и, прежде всего, великого Хуана де Матиенсо, который стал судьей и президентом Королевской Аудиенсии Чаркаса и Лимы с 1560 года (Попеску 1997). Наконец, учение наших схоластиков распространилось даже в Северную Америку два столетия спустя благодаря книгам Хуана де Марианы, оказавшего огромное влияние на Томаса Джефферсона и других отцов-основателей Соединенных Штатов.

Однако южная часть континента в конечном итоге оказалась неспособна нейтрализовать волну растущего этатизма и централизации, которая впервые пришла с приходом Габсбургов в Испанию и еще больше усилилась после прихода Бурбонов с Филиппом V в начале XVIII века (Мартинес Марина, 1820). Насколько иной, гораздо более процветающей и либеральной могла бы быть историческая эволюция Испании и Латинской Америки, если бы не возобладал этатистский централизм Габсбургов и Бурбонов, и если бы вместо этого преобладали гораздо более либеральные, локальные и децентрализованные традиционные представительные институты королевств Кастилии — институты, которые были демонтированы вместе с первой в Европе либеральной революцией, начавшейся с поражения кастильских коммунеров при Вильяларе 23 апреля 1521 года (Лиджио, 2025).

Наиболее важные и далеко идущие достижения экономической науки

Теперь давайте более подробно рассмотрим наиболее важные достижения экономической науки, разработанные австрийской школой.

Во-первых, человеческое сотрудничество происходит спонтанно, без необходимости в принудительной организации извне. Это объясняется тем, что люди наделены предпринимательским и творческим потенциалом, который постоянно побуждает их открывать многочисленные возможности для получения прибыли, возникающие в их окружении. Каждая из этих возможностей воплощает в себе предшествующую несогласованность в человеческом поведении, которая остается скрытой до тех пор, пока не будет обнаружена и преодолена соответствующим предпринимательским актом. Этот предпринимательский акт всегда возникает из творческого напряжения и интерпретации событий внешнего мира, которая по своей сути субъективна и, следовательно, не может быть воспроизведена ни одним алгоритмом искусственного интеллекта; другими словами, одни и те же объективные события могут быть интерпретированы по-разному, даже противоречиво, без возможности постулировать, какая из них верна, пока соответствующий предпринимательский процесс не завершится в форме субъективной прибыли. В любом случае, каждый предпринимательский акт включает в себя, во-первых, создание информации, которой ранее не существовало (относительно возможности получения прибыли, возникшей в результате предыдущей, незамеченной дезорганизации), и, во-вторых, передачу этих знаний (напрямую сторонам, участвующим в предпринимательском акте, и косвенно через ряд институтов и сигналов, таких как рыночные цены). Наконец, координация предыдущих дезорганизаций происходит, когда участвующие стороны учатся motu proprio — то есть добровольно и в своих собственных интересах — дисциплинировать свое поведение в соответствии с потребностями других (например, когда они обнаруживают, что достигают своих целей более эффективно, специализируясь и мирно обмениваясь результатами своих усилий). Открытие сущности этого чисто предпринимательского акта — с его элементами создания и передачи информации и спонтанной координации предшествующих нарушений, постоянно порождаемых человеческим сосуществованием, — представляет собой важнейший вклад экономической науки в развитие человечества и объясняет, почему спонтанный процесс добровольного социального сотрудничества, движущий ростом численности населения и расширением цивилизации, не требует никакой государственной системы институционального принуждения.

Еще одним важным вкладом экономики является концепция динамической эффективности, понимаемой как процесс неограниченного расширения человеческого творчества и предпринимательской координации, возникающий только в рамках определенной институциональной структуры моральных и правовых норм. Эта структура основана на этическом принципе, согласно которому каждый человек имеет естественное право присваивать результаты своего предпринимательского творчества — то есть право собственности на то, что он создал и чего раньше не существовало, — что является наиболее очевидным и важным правом человека. По этой причине динамическая эффективность, мораль и справедливость (в правильном понимании) неразделимы — или, как можно сказать, это две стороны одной медали в том смысле, что только справедливость и мораль порождают и генерируют эффективность. В то же время, то, что является динамически эффективным в экономическом плане, не может быть несправедливым или аморальным. С другой стороны, все это демонстрирует целостный порядок, существующий в социальной вселенной, и подчеркивает три уровня исследования (теоретический, этический и исторический), которые дополняют и усиливают друг друга и имеют важное значение в нашем поиске истины (Huerta de Soto 2000).

Наконец, еще одним ключевым вкладом экономической науки является демонстрация невозможности социализма — или, точнее, невозможности этатизма, в том смысле, что государство не может достичь и скоординировать то, что оно обещает, по следующим четырем причинам:

Во-первых, из-за огромного объема информации, необходимого для такой координации, которую государство не может получить, поскольку она рассеяна в умах восьми миллиардов человек, ежедневно участвующих в социальном процессе и взаимодействующих с ним. Во-вторых, из-за неявного и невыразимого характера этой информации (и, следовательно, из-за ее неспособности передаваться объективным образом). В-третьих, потому что генерируемая информация не является «данной» и не статична, а постоянно меняется в результате человеческого творчества, что делает невозможным передачу сегодня информации, которая будет создана только завтра — а именно та информация, которая сегодня необходима органам государственного вмешательства и так называемым экспертам для того, чтобы направлять общество к достижению своих целей завтра. И в-четвертых, и прежде всего, потому что принудительный характер государственных распоряжений блокирует предпринимательскую деятельность по созданию той самой информации, которая необходима самой государственной организации для придания своим распоряжениям координирующего содержания. В итоге, государство всегда и везде – это насилие и принуждение, а принуждение блокирует предпринимательский акт созидания, открытия и корректировки нескоординированного поведения человека, одновременно препятствуя созданию информации и формированию рыночных цен, которые делают возможными экономические расчеты и социальную координацию. По этой причине этатизм не только не нужен, но и научно невозможен.

Ограниченное влияние вклада экономики на ход социальной эволюции

Все эти научные достижения до сих пор оказывали лишь очень частичное, несовершенное и ограниченное влияние на инерцию социально-политической реальности, которая на протяжении веков характеризовалась принудительной властью государств и правителей и более или менее смиренным рабством граждан. И несмотря на весьма ограниченный характер этого влияния до настоящего времени — которое в лучшем случае материализовалось в серии наивных и «либеральных» революций, направленных с таким же высокомерием, как и безуспешностью, на недостижимую цель — попытку разделить и ограничить власть государств и правителей посредством политических конституций и «либеральных демократий» (Ротбард 2009) — человечество получило беспрецедентный импульс в тех местах и исторических моментах, где ему, несмотря ни на что, удалось хотя бы частично освободиться от государства и открыть некоторые из новых каналов свободы, показанных учением экономики. Начиная с промышленной революции, которая была лишь первой главой незавершенной «революции свободы», вдохновленной экономикой. И хотя достижения восьми миллиардов человек в плане процветания и уровня жизни кажутся относительно значительными — и это действительно так — мы даже не можем представить себе тот уровень жизни и численность населения, которых можно было бы достичь, если бы человечество смогло в полной мере воспользоваться и внедрить в практику учения экономической науки.

В условиях рабства и подчинения государству мы можем быть либо немногими и бедными, либо многочисленными и богатыми в условиях свободы (Хайек 1988, 133). На Земле практически нет людей (нынешнее население планеты поместилось бы на территории, эквивалентной штату Аляска, с плотностью населения, равной плотности населения Брюсселя), и мы даже не можем представить себе процветание, которое могло бы быть достигнуто на свободном рынке, движимом восемьюдесятью миллиардами или даже восемьюстами миллиардами людей. Экономика объясняет и демонстрирует, что растущее процветание постоянно увеличивающегося населения не является результатом ни преднамеренных и принудительных государственных планов, ни эгалитарного перераспределения доходов, ни увеличения государственных расходов, ни субсидий, долгов или инфляции, а возникает только на свободном рынке капиталистической системы. Эта система представляет собой процесс добровольного обмена между всеми людьми, которые, обладая врожденными предпринимательскими и творческими способностями, могут выявлять и оценивать, посредством системы свободных цен, относительную срочность и необходимость каждого товара и услуги, преодолевая относительный дефицит каждого из них и ежедневно и наилучшим из возможных способов удовлетворяя желания и потребности миллиардов потребителей. Предприниматели, преуспевающие в этом бесконечном процессе поиска прибыли, накапливают значительные ресурсы, которые, в свою очередь, сберегаются и инвестируются в капитальные товары и новые технологии, повышающие производительность труда, увеличивая заработную плату и уровень жизни людей — благотворный процесс непрерывного роста благосостояния и численности населения, который, если его не принуждает и не препятствует государство, не имеет границ.

Поэтому для будущего человечества крайне важно, чтобы оно смогло в полной мере и максимально использовать уроки и важнейшее послание экономики в стремлении к человеческой свободе. Но это станет возможным только в том случае, если мы сможем разоблачить и тщательно проанализировать мощные силы псевдонаучной и контрреволюционной реакции, мобилизованной для предотвращения продвижения теории свободы, вытекающей из экономической науки. Несмотря на различное происхождение, все эти силы сходятся к одной цели: любой ценой оправдать и сохранить государственное принуждение под видом научной легитимности. Ими движет «пагубная самонадеянность» (Хайек, 1988) многих визионеров, мыслителей и так называемых «экспертов», которые считают себя достаточно умными, чтобы исправить спонтанный рыночный порядок — используя, конечно же, насилие и принудительную силу государства. Вместе с привилегированной кастой правителей, бюрократов и приспешников они постоянно манипулируют человечеством, которое, к сожалению, привыкло служить государству. Для этой касты крайне важно сохранение этатизма и предотвращение того, чтобы идеи свободы, заложенные в экономике, никогда не возобладали.

Далее мы перечислим основные реакционные псевдонаучные течения, которые проникли в экономическую науку подобно смертельному вирусу и составляют, по терминологии Хайека, «контрреволюцию науки» (Хайек, 1955).

Псевдонаучные реакционные течения, противостоящие экономической науке.

Во-первых, мы рассмотрим позитивизм и сциентизм как псевдонауки. Под «сциентизмом» мы понимаем ненадлежащее применение методов естественных наук к области экономической науки. Таким образом, в то время как естественные науки изучают свой объект исследования как нечто внешнее, измеримое и поддающееся количественной оценке, экономика изучает последствия добровольных действий человека. И учитывая по сути творческую природу человека, предполагаемые эмпирические «доказательства» имеют, в лучшем случае, лишь поверхностную, частичную и всегда исторически обусловленную ценность. По словам Бастиа, они включают в себя «то, что видно» — или, скорее, то, что, как считается, было видно, — но не «то, что не видно» (Бастиа, 1995). В худшем случае подход сциентизма всегда предполагает, что человек является объектом исследования, которым можно манипулировать как материей внешнего мира, изучаемого естественными науками. Это неизбежно порождает идею о том, что для улучшения мира государство и его правители должны использовать свою принудительную власть для манипулирования и изменения того, что, по их мнению, они видят на своих исторически обусловленных «эмпирических фотографиях». Но эти «эмпирические фотографии» не могут запечатлеть лежащую в основе динамическую сущность спонтанных социальных процессов, не говоря уже о том, что уже происходит спонтанно для решения и координации каждой проблемы. Поэтому неудивительно, что с самых первых шагов экономической науки, продвигаемой австрийской школой, ее наиболее яростными противниками были «социалисты кафедры», собравшиеся вокруг немецкой исторической школы и усиленные во Франции эмпиристами школы Сен-Симона, безумным Контом и Дюркгеймом, которые стремились создать новую и альтернативную псевдонауку об обществе. Их пагубное позитивистское и ультраэмпирическое влияние сохраняется до наших дней, сначала через американский институционализм, а затем через масштабное накопление эмпирических данных — например, в работах Уэсли К. Митчелла или Генри Шульца, причем последний, как показал профессор Салерно, оказал решающее влияние на своего помощника Милтона Фридмана и, через него, даже на саму Чикагскую школу (Салерно 2023).

Во-вторых, существует псевдонаука неоклассической экономики, характеризующаяся утверждением, что только её собственный подход представляет собой истинную «науку» — то есть подход, основанный на принципах равновесия, максимизации и постоянства. В дополнение к отсутствию реализма в её предположениях, она добавляет редукционизм математического языка, который развился в ответ на потребности и запросы естественных наук, но чужд экономической науке, поскольку не допускает субъективного понятия времени или предпринимательской креативности. Неоклассические экономисты развивают свою псевдонауку, основываясь не на реальных людях из плоти и крови, а на «идеальных типах», подобных роботизированным пингвинам, которые даже в своих самых сложных динамических и стохастических моделях общего равновесия ограничены движением и реакцией на события и государственное принуждение, как если бы они были персонажами некой экономической видеоигры («экономика видеоигр»). Однако неоклассическая псевдонаука, несмотря на свою кажущуюся и постоянно растущую изощренность, не способна объяснить огромную сложность реального мира и восстает против идеи спонтанного рыночного порядка двумя способами, одинаково вредными для человеческой свободы: с одной стороны, продвигая принудительную «социальную инженерию» центральных банков, государств и правительств с целью использования «тонкой настройки» для приведения реальности к математическому оптимуму своих моделей; и, с другой стороны, называя «провалами рынка» все, что, по их мнению, они наблюдают в реальности и что не совпадает в их эмпирических исследованиях с их призрачными моделями «идеального» равновесия и приспособления (Милей 2023) — провалы, которые, по их мнению, опровергают «преимущества» спонтанного порядка рынка и человеческой свободы и оправдывают их скорейшее устранение принудительной государственной властью. Обратите также внимание на то, как неоклассическая псевдонаука нуждается в эмпирических исследованиях предыдущей псевдонауки, позитивизма, и подпитывается ими, чтобы оправдать свои выводы, противоречащие человеческой свободе и выступающие за государственное принуждение, так что позитивисты и неоклассики объединяются и в конечном итоге усиливают друг друга в своей реакционной программе.

Третье течение — это кейнсианство и макроэкономика как псевдонаука. Сам «макро»-подход неизбежно влечет за собой явную предвзятость в пользу оправдания государственного вмешательства, агрессии и принуждения против спонтанного порядка рынка и человеческой свободы. Как отметил Ф.А. Хайек в своей речи при получении Нобелевской премии в 1974 году (Хайек 1978), макроэкономисты игнорируют все, что они не могут измерить, — в частности, действительно значимые экономические процессы и теории. В то же время они считают, что определенные агрегированные понятия, лишенные подлинного экономического смысла, обладают «реальным» существованием, позволяющим им собирать эмпирическую информацию или доказательства, которые можно манипулировать и обрабатывать статистически. Таким образом, макроэкономическая псевдонаука идет рука об руку с позитивистской псевдонаукой, и эти два направления взаимно усиливают друг друга в своих контрреволюционных реакциях. Более того, кейнсианство особенно вредно: оно не только категорически отрицает координирующую способность творческого предпринимательства и спонтанного рыночного порядка, но и строит в качестве альтернативного объяснения целую модель — разумеется — равновесия с постоянной безработицей, чтобы оправдать принудительное вмешательство государства в жизнь людей в виде всевозможных фискальных и монетарных манипуляций. Более того, макроэкономическая и кейнсианская псевдонаука подпитывается и усиливается псевдонаучным подходом неоклассической школы до такой степени, что так называемый неоклассический кейнсианский синтез на протяжении всего XX века стал главным реакционным движением в экономике. Таким образом, кейнсианцы и макроэкономисты стали защитниками той одержимости этатизмом, манипуляциями и политической властью, которая составляет основу, созданную правительствами и центральными банками, к которой мы, к сожалению, привыкли и в которой вынуждены жить. Такая обстановка неоднократно дестабилизирует спонтанный рыночный порядок, порождает серьезные финансовые и экономические кризисы и социальные конфликты, а также постоянно препятствует процветанию и развитию цивилизации.

Мы оставили квазирелигиозный мистицизм марксистской псевдонауки напоследок, потому что марксизм был научно мертв еще до своего рождения: фактически, он возник вместе с субъективистской революцией, возглавляемой австрийской школой экономики, и был теоретически опровергнут ею. С самого начала развитие австрийской школой теории временных предпочтений и теории капитала выявило противоречия и серьезные научные ошибки марксизма, одновременно обнажив его ярко выраженный характер интеллектуального обмана (Бём-Баверк 1949; 1959). Этот интеллектуальный обман был исторически проиллюстрирован распадом Советского Союза и практически всех других коммунистических стран после многих десятилетий невыразимых человеческих страданий для значительной части населения мира, что полностью соответствовало теории о невозможности этатизма, разработанной австрийской школой, начиная с Мизеса в 1920 году (Мизес 1936), и которая стала последним гвоздем, навсегда запечатавшим гроб трупа марксистской псевдонауки (Уэрта де Сото 2010b).

Наконец, в этом контексте необходимо упомянуть разрушительную роль ряда выдающихся экономистов, которые, хотя и защищают свободу и рыночную экономику, могут быть описаны как «полезные невиновные» в терминологии Мизеса (Mises 1947), поскольку, даже несмотря на то, что они официально выступают против безудержного этатизма и защищают свободу, принимая — пусть даже частично — некоторые постулаты описанных нами реакционных псевдонаучных течений, они в конечном итоге, часто непреднамеренно и к своему большому сожалению, дают дополнительный импульс этатистской реакции внутри нашей дисциплины — например, когда они настаивают на том, чтобы консультировать государства с предложениями, направленными на повышение их эффективности и помощь им в том, что несколько лучше, но чего им все равно делать не следует. В качестве иллюстрации следует включить в эту категорию «полезных невинных», например, таких мыслителей, как Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» (Поппер 1966, 366), который восхищался «научными возможностями» и даже «гуманизмом» Карла Маркса и предложил государственную стратегию «поэтапной социальной инженерии»; или Джорджа Стиглера, когда он утверждал, что только эмпирические данные могут определить, какая экономическая система — социализм или капитализм — может функционировать (Стиглер 1975, 1–13); и, в более общем смысле, членов Чикагской школы во главе с Гэри Беккером и Милтоном Фридманом. Беккер, защищая идею о том, что экономика развивалась в строгих рамках равновесия, постоянства и максимизации — типичных для неоклассической псевдонауки — представляет собой истинную «экономическую науку». Ещё более серьёзным примером может служить Милтон Фридман, чья искренняя любовь к свободе и активная поддержка свободных рынков со стороны средств массовой информации резко контрастируют с его псевдонаучным подходом, основанным на кейнсианском агрегатном методе экономики, позитивистском эмпиризме и полном признании нереалистичности предположений. Только так можно объяснить череду научных ошибок Фридмана, которые, к его большому сожалению, неизменно приводили к укреплению государственного интервенционизма до такой степени, что сам Хайек был вынужден заключить, что после « Общей теории» Кейнса самой опасной книгой для экономической науки стали «Очерки по позитивной экономике» Фридмана (Хайек 1994, 145).

Провал демократии и классического либерализма: триумф этатизма

Как мы видим, многие классические либералы и сторонники либеральной демократии также выступали в роли «полезных невинных». Роковая ошибка классических либералов заключается в неспособности осознать, что их программа теоретически невозможна, поскольку она содержит в себе семена собственного разрушения именно в той степени, в которой считает необходимым и принимает существование государства (даже если оно «минимальное»), понимаемого как монополистический агент институционального принуждения. Следовательно, главная ошибка классических либералов очень проста: они верят в программу политических действий и экономическую доктрину, направленную на ограничение власти государства, одновременно принимая и даже считая существование государства необходимым. Однако экономическая наука уже показала, что государство не нужно, что этатизм (даже в его минимальной форме) теоретически невозможен и что, учитывая человеческую природу, как только государство существует, ограничить его власть невозможно. С другой стороны, либеральная демократия — это концепция столь же наивная, сколь и невозможная. Мизес уже предупреждал нас, что демократия может функционировать только в том случае, если все её участники принимают классические либеральные принципы, что невозможно, поскольку сама демократия поощряет и усиливает подкуп избирателей и партийное использование власти. Таким образом, неизбежный вывод заключается в том, что «либеральная демократия» — это противоречие в таких же абсурдных терминах, как (следуя Энтони де Ясаи) «квадратный круг», «горячий снег» или «девственная проститутка» (де Ясаи, 1990). Даже Хайек считал демократию неработоспособной, если понимать её как осуществление абсолютной власти большинством (кратос на греческом языке). Поэтому неудивительно, что демократия снова и снова оказывается извращённой системой, основанной на лжи и подкупе голосов за счёт денег, украденных посредством налогообложения.

Дело в том, что государство, подобно магниту, притягивает худшие страсти и пороки человеческой природы — например, когда отдельные лица пытаются получить ренту, производимую другими, используя принудительную власть государства. Более того, совокупное воздействие привилегированных групп, феномен правительственной близорукости и подкупа избирателей, мегаломаниакальный характер политиков, а также безответственность и слепота бюрократии порождают опасный, нестабильный и взрывоопасный коктейль, постоянно встряхиваемый социальными, экономическими и политическими кризисами, которые, парадоксально, всегда используются политической кастой для оправдания дальнейших вливаний и этатизма, которые вместо решения проблем лишь усугубляют их. Таким образом, этатизм развращает всё общество и одновременно блокирует спонтанные и рыночные решения социальных и экономических проблем.

Фактически, государство стало «идолом», к которому обращаются и которому поклоняются почти все. Государственная диктатура — самая серьёзная и опасная социальная болезнь нашего времени. Нас воспитывают в убеждении, что все проблемы могут и должны быть выявлены и решены государством, что наша судьба зависит от государства, и что от политиков, контролирующих его, ожидается гарантия всего, что может потребоваться нашему благополучию. Люди остаются незрелыми и бунтуют против своей собственной созидательной природы, что делает их будущее всегда неопределённым. Они требуют хрустального шара не только для того, чтобы знать, что произойдёт, но и для решения любых возникающих проблем. Эта «инфантилизация» масс поощряется политиками, поскольку она оправдывает их собственное существование и обеспечивает им популярность, доминирующее положение и способность контролировать. Кроме того, целая армия интеллектуалов, так называемых экспертов и социальных инженеров присоединяется к этому высокомерному опьянению властью. Даже Церковь и самые уважаемые религиозные конфессии не смогли осознать, что сегодня государственное господство представляет собой главную угрозу свободному, нравственному и ответственному человеку, и что государство — это ложный идол огромной власти, которому поклоняются все, не позволяющий человечеству освободиться от его контроля или иметь моральные или религиозные привязанности, выходящие за рамки тех, которыми государство может управлять. Более того, от общественности скрывают, что государство является истинным источником социальных конфликтов и зла, в то время как козлов отпущения (таких как «капитализм» или частная собственность) обвиняют в проблемах и подвергают самым серьезным осуждениям, даже со стороны моральных и религиозных лидеров — почти никто из которых не осознал обмана или не осмелился осудить государственное господство как главную угрозу религии, морали и, следовательно, человеческой цивилизации в нынешнем столетии.

Пожалуй, главным исключением внутри Церкви является блестящая биография Иисуса из Назарета, написанная Бенедиктом XVI. То, что государство и политическая власть представляют собой институциональное воплощение Антихриста, должно быть очевидно любому, кто, обладая минимальными знаниями истории, читает размышления бывшего папы о самом серьезном искушении, которое может предложить нам Дьявол (и я цитирую Ратцингера дословно): «Искуситель не настолько груб, чтобы предлагать нам напрямую поклонение дьяволу. Он лишь предлагает нам выбрать рациональное решение, что мы предпочитаем спланированный и организованный мир, в котором Бог может иметь место как частное духовное дело, но не должен вмешиваться в наши важнейшие цели. Соловьев приписывает Антихристу книгу под названием « Открытый путь к миру и процветанию во всем мире»; она становится новой Библией, и ее основная идея — поклонение благополучию и рациональному планированию со стороны государства» (Ратцингер 2007, 40–41). Поэтому нас не должно удивлять, что, например, великий автор «Властелина колец», Дж. Р. Р. Толкин, чьи католические анархические взгляды я полностью разделяю, зашел так далеко, что заявил, что арестовал бы любого за то, что тот осмелился произнести слово «государство». Государство всегда и везде является реальностью насилия и систематического принуждения против самой сокровенной сущности человека, а именно его способности действовать свободно, творчески и спонтанно; следовательно, следует заключить, что государство по своей сути аморально и что этатизм представляет собой главную угрозу человечеству.

Богословское отступление: Развенчание представления о государственном устройстве как о неотделимом от Божественного замысла.

И почти не осознавая этого, мы можем углубиться в богословские рассуждения о том, как демонтаж государства является логической и моральной необходимостью, неотделимой от деяний Бога. Я прекрасно понимаю, что упоминание Бога на этой конференции может шокировать многих присутствующих, но я бы попросил даже тех, кто не верит в Бога, хотя бы в диалектических целях, приложить усилие воображения и в течение следующих нескольких минут представить, что Бог действительно существует.

Что же мы подразумеваем под Богом? Мы должны понимать Бога как высшее существо, творца, созданного из любви ко всему сущему. И самое важное творение, которое сотворил Бог, — это именно человек, созданный по Его образу и подобию. И если и есть точка соприкосновения между Богом и человеком, то она заключается именно в творческой предпринимательской способности: способности открывать, видеть и создавать новые вещи, цели и действия. Но сейчас я пойду еще дальше и попытаюсь показать, что Бог не только является высшим, любящим творцом всего сущего, но и, более того, Бог является либертарианцем.

Что значит сказать, что Бог — либертарианец? Это значит, что Бог, Господь всей вселенной, обладает абсолютной властью над ней, и всё же Он предпочитает не применять силу, а всегда оставляет Свои творения свободными — до такой степени, что даёт людям свободу восставать против Него, хотя Бог снова и снова прощает людей и позволяет им восстать и начать всё заново.

Бог всегда позволяет сотворенной Им вселенной течь спонтанно («laissez faire, laissez passer, le monde va de lui même» — девиз нашего Бога-либертарианца). И это несмотря на то, что люди снова и снова искушают Бога и требуют от Него проявления Его абсолютной власти, чтобы Он дал нам ясные и неоспоримые знаки Своего существования и высшей силы, чтобы мы поверили в Него. Но, конечно же, Бог не принимает наш вызов. Почему? Потому что любовь и свобода неразделимы, и насильственное обращение — например, посредством очевидного катаклизма — полностью противоречило бы той свободе, с которой Бог сотворил людей из любви.

Более того, Царство Божие не от мира сего; сам Иисус говорит об этом испуганному римскому государственному чиновнику, который также отвечал за его суд: «Царство Моё не от мира сего». Означает ли это, что существуют два типа царств? Царства этого мира, или государства, которые были бы легитимны на своём уровне («отдавайте кесарю кесарево»), и Царство Божие («отдавайте Богу Божье»). Это стандартная интерпретация, которая до сих пор преобладала, но я считаю её совершенно неверной. Царство Божие — которое является полной противоположностью царствам или государствам этого мира — никогда не использует систематически насилие и принуждение: это царство, которое уже пришло к нам и, более того, было даровано нам свободно в акте безмерной милости и любви (Deus caritas est). И подобно тому, как закончилось ненавистное рабство, Царство Божие также положит конец царствам этого мира, государствам этого мира — или, как сказал апостол Павел, всякому начальству, власти и славе (Еф. 1:21–23), потому что Бог свободолюбив, а человек создан по образу и подобию Божьему.

Людвиг фон Мизес в своей книге «Интервенционизм» ввёл термин «деструкционизм» для обозначения экономических и социальных последствий этатизма. Если бы зло (представленное этатистским деструкционизмом в терминологии Мизеса) восторжествовало, человечество и цивилизация давно бы исчезли. Тот факт, что, несмотря ни на что и несмотря на огромную силу соблазна этатизма над человечеством, процесс социального сотрудничества продолжает разворачиваться и даже процветать в определённые исторические периоды и географические регионы, является явным свидетельством того, что Бог не оставляет мир и не оставляет либертарианцев одних в их борьбе со злом, и что добро — представленное свободой, принципом ненападения, спонтанным порядком рынка, предпринимательской креативностью, координацией и, прежде всего, моральными принципами — всегда с Божьей помощью, побеждает и способно преодолеть зло, представленное пагубной самонадеянностью этатистского идеала и разрушительными последствиями, которые он порождает.

Анархо-капитализм: единственная возможная система социального сотрудничества, по-настоящему совместимая с человеческой природой.

А теперь я закончу несколькими размышлениями об анархо-капитализме как о единственно возможной системе социального сотрудничества, по-настоящему совместимой с человеческой природой. Важнейшее интеллектуальное и моральное событие, происходящее сегодня, — это полное слияние христианства и анархо-капитализма. Анархо-капитализм — это чистейшее представление спонтанного рыночного порядка, в котором все услуги, включая правосудие, справедливость и общественный порядок, предоставляются посредством добровольного процесса социального сотрудничества. В этой системе ни одна область не закрыта для стремления к человеческому творчеству и предпринимательской координации; эффективность и справедливость в решении проблем одновременно повышаются, а конфликты, неэффективность и рассогласованность, порождаемые государством, искореняются в корне.

Постепенное упразднение государств и их постепенная замена динамичной сетью частных агентств, правовых систем, служб предотвращения и защиты представляют собой важнейшую социальную трансформацию, которая произойдет в XXI веке. Не следует забывать, что именно то, что мешает нам точно предсказать, каким будет будущее без государства — созидательная природа предпринимательства — одновременно дает нам душевное спокойствие, зная, что любая проблема, как правило, решается и преодолевается, как только предпринимательские усилия и творческий потенциал человечества направлены на ее решение (Кирцнер, 1985).

Таким образом, революция против «Старого режима», осуществленная в XVIII и XIX веках старыми классическими либералами, сегодня находит свое естественное продолжение в анархо-капиталистической революции XXI века. Послание анархо-капитализма, несомненно, революционно — революционно с точки зрения его цели демонтажа государства и замены его конкурентным рыночным процессом, состоящим из сети частных агентств, ассоциаций и организаций, и революционно с точки зрения его средств, особенно в научной, экономико-социальной и политической сферах:

(а) Во-первых, научная революция в области экономической науки порождает общую теорию спонтанного рыночного порядка, распространяющуюся на все социальные сферы, и, в противоположность ей, теорию и анализ последствий социальной дезорганизации, порождаемой этатизмом в любой сфере его действия, а также изучение процесса перехода от государства к свободе.

(б) Во-вторых, экономическая и социальная революция влечет за собой огромные человеческие достижения и открытия в предпринимательской среде, полностью свободной от этатизма. Сегодня, несмотря на постоянное давление со стороны правительства, уже развивается неизвестная ранее цивилизация, сложность которой выходит за рамки возможностей и контроля государства и которая достигнет неограниченного развития, как только ей удастся полностью избавиться от этатизма. Когда люди все больше осознают порочную природу государства, которое их ограничивает, и огромные возможности, которые ежедневно упускаются, когда государство блокирует движущую силу их предпринимательского творчества, социальная потребность в реформировании и демонтаже государства будет множиться и создаст будущее, во многом неизвестное нам, но которое поднимет человеческую цивилизацию на такие высоты, которые мы сегодня даже не можем себе представить.

(c) Наконец, хотя повседневная политическая борьба важна, политическая революция не должна быть первоочередной задачей. Правда, всегда следует поддерживать наименее интервенционистские альтернативы в союзе с долгосрочными усилиями классических либералов по достижению невозможного демократического ограничения государства (включая реформы, подобные тем, которые предложил Хайек [1979] в третьем томе «Права, законодательства и свободы»), но анархо-капиталист не останавливается на этой задаче, поскольку знает, что может и должен сделать гораздо больше. Он знает, что конечная цель — полное разрушение государства, и это цель всего его воображения и политической деятельности в повседневной жизни. И здесь нельзя не упомянуть беспрецедентное влияние нашего ученика и последователя нашей магистерской программы по австрийской экономике в Мадриде, президента Аргентины Хавьера Милеи, который сделал больше, чем кто-либо другой до него, для распространения принципов австрийской школы и анархо-капиталистического идеала — принципов, которые он неустанно цитирует, объясняет и защищает снова и снова во всех своих выступлениях на публичных форумах — от Организации Объединенных Наций до Давоса — и на всех своих встречах с другими главами государств, университетов и парламентов, которым он даже дарит экземпляры важнейших австрийских работ Мизеса, Хайека и даже меня — как он это делал, например, с двумя папами, Франциском и Львом XIV, президентом Франции Макроном, премьер-министром Италии Мелони и даже Илоном Маском. Для нас большая честь, что Милей в значительной степени вышел из австрийской школы Мадрида и что он постоянно черпает у нас вдохновение. Это, несомненно, гораздо важнее, чем постепенные политические шаги в правильном направлении, которые, конечно, следует приветствовать, но которые ни в коем случае не должны скатываться к политическому прагматизму, способному предать конечную цель – достижение цели прекращения существования государства (Huerta de Soto 2010a).

Эта революция должна осуществляться с неустанным энтузиазмом в поисках научной и моральной истины — подход, который, вдохновленный бессмертным трудом Мигеля де Сервантеса, можно описать так: «Неважно, великаны они или ветряные мельницы, когда перо нашего шлема колышется ветрами упорства и веры». И мы должны всегда стремиться к созданию будущего, которое, хотя сегодня может казаться далеким, в любой момент может принести гигантские шаги, которые удивят даже самых оптимистичных из нас. История вступила в ускоренный процесс изменений, который, хотя и никогда не остановится, откроет совершенно новую главу, когда человечество наконец-то окончательно избавится от государства, превратив его не более чем в мрачный исторический пережиток трагической памяти.

Ссылки

Бастиа, Фредерик. 1995. Избранные эссе по политической экономии . Фонд экономического образования.
Бём-Баверк, Ойген фон. 1949. Карл Маркс и завершение его системы . Август М. Келли.
———. 1959. «Теория эксплуатации». В книге «История и критика теорий процента». Том 1 серии «Капитал и процент» . Издательство «Либертарианцы».
«де Ясаи», Энтони. 1990. Рыночный социализм: анализ. Институт экономических исследований.
Хайек, Фридрих фон. 1955. Контрреволюция науки . Free Press.
———. 1978. «Притворство знания». В сборнике « Новые исследования по философии, политике, экономике и истории идей ». Издательство Чикагского университета.
———. 1979. Политический порядок свободного народа. Том 3 из серии «Право, законодательство и свобода» . Издательство Routledge and Kegan Paul.
———. 1988. Пагубная самонадеянность: ошибки социализма . Издательство Чикагского университета.
———. 1994. Хайек о Хайеке: Автобиографический диалог . Издательство Чикагского университета.
Уэрта де Сото, Хесус. 2000. Ciencia y Economía .
———. 2008. Австрийская школа: рыночный порядок и предпринимательское творчество . Эдвард Элгар.
———. 2010. «Хайековская стратегия реализации реформ свободного рынка». В книге «Теория динамической эффективности » . Routledge.
———. 2010. Социализм, экономический расчет и предпринимательство . Эдвард Элгар.
Кирцнер, Израиль. 1985. «Опасности регулирования: подход с точки зрения рыночных процессов». В книге «Открытие и капиталистический процесс » . Издательство Чикагского университета.
Ла Боэти, Этьен де. 1975. Политика послушания: дискурс добровольного рабства . Бесплатные издания Life.
Лиджио, Леонард. 2025. «Латиноамериканская традиция свободы». Processes de mercado: Revista europea de Economía politica 22 (1): 403–20. https://doi.org/10.52195/pm.v22i1.1022 .
Мартинес Марина, Франциско. 1820. Теория кортесов или великих национальных хунтов де лос Рейнос де Леона и Кастилии . Мадрид.
Милей, Хавьер. 2023. «Капитализм, социализм и неоклассическая ловушка». В сборнике «Возникновение традиции: эссе в честь Хесуса Уэрты де Сото» , под редакцией Дэвида Хаудена и Филиппа Багуса. Palgrave Macmillan.
Мизес, Людвиг фон. 1936. Социализм: экономический и социологический анализ . Издательство Jonathan Cape.
———. 1947. Планируемый хаос . Фонд экономического образования.
Оппенгеймер, Франц. 1926. Государство . Авангард.
Попеску, Оресте. 1997. Исследования по истории латиноамериканской экономической мысли . Routledge.
Поппер, Карл. 1966. Открытое общество и его враги . Издательство Принстонского университета.
Ратцингер, Йозеф. 2007. Иисус из Назарета: от крещения в Иордане до Преображения . Даблдей.
Ротбард, Мюррей Н. 1976. «Новый взгляд на предысторию австрийской школы». В книге «Основы современной австрийской экономической школы » , под редакцией Эдвина Г. Долана, Шида и Уорда.
———. 2009. Анатомия государства . Институт Мизеса.
Салерно, Джозеф. 2023. «Взгляды Милтона Фридмана на метод и деньги: переосмысление в свете жилищного пузыря». В сборнике «Возникновение традиции: эссе в честь Хесуса Уэрты де Сото» , под редакцией Дэвида Хаудена и Филиппа Багуса. Palgrave Macmillan.
Стиглер, Джордж. 1975. Гражданин и государство . Издательство Чикагского университета.

Культурный контекст Людвига фон Мизеса

2026-09-06T11:29:10.362Z

Автор статьи: Эрик фон Кюнельт-Леддин

Писать для американцев о культурном контексте Людвига фон Мизеса, моего выдающегося бывшего соотечественника, сопряжено с некоторыми трудностями: как представить мир, радикально отличающийся от вашего, мир далекий, который во многом уже не существует. Например, родиной этого выдающегося экономиста почти пятьдесят лет был Советский Союз. Кем был этот великий человек и ученый? В какой атмосфере он жил до приезда в Соединенные Штаты, где продолжал публиковать свои чрезвычайно важные работы и вдохновлять новые поколения экономистов? Нам нужно вернуться к старой Австро-Венгерской империи, тогда второй по величине политической единице в Европе. Больше была только Россия, хотя население Германии было немного больше. Мизес родился в 1881 году во Львове, столице того, что тогда называлось Галицией. Галиция, королевство и корона Австрии, называлась «Малая Польша». В то время большинство жителей города были поляками; более четверти — евреями; Небольшое меньшинство составляли украинцы, и ничтожно малый процент — австро-германские чиновники. Однако высшие слои общества были явно польскими.

Восточная часть Галиции принадлежала Польше с XIV века, но стала австрийской после первого польского раздела в 1772 году и была возвращена Польше в 1918 году. Важно понимать всё это, чтобы разобраться в культурном и психологическом воспитании Мизеса, а также в корнях его жизненной философии. Его еврейские корни, польская культура, австрийская политическая позиция и приверженность — всё это тесно переплетено. Разнообразие было определяющим фактором его происхождения, и к двенадцати годам он знал немецкий, латынь, кириллицу, греческий и иудейский языки. Из языков он говорил на немецком, польском и французском, а также понимал украинский. В год его рождения его дед — глава израильской секты — был удостоен титула Эдлер, что означает «Благородный», — звания, не столь уж редкого для евреев в Австро-Венгерской империи. Его отец, очень состоятельный железнодорожный магнат, позаботился о том, чтобы Людвиг получил самое лучшее классическое образование. То же самое он сделал и для своего другого сына, Рихарда, который стал профессором математики в Берлинском университете, а затем и в Гарварде.

В Малой Польше поляки пользовались полной свободой, в отличие от России или Пруссии, и имели два собственных университета. В австрийском парламенте в Вене они играли очень важную роль как истинные столпы многонациональной империи Габсбургов, и многие поляки видели в этой династии будущих правителей освобожденной и возрожденной Польши.

Следует помнить, что задолго до катастрофы разделов поляки, как аристократическая нация, твердо отстаивали личную свободу. Движения за свободу, по сути, обычно осуществлялись дворянством, которое всегда противостояло централизованному давлению и контролю. Мы видели это в Англии с Великой хартией вольностей, в Венгрии с Золотой буллой, в Арагоне — с упрямыми «Grandes» («Великие»), и во Франции — с Фрондой. В этом отношении Польша пошла дальше; в 1572 году она стала выборной монархией и назвала себя республикой. Один из лозунгов этого весьма независимого дворянства гласил: «Угрожайте иностранным королям и сопротивляйтесь своим!» Политическая власть принадлежала дворянству, которое (до разделов) не имело титулов, а его претенденты составляли пятую часть населения. (Для сравнения возьмем Альпийскую Австрию с третью процента или Пруссию с гораздо меньшим количеством!) Это было дворянство без юридических различий, и существовала пословица: «Дворянин в своем доме равен магнату в своем замке». А поскольку все дворяне были равны, ими нельзя было править большинством голосов. В парламенте, Сейме, оппозиция одного человека — право вето — аннулировала любое законное предложение.

Чувство свободы

Это чувство свободы пронизывало и религиозную жизнь. Польша не всегда была строго католической страной. В XVI веке она на треть состояла из пресвитериан и на треть из унитариан (социнов), но католическая церковь вновь обрела подавляющее большинство во многом благодаря иезуитам и их культурным начинаниям: их школы принимали учеников всех конфессий и поддерживали хорошую архитектуру, живопись и, прежде всего, театр. (Иезуиты были основоположниками нашей сценической техники.) Не было ни инквизиции, ни костра, ни веревки. Польша, в отличие от Англии, была самой толерантной европейской страной. Польская свобода была настолько велика, что когда в 1795 году, во время последнего раздела Польши, когда свободный королевский польский город Данциг был включен в состав Пруссии, граждане, в основном немецкие лютеране, доблестно боролись за свою свободу. Многие из ведущих семей эмигрировали, поэтому Шопенгауэры отправились в ганзейский Гамбург.

Как жили евреи? Они прибыли в Польшу в XIV веке, тогда полностью аграрную страну, по приглашению короля Казимира Великого, и в основном из Германии. В Германии им была предоставлена привилегия селиться в гетто, где они обладали полным самоуправлением. (См. фундаментальный труд Гвидо Киша «Евреи в средневековой Германии», Чикаго, 1942). Поскольку по их собственному ритуалу им не разрешалось делать более 2000 шагов в субботу, они не могли жить слишком далеко от синагоги. Конечно, предпринимались попытки обратить их в свою веру, и если они принимали крещение, то автоматически — как родственники нашего Господа — становились членами знати. Антисемитизм? Как и везде, он исходил от очень простых людей, которым потомки Авраама казались странными в своих ритуалах, одежде, языке и поведении, хотя ортодоксальные евреи, прежде всего, были людьми великой набожности и честности.

Поляки и свобода! Они практиковали её не только в своей стране; польские борцы за свободу действовали во многих частях света. В памяти Соединенных Штатов остались два вельможи — Тадеуш Костюшко и Казимеж Пуласки, единственный американский генерал, погибший в Войне за независимость на американской земле. (Не следует забывать и Генрика Дембинского и Юзефа Бема, сыгравших аналогичную роль в Венгерском восстании 1848–49 годов.) В битве при Лейбнице поляки и немецкие всадники отвлекли монголов с равнин Северной Европы; поляки разгромили турок в 1683 году у ворот Вены; а в 1920 году они разгромили большевиков под Варшавой. Трижды они спасли западную цивилизацию. Осознает ли это мир? Конечно, нет!

Польское происхождение Мизеса, в большей степени, чем его еврейское, сыграло решающую роль в его ранние годы, но это не противоречило его привязанности к Австрии и монархии. Более того, я впервые встретил Мизеса в Нью-Йорке, в компании нашего бывшего наследного принца, эрцгерцога Отто фон Габсбурга, которым он очень восхищался.

Юный Людвиг учился не в одном из двух польских университетов во Львове или Кракове, а в Вене. Однако для понимания его интеллектуального развития важно осознать, как работает континентальная система образования. Она радикально отличается от англо-американской модели. После четырех лет начальной школы, если родители достаточно амбициозны, ребенок поступает в школу, которая отдаленно напоминает сочетание средней школы и колледжа, рассчитанное на восемь (в Германии — девять) лет.

Существует три модели этой школы: классическая, включающая восемь лет латыни и шесть лет греческого, полуклассическая, с латынью и одним или двумя современными языками, и более научная, только с современными языками. Во всех трех типах (классическая, естественно, более престижна, чем остальные) местный язык, математика, геометрия, история, география и религия преподаются регулярно; физика, химия, биология и минералогия — лишь изредка; а в классической школе в течение двух лет изучается только философия. Часто эти очень трудные школьные годы висели, как черная туча, над семьями. Неудача хотя бы по одному предмету требовала повторения целого года. Такова была судьба Ницше, Альберта Эйнштейна, а также Фридриха Августа фон Хайека! Юный Мизес, конечно же, получил классическое образование: современные языки он изучал частным образом.

Изучение права

Получив степень бакалавра, Мизес изучал право. Здесь необходимо объяснить характер континентальных университетов, в которых нет бакалавриата: это, по сути, аспирантуры. Традиционно в них четыре факультета: теологического, юридического, медицинского и философского, причем последний охватывает множество дисциплин, почти все из которых относятся к гуманитарным наукам. Профессора избирались факультетами, которые представляли собой самовоспроизводящийся орган.

На континенте изучение права — тогда, как и сейчас — радикально отличалось от юридического образования в Великобритании или Соединенных Штатах. Первые три семестра полностью посвящены истории и философии гражданского и канонического права. Излишне говорить, что в наших странах мы следуем традиции кодифицированного римского права. Истории судебных дел не играют никакой роли, поскольку прецеденты никак нас не обязывают. В более практических областях, следующих за обширным введением, важное место занимает изучение экономики.

Мизес считал лекции по праву в Венском университете крайне односторонними, а преподавание экономики, за редким исключением, — ниже среднего уровня. Уже в молодости он обладал крайне критическим мышлением. Он прекрасно понимал, что наши университеты, все совершенно автономные структуры, финансируемые государством, но не контролируемые им, неизбежно находятся под влиянием клик и фракций; при назначениях даже семейные связи играли значительную роль.

Ректору обращались как «Ваше Величество», а университеты были настолько неприкосновенны, что полиции вход в них был запрещен. Преступников, скрывавшихся там, арестовывал Академический легион, состоящий из студентов, после чего их выводили наружу и передавали «правосудию». Свобода преподавания была безгранична. («Академическая свобода» — это термин, переведенный с немецкого.) Даже профессора, который вместо лекций читал газеты, нельзя было уволить. Каждый профессор имел постоянную должность до шестидесяти пяти или шестидесяти семи лет, после чего он должен был уйти на пенсию, получая восемьдесят два процента от своей последней зарплаты. Качества профессора как преподавателя не имели значения: от профессора ожидалось не то, что он будет педагогом, а то, что он будет ученым, дающим студентам возможность его слушать. Очевидно, что у этой системы были серьезные недостатки, но профессора, тем не менее, обладали огромным статусом. Фактически, ни одна карьера не считалась столь же желанной, как карьера университетского профессора, за исключением, возможно, дипломатического корпуса и генерального штаба.

Быть профессором

Я упоминаю все эти детали, потому что они сыграли важную роль в жизни Мизеса. Как можно себе представить, с самого детства он мечтал стать профессором. (То же самое можно сказать и о его брате Рихарде.) Однако мечта Людвига так и не сбылась полностью ни на родине, ни в Новом Свете. Главной причиной этого было то, что в австрийских университетах, и особенно в венском, доминировали две фракции: национал-либералы и левые. Существовало также очень небольшое меньшинство профессоров, которых можно было назвать «клерикальными» консерваторами. Следует, однако, помнить, что император Франц-Иосиф, символизировавший всю ту эпоху в Австрии, был либералом в мировом (в отличие от американского) смысле, и что либеральные партии очень долго доминировали на австрийской политической сцене до 1908 года, когда был введен катастрофический принцип «один человек — один голос». Консерватизм в Австрии ограничивался церковью, армией, аристократией и частью крестьянства. Он не оказывал никакого влияния на администрацию, на школы и, по сути, на суд.

Странный синтез

Синтез этнического национализма (немецкого, чешского, польского, словенского, итальянского или украинского) и классического либерализма может показаться американцам несколько странным, но тем не менее это было реальностью. Подобная ситуация сложилась и в Германии, где Бисмарк, изначально консерватор и прусский патриот, порвал с консерваторами и получил всестороннюю поддержку от национал-либеральной партии, спонсорами которой была крупная буржуазия, богатые интересы, крупная промышленность и приверженцы умеренной формы пангерманизма. Национал-либералы также руководствовались антиклерикальной предвзятостью, направленной скорее против католического, чем против лютеранского духовенства. Культуркампф Бисмарка, его борьба против католической церкви, приведшая к заключению епископов в тюрьму, изгнанию иезуитов и введению обязательного гражданского брака (по аналогии с французской практикой), очень хорошо вписывалась в эту картину. Очевидно, всё это не нравилось прусским консерваторам, для которых Бисмарк был человеком левых взглядов. Конечно, «Железный канцлер» был отнюдь не традиционалистом. Новый немецкий флаг, прусский черно-серебряный, был дополнен красным цветом революции. Прусские консерваторы, естественно, остались верны старым цветам.

В Германии, как и в Австрии, двух регионах, которые до германо-прусской войны 1866 года принадлежали возглавляемому Австрией Германскому союзу, национал-либералы, как ни странно, были либералами в культурном и политическом, хотя и не экономическом плане. Будучи националистами, они стремились к сильному государству и, следовательно, по своей природе были интервенционистами; чтобы остановить рост социализма, они продвигали государство-поставщика. Бисмарк попеременно боролся с социалистами (которые называли себя социал-демократами) или сотрудничал с ними, особенно в ранние годы, когда Фердинанд Ласаль был еще жив, человек, ненавидимый Марксом, который преследовал его самыми жестокими антисемитскими оскорблениями.

Необходимо признать этот факт: наши немецкие либералы втайне поклонялись государству, поскольку надеялись, что сильное государство сломит «силы прошлого». Поэтому они никоим образом не были идентичны, скажем, британским либералам типа Гладстона. Таким образом, даже в австрийских университетах сложилась ситуация, в которой либералы и социалисты не так уж сильно расходились во взглядах. И всё же одновременно можно было заметить рост некоего романтического католического консерватизма, антикапиталистического, антилиберального и антисоциалистического. Он отчаянно искал экономический «третий путь» и, неизбежно, заигрывал с идеей государства, основанного на древних корпорациях и гильдиях, а не на партиях. Всегда существовал континентальный католический консерватизм, основанный на глубоко укоренившемся недоверии к кальвинистским и лютеранским производителям и еврейским банкирам. (В 1930 году из десяти регентов Банка Франции пятеро были протестантами, четверо — евреями, а один был «непримечательным»). Отсюда и католическая оппозиция «старому либерализму». Это ясно видно в восьмидесятой статье знаменитого «Силлабуса ошибок» (Syllabus Errorum).

Четыре школы

Здесь нам снова придётся сделать небольшое отступление. Существует четыре подлинных либерализма. Выдающимся представителем долиберализма является Адам Смит (и, можно добавить, Эдмунд Берк). Долибералы не использовали термин «либерализм» просто потому, что этот термин появился только в 1812 году, когда он был применён к сторонникам испанской Кадисской конституции. Либеральное название было быстро принято во Франции, и в 1816 году Саути впервые использовал испанское слово liberales в английском тексте, а сэр Вальтер Скотт говорил о libéraux с французским написанием. Вскоре мы видим подъём «ранних либералов» на континенте, в основном аристократов с католическими корнями, положивших начало интеллектуальному движению, которое продолжалось до конца XIX века. Токвиль, Монталамбер и Эктон были его главными представителями, но я хотел бы добавить имя агностического базельского патриция — Якоба Бурекхардта. Второй этап либерализма носил преимущественно культурный и политический, а не экономический характер. Старые либералы представляли собой третий этап.

Либерализм Мизеса

Здесь Мизес в той или иной степени вписывался в общую картину. Старые либералы проявляли большой интерес к экономике, а также к культурным и политическим вопросам; они были «прогрессивными», антиклерикальными, в философских вопросах глубоко скептичными и убежденными в том, что догматические убеждения автоматически ведут к нетерпимости. Они часто (хотя и не всегда) не разделяли антидемократических настроений ранних либералов, выступали за отделение церкви от государства и нередко были союзниками (деистического) масонства.

Неолибералы появились только после Второй мировой войны. Они были сильно вдохновлены ранним либерализмом и отличались от старых либералов большей симпатией к христианским ценностям, большей терпимостью к некоторому государственному вмешательству и склонностью к консерватизму. Их самым красноречивым представителем был Вильгельм Рёпке. Разрыв между старыми и новыми либералами стал очевиден в 1961 году, когда неолибералы покинули Общество Мон-Пелерин. Однако то, что сегодня называется либерализмом в Соединенных Штатах (и нигде больше), является полной противоположностью всем формам либерализма и представляет собой не что иное, как разбавленный социализм. Северная Америка, будучи гигантским островом в мировом океане, часто становится жертвой искажения терминологии. Я описал печальную судьбу термина «либерализм» в Соединенных Штатах в эссе, опубликованном в журнале Intercollegiate Review (осень 1997 года). Чтобы еще больше запутать моих читателей, позвольте мне упомянуть тот факт, что я пишу для польского периодического издания под названием Stáncyzk, которое позиционирует себя как консервативное, либеральное и монархическое.

Национальный либерализм

Тем не менее, германский тип национал-либерализма придерживался нелиберальных, меркантилистских взглядов в области экономики. Размышляя о коллективистском характере национализма (нашего слова, обозначающего этничность), это не так уж удивительно. Любой коллективизм неизбежно вступает в конфликт с подлинным либерализмом. Старый порядок в нашей части мира был «вертикальным» и патриотическим, а не «горизонтальным» и националистическим. Наши династии, как правило, имели иностранное происхождение, были этнически смешанными и обычно вступали в брак с иностранцами. То же самое относилось и к аристократии. С мощным подъемом среднего класса все это было поставлено под сомнение. И было очевидно, что Мизес чувствовал себя не евреем, поляком или немцем, а австрийцем. С глубокой тревогой он смотрел в будущее, боясь, что коллективизм — этнический и социалистический — разорвет монархию на части. Он опасался, что после разрушения Дуалистической монархии этот регион попадет под власть Берлина или Москвы или будет разделен между ними. Все эти события произошли в период с 1938 по 1945 год. Однако непосредственной угрозой была так называемая «Вторая война за австрийское наследство», которую сэр Денис Броган и Раймонд Арон назвали «Второй войной за австрийское наследство», начавшейся в 1914 году, за которой последовала третья в 1939 году.

Мизес стоит особняком

Все эти пугающие исторические события Мизес пережил как изолированный мыслитель. Он никогда полностью не принадлежал к какому-либо конкретному лагерю. Он всегда был «квадратным колышком в круглой дыре», что подчеркнул Фридрих Август фон Хайек в предисловии к мемуарам Мизеса под названием «Воспоминания» (Штутгарт, 1978). Он говорил, что можно знать евреев, которые были убежденными левыми интеллектуалами социалистического толка, можно знать и еврейских банкиров и промышленников, которые выступали за свободное предпринимательство, но здесь был твердый мыслитель, отстаивавший истинно правую, подлинно либеральную доктрину. Что еще хуже, Мизес был сознательно благородным человеком, истинным джентльменом, который отвергал любые компромиссы и никогда не скрывал своих мыслей или убеждений. Если кто-то или что-то было явно глупым, он говорил об этом и не терпел трусости или невежества. Человек с такими качествами вызывал подозрение у филистеров (обывателей - прим. пер.), которые были так широко представлены на различных факультетах наших университетов. Таким образом, ему было трудно даже стать приватдоцентом (неоплачиваемым доцентом), а позже и неоплачиваемым профессором. Он так и не стал профессором. Зависть, старая раковая опухоль Австрии (и не только Австрии), особенно сильно проявилась в сферах интеллектуальной и художественной жизни, включая университеты.

Помимо изучения гуманитарных наук, Мизес сосредоточился на экономике. Без определённого философского, теологического, психологического, исторического и географического образования экономика непонятна. «Экономист», знающий только данные о финансах, производстве и продажах, по мнению Мизеса (и всех приверженцев австрийской школы), — варвар и плохой экономист. Конечно, австрийская, особенно венская, сцена, даже во времена Первой республики, которая жила за счёт интеллектуального капитала, накопленного во время монархии, дала Мизесу богатое наследие. Было также очевидно, что многие блестящие умы не были связаны с университетом. Фрейд имел лишь почётное звание профессора, но не профессорскую должность. (Как и его противник, Альфред Адлер.) В политическом плане Фрейд был человеком правых взглядов — об этом свидетельствует и его сокрушительная критика Вудро Вильсона. Ситуация в Германии не сильно отличалась: ни Шопенгауэр, ни Шпенглер не были университетскими профессорами.

Интеллектуальная жизнь Вены

Интеллектуальная жизнь Вены была богатее, чем в Берлине, потому что Вена до 1918 года была метрополией империи, объединявшей десяток национальностей и шесть крупных религиозных организаций. Однако в немецкоязычном регионе не было интеллектуального центра, подобного французскому — с Парижем и Сорбонной. Венский университет был лишь одним из многих высших учебных заведений, но остается поразительный факт: если говорят об «австрийской школе», необходимо уточнить, о какой именно из австрийских школ идет речь. Существует музыкальная, этнологическая, философская и, наконец, что не менее важно, австрийская экономическая школа, известная во всем мире, за исключением самой Австрии. Мизес был одним из самых выдающихся представителей этой австрийской школы, наряду с Фридрихом Августом фон Хайеком.

Торговая палата

Учитывая противодействие, с которым Мизес столкнулся в университете, он искал постоянную работу в Торговой палате (Handelskammer), полугосударственной торговой палате. После 1920 года австрийское правительство в основном находилось в руках Христианско-социальной партии, клерикально-консервативной партии, которая в конечном итоге привела к диктатуре Дольфуса и его Патриотического фронта. Этой партии пришлось бороться с интернациональными социалистами, а позже и с национал-социалистами. Мизес, будучи агностиком и истинным либералом, не питал врожденного энтузиазма по отношению к христианским социалистам, но, беспристрастно оценивая шаткое положение Австрии, понимал, что порядочный, ответственный человек должен сотрудничать с этим правительством. Будучи финансовым и экономическим советником, он поддерживал тесные контакты с федеральным канцлером монсеньором Зейпелем, которого он называл «благородным священником», замечательным человеком, который в конце концов погиб от пули, выпущенной фанатиком-социалистом. (Дольфус позже был убит национал-социалистами.) К советам Мизеса часто прислушивались, но иногда и игнорировали. Следует помнить, что в годы правления клерикального режима этот аристократический еврейский интеллектуал был «белой вороной» и не вписывался ни в какие устоявшиеся рамки.

Угроза социализма

Мизес обладал весьма конструктивным умом, но, учитывая положение Первой Австрийской республики, он был и оставался пессимистом, поскольку понимал, что живет в эпоху, когда аппетиты и глупость масс доминируют на политической арене. Единственное преимущество демократии он видел в том же, что и сэр Карл Поппер, а именно, бескровный переход от одного правительства к другому, хотя Мизес также прекрасно понимал, что такие перемены могут быть к худшему, бесконечно к худшему, если вспомнить 1932–1933 годы в Германии. Читая его «Воспоминания», поражаешься его презрению не только к «шписсеру» (Spiesser - мещанин), филистеру, но и к неразумным массам. Не следует забывать, что, как говорил нам Аллан Блум в книге Закрытие американского разума», первоклассные европейские умы всегда были правыми. У Мизеса, естественно, не было политических амбиций, но как независимый мыслитель, он хотел, чтобы его услышали. Он всегда излагал свои взгляды прямо и без обиняков.

В период Первой республики (1918–1933) он видел не только некомпетентность различных правительств, тоталитарную угрозу социализма и немецкий национализм — расизм, вырождающийся в национал-социализм, — но и бездонное невежество и слабость западных держав, которые не оказывали малой Альпийской республике никакой эффективной помощи. Единственным возможным защитником Австрии была фашистская Италия, которая, в отличие от Франции или Великобритании, граничила с остатками дунайской монархии, но Энтони Иден толкнул Муссолини в руки Гитлера. «Британцы просто не поддаются обучению!» — часто восклицал Мизес. Он предвидел аншлюс (благословленный «демократиями») и, как раз вовремя, принял приглашение от Высшего университетского института в Женеве, где после 1934 года преподавал, поддерживая связь со своей любимой Торговой палатой в Вене. Но даже в Женеве он не чувствовал себя в полной безопасности, и швейцарское правительство, напуганное агрессивностью Третьего рейха, пыталось заставить замолчать беженцев, проживавших на его территории. Таким образом, Мизес стремился к более безопасным берегам Нового Света и преуспел в этом во время войны.

Мизес как учитель

Насколько эффективным он был преподавателем? Его лекции в Венском университете пользовались большой популярностью, и он, вполне естественно, делал упор на свои семинары. Но большинство профессоров недолюбливали Мизеса, и к студенту, чья успеваемость подтверждала, что он учился у него, относились с крайней строгостью. Так, некоторые студенты просили Мизеса принять их на семинар, не внося этот факт в «Индекс», сберегательную книжку. Излишне говорить, что эти робкие студенты не получали «зачета» (используя американское выражение) за семинар. Они просто хотели воспользоваться богатством мысли этого интеллектуального гиганта. Работы его коллег к настоящему времени забыты, но непопулярный Мизес живёт и будет жить вечно. Последуют ли власть имущие его советам и прислушаются ли к его наставлениям — это, конечно, совсем другой вопрос.

Частный семинар

Помимо официальных семинаров, которые посещали обычные студенты, Мизес, всегда стремившийся распространить свои идеи, проводил и частные семинары. В одном из больших залов Торговой палаты он раз в две недели приглашал группу аспирантов и выдающихся личностей, мужчин и женщин, которые впоследствии оставили свой след в области экономики и других сферах. Здесь я хотел бы упомянуть Фридриха Энгеля фон Янози, известного австрийского историка, который также преподавал в американских университетах. Но тремя наиболее известными экономистами в этой группе были Фридрих Август фон Хайек, Готфрид фон Хаберлер и Фриц Махлуп, все трое впоследствии стали профессорами в Соединенных Штатах. Хайек, хочу отметить, начинал свою карьеру не как экономист, а как биолог. Он принимал участие в последнем году Первой мировой войны (пытаясь, как и Мизес, получивший довольно тяжелое ранение, предотвратить «создание безопасного мира для демократии»). Этот опыт изменил его взгляды. Он решил выбрать карьеру, которая позволила бы ему общаться с людьми, с реальной жизнью, а не оставаться в изоляции в лаборатории. Но, как видно из его трудов, он никогда не оставлял интереса к точным наукам, а также к другим гуманитарным дисциплинам, прежде всего к политологии.

Экономика тоже может существовать в «башне из слоновой кости», но в такой структуре Мизес отказался жить. Тот, кто так долго оставался холостяком, от всей души наслаждался светской жизнью имперской Вены и даже гораздо более обветшалой республиканской Вены. Что могла предложить Вена культурному человеку, подобному Мизесу? Там было множество писателей — Шницлер, Цвейг, Брох; композиторы, такие как фон Веберн, Малер, Берг, Шёнберг; и философы, такие как Карнап, Шлик и Витгенштейн. Макс Вебер был приглашенным профессором в Вене и стал близким другом Мизеса. Были также такие имена, как Роберт фон Мюзиль, Райнер Мария Рильке, Хуго фон Хофмансталь, художники, такие как Кокошка, Климт или Шиле, и, конечно же, великие врачи, многие из которых принадлежали к дворянству и пользовались в Вене статусом, недоступным нигде больше. В республике их чествовали на монетах и почтовых марках. Кроме того, были великолепные развлечения: первоклассные концерты, два оперных театра, Бургтеатр, частный театр императора, но, естественно, доступный для публики, Театр в Йозефштадте, репертуарный театр Рейнхардта, где ставились самые оригинальные пьесы, и множество других хорошо субсидируемых театров. Мизес был большим театралом, и другие виды изящных искусств имели для него огромное значение. Будучи культурным континентальным человеком, он, очевидно, любил читать то, что мы по-немецки называли schöngeistige Literatur (а по-французски belles lettres) — не только «художественную литературу». Когда я впервые встретил Мизеса, он оплакивал смерть Роберта фон Музиля в его швейцарской ссылке. Я понимаю, почему Мизес восхищался творчеством Музиля, своего рода родственной и «очень австрийской» душой. Мизесу были необходимы искусство, чтобы противостоять нарастающей меланхолии, смешанной с подлинным негодованием по поводу постепенного краха западной цивилизации и культуры, к которым он был так глубоко привязан.

Мизес в Америке

В Соединенных Штатах Мизес пользовался значительным влиянием в так называемых консервативных и либертарианских кругах. Однако его университетская карьера была омрачена мелочностью и предрассудками, подобными тем, с которыми он столкнулся в Вене, — хотя они исходили из совершенно разных источников. Без помощи щедрых фондов его условия жизни оставались бы довольно ограниченными. Общеизвестно, что действительно высококачественные научные книги не становятся бестселлерами (хотя «Человеческая деятельность» была выбрана Книжным клубом месяца).

Мизес, как и следовало ожидать, хорошо понимал американскую ситуацию. Он быстро обнаружил социально-психологические причины, по которым академическая Америка смещалась влево. В академических кругах Мизес казался весьма эксцентричным мыслителем, страдающим от «германского недостатка» — слишком систематического, жесткого и бескомпромиссного способа рассуждения. Он действительно не был готов «ассимилироваться» в своем окружении. Возможно, его не все любили, но у него были верные последователи и, вполне заслуженно, искренние поклонники. Он проповедовал индивидуализм и был индивидуалистом. Противостоя всякой нерешительности, он стремился не к популярности, а к истине. Многим американцам и англичанам некоторые его идеи казались гиперболическими, например, передача почты частному предпринимательству (сегодня это реальность во многих странах). Он не был «обычным человеком», а скорее джентльменом старой закалки и, прежде всего, великим ученым, заново открывшим забытые непреходящие истины и развеявшим новые суеверия. Он никогда не сдавался. Он боролся до последнего вздоха. Возможно, он помнил первую строчку польского национального гимна, который часто слышал в детстве: «Польша еще не потеряна!» С тех пор она дважды восставала из пепла. Что ж, свобода еще не потеряна, если мы, подобно Людвигу Эдлеру фон Мизесу, действительно будем за нее бороться.

Эрик Риттер фон Кюнельт-Леддин, «Культурный контекст Людвига фон Мизеса», серия «Исследования по классическому либерализму» (Оберн, Алабама: Институт Мизеса, 1999).

Американская внешняя политика — поворотный момент, 1898–1919 годы.

2026-08-02T16:21:12.429Z

Автор статьи: Ральф Райко

Поскольку конец двадцатого века стремительно приближается, настало время оглянуться назад и оценить наше положение как нации. Если бы отцы-основатели каким-то образом вернулись, они бы не узнали нашу политическую систему. Главной причиной этих преобразований стало участие Америки в войнах и подготовка к ним за последние сто лет. Война исказила наш конституционный порядок, ход национального развития и саму ментальность нашего народа.

Процесс искажения начался около столетия назад, когда были предприняты определенные судьбоносные шаги, которые со временем коренным образом изменили характер нашей республики. Одна идея об Америке была отброшена, и на ее место пришла другая, хотя никакого сознательного, обдуманного решения принято не было. В конечном итоге это изменение затронуло все сферы американской жизни, так что сегодня наша страна радикально отличается от первоначального идеала и, по сути, от идеала, который, вероятно, до сих пор лелеет большинство американцев.

Переломный момент был ознаменован целой серией военных авантюр: войной с Испанией, войной за завоевание Филиппин и, наконец, вступлением США в Первую мировую войну. В совокупности они представляли собой глубокий разрыв с американскими традициями государственного управления.

Вплоть до конца XIX века внешняя политика США в основном следовала принципам, изложенным Джорджем Вашингтоном в его прощальном обращении к американскому народу: «Главное правило нашего поведения в отношении иностранных государств — расширять наши торговые отношения — это иметь с ними как можно меньше политических связей».

Цель предостережения Вашингтона против вступления в конфликт с иностранными державами заключалась в минимизации вероятности войны. Джеймс Мэдисон, отец Конституции, выразил это понимание, когда писал:

Из всех врагов общественной свободы война, пожалуй, вызывает наибольший страх, поскольку она содержит и развивает зародыш всех остальных. Война порождает армии; из них возникают долги и налоги; а армии, долги и налоги являются известными инструментами подчинения многих господству немногих.

История учит, что республики, часто вступавшие в войны, в конечном итоге теряли свой характер свободных государств. Следовательно, война должна была вестись только для защиты нашей нации от нападения. Система правления, которую нам оставляли отцы-основатели — с её разделением властей, системой сдержек и противовесов и концентрацией власти в штатах, а не в федеральном правительстве, — зависела от мира как от нормального состояния нашего общества.

Такова была позиция не только Вашингтона и Мэдисона, но и Джона Адамса, Томаса Джефферсона и других людей, которые руководили рождением Соединенных Штатов. Более века её придерживались и развивали наши ведущие государственные деятели. Её можно было назвать нейтралитетом, или невмешательством, или «Америка прежде всего», или, как её называли современные противники, изоляционизмом. Великий историк-ревизионист Чарльз А. Бирд назвал её континентальным американизмом. Вот как Бирд определил её в своей книге «Внешняя политика для Америки», опубликованной в 1940 году:

[Это] концентрация интересов на континентальной территории и на построении здесь цивилизации, во многом свойственной американской жизни и потенциалу американского наследия. В конкретных терминах эти слова означают невмешательство в споры и войны Европы и Азии и сопротивление вторжению европейских или азиатских держав, систем и имперских амбиций в Западное полушарие [как угрозе нашей безопасности].

Важным следствием этого принципа было то, что, хотя мы и чтим борьбу за свободу других народов, мы не станем странствующими рыцарями, распространяющими свои идеалы по всему миру силой оружия. Джон Куинси Адамс, государственный секретарь Джеймса Монро, а впоследствии сам президент Соединенных Штатов, заявил в 1821 году:

Везде, где когда-либо поднимался или будет поднят штандарт свободы и независимости, будет сердце Америки, её благословения и её молитвы. Но она не едет за границу в поисках чудовищ, чтобы их уничтожить. Она желает свободы и независимости всем. Она — защитница и борец только за свою собственную свободу и независимость.

Джон Куинси Адамс был настоящим архитектором того, что стало известно как Доктрина Монро. Чтобы обеспечить нашу безопасность, мы советовали европейским державам воздерживаться от вмешательства в дела Западного полушария. Взамен, однако, мы обещали не вмешиваться в дела Европы. Этот подразумеваемый договор был нарушен, и Доктрина Монро была аннулирована в начале XX века Теодором Рузвельтом и, прежде всего, Вудро Вильсоном.

Эта невмешательская Америка, посвятившая себя решению собственных проблем и развитию собственной цивилизации, стала чудом света. Взоры и надежды свободолюбивых народов обратились к Великой Республике Запада.

Но иногда лидеры народов, боровшихся за свою независимость, неправильно понимали американскую точку зрения. Так случилось с венграми, которые вели проигранную битву против Габсбургской монархии и её русских союзников. Их дело поддерживали многие слои американского общественного мнения. Когда венгерский патриот Луи Кошут приехал в Америку, его встретили бурными овациями. Его представили президенту и Конгрессу, а государственный секретарь Дэниел Вебстер приветствовал его. Но все они отказались оказать какую-либо конкретную помощь. Ни государственных денег, ни оружия, ни помощи, ни войск для венгерского дела не поступало. Кошут озлобился и разочаровался. Он обратился за помощью к Генри Клею, к тому времени уже почтенному старейшине американской политики. Клей объяснил Кошуту, почему американские лидеры поступили именно так: оказав официальную поддержку венгерскому делу, мы бы отказались от «нашей древней политики дружбы и невмешательства». Клей объяснил:

Политика, которой мы придерживаемся со времен Вашингтона… сделала для дела свободы в мире больше, чем могло бы сделать оружие; мы показали другим народам путь к величию и счастью… Гораздо лучше для нас самих, для Венгрии и для дела свободы, если, придерживаясь нашей мирной системы и избегая далеких войн в Европе, мы будем поддерживать яркое свечение нашего светильника на этом западном берегу, как свет для всех народов, чем рисковать его полным погашением среди руин павших и падающих республик в Европе.

Аналогичным образом, в 1863 году, когда Россия с большой жестокостью подавила польское восстание, французский император предложил нам присоединиться к протесту против царя. Государственный секретарь Линкольна, Уильям Сьюард, ответил, защищая «нашу политику невмешательства — прямой, абсолютной и, какой бы особенной она ни казалась другим народам»:

Американский народ должен быть готов служить делу человеческого прогресса, проявляя мудрость в осуществлении полномочий самоуправления, всегда и во всех отношениях воздерживаясь от внешних союзов, вмешательства и помех.

Эта политика никоим образом не подразумевала «изоляцию» Соединенных Штатов. На протяжении этих десятилетий торговля и культурный обмен процветали, по мере развития американской цивилизации и превращения США в экономическую державу. Единственное, что было запрещено, — это вмешательство во внешнюю политику, которое могло бы втянуть нас в войну.

Однако к концу XIX века начала формироваться иная философия. В Европе идеи свободной торговли и невмешательства классических либералов угасали; европейские государства все больше склонялись к империализму. Создание колоний и угольных станций по всему миру, а также формирование огромных армий и флотов для их оккупации и размещения гарнизонов, стало обычным делом.

В Соединенных Штатах этот империализм нашел отклик в политическом классе. В 1890 году адмирал Альфред Тейер Махан из Военно-морского колледжа опубликовал книгу «Влияние морской мощи на историю». Вскоре переведенная на многие иностранные языки, она использовалась империалистами в Великобритании, Германии, Японии и других странах для усиления гонки военно-морских вооружений и борьбы за колонии. В Америке молодой политик Теодор Рузвельт сделал ее своей настольной книгой.

Великий президент-демократ Гровер Кливленд — строгий конституционалист и защитник золотого стандарта, свободной торговли и принципа невмешательства государства — сопротивлялся нарастающей волне. Но идеи «явного предназначения» Америки, выходящие за пределы континента и простирающиеся на весь мир, захватывали Республиканскую партию. Рузвельт, Махан, сенатор Генри Кэбот Лодж, Джон Хэй и другие сформировали клику, проникнутую новым, гордо империалистическим видением. Они назвали свою программу «широкой политикой».

Для них Америка до этого момента казалась слишком маленькой. Как заявлял Рузвельт: «Проблема нашей нации в том, что мы склонны впадать в животную лень и беззаботность». Американцам не хватало воли, чтобы окунуться в бодрящий поток мировой политики, рисковать жизнью и совершать великие дела. Вместо этого они были погрязнуты в своих мелких и узких делах — в своих семьях, работе, общинах, церквях и школах. Вопреки себе, американский народ должен был быть приведен к величию своими лидерами.

Часто империалисты обосновывали свою позицию якобы острой необходимостью поиска зарубежных рынков и каналов сбыта капитала для американского бизнеса. Но это был пропагандистский ход, и сам американский бизнес в значительной степени скептически относился к этому призыву. Чарльз Берд, не большой поклонник капиталистов, писал: «Верность фактам исторической летописи должна приписывать идею имперской экспансии главным образом военно-морским офицерам и политикам, а не бизнесменам». Например, по мере распространения империалистической истерии и её усиления враждебности к Испании и испанской политике на Кубе, бостонский биржевой брокер выразил мнение многих представителей своего класса, пожаловавшись сенатору Лоджу, что бизнесмены на самом деле хотят «мира и спокойствия». Он добавил с удивительной прозорливостью: «Если мы попытаемся регулировать дела всего мира, мы будем в затруднительном положении отныне и до конца времён».

В 1896 году империалисты получили свой шанс, когда Уильям Маккинли сменил Гровера Кливленда на посту президента. Маккинли имел репутацию «верховного консерватора». В действительности, как писал Уолтер Карп в своей блестящей работе «Политика войны», «то, что Маккинли представлял себе для Американской Республики, было подлинно новым порядком вещей, современным централизованным порядком, элитарным во всех отношениях и глубоко чуждым духу Республики». Ключом к преобразованию Америки Маккинли стала «широкомасштабная политика». Маккинли назначил Хэя государственным секретарем и привлек Теодора Рузвельта в военно-морское министерство. И представилась золотая возможность: бедственное положение Испании в ее мятежной колонии Кубе.

1898 год стал знаменательным в истории Америки. В этом году Америка вступила в войну с Испанией — наше первое столкновение с иностранным врагом на заре современной войны. За исключением нескольких коротких периодов отступления, с тех пор мы постоянно вовлечены во внешнюю политику.

Начиная с 1880-х годов, группа кубинцев боролась за независимость от Испании. Как и многие революционеры до и после них, они не пользовались реальной поддержкой среди населения. Поэтому они прибегли к террористическим методам — опустошали сельскую местность, взрывали железные дороги и убивали тех, кто стоял у них на пути. Испанские власти ответили жесткими контрмерами.

Некоторые американские инвесторы на Кубе стали проявлять недовольство, но реальными силами, подталкивавшими Америку к интервенции, были не горстка плантаторов сахарного тростника. Лозунги повстанцев — «свобода» и «независимость» — нашли отклик у многих американцев, ничего не знавших о реальной ситуации на Кубе. Свою роль сыграла и «черная легенда» — стереотип об испанцах как о кровожадных деспотах, унаследованный американцами от своих английских предков. Американцам было легко поверить историям, распространяемым повстанцами, особенно когда «жёлтая» пресса обнаружила, что разжигание истерии по поводу в значительной степени сфабрикованных испанских «зверств» — при одновременном умалчивании о зверствах, совершенных повстанцами, — позволяет продавать газеты.

Политики, стремящиеся к публичности и народному благосклонности, увидели в кубинском вопросе золотую жилу. Вскоре американское правительство начало направлять Испании ноты, выражая свою «обеспокоенность» по поводу «событий» на Кубе. На самом деле, эти «события» были всего лишь тактикой, обычно используемой колониальными державами в партизанской войне. Не менее, а то и более ужасные вещи совершали Великобритания, Франция, Германия и другие страны по всему миру в ту эпоху империализма. Испания, осознавая огромное превосходство американских сил, ответила на вмешательство Вашингтона попытками умиротворения, пытаясь при этом сохранить остатки своего достоинства как древней имперской державы.

Когда Уильям Маккинли стал президентом в 1897 году, он уже планировал расширить роль Америки в мире. Проблемы Испании с Кубой предоставили идеальную возможность. Публично Маккинли заявил: «Мы не хотим завоевательных войн; мы должны избегать искушения территориальной агрессии». Но внутри правительства США влиятельная клика, стремившаяся к войне и экспансии, знала, что нашла своего человека. Сенатор Генри Кэбот Лодж написал Теодору Рузвельту, тогда работавшему в военно-морском министерстве: «Если я не глубоко ошибаюсь, администрация теперь привержена той масштабной политике, которую мы оба желаем». Эта «масштабная политика», также поддерживаемая государственным секретарем Джоном Хэем и другими ключевыми фигурами, была направлена на решительный разрыв с нашей традицией невмешательства и нейтралитета во внешней политике. Соединенные Штаты наконец-то возьмут на себя свои «глобальные обязанности» и присоединятся к другим великим державам в борьбе за территории по всему миру.

Лидеры военной партии замаскировали свои планы, говоря о необходимости обеспечения рынков сбыта для американской промышленности, и даже смогли убедить нескольких бизнесменов повторять их слова. Но в действительности никто из этой клики высокомерных патрициев — по большей части «старых денег» — не проявлял особого интереса к бизнесу и даже не испытывал к нему особого уважения, за исключением того, что рассматривали его как источник национальной мощи. Как и подобные клики в Великобритании, Германии, России и других странах того времени, их целью было повышение могущества и славы своего государства.

Чтобы усилить давление на Испанию, в гавань Гаваны был направлен линкор USS Maine. В ночь на 15 февраля «Мэн» взорвался, погибли 252 человека. Подозрения сразу же обратились на испанцев, хотя от уничтожения «Мэна» они получили наименьшую выгоду. Гораздо вероятнее было, что взорвались котлы, или даже что сами повстанцы заминировали корабль, чтобы втянуть Америку в войну, которую повстанцы не смогли бы выиграть в одиночку. Пресса требовала мести вероломной Испании, а политики-интервенционисты считали, что их час настал.

Маккинли, стремясь сохранить свой имидж осторожного государственного деятеля, выжидал. Он настаивал на том, чтобы Испания прекратила борьбу с повстанцами и начала переговоры о независимости Кубы, намекая, что альтернативой является война. Испанцы, не желая просто передать остров террористической хунте, были готовы предоставить автономию. Наконец, отчаянно пытаясь избежать войны с Америкой, Мадрид все же провозгласил перемирие — поразительная уступка для одного суверенного государства, сделанная по требованию другого.

Но этого было недостаточно для Маккинли, который нацелился на захват нескольких оставшихся испанских владений. 11 апреля он передал Конгрессу свое военное послание, намеренно умолчав о предоставлении перемирия. Неделю спустя Конгресс принял резолюцию о войне, которую хотел Маккинли.

На Дальнем Востоке коммодор Джордж Дьюи получил разрешение на осуществление заранее разработанного плана: отправиться на Филиппины и установить контроль над портом Манилы. Он выполнил это поручение, взяв с собой Эмилио Агинальдо и его филиппинских борцов за независимость. В Карибском бассейне американские войска быстро подавили сопротивление испанцев на Кубе, а затем, после того как Испания запросила мира, захватили и Пуэрто-Рико. Через три месяца боевые действия закончились. Это была, как метко выразился государственный секретарь Джон Хэй, «великолепная маленькая война».

Быстрая победа США над обветшавшей Испанией наполнила американскую общественность эйфорией. Люди считали, что это победа американских идеалов и американского образа жизни над тиранией Старого Света. Наше триумфальное оружие гарантирует Кубе свободное и демократическое будущее.

На фоне этой волны всеобщего ликования один человек выступил против. Это был Уильям Грэм Самнер, профессор Йельского университета, известный социолог и неутомимый борец за частное предпринимательство, свободную торговлю и золотой стандарт. Теперь ему предстояло вступить в свою самую трудную борьбу.

16 января 1899 года Самнер выступил перед переполненным залом Йельского отделения общества «Фи-бета-каппа». Он знал, что собравшиеся студенты Йеля и остальная аудитория были полны патриотической гордости. С нарочитой иронией Самнер озаглавил свою речь «Завоевание Соединенных Штатов Испанией». (Она включена в издание «О свободе, обществе и политике: основные эссе Уильяма Грэма Самнера» издательства «Либерти Пресс».)

Самнер бросил вызов:

Мы одержали победу над Испанией в военном конфликте, но готовы подчиниться ей в области идей и политики. Экспансионизм и империализм — это не что иное, как старые философии национального процветания, которые привели Испанию к нынешнему положению.

Самнер продолжил излагать первоначальное видение Америки, которое разделяли отцы-основатели и которое радикально отличалось от того, что преобладало среди европейских стран:

У них не будет ни двора, ни помпезности; ни орденов, ни лент, ни наград, ни титулов. У них не будет государственного долга. Не будет никакой грандиозной дипломатии, потому что они намеревались заниматься своими делами и не ввязываться в интриги, к которым привыкли европейские государственные деятели. Не будет никакого баланса сил и никакой «государственной целесообразности», которая стоила бы жизни и счастья граждан.

Это была американская идея, наша визитная карточка как нации: «Именно благодаря этой концепции содружества Соединенные Штаты представляли собой нечто уникальное и великое в истории человечества, и именно поэтому их народ был счастлив».

Система, завещанная нам отцами-основателями, как утверждал Самнер, была хрупкой, предусматривающей разделение и баланс властей и направленной на сохранение правительства небольшим и местным. Не случайно Вашингтон, Джефферсон и другие, создавшие республику, четко предостерегали от «внешних вмешательств». Политика внешнего авантюризма по своей природе будет изгибаться, искажаться и в конечном итоге разрушать нашу первоначальную систему. По мере того как внешняя политика становилась все более важной, власть переходила от общин и штатов к федеральному правительству, а внутри него — от Конгресса к президенту. Постоянно активная внешняя политика могла осуществляться только президентом, часто без ведома народа. Таким образом, американская система, основанная на местном самоуправлении, правах штатов и Конгрессе как голосе народа на национальном уровне, все больше уступала место раздутой бюрократии, возглавляемой имперским президентством.

Но теперь, с войной против Испании и философией, лежащей в её основе, мы сами себя втягивали в старый европейский уклад жизни, заявил Самнер: «война, долги, налоги, дипломатия, грандиозная система правления, помпезность, слава, большая армия и флот, расточительные расходы, политическая волокита — одним словом, империализм».
Похоже, что глобальные вмешивающиеся лица уже придумали свое любимое клеветническое слово: «изоляционист». И у Самнера уже был подходящий ответ. Империалисты «предупреждают нас об ужасах „изоляции“», — сказал он, — «но все наши предки приехали сюда, чтобы изолироваться» от бремени Старого Света. «Когда все остальные борются с долгами и налогами, кто не захочет изолироваться, наслаждаясь собственными заработками на благо своей семьи?»

Отказ от нашей собственной системы, как открыто признавал Самнер, принесет свои плоды. Бессмертная слава – это не ничто, как хорошо знали испанцы. Быть частью, пусть даже пешкой, в грандиозном предприятии армий и флотов, отождествлять себя с великой имперской мощью, проецируемой по всему миру, видеть флаг, поднятый на победоносных полях сражений – многие народы в истории считали эту игру стоящей свечи. Только… только это был не американский путь. Этот путь был более скромным, более прозаичным, провинциальным и, да, среднеклассовым. Он основывался на идее, что мы здесь для того, чтобы прожить свою жизнь, занимаясь своими делами, наслаждаясь своей свободой и стремясь к счастью в своей работе, семьях, церквях и общинах. Это была «малая политика».

В человеческих делах есть логика, предупреждал социолог Самнер, — как только вы принимаете определенное решение, некоторые пути, которые были вам открыты раньше, закрываются, и вас шаг за шагом ведут в определенном направлении. Америка выбирала путь мировой державы, и Самнер мало надеялся, что его слова смогут это изменить. Почему же он тогда высказывался? Просто потому, что «эта задумка республики, которую создали наши отцы, была славной мечтой, которая требует большего, чем просто слова уважения и привязанности, прежде чем она исчезнет».

Самнеру пришлось вытерпеть шквал ругательств за то, что он испортил празднование национальной победы. Но внезапно у империалистов возникли собственные проблемы: прежде чем они смогли взять под контроль Филиппины, им нужно было разгромить Агинальдо и его филиппинских повстанцев, которые теперь боролись за независимость от Америки.

К 1899 году Соединенные Штаты были вовлечены в свою первую войну в Азии. В течение следующего столетия последовали еще три войны: против Японии, Северной Кореи и Китая, и, наконец, против Вьетнама. Но наша первая война в Азии была против филиппинцев.

В конце испано-американской войны мы получили Пуэрто-Рико в качестве колонии, установили протекторат над Кубой и аннексировали Гавайские острова. Президент Уильям Маккинли также вынудил Испанию уступить Филиппинские острова. Американскому народу Маккинли объяснил, что почти против своей воли он был вынужден принять решение об аннексии: «Нам ничего не оставалось, кроме как забрать их все, обучить филиппинцев, поднять их уровень жизни, цивилизовать и христианизировать, как наших собратьев, за которых умер и Христос». Маккинли либо не знал, либо просто предпочел не сообщать народу, что, за исключением некоторых мусульманских племен на юге, филиппинцы были католиками, а следовательно, по большинству оценок, уже христианами. В действительности, аннексия Филиппин была центральным элементом «широкомасштабной политики», проводимой империалистической кликой с целью включения Соединенных Штатов в ряды великих держав. Чтобы воодушевить американцев в их новой роли, британский писатель-империалист Редьярд Киплинг сочинил стихотворение, призывающее их «взять на себя бремя белого человека».

Однако возникла проблема. Когда началась война с Испанией, Эмилио Агинальдо, лидер филиппинского движения за независимость, был доставлен на острова лично коммодором Дьюи. Агинальдо сформировал армию филиппинских солдат, которые хорошо проявили себя в борьбе против испанских войск. Но они сражались бок о бок с американцами за независимость от Испании, а не за смену имперских правителей. После ухода испанцев филиппинцы готовили конституцию для своей новой страны, в то время как Маккинли готовился её завоевать. Военные действия вспыхнули в феврале 1899 года, и американская армия численностью 60 000 человек была отправлена на другой конец света, чтобы покорить местное население.

Вероятно, большинство американцев разделяли радость далекой войны. Но вдумчивые граждане задавались вопросом, что это странное приключение будет означать для республики.

В знак протеста против войны с Испанией была создана Антиимпериалистическая лига. В её состав вошли одни из самых выдающихся деятелей политики, бизнеса, журналистики и образования. Большинство из них, не случайно, также придерживались классического либерального, либерального видения американского общества и были убеждёнными сторонниками свободного предпринимательства, малого государства, низких налогов и золотого стандарта. Теперь лига обратила свои усилия на прекращение войны против Филиппин и предотвращение аннексии островов. Происходящее, предупреждали они, было революцией. В то время как большинство американцев, казалось, оставались в неведении или безразличными, США вступали на путь империализма, который, как заявляла Лига, «враждебен свободе и тяготеет к милитаризму, злу, от которого мы должны быть свободны». «Масштабная политика» глобальной экспансии означала бы бесконечные войны и подготовку к войне; а это означало бы постоянно растущий государственный контроль и постоянно повышающиеся налоги.

Карл Шурц, лидер немецко-американской общины, приехал сюда, чтобы избежать милитаризма и произвола в своей родной стране. Он указал на последствия нового порядка: «Каждый американский фермер и рабочий, отправляясь на работу, подобно своему европейскому брату, будет вынужден нести на спине полностью вооруженного солдата». Эдвард Аткинсон, глава бостонской страховой компании и радикальный либертарианец, выпустил серию брошюр, в том числе «Цена национального преступления», в которых подробно описывались военные репрессии США против филиппинцев, а также растущие издержки войны для мирных американских налогоплательщиков. Эль Годкин, редактор журнала «Нация», в то время ведущего классического либерального журнала страны, обвинил империалистов в желании превратить Америку в «великую нацию» в европейском стиле и тем самым доказать, что Вашингтон и Джефферсон были парой «старых дураков». Эндрю Карнеги критиковал доктрину о том, что аннексия Филиппин каким-то образом необходима для процветания Америки. Марк Твен саркастически обрушился с критикой на мародерствующее американское правительство, предающее принципы, которые оно якобы отстаивало. За это противники войны были очернены и названы презренными «предателями» прессой, возглавляемой газетой «Нью-Йорк Таймс».

Антиимпериалисты получили мощный аргумент для своих нападок, когда письма американских солдат своим семьям на родине подробно описывали — зачастую с наивной гордостью — зверства, совершаемые американскими войсками. Пленников расстреливали, целые деревни сжигали, мирных жителей, включая детей, убивали сотнями — всё с ведома командиров и, как правило, по их указанию. Вскоре число филиппинских жертв исчислялось десятками тысяч, а число американских жертв намного превосходило потери в самой испано-американской войне. Американцы на Филиппинах вели себя хуже, чем испанцы когда-либо вели себя на Кубе. Люди задавались вопросом: как мы вообще оказались в такой ситуации? Антиимпериалисты указывали на то, что так же действовали британцы в Судане, итальянцы в Абиссинии, немцы в Юго-Западной Африке. Это была часть цены империи.

Грязная война продолжалась до тех пор, пока в марте 1901 года Агинальдо не был захвачен, а филиппинские бойцы не сдались. Но теперь Америка стала азиатской державой, погруженной в водоворот империалистической борьбы на Дальнем Востоке. Госсекретарь Джон Хэй провозгласил политику «открытых дверей» в Китае: американская дипломатическая, политическая и, если необходимо, военная мощь будет применена для принудительного установления свободной торговли по всему Китаю. Наша передовая база на Филиппинах и наша широкомасштабная политика в отношении Китая, очевидно, повлекут за собой конфликт с уже находящимися там державами. Уже в военно-морском министерстве начали говорить о грядущей «неизбежной» войне с Японией.

Мы начали вмешиваться в мировые дела — или, как выражались империалисты, брать на себя «глобальные обязанности» способами, которых наши лидеры старательно избегали раньше. Мы принимали участие в международных конференциях; мы отправляли войска в Китай, чтобы присоединиться к войскам других держав в подавлении Боксерского восстания китайских патриотов; мы плавали на нашем новом блестящем флоте по всему миру, чтобы показать, что мы тоже стали мировой державой; и наше правительство стало поощрителем зарубежных инвестиций и внешней торговли в грандиозных масштабах и за счет налогоплательщиков. В Вашингтоне бюрократические структуры расширялись в Государственном департаменте, Министерстве военно-морского флота и других ведомствах, заполняясь талантливыми молодыми людьми, проникнутыми новым видением глобальной судьбы Америки. Все больше и больше американская машина по созданию богатства перенаправлялась на обеспечение основ мировой власти.

После убийства Маккинли в 1901 году его преемником на посту президента стал один из главных империалистов страны. Теодор Рузвельт был политиком нового поколения во всех смыслах этого слова. Позже Х. Л. Менкен с большой проницательностью сравнил его с кайзером Вильгельмом Германским. Оба любили большие армии и, особенно, флоты, писал Менкен, и оба верили в сильное правительство как внутри страны, так и за рубежом; никто никогда не слышал, чтобы кто-либо из них говорил о правах человека, только об обязанностях граждан перед государством. Интересно, что Теодор Рузвельт был героем детства будущего американского президента — Линдона Джонсона, — который восхищался его «жесткостью».

Значительная часть репутации «жесткого» политика была связана с делом Пердикариса в 1904 году. Этот эпизод впервые показал, как мгновенный «успех» за границей может быть использован президентом в собственных политических целях. В Чикаго проходил съезд Республиканской партии, на котором без особого энтузиазма обсуждалось повторное выдвижение Рузвельта на пост президента. Ион Пердикарис был богатым купцом, проживавшим в Марокко. Предположительно, являясь гражданином США, он был захвачен марокканским вождем по имени Райсули и удерживался в заложниках с требованием выкупа. Рузвельт срочно направил американские военные корабли в Танжер, и знаменитое, краткое сообщение было отправлено султану телеграфом: «Пердикарис жив или Райсули мертв».

Когда республиканский съезд услышал эту новость, он пришел в неистовый патриотический восторг. Единственная проблема заключалась в том, что Госдепартамент уже сообщил Рузвельту, что Пердикарис больше не является американским гражданином, поскольку зарегистрировался в Афинах как подданный Греции по деловым причинам. Более того, уже были приняты меры по его освобождению. Рузвельт знал обо всем этом, но политическая выгода от обмана общественности была слишком заманчивой. Со временем другие президенты освоили тот же трюк: проецировали американскую мощь за рубежом просто для того, чтобы значительно повысить свою личную популярность.

В 1912 году Вудро Вильсон был избран президентом на выборах, в которых участвовали три кандидата. Вильсон был «прогрессистом», лидером движения, выступавшего за использование всей власти правительства для создания «подлинной демократии» внутри страны. Но горизонты взглядов Вильсона были гораздо шире, чем Соединенные Штаты. Проповедуя идею «сделать мир безопасным для демократии», он стремился распространить прогрессивные идеи до самых концов земли. Вудро Вильсон сегодня является скорее покровителем клики «экспортеров демократии», чем сам Франклин Рузвельт.

Ещё до начала кризиса Вильсон объявил о своём новом откровении:

Америка считает своим долгом и привилегией стоять плечом к плечу, чтобы облегчить бремя человечества в будущем и указать миру пути к свободе. Отныне Америка должна отстаивать право одной нации служить другим нациям мира.

Вскоре у Америки появилась возможность послужить. В 1914 году Европа вступила в войну, самую кровопролитную и дорогостоящую войну в истории на тот момент.

Первая мировая война началась с убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника престола Австро-Венгрии, в Сараево боснийским сербом. Но запутанные корни войны уходили на десятилетия в темную и сложную дипломатию великих держав. К 1914 году Европа представляла собой вооруженный лагерь, разделенный на два больших противоборствующих блока: Тройственную Антанту (Францию, Россию и Англию) и Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрию и не слишком надежную Италию). Все державы обладали огромными армиями и флотами, оснащенными новейшим и самым дорогим оружием, которое могла произвести современная технология.

Узнав об убийстве эрцгерцога (и его жены Софии), австрийцы решили раз и навсегда положить конец сербской угрозе своей шаткой империи. Они чувствовали себя в безопасности, опираясь на поддержку могущественной Германии. Но Сербия была протеже России и ключом к российским планам на Балканах. А Россия была союзником Франции, которая, в свою очередь, была связана с Великобританией «сердечным соглашением», или Антантой. В последние недели июля половинчатые мирные предложения были отброшены, поскольку взаимный страх охватил европейских лидеров, и были отданы приказы о мобилизации огромных армий. Ультиматумы и объявления войны сменяли друг друга с невероятной скоростью. К 4 августа 1914 года европейские державы находились в состоянии войны, и их армии двинулись в поход.

После начала войны в 1914 году каждая из европейских держав почувствовала, что под угрозой находится само её существование, и нормы международного права были быстро заброшены.

Немцы нарушили бельгийский нейтралитет, поскольку их военный план предусматривал быструю победу над Францией, а этого лучше всего можно было добиться, если бы немецкая армия прошла через Бельгию. Великобритания объявила блокаду Германии, которая была незаконной согласно принятым правилам, поскольку осуществлялась просто путем установки мин, а не путем перекрытия немецких портов с помощью надводных кораблей. Немцы протестовали, утверждая, что цель блокады — заморить их голодом и заставить подчиниться, лишив мирное население продовольствия, — также была незаконной. Британцы, бесспорно контролировавшие моря, проигнорировали протесты Германии.

В Соединенных Штатах общественное мнение было резко разделено, хотя и на неравные сегменты. Подавляющее большинство американцев не видели причин для нашего участия в том, что быстро превращалось в кровавую бойню. Они считали, что европейские державы, потакая безудержному империализму и милитаризму на протяжении целого поколения, теперь пожинают плоды своих собственных политических пороков. Для большинства американцев мудрость советов отцов-основателей — держаться подальше от внешних вмешательств — подтверждалась как никогда прежде.

Но эти десятки миллионов американцев, желавших мира, в основном были довольны своей жизнью, доверяя правительству уберечь страну от войны. Между тем, гораздо меньшая часть населения питала совершенно иные чувства. Сосредоточенная на восточном побережье и сосредоточенная в Нью-Йорке, она включала в себя большую часть социальной элиты страны, которая по своим убеждениям и семейным традициям была решительно настроена проанглийски. Среди сторонников союзников видные деятели были крупные нью-йоркские банки. После окончания войны Томас У. Ламонт, старший партнер Дома Моргана, вспоминал первые недели европейской войны:

В те времена американских граждан призывали сохранять нейтралитет в действиях, словах и даже мыслях. Но наша фирма ни на секунду не была нейтральной. Мы не знали, как быть нейтральной. С самого начала мы делали все возможное, чтобы внести свой вклад в дело союзников.

Именно Вудро Вильсон, президент Соединенных Штатов, предостерегал своих соотечественников от нейтралитета, даже в мыслях. Однако в Вашингтоне Вильсона окружали сторонники английского дела, самым важным из которых был полковник Эдвард М. Хаус, его советник и близкий друг. Американский посол в Великобритании, Уолтер Хайнс Пейдж, был настолько пробритански настроен, что порой даже удивлял своих английских хозяев. Единственным человеком в правительстве, который, казалось, отражал стремление народа к миру, был государственный секретарь Уильям Дженнингс Брайан. Ибо, несмотря на его заявления о нейтралитете, Вудро Вильсон в глубине души был таким же сторонником Англии, как и большинство его советников. В частных разговорах Вильсон признавался своему пресс-секретарю:

Англия борется за нас, и вы можете не сомневаться, что в нынешнем положении дел в мире я не буду ставить ей препятствий на пути, когда она борется за свою жизнь — и за жизнь всего мира.

Вильсон имел в виду нарушения нейтральных прав, совершаемые британцами на морях в ходе проведения голодной блокады. Американские корабли не могли заходить в обширные районы под угрозой подрыва на минах. Судам, перевозившим товары, которые никто, кроме британцев, не считал контрабандой, было запрещено ходить в Германию и даже в нейтральные порты. Почта, направлявшаяся на континент, конфисковывалась и обыскивалась. Время от времени Вашингтон мягко упрекал британское правительство. Но Уолтер Хайнс Пейдж, наш посол, всегда был готов объяснить своим английским друзьям, что мы на самом деле не это имели в виду.

Немцы заявили, что в ответ на британскую блокаду они начнут подводную войну, признав при этом, что не могут гарантировать защиту нейтральных интересов. Вашингтон тут же принял жесткие меры. В Берлин была отправлена нота:

Если командиры немецких судов уничтожат в открытом море американское судно или лишат жизни американских граждан, правительству Соединенных Штатов будет трудно рассматривать этот акт иначе, чем как недопустимое нарушение прав нейтральной страны.

В записке содержалось предупреждение о том, что Соединенные Штаты привлекут Германию к «строгой ответственности» за гибель американских кораблей или людей в результате действий немецких подводных лодок. Немцы ответили, что прекратят подводную войну, если Великобритания снимет свою незаконную блокаду.

7 мая 1915 года, находясь у южного побережья Ирландии, капитан Вальтер Швайгер с подводной лодки № 20 обнаружил цель. Швайгер заподозрил неладное: несмотря на то, что это был пассажирский лайнер, британское судно перевозило большое количество взрывчатки. Из захваченных документов Швайгер знал, что многие британские торговые суда были оснащены орудиями и получили приказ таранить любую всплывающую подводную лодку. Он не стал рисковать и выпустил торпеду. Взрыв на борту заставил судно немедленно начать тонуть. Швайгер потопил «Лузитанию», звезду британской компании «Кунард Лайн». Погибло около 1200 человек, в том числе 128 американцев.

Как и в случае с крейсером «Мэн» в Гаване в 1898 году и линкорами в Перл-Харборе в 1941 году, загадка потопления «Лузитании» до сих пор остается неразгаданной. Почему она шла без эскорта эсминцев через печально известную зону подводных лодок? Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль заявил, что он сделает для своей страны все, включая «втягивание» нейтральных стран в войну на стороне Англии. Ряд исследователей этого дела пришли к выводу, что потопление «Лузитании» было спланировано с целью втянуть Америку в войну.

Именно этого теперь требовали многие влиятельные американцы, включая Теодора Рузвельта и Генри Кэбота Лоджа. Полковник Хаус отметил в своем дневнике: «Я пришел к выводу, что война с Германией неизбежна», и дал соответствующий совет Вильсону. Госсекретарь Брайан попытался остановить истерию. Он указал на результаты расследования — что «Лузитания» перевозила 5500 ящиков с боеприпасами — и заявил, что американцам не следует бронировать места на британских судах со смешанными грузами «пуль и младенцев». Брайан сказал Вильсону:

Мы безжалостно осуждаем методы возмездия, применяемые Германией, не осуждая при этом заявленную цель союзников морить голодом мирное население Германии и не жалуясь на действия Великобритании, которая полагалась на пассажиров, включая мужчин, женщин и детей Соединенных Штатов, как на источник иммунитета для судна, перевозящего боеприпасы.

Вильсон колебался. Наконец, он решил дать немцам последнее предупреждение, снова «призвав их на строгую ответственность», но никоим образом не осуждая британцев. Брайан, понимая, что эта политика рано или поздно приведет к войне, подал в отставку.

Тем временем общественное мнение начало меняться. Нет сомнений, что за пределами коридора, тянувшегося от Бостона до Вашингтона, большинство американцев по-прежнему требовали мира. Однако влиятельные газеты все чаще призывали к «действиям» против Германии, и британская пропаганда брала свое. Многих американцев потрясли ужасающие зверства, совершенные немецкими войсками в Бельгии: монахини, изнасилованные и убитые; пленные, распятые на дверях сараев; младенцы, искалеченные и убитые ради развлечения. Возможно, Англия защищала не только свои политические и стратегические интересы, но и на самом деле боролась за саму цивилизацию? И разве дело цивилизации не было и делом Америки? После окончания войны расследования различных комиссий выявили правду: хотя немцы сурово наказывали мирных жителей, решивших участвовать в боевых действиях, «зверства» были мистификацией. Позже Йозеф Геббельс, нацистский министр пропаганды, настолько восхищался британской пропагандой в Первой мировой войне, что взял за образец для своих собственных кампаний «большую ложь» о «бельгийских зверствах».

В Берлине правительство кайзера решило прекратить нападения на вражеские пассажирские лайнеры, даже если они были вооружены и перевозили боеприпасы. Но они настаивали на том, что британцы должны быть обязаны «соблюдать нормы международного права, общепризнанные до войны», и прекратить блокаду. Однако это условие Вильсон предпочел проигнорировать. Дипломатический конфликт между Германией и Соединенными Штатами затянулся на несколько месяцев.

В Соединенных Штатах началась шумная кампания по «подготовке», возглавляемая Теодором Рузвельтом и генералом Леонардом Вудом. Цель заключалась в том, чтобы внушить общественности осознание предполагаемых угроз национальной безопасности. Были организованы летние лагеря, финансируемые банкирами и промышленниками, обеспокоенными вопросами безопасности, для обучения студентов колледжей и даже бизнесменов военному делу. Для ознакомления американцев с угрозами из-за рубежа была создана Лига национальной безопасности, финансируемая компанией US Steel, нефтяными компаниями Рокфеллера и другими заинтересованными в национальной обороне организациями.

В 1916 году Вильсон баллотировался на переизбрание. Республиканцы выдвинули кандидатуру судьи Верховного суда Чарльза Эванса Хьюза, который призывал к более жесткой позиции против Германии. Когда демократы собрались в Сент-Луисе, Вильсона и его друзей ждал сюрприз. Они привыкли к просоюзническим настроениям, распространенным в Вашингтоне и восточной прессе. Теперь же они стали свидетелями собрания, где каждое упоминание о мире встречалось бурными аплодисментами. Когда один из выступающих произнес фразу: «Вильсон уберег нас от войны», ее подхватил весь съезд. «Он уберег нас от войны!» стало лозунгом кампании и принесло Вильсону голоса Среднего Запада, горных штатов и Калифорнии. Вильсон был переизбран на основе мирной программы.

На Западном фронте 1916 год принес невообразимые ужасы. В битвах под Верденом и на Сомме погибли сотни тысяч человек с обеих сторон. И все же, несмотря на всю бойню и применение таких средств, как танки и отравляющие газы, ни одной из сторон не удалось прорвать фронт.

Но британская голодная блокада постепенно лишала врага возможности прокормиться, и зимой 1916-1917 годов урожай картофеля в Германии не удался. Военные руководители призвали кайзера отдать приказ о неограниченной подводной войне, чтобы поставить Британию на колени до того, как Германия рухнет. Они признали, что, учитывая политику Вильсона, Америка вступит в войну, но пообещали, что Британия запросит мира до прибытия американских войск. 31 января 1917 года Германия заявила, что любое судно, обнаруженное в водах вокруг Британских островов, будет потоплено. Для Вильсона Германия нарушала свое обещание. Он продолжал придерживаться своей позиции: американцы имеют священное право — которое при любых обстоятельствах будет поддержано их правительством — путешествовать на вооруженных торговых судах воюющих сторон, перевозящих боеприприпасы, через подводные зоны. 2 февраля Соединенные Штаты разорвали дипломатические отношения с Германией.

Когда Соединенные Штаты разорвали дипломатические отношения с Германией в феврале 1917 года, война не последовала немедленно. Президент Вильсон колебался, прежде чем сделать этот последний, судьбоносный шаг, сначала обратившись к Конгрессу с просьбой разрешить вооружение американских торговых судов. Поскольку такое превращение торговых судов в военные корабли являлось актом агрессии согласно международному праву, сторонники мира в Сенате, возглавляемые Робертом М. Лафоллетом из Висконсина, оказали сопротивление. За то, что они осмелились противостоять ему, Вильсон назвал их «небольшой группой своевольных людей, не представляющих никакого мнения, кроме своего собственного», которые «сделали великое правительство Соединенных Штатов беспомощным и презренным». Однако на тот момент Вильсон был заблокирован.

Затем британская разведка преподнесла сенсационный сюрприз. Они перехватили и передали Вильсону секретную телеграмму от чиновника Министерства иностранных дел в Берлине по имени Циммерман немецкому послу в Мехико. В записке говорилось, что, хотя будут предприняты усилия для сохранения нейтралитета Соединенных Штатов, если Америка вступит в войну, Германия будет добиваться союза с Мексикой. В обмен на помощь Мексика вернет себе утраченные территории в Техасе, Нью-Мексико и Аризоне.

Когда телеграмма Циммермана была обнародована, американцы были возмущены. Вильсон воспользовался изменением общественного мнения и издал указ о размещении подразделений ВМС США на борту американских торговых судов. Вскоре немецкие подводные лодки начали топить американские корабли в объявленных зонах боевых действий. Вильсон, будучи уверенным, что ответственность за агрессию лежит исключительно на Германии, обратился в Конгресс с просьбой объявить войну.

Военная речь Вильсона продемонстрировала его блестящее риторическое мастерство. В то же время она раскрыла его понимание того, что означало наше вступление в войну, а также всю степень отклонения Вильсона от традиционной американской внешней политики.

Мы будем бороться за то, что всегда было нам дороже всего — за демократию, за права и свободы малых наций, за всеобщее господство справедливости, достигнутое таким союзом свободных народов, который принесет мир и безопасность всем нациям и, наконец, сделает мир свободным. Америка имеет привилегию пролить свою кровь за принципы, которые дали ей рождение, счастье и мир, который она так ценила. С Божьей помощью, она не может поступить иначе.

Целью нашей внешней политики больше не будет обеспечение безопасности нашей страны от нападения. Теперь же нашей «привилегией» станет проливать кровь — и с трудом заработанные богатства — до тех пор, пока весь мир не станет навсегда свободным. Если это означало, что мы будем вовлечены в бесконечную войну и подготовку к войне, то это стоило того, потому что когда-нибудь, каким-нибудь образом, результатом станет свобода и мир для всего человечества.

Сенатор Лафоллетт встал, чтобы ответить Вильсону в последней, отчаянной попытке предотвратить войну. Он разоблачил лицемерную просьбу Вильсона помочь освободить «малые страны»: неужели мы собирались воевать, чтобы освободить Ирландию, Египет, Кипр, Французский Индокитай? Он призвал Вильсона вынести вопрос о введении войны на народное голосование. Наконец, он сорвал маску с движения, которое, по его мнению, толкало страну в войну против народной воли: с восточных финансовых интересов.

Конгресс проголосовал за объявление войны: в Сенате — 82 голоса против 6, в Палате представителей — 373 против 50. Один из голосов против войны в Палате представителей отдала Жанетт Ранкин из Айдахо, первая женщина, когда-либо заседавшая в Конгрессе США. 8 декабря 1941 года Ранкин стала единственным членом Конгресса, проголосовавшим против объявления войны Японии.

Прогрессивные интеллектуалы с удвоенной силой поддержали войну. Они понимали, что война предоставит им возможности, недоступные в спокойное мирное время, для достижения своей цели: расширения власти правительства над всем американским обществом.

Во всех воюющих странах эта крупнейшая на тот момент война потребовала полной мобилизации национальных ресурсов. Правительствам были предоставлены полномочия, превосходящие все, которыми они обладали ранее. Экономика была передана под государственное управление; людские ресурсы были направлены либо на военное производство, либо на военную службу; а общественное мнение контролировалось и манипулировалось государством. В этой социализации общества Германия была лидером, но Великобритания, Франция и другие воюющие государства не отставали. После вступления Америки в войну тот же процесс начался и здесь.

Закон Левера 1917 года передал федеральному правительству юрисдикцию над обеспечением страны продовольствием и топливом. Линии связи и торговый флот также были переданы под контроль правительства. Была создана Администрация по вопросам труда в военное время для контроля за заработной платой и условиями труда по всей стране. Был принят закон, позволяющий Вашингтону взять под свой контроль железнодорожную сеть Соединенных Штатов, что и произошло в декабре 1917 года. Военно-промышленный совет, возглавляемый Бернардом Барухом, имел право вмешиваться в любые экономические операции в любой точке страны, которые, по его мнению, могли повлиять на военные усилия. Займы были предоставлены «соучастникам войны» Америки, главным образом Великобритании и Франции. После войны наши братские демократии отказались от займов — называя нас «дядей Шейлоком» за то, что мы даже попросили вернуть деньги, — так что это стало нашей первой программой иностранной помощи. В величайшем из бесчисленных посягательств на личную свободу, миллионы американских мужчин были призваны на войну за границей.

Безумная волна интервенционизма в экономике разрушила старые привычки и традиции ограниченного государственного вмешательства в Америке. Бернард Барух, фактически олицетворение нового класса политически влиятельных бизнесменов, был убежден, что началась новая глава в нашей истории:

Опыт работы в Совете по военной промышленности оказал огромное влияние на мышление бизнеса и правительства. Мы помогли похоронить догмы принципа невмешательства государства, которые так долго формировали американскую экономическую и политическую мысль. Наш опыт показал, что государственное управление экономикой не обязательно должно быть неэффективным или недемократичным, и показал, что во времена опасности оно крайне необходимо.

Социалисты — многие из которых к тому времени уже называли себя старым именем «либералы» — ликовали. Их попытки продвинуть свои идеи и программы в мирное время в Америке потерпели неудачу: укоренившееся сопротивление народа отказу от своих свобод сыграло против них. Теперь Джон Дьюи, философ-социалист и педагог, с удовлетворением наблюдал, как Соединенные Штаты идут по пути Германии, Великобритании и других воюющих сторон:

В каждой воюющей стране существовало одно и то же требование: во времена сильного национального напряжения производство ради прибыли должно быть подчинено производству для потребления. Право собственности и индивидуальные права собственности должны были уступить место социальным потребностям. Старое представление об абсолютности частной собственности во всем мире получило удар, от которого оно никогда полностью не оправится. Призыв на военную службу показал странам, которые были родиной индивидуалистической традиции, что общественные потребности должны преобладать над частной собственностью. Независимо от того, сколько специальных органов общественного контроля придут в упадок с исчезновением военного напряжения, движение никогда не вернется вспять.

Подобно экономическим свободам, были принесены в жертву и гражданские свободы. Закон о шпионаже использовался для подавления любой критики войны; например, Юджин Дебс, лидер Социалистической партии, был приговорен к десяти годам федеральной тюрьмы за заявление на съезде своей партии о том, что именно банкиры втянули нас в войну. Было создано первое в нашей истории правительственное агентство по пропаганде, известное в народе как Комитет Крила, со штатом в сотни сотрудников. Оно рассылало книги, брошюры и ораторов во все уголки страны, разжигая военный дух и очерняя врага. Система государственных школ, конечно же, оказалась податливым инструментом правительства. Государственная пропагандистская линия распространялась на десятки миллионов школьников и их семей. Учителей, недостаточно пылких к войне, увольняли. После войны национальная комиссия по образованию хвасталась:

После объявления войны система образования каждого штата была передана в распоряжение федерального правительства, которое нашло в ней ценное средство для быстрого распространения информации и обучения, необходимых для формирования просвещенного и единого общественного мнения.

Президент Вильсон подхватил начатую Теодором Рузвельтом кампанию против «американцев с двойным гражданством», предупреждая «мужчин и женщин немецкого происхождения, живущих среди нас», что «если будет проявлена какая-либо нелояльность, с ней будет покончено жесткой рукой суровых репрессий». В действительности, американцы немецкого происхождения, включая лютеранских священников, а также американцы ирландского происхождения, подвергались безжалостным преследованиям со стороны федеральных агентов, местных властей и спонсируемых государством групп «патриотически настроенных» граждан. Ненависть ко всему немецкому раздувалась до абсурдных масштабов: симфонические оркестры, например, обязались не исполнять произведения немецких композиторов на протяжении всей войны.

В Европе потери достигли ошеломляющих масштабов, особенно на Западном фронте. В таких сражениях, как Верден, Сомма и Пашендале, погибли сотни тысяч человек с обеих сторон. Однако тупиковая ситуация сохранялась, поскольку Америка формировала огромную армию новобранцев, чтобы добавить к этой бойне новые жертвы. Трон был свергнут: в России царская монархия прекратила своё существование; после недолгого временного правительства Александра Керенского, отказавшегося вывести Россию из войны, В.И. Ленин и его большевики смогли захватить власть и создать первое коммунистическое государство.

В январе 1918 года Вильсон вновь обратился к Конгрессу, чтобы изложить принципы нового мирового порядка, гарантирующего вечный мир. В своей речи он изложил четырнадцать пунктов. Больше не будет «тайной дипломатии»; свобода мореплавания, свободная торговля и разоружение всех наций станут нормой. В Европе границы государств будут перерисованы в соответствии с принципом самоопределения национальных групп. Наконец, что было наиболее близко сердцу Вильсона, будет создана Лига Наций, «всеобщее объединение наций… на основе специальных соглашений с целью предоставления взаимных гарантий политической независимости и территориальной целостности как великим, так и малым государствам». Несколько недель спустя Вильсон подчеркнул, что мирная конференция позаботится о том, чтобы «не было аннексий, взносов, штрафных санкций».

Вильсон обещал народам воюющих стран, включая американский народ, справедливый мировой порядок, который «наконец-то сделает мир свободным» и обеспечит мир на все времена. Это было видение, которое он лелеял в глубине души с самого начала, и это была истинная причина нашего вступления в Первую мировую войну. Но сначала Вильсону предстояло убедить в этом проницательных политиков Европы.

Масштабные перемены, которые должна была принести Первая мировая война, начали происходить ещё во время её окончания. В феврале 1917 года царское государство в России рухнуло, и было создано временное правительство. Но в октябре оно уступило место большевикам во главе с В. И. Ленином, которые пообещали русским массам то, чего они так жаждали — мир. В январе 1918 года Ленин заключил мирный договор с Центральными державами. Восточный фронт прекратил своё существование.

Теперь, когда Россия вышла из войны, немецкие дивизии с Востока были переброшены на Западный фронт в гонке со временем. Немцы рассчитывали, что у них есть резервы и ресурсы для последнего наступления, прежде чем американцы начнут прибывать в достаточном количестве, чтобы решить исход войны. В марте 1918 года они бросили все оставшиеся силы на последнюю попытку прорвать Западный фронт.

В первые несколько недель казалось, что им это удастся. Но годы войны по всему миру истощили силы Германии, и во Франции уже находилось более миллиона свежих американских солдат, и тысячи прибывали каждый день. Наступление было остановлено, началось контрнаступление союзников, и в сентябре немецкое верховное командование посоветовало кайзеру добиваться перемирия. По мере того как немногочисленные союзники Германии — Болгария, Турция и, наконец, Австро-Венгрия — были выведены из войны, Берлин объявил о готовности обсуждать условия мира на основе «Четырнадцати пунктов» Вильсона. 11 ноября 1918 года Германия подписала соглашение о перемирии, и орудия замолчали.

Америка выиграла войну для союзников. Вместо того чтобы позволить европейским странам самим найти компромиссный мирный путь, американская мощь решительно склонила чашу весов в пользу Великобритании и Франции. Одним из последствий стало падение кайзера и старой Германии, которую Вильсон, веря собственной пропаганде, считал воплощением зла. Тем не менее, Джордж Кеннан, дипломат и историк, после Второй мировой войны иронично писал:

Сегодня, если бы нам предложили возможность вернуть Германию 1913 года — Германию, управляемую консервативными, но относительно умеренными людьми, без нацистов и коммунистов, — энергичную Германию, полную сил и уверенности, способную вновь сыграть роль в уравновешивании российской мощи в Европе, во многих отношениях это звучало бы не так уж плохо.

Новый режим, на котором настаивал Вильсон в качестве условия мирных переговоров — Веймарская республика — переживал один кризис за другим, пока, наконец, в 1933 году не пал под натиском Адольфа Гитлера.

В 1919 году, когда Вильсон выступил на Парижской мирной конференции, его популярность и престиж превосходили авторитет любого мирового лидера до него. Теперь он был готов создать свой новый мировой порядок, что и являлось его истинной целью — втянуть Америку в войну. Но, как и практически все американские лидеры, занимавшиеся международной политикой, он практически ничего не знал о проблемах других стран и народов. Вильсон обладал лишь небольшим набором абстрактных принципов: демократией, самоопределением наций и, прежде всего, своей заветной мечтой — Лигой Наций. Применяя эти несколько принципов, он намеревался раз и навсегда решить колоссально сложные, извечные проблемы Европы, если не всего мира.

Тот факт, что немцев не пригласили участвовать в разработке договоров, уже сам по себе предвещал неблагоприятные последствия для прочного мира. Исторически мирные конференции, как правило, включали в себя как победителей, так и побежденных — как, например, Венский конгресс, в котором участвовали представители побежденной Франции после наполеоновских войн. Целью такой конференции всегда считалось заключение мира с побежденной нацией, с которой, в конце концов, придется жить. Но в Париже в 1919 году во главу угла была месть. Договор должен был быть написан победителями, а затем навязан немцам, когда придет время.

Вскоре стало очевидно, что профессор Принстонского университета оказался не на своем месте среди опытных европейских политиков: Клемансо из Франции, Ллойд Джорджа из Великобритании и удивительно жадного Орландо из Италии. Во время войны союзники заключили между собой ряд секретных договоров о разделе добычи после окончания боевых действий. Вильсон предпочел игнорировать эти соглашения, делая вид перед американским народом и перед самим собой, что война ведется по чистым и праведным причинам. Теперь же в Париже каждый из союзников претендовал на свою долю территориальной добычи, главным образом в виде арабских частей Османской империи и немецких колоний. Эти территории — включая Палестину, Сирию, Ирак, Юго-Западную Африку, Танганьику, Самоа и т. д. — были соответственно распределены, а победители, сохраняя видимость добродетели, называли их мандатами, а не колониями.

В угоду интересам безопасности и экономическим интересам победителей и их клиентов принцип самоопределения был бесстыдно нарушен. Немцам в Судетах, Данциге, Польском коридоре, Сааре и Австрии было запрещено присоединяться к своей родине. Четверть венгров была разделена между соседними странами. Сама Германия была низведена до уровня пятой по численности военной державы, ей были запрещены танки, самолеты и подводные лодки, а численность армии составляла всего 100 000 человек в Европе, которая оставалась вооруженной до зубов. Репарации не были фиксированными — они должны были начаться немедленно и продолжаться в течение десятилетий. А в статье 231 Версальского договора немцы были вынуждены признать, что они и их союзники несут единоличную ответственность за начало войны.

Вскоре Вильсон понял, что данное им обещание — мира без аннексий, без взносов, без штрафных санкций — было нарушено. Время от времени он издавал слабые протестные возгласы. Но Клемансо и остальные быстро заставили его подчиниться, просто намекнув, что они могут не согласиться с его любимой Лигой Наций. В конце концов, для Вильсона это стало невыносимо. У него случился эмоциональный и физический срыв, и он покинул конференцию.

К моменту своего возвращения Вильсон убедил себя, что пока существует Лига Наций, не имеет значения, на какие несправедливости он согласится. Когда немецким делегатам был представлен Версальский договор, они сначала отказались его подписывать. Им угрожали возобновлением войны. Поскольку теперь они были полностью разоружены, поверив обещаниям Вильсона, у немцев не оставалось иного выбора, кроме как уступить. Они настаивали на том, что это не настоящий мирный договор, а диктат — продиктованный мир. Многие из присутствовавших опытных дипломатов понимали это и были полны предчувствий: Германия будет соблюдать договор до тех пор, пока не станет достаточно сильной, чтобы разорвать его.

Вильсон от имени Соединенных Штатов подписал Версальский договор, включая Устав Лиги Наций, и договоры с другими побежденными странами. Теперь ему предстояло представить их Сенату США, контролируемому республиканцами. Возглавляемые Генри Кэботом Лоджем из Массачусетса, они были еще более интервенционистски настроены, чем Вильсон, прекрасно понимая, что Уолл-стрит решительно поддерживает Лигу. Но они внесли в договор несколько безобидных поправок, чтобы извлечь политическую выгоду. Вильсон был возмущен такой самонадеянностью и приказал сенаторам-демократам проголосовать против республиканской версии, что они и сделали. Республиканцы проголосовали против неизмененного договора Вильсона, поэтому ни одна из версий не смогла получить необходимое большинство в две трети голосов. Таким образом, Соединенные Штаты так и не подписали Версальский договор — несколько лет спустя, при президенте Гардинге, мы просто объявили о завершении войны с Германией — и так и не вступили в Лигу Наций.

Поколения школьников учили, что именно ужасные «изоляционисты» сорвали проект Вильсона о создании лиги, запрещающей войну, и тем самым проложили путь ко Второй мировой войне. На самом деле, именно Вильсон сам положил начало новой войне, помогая кое-как строить мстительный и неработоспособный мир. Что касается Лиги Наций, то её истинная цель заключалась в том, чтобы закрепить границы 1919 года — навсегда сохранить баланс сил в точке, где Германия и Россия не имели значения, а британский и французский империализм торжествовали по всему миру. Неудивительно, что большинство патриотически настроенных американцев хотели, чтобы их страна не имела никакого отношения к Лиге Наций.

В 1920 году американский народ продемонстрировал свою ненависть ко всей прогнившей системе экономического контроля, установленной Вильсоном, воинской повинности, Закону о шпионаже, войнам и вмешательству в иностранную экономику. Приятный, ничем не примечательный Уоррен Гардинг добился самой убедительной победы на президентских выборах того времени, просто пообещав вернуться к «нормальной жизни». Но этот первобытный порыв желания — вернуться назад, вернуть себе Республику, которая существовала, — оказался обречен на провал. Слишком много институтов изменилось, слишком много почтенных табу было нарушено, слишком много лоббистских групп пробудилось к запаху богатства и власти за счет налогоплательщиков.

В своей незаменимой работе «Кризис и Левиафан: важнейшие эпизоды в развитии американского правительства» Роберт Хиггс пишет о последствиях Первой мировой войны:

Последствия коллективизма военного времени были многочисленны: корпоративизм, проистекающий из масштабного правительственного сговора с организованными группами, преследующими особые интересы; фактическая национализация морских перевозок и железнодорожной отрасли; усиление федерального вмешательства в рынки труда, рынки капитала, связь и сельское хозяйство; а также устойчивые изменения в конституционных доктринах, касающихся призыва на военную службу и подавления правительством свободы слова.

«Над всем возвышалось идеологическое наследие, — заключает Хиггс, — изменение фундаментальных идей. Американцы могли презирать его как самообманщика, но Вудро Вильсон навсегда изменил их страну. Когда наступили следующие кризисы — Великая депрессия и еще одна европейская война, — методы Вильсона были возрождены и значительно усилены президентом, который ранее занимал должность помощника министра военно-морского флота в администрации Вильсона.

В период с 1898 по 1919 год определенная концепция Америки была отброшена, и на ее место пришла другая. Прежняя концепция представляла собой нацию, приверженную праву на жизнь, свободу и стремление к счастью для своего народа. Ключевым элементом этого образа Америки была наша традиционная внешняя политика: ее целью и ограничением было сохранение достаточной силы Америки для предотвращения нападений из-за рубежа или, если таковые имели место, для их отражения, чтобы народ мог вернуться к мирной жизни. Это была внешняя политика, специально разработанная для Американской Республики.

Новая идея Америки, взращенная Маккинли и Теодором Рузвельтом и воплощенная в жизнь Вудро Вильсоном, представляла собой нацию, обладающую огромной мощью благодаря свободным институтам и стремящуюся проецировать свою силу для достижения свободы во всем мире. В этой концепции мы должны были быть постоянно вовлечены во все сферы жизни на земле, где могли бы творить добро. Американскому народу не будет позволено вернуться к мирному пользованию своими правами, пока весь мир наконец не станет свободным. Это была — и остается — внешняя политика Америки как империи, отрицание республики. В конце двадцатого века неясно, сохранил ли американский народ возможность выбора между этими двумя вариантами.

[ Эта статья была первоначально опубликована Фондом «Будущее свободы».]

Будущее Европы: взгляд с Италии

2026-07-31T16:59:24.440Z

Автор: Вильфредо Парето

[Примечание редактора: Вильфредо Парето наиболее известен своими работами в области экономики. Парето не принадлежал к австрийской школе, но Ротбард отмечает, что Парето был также радикальным политическим теоретиком, находившимся под влиянием Гюстава де Молинари и Герберта Спенсера. В этом смысле он заслуживает внимания, особенно за свои превосходные работы по «циркуляции элит» и классической либеральной теории эксплуатации. Приведенный ниже текст — это небольшой текст Парето, написанный для журнала «Живая эпоха» в 1925 году в рамках серии статей о направлении развития Европы в десятилетие после Первой мировой войны. Здесь мы видим очень прямой подход Парето к политике, а также его в целом хорошие экономические инстинкты. Здесь Парето демонстрирует свое понимание политики денежной инфляции и осознает, что Версальский договор ведет к новому конфликту в Европе.]

Из журнала «The Living Age», суббота, 25 ноября 1922 г., стр. 447-450.

В некоторых аспектах наше общество демонстрирует поразительные аналогии с римским обществом конца Республики. Одна из таких аналогий — контроль над мировыми делами, осуществляемый демагогической плутократией. Автократы Рима на выборах купили привилегию эксплуатации провинций, а на прибыль, вымогаемую у провинциалов, они снова подкупали избирателей у себя на родине. Наши плутократы, подобно нам, транжирят деньги, чтобы получить законодательные преференции. Расходы на избирательные кампании в Соединенных Штатах так же высоки, как и когда-либо в Риме.

Налоги, взимаемые с простого народа посредством высоких пошлин и других современных политических инструментов, более упорядочены, менее произвольны и менее беззаконны, чем поборы римских проконсулов, но при этом столь же продуктивны для эксплуатирующих классов.

Когда Рим начал серию внешних войн, поработивших Средиземноморский бассейн и приведших к триумфу демагогической плутократии, народ колебался, одобряя эту политику. Ливий рассказывает, что в 200 году до н.э. «предложение о войне с Македонией было отклонено на первом же голосовании почти всеми столетиями. Это было спонтанное чувство людей, уставших и измученных тяготами и опасностями долгой и трудной войны». Трибун Квинт Бабий обвинил сенаторов в развязывании войн, которые приводили лишь к новым войнам, чтобы помешать простому народу наслаждаться благами мира. На вторых выборах Сенат заручился поддержкой народа. В наши дни соперничество крупных деловых кругов сыграло немалую роль в развязывании и затягивании Первой мировой войны; и есть основания опасаться, что сегодня эти интересы готовят почву для новых конфликтов.

Рассматривая этот вопрос в более общем плане, мы впечатлены незначительными изменениями, произошедшими за более чем 2000 лет в силах, формирующих и движущих обществом. Мы надеялись на лучшее после Второй мировой войны. Мы мечтали, что ненависть и конфликты между народами прекратятся, и наступит эра мира и процветания.

К сожалению, эти надежды оказались обманчивыми. Падение Германии, хаос в России, угрожающее возрождение ислама и другие смертельные беды тяжело давят на мир. Процветание бизнеса постоянно откладывает его наступление. Мы достаточно красноречиво говорим о восстановлении Европы, но не предпринимаем никаких практических шагов для его осуществления.

Должны признать, что некоторые из наших преждевременных надежд так и не оправдались. Как мы могли ожидать, что люди будут меньше работать и больше потреблять после колоссального разорения, вызванного войной? Версальский договор, если бы он это обеспечил, заставил бы чудо с хлебами и рыбами выглядеть пустяком.

Поскольку в реальности нам не удалось создать новую экономическую эру, мы настаивали на её создании лишь на видимости. Поэтому мы повысили номинальную заработную плату и доходы, но выплачивали их фиктивными деньгами, так что их покупательная способность была ниже, чем до войны. Это принесло пользу некоторым людям, позволив им погасить старые долги обесцененной валютой. Это перераспределило право собственности от одного социального класса к другому и создало искусственное процветание, которое, хотя и было временным, на некоторое время помогло поддерживать социальный и политический порядок.

Сейчас мы наблюдаем признаки реакции на это фиктивное, ненормальное состояние. Восьмичасовой рабочий день подвергается нападкам; заработная плата постепенно возвращается к нормальным уровням; перераспределение богатства между отдельными лицами и классами происходит не так быстро, как раньше. Одним словом, мы, похоже, медленно возвращаемся к экономическому равновесию.

Однако это пока не относится к торговле и транспорту. Процветание XIX века было обусловлено главным образом аномальным расширением торговли, ставшим возможным благодаря дешевым средствам транспорта. Недостаточно производить дешево; мы также должны уметь продавать дешево. Поэтому, когда мы создаем препятствия для свободного обращения товаров, мы атакуем процветание в самых его корнях.

В решении этих вопросов Европа впала в необъяснимые противоречия. Мы точно знаем, что ни одна страна не может осуществлять крупные периодические платежи другой стране, если не может экспортировать свои товары. Однако мы ожидаем от Германии огромных сумм, выплачиваемых соседним странам, хотя и препятствуем ей экспортировать продукцию собственного труда, опасаясь, что она наводнит наши рынки. Правда, каждая отдельная страна стремится лишь предотвратить перенасыщение своих собственных рынков; но когда каждое правительство проводит одну и ту же политику, немецкая промышленность оказывается отрезанной от внешнего мира…

Попробуем разобраться, почему мир погружается в эти противоречия. Прежде всего, необходимо различать общественные и частные интересы. Крупные магнаты промышленности, международные финансисты и государственные деятели, являющиеся их инструментами, могут использовать описанные нами противоречия в политике в своих личных интересах… Например, после каждой крупной войны мы наблюдаем новую эпоху высоких пошлин. Герберт Спенсер наблюдал это явление после войны между Францией и Германией в 1870 и 1871 годах. Сегодня это особенно заметно. Каждая страна стремится к самоизоляции, не только экономической, но и интеллектуальной. Естественно, некоторые люди и группы людей стремятся использовать эти тенденции в своих личных интересах. Поскольку такие состояния общественного мнения меняются очень медленно, мы должны ожидать сохранения этих условий и духа, который их порождает, до тех пор, пока не закончится нынешний цикл демагогической плутократии.

Параллельно происходит развитие событий и в политической сфере. Щедрая иллюзия заставляла нас полагать, что за Великой войной последует эпоха политической стабильности: Magnus ab integro saeculorum nascitur ordo. К сожалению, эти надежды не оправдались. Те же конфликты интересов и соперничество, существовавшие в прошлом, проявляются и сегодня. Генуэзская конференция во многом была копией Венского конгресса 1815 года или Веронского конгресса 1822 года. Между ними существуют поразительные параллели. Разногласия между Англией и Францией по поводу признания Советского правительства имели параллели с разногласиями того времени по поводу признания новых испанских республик в Америке. Даже незначительные детали, такие как различие, которое делегаты пытались провести между юридическим и фактическим признанием, повторяются.

Это совпадение не случайно. Те же мотивы, которыми двигала Англия сто лет назад, движут и ее государственными деятелями сегодня. Ее народ обладает большей коммерческой, промышленной и спекулятивной предприимчивостью, чем французы; и сто лет назад они осознали материальные преимущества, которые можно получить от рынков Америки. Сегодня отношение британцев к российскому рынку точно такое же.

Мы знаем, что преимущества, ожидаемые от открытия американских рынков, оказались ошибочными; и за этим последовал великий экономический кризис 1825 года. То же самое может произойти и в связи с открытием российского рынка. Но тем временем мы наблюдаем такую странную ситуацию: Советы теряют доверие социалистов и рабочих Западной Европы именно в тот момент, когда, кажется, они восстанавливают доверие наших капиталистов. Причина легко объяснима. Бизнес есть бизнес…

Таким образом, наши представления об эпохе процветания после войны оказались ошибочными; и мираж эпохи всеобщего политического согласия рассеивается в тот же миг, как мы пытаемся его ухватить. Темные тучи сгущаются над восточным горизонтом. Германия не раскаивается и не собирается отказываться от своих планов мести. Попытка вернуть Россию в орбиту западных буржуазных государств мало что сулит. Общие политические интересы рано или поздно сделают Германию и Россию союзниками. Вооруженного вторжения этих стран в Западную Европу пока не следует опасаться, но оно остается угрозой будущего.

История продолжает демонстрировать поразительное единообразие. Например, Рейн вполне заслуживает названия «Река Крови». С древнейших времен и до наших дней враждующие расы и цивилизации вели кровопролитные сражения на его берегах. Нет ни малейшей вероятности, что ход истории изменится сейчас. Тацит, описывая народы, жившие за Рейном, сказал: «Пусть взаимная ненависть продолжает царить среди этих народов, если мы не будем к ним дружить; ибо, обремененные заботами империи, мы не можем получить от судьбы лучшего дара, чем раздор между нашими врагами».

Этот принцип, кажется, забыли государственные деятели первой Французской революции, а также правительств Наполеона I и Наполеона III. Их преемники укрепили единство Германии Версальским договором и следуют курсу, который бросит Германию и Россию друг в друга. Люди были готовы идти на компромисс в будущем ради нынешнего преимущества или чтобы избежать обременительных усилий, которые могли бы принести результаты. Именно так Афины позволили Македонии укрепиться, пока Македония не покорила эллинский мир. Именно так страны Средиземноморского бассейна позволили Риму стать могущественным, пока он не стал владыкой древнего мира. Прогресс мира, возможно, действительно был обусловлен причинами, которые погубили Афины и разрушили Карфаген. Если мы посмотрим на нынешнее состояние мира с этой более широкой и философской точки зрения, невозможно предсказать конечный результат тех условий, которые мы сейчас наблюдаем. Попытка сделать это означала бы погружение в область тщетных спекуляций.

Алексис де Токвиль

2026-07-26T16:49:19.367Z

Выводы и проницательные наблюдения Токвиля

В первой части «Демократии в Америке» Токвиль усмотрел потенциал современной тирании в нескольких различных направлениях. Если бы деспотизм восторжествовал, он мог бы принять форму всемогущего законодательного органа, контроля со стороны вездесущего большинства или даже военного диктатора. Он также упомянул возможность централизации власти в самом государственном аппарате, в бюрократии. Во второй части это становится его главным страхом.

Токвиль прекрасно понимал, что государственная деятельность расширяется повсюду в Европе, но ситуация в его собственной стране занимала его больше всего:

Я утверждаю, что нет в Европе страны, где государственное управление стало бы не только более централизованным, но и более любознательным и детальным [чем во Франции]; повсюду оно вмешивается в частные дела больше, чем раньше; оно регулирует больше предприятий и предприятий меньшего масштаба; и с каждым днем оно укрепляет свои позиции, оказывая помощь, консультируя и принуждая всех частных лиц.

Казалось, повсюду центральное правительство поглощало жизнь общества — в сфере образования, благотворительности и даже религии. А в последние годы для государственного вмешательства открылась еще одна целая область — новый мир промышленности.

Хотя Токвиль не проявлял особого интереса к экономике, начиная с конца 1830-х годов, промышленное развитие вышло на первый план во французской политике, и, будучи депутатом, Токвиль осознал огромный потенциал злоупотреблений в этой области. Он написал Ройер-Колларду:

В нынешнем столетии передача управления промышленностью в руки правительства означает передачу ему самого сердца будущего поколения. Это еще одно звено в длинной цепи, которая уже окружает и давит на человека со всех сторон.

Токвиль понимал, что с течением времени промышленность будет играть все более важную роль, и перспектива присоединения экономического контроля к политическому господству почти повергла его в отчаяние. Как он выражает это во второй части:

Правительства присваивают себе и используют в своих интересах большую часть новых сил, созданных промышленностью в современном мире. Промышленность ведет нас вперед, а они ведут промышленность.

Выгоду от государственного обогащения во всех сферах жизни получала именно та часть государства, которая в большей степени олицетворяла государство, чем любой номинальный правитель: бюрократия.

По мере расширения функций центральной власти должно увеличиваться и число государственных должностей, представляющих эту власть. Они образуют нацию внутри каждой нации; и, разделяя стабильность правительства, они все больше занимают место аристократии.

Токвиль прекрасно осознавал взаимосвязь между растущей централизацией и бюрократическим классом.

Централизованное управление было усовершенствовано и доведено до совершенства Наполеоном, но путь ему проложила революция. При Старом режиме король посылал чиновников — интендантов — которые отвечали за различные провинции. Но этим интендантам приходилось противостоять различным привилегированным группам и собраниям сложной системы, которая создавалась веками — таким группам, как провинциальные сословия, судьи, владевшие своими должностями, поскольку они были куплены или унаследованы, города с особыми хартийными правами и так далее. Все это революция уничтожила. Теперь, при наполеоновском режиме, когда чиновник (теперь называемый префектом) назначался руководителем одного из департаментов, на которые была разделена территория Франции, он не встречал сопротивления или соперничества. Один из последователей Наполеона восторженно описал эту систему:

Префект, по сути, отвечающий за исполнение распоряжений из Парижа, передает эти распоряжения заместителю префекта; от него они передаются мэрам городов, поселков и деревень. Таким образом, цепочка исполнения непрерывно идет от министра к подчиненным и передает законы и распоряжения правительства к последним ветвям общественного порядка со скоростью электрического тока.

После поездки в Америку, когда он размышлял над своими главными темами, он написал отцу, спрашивая его мнение о перспективах децентрализации во Франции. В конце концов, ее преимущества для Америки — в жизнеспособности нации и образовании граждан для решения общественных дел — были неоспоримы. Будучи префектом при Реставрации, Эрве де Токвиль был хорошо знаком с французской администрацией. Он ответил, что федерация, существовавшая у американцев, не подходит для Франции, окруженной могущественными соседями. Тем не менее, вряд ли было необходимо передавать все местные дела, вплоть до мельчайших деталей, в министерство в Париже. Возродятся ли когда-нибудь местные свободы? Отец Токвиля сомневался в этом, и его доводы интересны:

Слишком много людей, для которых централизация выгодна, или которые занимают должности в центральной бюрократии, которые они тщетно искали бы в другом месте, чтобы искоренить эти злоупотребления в течение длительного времени. Эти люди усвоили как аксиому, что ничего не делается хорошо, кроме как самим правительством, и они будут упорно защищать эту догму.

Токвиль пришел к такому же мнению и из других источников. В Англии он беседовал с либеральным реформатором Джоном Боурингом, который гордился децентрализованной системой, существовавшей в Англии в то время. Однако о Франции Боуринг сказал следующее:

Децентрализация никогда не удастся. Централизация — слишком хорошая приманка для жадности правителей. Даже те, кто когда-то проповедовал децентрализацию, всегда отказываются от своих доктрин, приходя к власти. Можете быть в этом уверены.

Опыт Токвиля во время работы в Палате подтвердил эту точку зрения. И он смог определить социальную основу этого бюрократического Левиафана: она исходит из среднего класса . В своих «Воспоминаниях» , написанных после завершения его политической карьеры, он обвиняет этот средний класс, или буржуазию , пришедшую к власти при монархии Луи-Филиппа:

Оно закрепилось на каждой вакантной государственной должности, значительно увеличило число таких должностей и привыкло жить почти столько же за счет государственной казны, сколько и за счет собственных средств.

В ходе развития современного государства происходит раковая опухоль, приводящая к разрастанию государственных чиновников, в основном из образованного среднего класса. Вместо того чтобы находить продуктивную работу в добровольном, рыночном секторе общества, все больше представителей этого класса предпочитают занять свою нишу в бюрократии. В последние годы жизни Токвиль продолжил изучение этой социальной патологии, добавив более широкую историческую перспективу. Он обнаружил, что рост государственного аппарата происходил на протяжении столетий.

Теперь, учитывая неумолимо расширяющееся центральное правительство, поглощающее все большую часть жизни общества, учитывая одержимость материальными удовольствиями и самосовершенствованием, которые порождают индивидуализм и отвлекают людей от дел общества, Токвиль готов изобразить ту огромную опасность, которую он видит в будущем. Это нечто новое в мире, и, поскольку он не может дать этому названия, он опишет это:

Я стремлюсь проследить новые черты, в которых может проявляться деспотизм в мире. Первое, что бросается в глаза наблюдателю, — это бесчисленное множество людей, все равные и похожие друг на друга. ... Каждый существует только сам по себе и только для себя; и если у него еще остались родственники, то, по крайней мере, можно сказать, что он потерял свою страну.

Над этим народом людей возвышается огромная и покровительственная сила, которая берет на себя обеспечение их удовлетворенности и заботу об их судьбе. Эта сила абсолютна, точна, упорядочена, предусмотрительна и мягка. Она была бы подобна авторитету родителя, если бы, подобно этому авторитету, готовила людей к взрослой жизни. Но она стремится, напротив, удерживать их в вечном детстве. Она обеспечивает их безопасность, предвидит и удовлетворяет их потребности, облегчает их удовольствия, управляет их главными заботами, направляет их трудолюбие. ... Что же остается, кроме как избавить их от всех забот мышления и всех тягот жизни?

Нетрудно понять, почему Токвиля называют «пророком», «пророком массового общества». Некоторые комментаторы считают, что он предвидел в эпоху либерализма подъем тоталитарного режима. Другие же полагают, что Токвиль предвидел современное государство всеобщего благосостояния, которое обеспечивает людям безопасность от колыбели до могилы и, по словам Токвиля, не требует взамен ничего, кроме свободы.

Некоторых поразит, казалось бы, интуитивная способность Токвиля предвидеть появление всемогущего правительства. В конце концов, разве не в его время, в середине XIX века, почти не было правительства, в эпоху триумфа философии невмешательства государства, ограничивавшей его власть самыми строгими барьерами? Но факт в том, что неуклонный рост правительства — социальных функций, на которые оно претендовало, и особенно его бюрократии — был почти клише политической мысли того времени. От классических либералов, таких как Томас Маколей и Фредерик Бастиа, до анархистов, таких как Пьер-Жозеф Прудон и Михаил Бакунин, звучало предупреждение о появлении государства, которое монополизирует всю деятельность общества. Такое предупреждение также прозвучало от человека, от которого этого вряд ли можно было ожидать, — Карла Маркса. В 1852 году он описал французское правительство таким, каким он его видел:

Эта исполнительная власть с её огромной бюрократией и военной организацией, с её хитроумным государственным аппаратом, с полмиллионом чиновников, помимо армии ещё в полмиллиона человек, это ужасное паразитическое образование, которое опутывает французское общество, словно сеть, и душит все его поры, возникло во времена абсолютной монархии. [Последующие режимы] добавили к ней… Все общественные интересы были немедленно оторваны от общества… отняты у деятельности самих членов общества и превращены в объект государственной деятельности: от моста и школы… до железных дорог, национального богатства и национального университета Франции… Все революции усовершенствовали этот аппарат, а не разбили его… В противовес гражданскому обществу государственный аппарат укрепил свои позиции… основательно.

Однако это нисколько не умаляет вклад Токвиля. Он показал, что растущая государственная власть неразрывно связана с подъемом демократического общества и, в частности, с предоставлением «удовольствий» народу. Новый деспотизм, если он возникнет, будет коварным, указывал он, потому что он будет мягким и благожелательным . Неужели тогда нет надежды на сохранение свободы в демократических обществах? Токвиль был далек от этого убеждения. Верный своей глубокой вере в то, что демократия всегда демонстрирует противоречивые и конфликтные тенденции, он теперь обращает внимание на демократические ценности, которые помогут в продолжающейся борьбе за свободу:

Люди, живущие в демократические века, в которые мы вступаем, от природы склонны к независимости: они от природы нетерпеливы к регулированию. ... Они любят власть, но склонны презирать и ненавидеть тех, кто ею обладает. ... Эти склонности будут проявляться всегда, потому что они берут начало в фундаменте общества. Долгое время они будут препятствовать установлению любой деспотии и будут снабжать новым оружием каждое последующее поколение, борющееся за свободу человечества. Поэтому давайте смотреть в будущее с тем спасительным страхом, который заставляет людей бодрствовать и защищать свободу, а не с тем слабым и праздным ужасом, который угнетает и ослабляет сердце.

В последних абзацах своего великого труда Токвиль обращается к одной из самых сложных проблем философии истории. Обладают ли люди свободой решать свою собственную судьбу, или же они всего лишь неосознанные агенты каких-то более глубоких сил? Сам он, кажется, указывал на второй вывод ещё в самом начале своего труда, когда писал о прогрессе равенства как о «провиденциальном факте» — то есть, как о чём-то, предопределённом Богом. Теперь же его позиция кажется более сложной:

Я знаю, что многие мои современники утверждают, что нации никогда не бывают сами себе хозяевами здесь, на земле, и что они неизбежно подчиняются какой-то непреодолимой и непостижимой силе, проистекающей из предшествующих событий, из их расы или из почвы и климата их страны. Такие принципы ложны и трусливы; такие принципы никогда не могут породить ничего, кроме слабых людей и малодушных наций. Провидение не создало человечество полностью независимым или полностью свободным. Правда, вокруг каждого человека очерчен роковой круг, за пределы которого он не может выйти. Но внутри широкой границы этого круга он могущественен и свободен. Как с человеком, так и с сообществами.

И в заключение Токвиль высказывает мысль, которая раскрывает его главную цель в анализе демократии в Америке и в его эпоху:

Современные народы не могут помешать уравниванию условий жизни людей, но от них самих зависит, приведет ли принцип равенства их к рабству или свободе, к знанию или варварству, к процветанию или нищете.

Алексис де Токвиль

2026-07-25T13:40:13.996Z

Демократия в Америке, часть II

Фактически, между выходом двух частей «Демократии в Америке» прошло пять лет. Вторая часть, также в двух томах, была опубликована только в 1840 году. В те годы Токвиль много и глубоко читал в самых разных областях, прежде всего, историю политической мысли. У него были свои любимцы. Он писал другу, что каждый день живет с тремя людьми: Монтескье, Жан-Жаком Руссо и Блезом Паскалем, философом XVII века и тонким исследователем человеческой души и сердца.

Наконец, появилась вторая часть. Краткое описание произведения можно найти в заметке, которую Токвиль написал сам себе во время его создания:

Следует отметить — и самому себе тоже, — что во второй работе меня побудило вновь обратиться к некоторым темам, уже затронутым в первой, или скорректировать некоторые из выраженных в ней мнений. Необходимый результат столь масштабной работы, выполненной в два этапа. Первая книга более американская, чем демократическая. Эта же — более демократичная, чем американская.

На самом деле, Токвиль затрагивает многие из тех же идей и тем, что и в первой части. Но теперь подход более общий, более абстрактный. События в Европе всё больше и больше вплетаются в повествование; автор прилагает больше усилий, чтобы заглянуть в будущее, выявить опасности и основания для надежды. Как мы увидим, перед его глазами начинает вырисовываться одна конкретная, непреодолимая угроза. И на протяжении всего повествования акцент делается на том, какого человека породит демократия.

В первой части Токвиль сосредоточился на политических институтах демократического общества и причинах, которые их породили и обусловили. Здесь же его поле исследования столь же широко, как и сама культура. Он рассматривает самые разные темы: от науки и литературы до семейной жизни и личных манер. Его анализ причинно-следственных связей, хотя иногда и несколько натянутый, обычно весьма увлекателен. Он обнаруживает, что американцы отдают явное предпочтение практическим, а не теоретическим идеям и наукам — что вполне естественно, учитывая нескончаемую суету общества, где каждый чувствует, что может добиться успеха. Даже литература становится ремеслом, и в ней практически отсутствует аристократическая щепетильность вкуса. Однако в одной важной области жизни — затрагивающей каждого — демократия принесла огромные улучшения. Это семья.

В аристократических обществах дети, как правило, относятся к своим родителям — особенно к отцу — с благоговением, даже со страхом. Их поведение основано на жестком формализме и готовности подчиняться. Среди детей первенец занимает почетное место, поскольку обычно наследует все имущество и в конечном итоге занимает место отца как главного хранителя фамилии и традиций семьи. Однако по мере того, как демократические условия и демократический менталитет начинают проникать в жизнь семьи, жесткая формальность по отношению к родителям сменяется узами естественной привязанности, и, поскольку первенец больше не занимает привилегированного положения, зависть и вражда среди детей уступают место любви.

Токвиль описывает то, что социальные историки называют буржуазной или среднеклассовой семьей, построенной на естественных узах любви и преданности членов семьи друг другу. Со временем этот идеал проник во все социальные классы — большинству американцев трудно даже представить себе другой тип семейной жизни. Токвиль, сам выросший в аристократической среде, находил его совершенно привлекательным. В его главе «Влияние демократии на семью» нет и следа его привычной двойственности, его стремления сопоставлять выгоды и потери.

Очарование этих демократических обычаев таково, что даже сторонники аристократии тянутся к ним, и, побывав некоторое время в них, нисколько не стремятся вернуться к почтительным и холодным традициям аристократических семей.

Но конечная цель Токвиля состоит не просто в анализе нравов демократического общества, каким бы увлекательным он ни был. Его задача — показать, как они влияют на важнейшую политическую проблему грядущей эпохи — угрозу деспотизма. Путь к деспотизму прокладывает новое и своеобразное чувство, набирающее силу в демократическом обществе, — индивидуализм.

Сегодня термин «индивидуализм» в целом имеет благоприятный оттенок, особенно в Соединенных Штатах. Однако, когда он впервые был введен во Франции в начале XIX века, он использовался в уничижительном смысле. Как консервативные, так и социалистические писатели — враги нового либерального и капиталистического порядка, основанного на признании индивидуальных прав, — использовали этот термин для обозначения эгоистичного отношения, попирающего принципы братства и права общества. Он подразумевал исключительную сосредоточенность на личных делах, в ущерб благу общества. Использование этого термина Токвилем происходит от этого более раннего, негативного значения.

В первой части Токвиль назвал индивидуализм «ржавчиной общества». Эта проблема продолжала занимать его. Летом 1838 года он находился в старом семейном замке в Нормандии, размышляя о продолжении первой части «Демократии в Америке». Он также размышлял о характере местных жителей, с которыми ему довелось общаться. Он написал своему другу Ройер-Колларду:

Я привязан к этому населению, но, тем не менее, не скрываю его недостатков, которых немало. Эти люди честные, интеллигентные, достаточно религиозные, сносные, очень уравновешенные. Но в них почти не проявляется бескорыстие.

Правда, эгоизм в этом регионе не похож на парижский, столь бурный и зачастую жестокий. Это мягкая, спокойная и упорная любовь к личным интересам, которая постепенно поглощает все остальные чувства сердца и иссушает почти все источники энтузиазма. К этому эгоизму присоединяется ряд личных добродетелей и семейных качеств, которые в совокупности формируют респектабельных людей и бедных граждан.

Вполне возможно, что ответ Ройер-Коллара подтолкнул Токвиля к тому, чтобы поместить эту тему в центр второй части своего произведения:

Вас раздражает страна, в которой вы живете. Но ваши норманны — это Франция, это весь мир. Этот благоразумный и разумный эгоизм — это черта характера честных людей нашего времени.

Вот еще одно явление, сопровождавшее появление демократии в мире, и во второй части Токвиль пытается описать особенности этого нового менталитета:

Индивидуализм — это новое выражение, породившее новую идею. Наши отцы были знакомы только с эгоизмом. Эгоизм — это страстная и чрезмерная любовь к себе, которая заставляет человека связывать всё с собой и ставить себя выше всего в мире. Индивидуализм — это зрелое и спокойное чувство, которое побуждает каждого члена общества отделиться от массы своих сограждан и уединиться со своей семьей и друзьями, так что, сформировав таким образом свой небольшой круг, он охотно оставляет общество в целом на произвол судьбы.

Эгоизм берёт начало в слепом инстинкте; индивидуализм же проистекает из...

ошибочного суждения. ... Эгоизм — порок, древний как мир... индивидуализм имеет демократическое происхождение и грозит распространиться в той же пропорции, что и равенство условий.

Основная причина этого нового менталитета — продолжающийся упадок социальной структуры традиционного общества. В прежние времена существовала признанная и поддерживаемая иерархия, от самых низших до самых высших членов общества. Аристократическое общество также создало бесчисленные более мелкие группы, которые сплотились именно благодаря особым привилегиям, предоставленным им. Города, провинции, социальные классы, профессиональные категории, религиозные организации — все пользовались особыми правами, которые создавали чувство солидарности среди их членов, чувство принадлежности к другим. Демократия разрывает всю ткань аристократического общества на части. Она отрезает каждого человека от его предков и потомков на расстоянии более одной-двух степеней родства. Профессиональные, религиозные и другие корпоративные структуры исчезают, как и связи между лордом и его вассалами, между землевладельцем и его «народом». Теперь индивид рассматривается как высшая социальная единица, обладающая полным правом на самоопределение. Он больше не является частью какой-либо постоянной более крупной группы; ничто не связывает его с группами и движениями в более широком обществе. Он уходит в себя, в свой ближайший круг — демократия даже сделала его семейную обстановку более комфортной для него. Зачем ему вообще беспокоиться о судьбе общества?

Токвиль считает, что с индивидуализмом можно бороться. Если существуют местные свободы — если граждане обладают правом решать общественные дела в своих общинах — они будут склонны к более широкому участию в жизни общества в целом. Право на свободу ассоциаций должно быть гарантировано, как это сделано в Соединенных Штатах — в отличие, например, от Франции, где власти ограничивают его из-за страха перед революцией. Только в союзе со своими согражданами индивид почувствует себя достаточно сильным, чтобы противостоять посягательствам власти. И, поскольку газеты способствуют созданию ассоциаций и объединений всех видов, им также следует разрешить процветать.

Но американцы обнаружили нечто еще более эффективное в борьбе с индивидуализмом — они противостоят ему с помощью самого принципа личной выгоды: правильно понимаемой личной выгоды.

В целом, я не думаю, что среди нас больше эгоизма, чем в Америке. Единственное различие в том, что там он просвещён, а здесь — нет. Каждый американец знает, когда нужно пожертвовать частью своих личных интересов ради сохранения остальных. Принцип правильно понимаемого эгоизма одинаково часто отстаивают как бедные, так и богатые. Американцы любят объяснять почти все свои действия этим принципом. Они с самодовольством показывают, как просвещённое стремление к собственной выгоде постоянно побуждает их помогать друг другу и охотно жертвовать частью своего времени и имущества на благо государства.

В Америке человек понимает, что его собственные интересы неразрывно связаны с интересами его сограждан и общества в целом. Он осознает, что будет процветать, если будут соблюдаться законы и уважаться свобода, — что он пострадает, самым прямым и личным образом, от разрушения порядка или деспотичного правления.

Принцип правильного понимания эгоизма не является чем-то возвышенным, но он ясен и незыблем. Поскольку он находится в пределах досягаемости всех способностей, каждый может без труда усвоить и сохранить его. Благодаря своей удивительной способности противостоять человеческим слабостям он легко обретает большую власть; и эта власть не является шаткой, поскольку принцип сдерживает один личный интерес другим и использует для направления страстей тот же самый инструмент, который их возбуждает.

Токвиль называет просвещенный эгоизм «главной оставшейся защитой», которой демократические люди обладают от самих себя. И все же, похоже, он не так уверен. В следующей же главе он спешит добавить, что этот принцип следует понимать как применимый как к жизни на земле, так и к загробной жизни. То есть, индивид сдерживает свои действия — он подчиняется закону и уважает права других — не только потому, что понимает, что это служит его просвещенным, долгосрочным интересам здесь и сейчас, но и из-за наград и наказаний в загробной жизни. Однако традиционно доктрина просвещенного эгоизма понималась иначе; таким образом, Токвиль, кажется, демонстрирует определенное недоверие к этой идее.

То, что Токвиля беспокоило утверждение о том, что эгоизм может стать опорой свободного общества, показывает следующий раздел. Здесь акцент делается на стремлении к физическому удовлетворению и материальным благам, которое стало главной страстью американцев — одержимостью среднего класса, проникшей во все классы. Токвиля беспокоит не то, что эта любовь к комфорту и вещам приведет людей к разврату и политическим потрясениям. Напротив: она приводит к предпочтению спокойствия и безмятежности, более благоприятных для приобретения и наслаждения. Опасность кроется в другом.

В угоду физическим удовольствиям безоговорочно отдаются сердце, воображение и сама жизнь, пока, стремясь к этим меньшим дарам, люди не теряют из виду те более драгоценные сокровища, которые составляют славу и величие человечества. Таким образом, в мире в конечном итоге может утвердиться своего рода добродетельный материализм, который не развратит, а ослабит душу и бесшумно распустит ее движущие силы.

В Соединенных Штатах бесконечная погоня за богатством и имуществом, которое выделит человека среди соседей, приводит к беспокойству, а иногда и к внутренней пустоте. К счастью, американцы достаточно образованы и политически подкованы, чтобы понимать связь между тем, чего они хотят — богатством — и свободным государством.

Американцы считают свою свободу лучшим инструментом и самой надежной гарантией своего благополучия; они привязаны к одному другому. Они ни в коем случае не считают, что не призваны принимать участие в общественных делах. Напротив, они считают, что их главная задача — обеспечить себе такое правительство, которое позволит им приобретать желаемое и не будет препятствовать мирному пользованию уже приобретенным имуществом.

Американцы принимают активное участие в самоуправлении — не просто голосуя на выборах, но и выполняя и скрупулезно контролируя функции правительства, особенно в своих собственных общинах. Но что произойдет, если народ, охваченный демократическим стремлением к богатству, не видит связи с эффективным управлением? Токвиль, несомненно, имеет в виду Францию и другие страны, находящиеся в процессе демократизации. По его словам, это критический момент, когда они могут потерять свою свободу.

Мужчины, одержимые страстью к физическому удовлетворению, как правило, обнаруживают, что потрясения свободы нарушают их благополучие, прежде чем понимают, как сама свобода способствует этому. Страх перед анархией постоянно преследует их, и они всегда готовы отбросить свою свободу при первом же нарушении.

Но эгоизм, даже если он просвещенный и, следовательно, не представляет угрозы свободе, все же имеет свои недостатки: прежде всего, старый «злой враг» Токвиля — снижение стремлений и ожесточение личности. Лекарством от этого, опять же, является религия. Должна ли поэтому государство создавать религию? Ни в коем случае. Лучшая поддержка, которую политики могли бы оказать религии, по словам Токвиля, — это действовать так, как будто они сами в нее верят, и поступать морально.

Токвиль очень кратко затрагивает важную тему: существует ли вероятность того, что новая индустриальная система породит собственную аристократию в виде класса капиталистов? На протяжении всей своей жизни Токвиль никогда не проявлял особого интереса к экономике, бизнесу или технологиям. Действительно, ученые отмечали, как мало упоминаний даже о железных дорогах в его исследованиях Америки. Тем не менее, он почерпнул различные взгляды благодаря случайным наблюдениям и чтению. В отношении разделения труда на фабрике он повторяет идеи, которые как минимум так же стары, как и «Богатство народов»: производство может быть увеличено, но рабочий ограничен и сужен в своем мышлении и характере. Новая элита капиталистов не проявляет той заботы о благополучии рабочих, которую его собственный класс часто демонстрировал в прошлом, считает Токвиль. Тем не менее, капиталисты не привязаны к земле; у них нет постоянного сообщества последователей — в этом они решительно отличаются от истинной аристократической касты прошлых веков, резюмирует Токвиль:

В целом, я придерживаюсь мнения, что растущая на наших глазах промышленная аристократия — одна из самых жестоких, когда-либо существовавших в мире; но в то же время она является одной из самых ограниченных и наименее опасных. Тем не менее, сторонники демократии должны с тревогой следить за этим направлением: ибо если когда-либо в мире вновь возникнет устойчивое неравенство условий жизни и аристократии, можно предсказать, что именно
через эти врата они войдут.

Однако это отступление от главного аргумента Токвиля. Вскоре станет очевидно, что опасность он видит не здесь.

Между тем, он возвращается к борьбе с жестоким материализмом, погоней за удовольствиями и «индивидуализмом», который они пропагандируют.

В главе под названием «Почему демократические нации естественным образом стремятся к миру, а демократические армии — к войне» Токвиль предлагает неожиданное средство против пагубного индивидуализма. В главе также показаны некоторые проблемы его подхода к политологии. Его утверждение о том, что демократические общества предпочитают мир, апеллирует к здравому смыслу. Подавляющее большинство людей поглощены преследованием своих личных интересов, прежде всего материальных. Война мешает этому, порождая неопределенность в экономической жизни и требуя многочисленных жертв. Но утверждение о том, что армии в демократических обществах стремятся к войне, подкрепляется лишь утверждением, что демократия увеличивает число людей, которые считают, что имеют право на офицерское звание; поскольку офицерские звания в мирное время ограничены, будет существовать давление на ведение войны для их увеличения. Однако Токвиль не приводит никаких эмпирических доказательств в поддержку своей теории, и история Соединенных Штатов до его времени, по-видимому, опровергает её.

Наиболее удивительная часть анализа Токвиля заключается в его утверждении:

Я не хочу плохо говорить о войне. Война почти всегда расширяет кругозор народа и возвышает его характер. В некоторых случаях она является единственным сдерживающим фактором для чрезмерного развития определенных склонностей, которые естественным образом возникают из равенства условий, и ее следует рассматривать как необходимое средство борьбы с некоторыми хроническими болезнями, которым подвержены демократические общества. У войны есть большие преимущества…

Война как «необходимое средство исправления»? Здесь начинает раскрываться Токвиль, совершенно непохожий на часто изображаемого святого упорядоченной свободы. Но этот Токвиль так же реален, как и другой. Что могло заставить великого французского либерала боготворить войну? Стремление совершать великие дела глубоко укоренилось в сердце Токвиля. В 1834 году он провел несколько недель за городом, чего не делал с детства. Он написал Керголею:

Я не знаю, кем стану, но твердо убежден, что мне было бы проще уехать в Китай, пойти служить в армию или рискнуть жизнью в каком-нибудь опасном и плохо продуманном предприятии, чем обречь себя на жизнь картошки, как те порядочные люди, которых я только что видел.

Несколько месяцев спустя он снова написал Керголею, в том же духе:

О, как бы я хотел, чтобы Провидение предоставило мне возможность использовать это внутреннее пламя, которое я чувствую внутри себя и которое не знает, где его питать, для совершения добрых и великих дел, какие бы опасности оно ни таило в себе.

Токвиль так и не нашел возможности проявить героизм. Он сделал довольно посредственную политическую карьеру и написал множество замечательных книг. Но на протяжении всех этих книг — и в своих письмах — он выражает глубокое восхищение, даже благоговение, перед героическими и, прежде всего, энергичными и страстными личностями. Вызываемое им зрелище величия человеческой личности и поступков — это восхваление. В предисловии к своей книге «Старый режим и революция» он признается, что намеренно «подчеркивал» такие добродетели, как «здоровая независимость, высокие амбиции, вера в себя и в дело». Позже в этом произведении он с чувством говорит о многих деятелях той эпохи:

Этот дух независимости [который] поддерживал в себе у многих людей чувство собственного достоинства и побуждал их сохранять свою индивидуальность и самобытность. Более того, он способствовал развитию здорового самоуважения и зачастую непреодолимого желания прославиться. Именно поэтому во Франции XVIII века мы находим так много выдающихся личностей, гениев, гордых и невероятно смелых людей, которые сделали Революцию такой, какой она была: одновременно предметом восхищения и ужаса для последующих поколений.

Токвиль уважал и почитал энергичных и сильных людей в той или иной степени, независимо от того, добро или зло они совершали, — отношение, которое иногда ассоциируется с итальянским Возрождением. Когда Гобино в письме предположил, что Франция — страна в упадке, Токвиль возмутился:

Как будто за последние три столетия мы не породили непрерывный поток великих писателей, которые самым мощным образом будоражили и вдохновляли дух человечества — в правильном или неправильном направлении это спорно, но в их силе нельзя сомневаться. ... Сильная ненависть, пылкие страсти, высокие надежды и твердые убеждения — все это необходимо, чтобы заставить человеческий разум двигаться. ... Сейчас ничто не является твердой верой, ничто не любит, ничто не ненавидит, и люди желают лишь быстрой прибыли на фондовой бирже.

Обратите внимание, что Токвиль противопоставляет героическую личность типу человека, порожденному современным обществом, неустанно стремящемуся к богатству и предающемуся индивидуализму. Несмотря на его заявления о беспристрастности, достаточно ясно, какому типу людей Токвиль отдавал предпочтение. В начале второй части « Демократии в Америке» он рисует картину аристократической позиции, в которой нетрудно увидеть сильные черты и своей собственной:

Аристократия часто совершает весьма тиранические и бесчеловечные поступки, но редко питает подобострастные мысли и проявляет надменное презрение к мелким удовольствиям, даже предаваясь им. В результате значительно повышается общий уровень общества. В аристократические времена обычно существовали грандиозные представления о достоинстве, власти и величии человека.

Этот аспект мышления Токвиля, очевидно, связан со многими его идеалистическими взглядами — например, с его настойчивым утверждением необходимости пробуждать гордость в современном человеке и его отвращением ко всем теориям, предполагающим, что человек — всего лишь пешка в руках судьбы. Но он также связан с его пылким восхищением империализмом европейских государств и его любовью к войне.

Токвиля воодушевляла перспектива завоевания Европой большей части остального мира, которое, по его прогнозам, должно было произойти во второй половине XIX века. Гобино, изучавший восточную историю, написал Токвилю письмо, предсказывающее неизбежный упадок Запада. Токвиль ответил ему.

Вы говорите, что однажды мы станем похожи на ваши восточные племена: возможно. Но прежде чем это произойдет, мы станем их хозяевами. Несколько миллионов мужчин, которые несколько веков назад жили почти без рубашек в лесах и болотах Европы, в течение ста лет преобразят земной шар и подчинят себе другие расы. Редко когда Провидение так ясно показывало нам какой-либо аспект будущего. Европейские расы часто бывают самыми отъявленными негодяями, но, по крайней мере, это негодяи, которым Бог дал волю и силу и которых, кажется, Он предназначил на некоторое время возглавить человечество.

Токвиль отдавал предпочтение империализму за его цивилизаторскую деятельность, но еще больше — за славу, которую он приносил имперской власти. Особенно его волновал британский колониальный режим — господство Великобритании над Индией. В 1857 году вспыхнуло восстание сипаев — мятеж местных войск в Индии, сопровождавшийся ужасающими массовыми убийствами с обеих сторон.

Нассау-Сеньор был представителем «маленькой Англии», или антиимпериалистической позиции, которая была характерна для британских либералов. Летом 1858 года Сеньор написал Токвилю:

Мне кажется, мир постепенно приходит к мнению, которое, когда я его высказывал тридцать лет назад, воспринималось как нелепый парадокс: Индия является и всегда была для нас большим несчастьем; и если бы удалось от нее избавиться, мы стали бы богаче и сильнее.

Токвиль не стал прямо противоречить взглядам своего старого друга. Но в письме, написанном ранее другой английской корреспондентке, леди Терезе Льюис, он был непреклонен. Не имело значения, если Индия обходилась британцам гораздо дороже, чем приносила пользы. Дело было не в этом. Писатель, проследивший заселение Америки свободным народом, счел возможным сказать:

Не было ничего на свете столь же экстраординарного, как завоевание — и, прежде всего, установление власти — над Индией англичанами, ничего, что со всех уголков земного шара так сильно привлекало бы внимание людей к этому маленькому острову, о самом названии которого греки даже не подозревали. Верите ли вы, мадам, что народ, заполнив это огромное пространство в воображении человечества, может безнаказанно покинуть его?

Токвиль был не просто теоретическим, а практическим сторонником империализма. Будучи членом Палаты депутатов, он занимался «умиротворением» последней французской колонии, Алжира, и даже посетил эту страну, чтобы лично убедиться в ходе войны и колонизации. Он настаивал на масштабном французском заселении, подразумевающем повсеместную экспроприацию коренного населения. В Алжире, по его мнению, французы могли бы сыграть ту же роль, что и англичане в Северной Америке. Нигде он не проявляет той симпатии к коренным арабам, которую он демонстрировал к американским индейцам. Французские генералы Бюжо и Морисьер, чья жестокость при подавлении алжирцев стала печально известной, нашли в Токвиле своего защитника.

В своих речах в Палате он продемонстрировал, что не против рисковать войной в гораздо больших масштабах. В 1840 году Франция вступила в конфликт с Англией и другими державами из-за отношений между Египтом и Османской империей. Токвиль заявил, что вместо того, чтобы идти на уступки и терять лицо, Франция должна угрожать войной. Это раздражало и провоцировало его английских друзей, особенно Джона Стюарта Милля и Нассау-Сеньора. Будучи убежденными классическими либералами, они не могли понять, как Токвиль мог предлагать войну — со всеми ее ужасами — по такой тривиальной причине. Милль указывал, что истинное национальное величие состоит в «любви к свободе, прогрессу и даже материальному процветанию». Нассау-Сеньор, упрекая своего друга, писал:

Речь, которую вы произнесли перед французской палатой, была бы совершенно губительной для любого английского государственного деятеля. Что! (так бы сказали). Думать о войне лишь для того, чтобы избежать нашего участия в делах Сирии или Египта? Или чтобы показать, что мы не неспособны вступить в войну? В английском [парламенте] мы бы сочли такие предложения едва ли заслуживающими серьезного ответа. Вырезанный вами из речи отрывок — а именно, что в случае нападения вы будете сопротивляться, — составляет основу всех английских взглядов на мир и войну.

Токвиля не трогали упреки его друзей. Дело не в том, что он не осознавал серьезной опасности для свободы, которую представляет война. В одной из своих записных книжек он написал:

Для ведения войны необходимо создать очень энергичную и почти тираническую центральную власть. Необходимо допустить ей множество актов насилия и произвола. Война может привести к передаче этой власти свободы нации.

Это была не просто мимолетная мысль; она нашла отражение во второй части книги «Демократия в Америке»:

Демократическая тенденция, побуждающая людей неустанно умножать привилегии государства и ограничивать права частных лиц, гораздо быстрее и устойчивее проявляется в тех странах, которые в силу своего положения подвержены крупным и частым войнам, чем во всех остальных.

Таким образом, несмотря на эту огромную — возможно, смертельную — угрозу свободе, Токвиль считал, что империализм и война должны вестись государственными деятелями. Чем это можно объяснить? Как мы видели, Токвиль презирал мелочное предпочтение удовольствий величию характера и достижений. Война — наименее эгоистичная, наименее гедонистическая деятельность, по крайней мере, в том виде, в котором её ведут современные армии, редко стремящиеся к грабежу или добыче. Таким образом, она противоречит течениям современного общества, поскольку представляет собой высшую степень самопожертвования. В то же время она питает части личности — такие как чувство товарищества и чувство чести, — которые также возвышают индивида над самим собой. Это «необходимые корректирующие факторы» в демократическом обществе. Как он говорит во второй части:

Больше всего следует опасаться того, что среди множества мелких, непрестанных занятий частной жизни амбиции утратят свою силу и величие; что страсти человека ослабнут, но в то же время притупятся; так что движение общества будет с каждым днем становиться все более спокойным и менее стремительным.

Я считаю, что лидерам современного общества было бы неправильно пытаться усыпить бдительность общества состоянием слишком однородного и слишком мирного счастья, и что время от времени полезно подвергать его испытаниям и опасностям, чтобы пробудить амбиции и дать ему поле деятельности.

Токвиль был привержен принципам энергии, страсти и величия как ценностям, независимым от свободы, и глубоко верил, что иногда свободу необходимо рисковать ради его эстетического идеала человеческой личности.

Алексис де Токвиль

2026-07-24T05:53:49.780Z

Демократия в Америке, часть I

Токвиль начинает свой рассказ с обсуждения «Внешней формы Северной Америки», и в частности, той части, которая впоследствии станет Соединенными Штатами. По европейским меркам, это была обширная территория, в которой господствовала большая центральная долина реки Миссисипи и её притоков. На востоке росли густые леса, а на западе простирались, казалось, бескрайние прерии. Когда европейцы пришли на земли Карибского бассейна и Южной Америки, они обнаружили, что природа щедра и постоянно радует. Центральная Америка, которая впоследствии станет Соединенными Штатами, была землей, созданной для труда. Она была малонаселена бедной и невежественной, но благородной расой, называемой «индейцами», чьи «представления о великих интеллектуальных истинах», как утверждает Токвиль, «были общими, простыми и философскими. Эту расу колонисты неизбежно покорят. Америка должна была предоставить человечеству поразительную возможность».

В той стране цивилизованному человеку предстояло провести великий эксперимент по построению общества на новой основе. И именно там впервые теории, доселе неизвестные или считавшиеся непрактичными, должны были представить зрелище, к которому мир не был готов историей прошлого.

Следующая глава — о «происхождении англо-американцев» — является одной из важнейших во всем труде. Это объясняется точкой зрения Токвиля, согласно которой, подобно тому как детство человека определяет основные черты его характера и личности, так и первые этапы жизни народа формируют и определяют национальный характер и образ жизни этого народа. Токвиль заходит так далеко, что утверждает: «Читатели этой книги найдут в данной главе зачаток всего последующего и ключ почти ко всему труду».

Токвиль утверждает, что англичане, первыми колонизировавшие североамериканские берега, пришли из страны, долгое время охваченной борьбой между свободой и властью — он имеет в виду битвы XVII века против королей Стюартов и их абсолютистских притязаний, которые в конечном итоге закончились победой парламента. Поэтому они были «более знакомы с принципами истинной свободы, чем большая часть их европейских современников». Демократия была элементом американской идентичности с самого начала. Во-первых, потому что, в большинстве своем, прибывшие были не из высших классов, а из тех слоев общества, которые стремились улучшить свое положение. Во-вторых, потому что американская аристократия не могла закрепиться в новой стране.

Вскоре выяснилось, что земля Америки противостоит территориальной аристократии. Стало ясно, что для расчистки этой земли необходимы постоянные и корыстные усилия самого землевладельца. Подготовленная земля, как стало очевидно, не приносила достаточного дохода, чтобы одновременно обогатить и землевладельца, и фермера. ... Земля — основа аристократии, которая цепляется за землю, которая её поддерживает. ... Нация может обладать огромным состоянием и крайней нищетой, но если это состояние не является территориальным, то нет истинной аристократии, а есть лишь класс богатых и класс бедных.

Здесь начинает проясняться, что, говоря об «Америке», Токвиль, по сути, опускает очень большую её часть — а именно, Юг. Причина этого — «особый институт» Юга, рабство.

Именно этот факт оказал огромное влияние на характер, законы и всё будущее Юга. Рабство, как я покажу далее, бесчестит труд; оно вносит в общество безделье, а вместе с бездельем — невежество и гордость, роскошь и нищету. Оно ослабляет умственные способности и притупляет активность человека. Влияние рабства, в сочетании с английским характером, объясняет нравы и социальное положение южных штатов.

Таким образом, под «Америкой» Токвиль в основном подразумевает северные, свободные штаты и, прежде всего, Новую Англию, которую он считает колыбелью американской нации:

В штатах Новой Англии впервые объединились две или три основные идеи, которые сейчас составляют основу социальной теории Соединенных Штатов. Принципы Новой Англии сначала распространились на соседние штаты; затем они последовательно перешли к более отдаленным; и, наконец, проникли во всю конфедерацию. ... Цивилизация Новой Англии была подобна маяку, зажженному на холме, который, распространив свое тепло непосредственно вокруг себя, также окрашивает своим сиянием далекий горизонт.

Токвиль отмечает, что первые поселенцы Новой Англии были связаны с пуританским течением английского общества. В социальном плане они были более или менее равны. В политическом плане они создали институты, посредством которых взрослые мужчины-граждане осуществляли права суверенитета, назначали собственных магистратов и часто непосредственно управляли государством. Многие из своих принципов права, а зачастую и его содержание, они черпали из религиозной веры, которая их вдохновляла. Токвиль отмечает один важный элемент в законотворчестве этих ранних пуритан:

Главной заботой законодателей в этом своде уголовных законов было поддержание порядка и нравственности в обществе. Таким образом, они постоянно вторгались в сферу совести, и едва ли находился грех, который не подлежал бы осуждению со стороны магистрата. ... В [некоторых] местах законодатель, полностью забыв о великих принципах религиозной терпимости, которые он сам требовал в Европе, сделал обязательным посещение богослужений и дошел до того, что подвергал суровым наказаниям и даже смерти христиан, которые предпочитали поклоняться Богу по ритуалу, отличающемуся от его собственного. ... Не следует забывать, что эти фантастические и репрессивные законы были навязаны не властью, а были свободно приняты всеми заинтересованными лицами...

Однако Токвиль не замечает противоположного течения в раннем новоанглийском обществе, даже в XVII веке, — либертарианского направления, представленного Анной Хатчинсон и Роджером Уильямсом, которые настаивали на свободе индивидуального выбора в вопросах религии и личной морали. На самом деле, ни имя Хатчинсон, ни имя Уильямса не упоминаются в работе Токвиля. Вместо этого Токвиль ссылается на создание первых государственных школ, целью которых было прививание господствующих религиозных и моральных доктрин. И он цитирует речь Джона Уинтропа, первого губернатора колонии Массачусетского залива, в которой Уинтроп дает, по мнению Токвиля, «прекрасное определение свободы».

Что касается свободы, я замечаю в стране большую ошибку в этом вопросе. Существует двойная свобода: естественная (я имею в виду ту, которая сейчас развращена в нашей природе) и гражданская, или федеральная. ... Благодаря [естественной свободе] человек имеет свободу делать то, что он хочет; это свобода как для зла, так и для добра. ... Это тот великий враг истины и мира, тот дикий зверь, против которого направлены все Божьи установления, чтобы сдерживать и усмирять. Другой вид свободы я называю гражданской, или федеральной. ... Это свобода только для того, что добро, справедливо и честно. ... Эта свобода поддерживается и осуществляется посредством подчинения власти; это тот же вид свободы, которым Христос освободил нас.

Хотя Токвиль ранее упоминал «фантастические и деспотичные» законы пуритан, здесь он выражает восхищение и согласие с защитой этих законов Уинтропом. Более того, он изображает раннюю Новую Англию — колыбель американского характера — в монохромном свете, как исключительную вотчину тех, кто стремится навязать другим свою веру и систему ценностей. Однако начало той самой речи Уинтропа, которую цитирует Токвиль, должно было насторожить его относительно существования другого типа ранних американцев — тех, кто, по мнению Уинтропа, совершает «большую ошибку», веря в свободу личности и открытое общество.

Во всяком случае, Токвиль готов обобщить основы англо-американской цивилизации:

Это результат… двух различных элементов, которые в других местах часто расходились во мнениях, но которые американцам удалось в некоторой степени объединить и прекрасно сочетать. Я имею в виду дух религии и дух свободы.

Вскоре он добавляет еще один элемент, связанный со свободой:

Можно заметить, что американцы с почти одинаковым рвением стремятся к материальному богатству и моральному удовлетворению; к раю в загробном мире и к благополучию и свободе в этом мире.

Далее Токвиль переходит к изучению социального положения — привычек и нравов — англо-американцев. Он начинает с изложения своей теории социальной причинности:

Социальное положение обычно является результатом обстоятельств, иногда законов, а еще чаще – сочетания этих факторов. Но, однажды установившись, оно по праву может считаться источником почти всех законов, обычаев и идей, регулирующих поведение наций. Все, что оно не производит, оно изменяет.

Он отмечает, что социальное положение американцев «в высшей степени демократично». Даже на Юге, где существовала земельная элита, это не была настоящая аристократия, поскольку она не обладала особыми юридическими привилегиями. Американская революция, как великое народное восстание за независимость, укрепила демократический элемент. Токвиль приписывает очень сильное — даже преувеличенное — влияние законам наследования. Принцип первородства и наследования по закону о наследовании, в той степени, в которой они существовали до революции, были фактически упразднены после революции. Результатом является постоянное обращение собственности.

Я не имею в виду, что в Соединенных Штатах нет недостатка в богатых людях; я не знаю ни одной страны, где любовь к деньгам так сильно укоренилась бы в сердцах людей и где выражалось бы более глубокое презрение к теории вечного равенства собственности. Но богатство циркулирует с невообразимой скоростью, и опыт показывает, что редко можно встретить два последующих поколения, в полной мере наслаждающихся им. … Таким образом, Америка демонстрирует в своем социальном положении необычайное явление. Люди там, как видно, в большей степени равны по богатству и интеллекту, или, другими словами, более равны по силе, чем в любой другой стране мира или в любую эпоху, о которой сохранилась память в истории.

В характерном для американцев равенстве социальных условий Токвиль видит серьёзную потенциальную опасность — возможность деспотизма. Прежде всего, деспотизму может способствовать извращение любви к равенству.

Существует мужская и законная страсть к равенству, которая побуждает людей желать, чтобы все были могущественными и почитаемыми... но в человеческом сердце также существует порочная тяга к равенству, которая заставляет слабых пытаться унизить сильных до своего уровня и сводит людей к предпочтению равенства в рабстве неравенству в условиях свободы.

Во-вторых, в государстве, где люди более или менее равны, может быть трудно собрать достаточно сил, чтобы противостоять вторжению потенциального деспота. Токвиль всю жизнь учился у великого политического мыслителя XVIII века, барона де Монтескье. Одна из главных забот Монтескье заключалась в том, как избежать деспотизма, ограничив политическую власть. Как он сам выражает это в «Духе законов», глубокое изучение истории научило его тому, что

Это вечный опыт: каждый человек, обладающий властью, стремится злоупотреблять ею. Он продолжает злоупотреблять ею до тех пор, пока не достигнет предела. Чтобы никто не злоупотреблял своей властью, необходимо, чтобы по своей природе власть сдерживала власть.

Токвиль задается вопросом, подходит ли демократическое общество для такого рода сопротивления.

В государстве, где все граждане практически равны, им трудно сохранить свою независимость от агрессии власти. Никто из них не достаточно силен, чтобы в одиночку и с успехом участвовать в борьбе, и только всеобщее объединение может защитить их свободу. Однако такое объединение не всегда возможно.

Этот вопрос занимал Токвиля до самых последних его работ. Здесь он лишь предполагает, что американцам удалось избежать соблазнов равенства в рабстве и трудностей ограничения власти благодаря своим обстоятельствам, своему интеллекту, «и особенно своей морали».

Соединенные Штаты были страной, приверженной суверенитету народа. Токвиль отмечает, что в первые годы существования американских колоний существовали препятствия для суверенитета народа в виде ограниченного избирательного права и ведущей роли интеллектуальной элиты Новой Англии и землевладельцев на юге. Но революционный катаклизм — вместе с изменениями в законах о наследовании — положил этому конец. Демократический принцип восторжествовал. Власть перешла от различных элит к народу в целом. Всеобщее избирательное право для мужчин стало правилом. Обращаясь к французскому и английскому правительствам своего времени, которые пытались ограничить право голоса высшим классам, Токвиль утверждает:

Когда страна начинает изменять избирательный квалификационный уровень, легко предвидеть, что рано или поздно этот уровень будет полностью отменен. В истории общества нет более неизменного правила. Чем шире расширяются избирательные права, тем больше возникает необходимость в их расширении. ... Уступки следуют за уступками, и ничто не может остановить этот процесс без всеобщего избирательного права.

Токвиль вновь указывает на то, что развитые страны Западной Европы рано или поздно последуют примеру Соединенных Штатов.

Токвиль резюмирует политическое положение американцев:

Народ правит в американском политическом мире так же, как Божество во Вселенной. Он является причиной и целью всего сущего; всё исходит от него, и всё в нём заключено.

Токвиль совершенно намеренно начинает свое обсуждение народного правления в Соединенных Штатах с базового уровня — поселка или деревни. В Бостоне он узнал, что они являются основой американской демократии:

Муниципальные институты составляют силу свободных наций. Городские собрания для свободы — это то же самое, что начальные школы для науки. Они делают её доступной для людей, учат людей, как ею пользоваться и как ею наслаждаться. Нация может создать свободное правительство, но без муниципальных институтов она не может обладать духом свободы.

Система поселковых поселений, особенно в Новой Англии и распространившаяся на другие части страны, была местом, где люди учились самоуправлению на практике. Они либо непосредственно управляли различными делами общины — такими как образование, дороги и другие общественные работы, уход за больными и нуждающимися, полиция, пожарные службы и так далее — либо избирали и контролировали тех, кто этим занимался. Демократия на местном уровне была необходимым условием для демократии на уровне штата и страны.

Токвиль связывает местное самоуправление с вопросом ограничения власти центрального государства. Здесь он проводит важное различие, подтверждающее мнение о том, что он был «либералом нового типа».

Существует два метода ослабления силы власти в государстве. Первый — это ослабление верховной власти в самом её принципе, путём запрета или предотвращения действий общества в защиту себя при определённых обстоятельствах. Ослабление власти таким образом — это европейский способ установления свободы. Второй способ ослабления влияния власти заключается не в лишении общества некоторых его прав и не в параличе его усилий, а в распределении осуществления её полномочий между различными лицами и в умножении числа должностных лиц, каждому из которых наделяется степенью власти, необходимой для выполнения своих обязанностей. ... В Соединенных Штатах никогда не предполагалось, что гражданин свободной страны имеет право делать всё, что ему заблагорассудится. Напротив, там на него возлагалось больше социальных обязательств, чем где бы то ни было ещё. Никогда не рассматривалась идея посягательства на принцип или оспаривания прав общества; но осуществление власти было разделено, чтобы должность была могущественной, а должностное лицо — незначительным, и чтобы общество было одновременно упорядоченным и свободным. Ни в одной стране мира закон не обладает столь абсолютным языком, как в Америке; И ни в одной стране право его применения не сосредоточено в руках стольких людей.

Токвиль, по-видимому, утверждает, что, в то время как сторонники свободы в Европе стремились ограничить масштабы государственной власти — хотя он использует термин «общество», а не «государство» — в Америке их заботило лишь максимально широкое распределение государственной власти. Если это его смысл, он, безусловно, ошибается. Джефферсоновская традиция, по крайней мере, всегда самым решительным образом настаивала на том, что полномочия «общества» в смысле правительства должны быть немногочисленными и строго ограниченными. Билль о правах в Конституции США, а также различные билли о правах в конституциях отдельных штатов, представляли собой множество оков политической власти по отношению к отдельному гражданину. В этом отрывке — как и время от времени в других своих работах, например, в «Демократии в Америке» — Токвиль, кажется, поддается искушению подогнать факты под свои более абстрактные представления в политической философии.

Теперь Токвиль переходит к концепции, тесно связанной с самоуправлением и демократией, а также с их опасностями, и которая, подобно этому, будет занимать его всю оставшуюся жизнь: централизация. Он начинает с еще одного различия.

Существует два различных вида централизации, которые необходимо точно различать. Некоторые интересы являются общими для всех частей страны, например, принятие её общих законов и поддержание внешних связей. Другие интересы являются специфическими для определённых частей страны, например, дела отдельных поселений. Когда власть, управляющая первыми, или общими, интересами, сосредоточена в одном месте или в одних и тех же лицах, это представляет собой централизованное правительство. Аналогичным образом, сосредоточение в одном месте управления последними, или местными, интересами, представляет собой то, что можно назвать централизованной администрацией.

Централизация государственного управления приносит пользу обществу, как показывает пример Англии. Действительно, именно отсутствие такой централизации в общих делах общества привело к хаосу феодализма. Однако централизованное управление — руководство всеми делами общества, даже местными, монолитной государственной бюрократией — является одним из величайших зол современности. Токвиль хорошо осведомлен о аргументах в пользу централизованного управления, которые делают его еще более коварным и опасным.

Хотя такая администрация способна в определенный момент и в определенной точке объединить все доступные ресурсы народа, она препятствует их обновлению. Она может обеспечить победу в час борьбы, но постепенно ослабляет силы. Она может замечательно способствовать мимолетному величию человека, но не устойчивому процветанию нации.

Это еще один мотив, к которому Токвиль будет постоянно возвращаться, возможно, самый глубокий из всех — различное влияние различных социальных и политических порядков на человеческий характер. Централизация настолько разрушительна для того типа независимого и находчивого человека, которого Токвиль надеялся воспитать, что он добавляет аргумент за аргументом. Интересно, что один из его тезисов напоминает доводы экономистов против государственного экономического планирования:

Какой бы просвещенной и умелой ни была центральная власть, она сама по себе не может охватить все детали жизни великой нации. Такая бдительность превосходит возможности человека. И все, когда она пытается в одиночку создать и привести в движение столь множество сложных механизмов, ей приходится довольствоваться весьма несовершенным результатом или истощать себя в тщетных усилиях.

Централизация по своей природе порождает единообразие, которое препятствует инновациям и прогрессу. Токвиль признает, что, отвергая централизованную власть, американцы вынуждены мириться с недостатками, часто отсутствующими в обществах, которые более тщательно контролируются и курируются властями.

Неоспоримо, что отсутствие единых правил, регулирующих поведение каждого жителя Франции, нередко ощущается и в Соединенных Штатах. Здесь можно наблюдать вопиющие случаи социального безразличия и пренебрежения, а время от времени встречаются и позорные пятна, полностью контрастирующие с окружающей цивилизацией.

Однако, несмотря на свои недостатки, эта система также предлагает преимущества, отсутствующие в централизованных обществах.

Ни в одной другой стране мира граждане не прилагают таких усилий на благо общества. Я не знаю народа, который бы создал столько многочисленных и эффективных школ, мест общественного богослужения, лучше отвечающих потребностям жителей, или дорог, содержащихся в лучшем состоянии. Единообразие или постоянство замысла, скрупулезное расположение деталей и совершенство административной системы не следует искать в Соединенных Штатах. Там мы находим присутствие власти, которая, если и несколько необузданна, то, по крайней мере, сильна, и существование, полное неожиданностей, но энергичное и целеустремленное.

Токвиль противопоставляет американскую ситуацию той, что сложилась в местах, где тотальная централизация стала нормой — он имеет в виду Османскую империю, а также, вероятно, Россию, Южную Италию и другие регионы.

В Европе есть страны, где коренной житель считает себя своего рода поселенцем, равнодушным к судьбе места, где он живет. Величайшие перемены происходят там без его согласия и, если только случай не подскажет ему об этом, без его ведома. Более того. Состояние его деревни, порядок на его улице, ремонт его церкви или дома священника — все это его не касается, ибо он считает все это не связанным с ним и собственностью могущественного чужеземца, которого он называет правительством. ... Когда нация достигает такого состояния, она должна либо изменить свои обычаи и законы, либо погибнуть, ибо источник общественных добродетелей иссякает. И хотя в ней могут быть подданные, у нее нет граждан.

Постоянно опасаясь, что отчаяние парализует действия и стремление к совершенствованию, Токвиль завершает эту чрезвычайно важную главу на ноте надежды.

От законов зависит пробуждение и направление смутного импульса патриотизма, который никогда не покидает человеческое сердце. ... Не следует говорить, что уже слишком поздно проводить эксперимент, ибо народы стареют не так, как люди, и каждое новое поколение — это новый народ, готовый к заботе законодателя.

«Законодатель»; Токвиль также всю жизнь изучал труды Жан-Жака Руссо, и этот отголосок «Общественного договора» — о спасительной роли Законодателя — не единственное, что мы сможем отметить в ходе этих исследований.

Токвиль далее обсуждает, как распределение власти между штатами и независимая судебная система являются дополнительными гарантиями свободы. Он особенно хвалит американскую систему за то, что она переняла из Англии принцип подотчетности государственных чиновников перед судами общего права.

Едва ли нужно говорить, что в такой свободной стране, как Америка, все граждане имеют право предъявлять обвинения государственным служащим в обычных судах, и что все судьи имеют право выносить обвинительные приговоры государственным должностным лицам. Право, предоставленное судам, наказывать представителей исполнительной власти за нарушение законов, настолько естественно, что его нельзя рассматривать как исключительную привилегию.

Однако во Франции ситуация совершенно иная: начиная со времен Наполеона, гражданин мог привлечь к ответственности государственного чиновника только с согласия Государственного совета — еще одной ветви той же исполнительной власти, против которой он выдвигал обвинения. Токвиль утверждает, что ему трудно объяснить своим американским и английским друзьям смысл этого положения, которое защищает государственную бюрократию от любой ответственности за ее систематические нарушения закона и посягательства на права личности.

Токвиль теперь обращается к Конституции Соединенных Штатов. Многие европейские либералы, как до, так и после Токвиля, были впечатлены, даже поражены этим документом. Уильям Гладстон, либеральный премьер-министр Великобритании в конце XIX века, называл Конституцию самым блестящим произведением, когда-либо созданным пером человека. Токвиль также был впечатлен:

Собрание, взявшее на себя задачу составления Конституции, было небольшим. Но его президентом был Джордж Вашингтон, и в его состав входили лучшие умы и самые благородные личности, когда-либо появлявшиеся в Новом Свете.

Токвиль вкратце описывает для своих европейских читателей различные органы федерального правительства, способы избрания президента и членов Конгресса, их соответствующие полномочия, юрисдикцию федеральных судов и решающую роль Верховного суда. Но, по его мнению, баланс Конституции находится скорее в руках штатов, чем федерального правительства.

Атрибуты федерального правительства были тщательно определены, и все, что не входило в их число, было объявлено оставшимся в ведении правительств отдельных штатов. Таким образом, управление штатами оставалось правилом, а управление конфедерацией — исключением.

Именно к штатам люди испытывают глубочайшую привязанность. Это, по сути, стало одной из главных причин, почему в конце первой части Токвиль сомневается в способности Союза к выживанию. Почему он упустил из виду возможность — которая в последующие десятилетия стала реальностью — перехода власти от штатов к центральному правительству? Здесь Токвиля, возможно, ввела в заблуждение тактика одного из отцов Конституции — Александра Гамильтона. Готовясь к написанию первой части, Токвиль тщательно изучал экземпляр «Федералиста», который он взял с собой в поездку. В 17-м номере «Федералиста» Гамильтон, всегда стремясь преуменьшить потенциальные опасности новой Конституции, связанные с сосредоточением власти в руках национального правительства, подчеркивал «предполагаемую» тенденцию к перемещению власти в сторону штатов:

Исходя из того же принципа, что человек больше привязан к своей семье, чем к своему району, к своему району, чем к обществу в целом, жители каждого штата, вероятно, будут испытывать более сильную привязанность к своим местным органам власти, чем к правительству Союза. ... Эта сильная склонность человеческого сердца найдет мощную поддержку в целях государственного регулирования. ... Правительствам штатов всегда будет гораздо легче посягать на национальные власти, чем национальным властям посягать на власти штатов.

Токвиль совершает аналогичную ошибку, преуменьшая роль президента в федеральной системе:

Президент также является исполнителем законов, но фактически не участвует в их принятии, поскольку отказ в его согласии не препятствует их принятию. Следовательно, он не является частью суверенной власти, а лишь её представителем. Он оказывает определённое влияние на государственные дела, но не руководит ими. Преобладающая власть принадлежит представителям всей нации.

Несколько пренебрежительное отношение Токвиля к американскому президентству во многом сформировалось под влиянием встречи, которую он и Бомон провели в Вашингтоне с человеком, занимавшим тогда этот пост, Эндрю Джексоном. Французские путешественники не были впечатлены. Бомон написал домой:

Это пожилой мужчина 66 лет, хорошо сохранившийся и, кажется, сохранивший всю силу духа и тела. Он не гений. Его главная заслуга — победа в битве при Новом Орлеане над англичанами. Эта победа сделала его популярным и привела к избранию президентом, настолько верно то, что в каждой стране военная слава обладает престижем, которому массы не могут противостоять, даже если эти массы состоят из торговцев и бизнесменов. Президент Соединенных Штатов занимает дворец, который в Париже назвали бы прекрасной частной резиденцией. У его дверей нет охраны; а если и есть придворные, то они не очень внимательны к нему, потому что, войдя в салон, он был один. Мы болтали о довольно незначительных вещах. Он угостил нас бокалом мадеры, и мы поблагодарили его, используя слово «месье», как и первого гостя.

Но Токвиль был достаточно проницателен, чтобы увидеть потенциал власти, заключенный в президентском посту, и изменившиеся обстоятельства, которые позволят реализовать этот потенциал:

Именно во внешних отношениях исполнительная власть страны находит возможность проявить свое мастерство и силу. Если бы существование Соединенных Штатов постоянно находилось под угрозой, если бы их главные интересы ежедневно совпадали с интересами других могущественных держав, исполнительная власть приобрела бы возрастающее значение пропорционально ожидаемым от нее мерам и тем, которые она будет осуществлять. Президент Соединенных Штатов, правда, является главнокомандующим армией, но армия состоит всего из 6000 человек. Он командует флотом, но флот насчитывает лишь небольшое количество кораблей. Он ведет внешние отношения Союза, но Соединенные Штаты — страна без соседей. Отделенные от остального мира океаном и еще слишком слабые, чтобы стремиться к господству на морях, они не имеют врагов, и их интересы редко соприкасаются с интересами какой-либо страны мира. ... Президент Соединенных Штатов обладает почти королевскими прерогативами, которые он не имеет возможности осуществлять. ...Законы позволяют ему быть сильным, но обстоятельства делают его слабым.

В то время, в Америке, где не было военных и политических конфликтов по всему миру и неизбежных войн, баланс Конституции находился в руках штатов, а не федерального правительства, и, в рамках центрального правительства, в руках ветви власти, наиболее близкой к народу — Конгресса. Но, что примечательно, Токвиль смог оценить это как условное положение и предвидеть обстоятельства, которые изменят его в будущем.

Токвиль затрагивает преимущества, которые американцы получают от своей федеральной системы. Будучи членами большой нации, что, по его мнению, способствует «более быстрому и энергичному распространению идей» и прогрессу искусств и наук, большинство законов, по которым они живут, могут быть адаптированы к условиям и обстоятельствам, которые их окружают, — они не разрабатываются из центра и не предназначены для единообразного применения по всей стране.

Теперь Токвиль чувствует необходимость выйти за рамки политической конституции и обратиться к более фундаментальным факторам.

До сих пор я изучал институты Соединенных Штатов, рассматривал их законодательство и описывал современные формы политического общества. ... Но над этими институтами и за пределами всех этих характерных форм существует суверенная власть — власть народа, которая может разрушить или изменить их по своему усмотрению. Остается показать, каким образом действует эта власть, превосходящая законы; каковы ее инстинкты и страсти, каковы тайные движущие силы, которые замедляют, ускоряют или направляют ее непреодолимое течение, каковы последствия ее безграничной власти и какова уготованная ей судьба.

Именно эти вопросы Токвиль будет исследовать на протяжении всей своей книги «Демократия в Америке».

После обсуждения политических партий, которые он считает неизбежным злом в свободных государствах, Токвиль переходит к свободе печати. С оттенком аристократического презрения к грубой лексике и вульгарности, порой встречавшимся в газетах его времени, он заявляет:

Признаюсь, я не питаю той твердой и безоговорочной привязанности к свободе печати, которая обычно возникает в связи с вещами, которые по своей природе являются в высшей степени благими. Я одобряю ее, исходя скорее из соображений предотвращения зла, чем из преимуществ, которые она обеспечивает.

Свобода прессы имеет решающее значение как средство сдерживания злоупотреблений государственной властью. Более того, в демократическом государстве, таком как Соединенные Штаты, цензура прессы была бы абсурдной.

Когда признается право каждого гражданина на участие в управлении обществом, следует исходить из предположения, что каждый имеет возможность выбирать между различными мнениями своих современников. … Поэтому суверенитет народа и свобода печати могут рассматриваться как взаимосвязанные понятия…

Как это ни парадоксально, несмотря на полную свободу прессы, существующую в Соединенных Штатах, и зачастую неконтролируемое насилие со стороны газет, направленное против учреждений и отдельных лиц, результатом являются не беспорядки и смятение, а наоборот.

Америка, пожалуй, в данный момент является страной во всем мире, в которой меньше всего зародышей революции. … Общие принципы государственного устройства там более стабильны, а основные взгляды, регулирующие общество, более долговечны, чем во многих других странах. … Я объясняю это причиной, которая на первый взгляд может показаться имеющей противоположную тенденцию, — а именно, свободой печати. Народы, среди которых существует эта свобода, придерживаются своих мнений не только из убеждения, но и из гордости. Они лелеют их, потому что считают справедливыми и потому что выбрали их по собственной свободной воле; и они придерживаются их не только потому, что они истинны, но и потому, что они принадлежат им.

Токвиль затем сворачивает на одну из тех второстепенных тем, которые время от времени встречаются в книге «Демократия в Америке» и которые так увлекают студентов. Он описывает психологические стадии веры у человека, начиная с некритической веры.

Человек твердо верит, потому что принимает утверждение без всяких исследований. Он начинает сомневаться, как только возникают возражения. Но часто ему удается развеять эти сомнения, и тогда он снова начинает верить. На этот раз он не просто мельком и небрежно видит истину, а ясно видит ее перед собой и продвигается вперед благодаря свету, который она дает.

Пока что это кажется достаточно оптимистичным, соответствующим взглядам либералов эпохи Просвещения XVIII века и таких мыслителей XIX века, как Джон Стюарт Милль, на прогресс человека в направлении большей рациональности. Но тут же появляется более мрачный тон:

Однако можно усомниться в том, вызывает ли это рациональное и самонаправляющее убеждение у людей столько же пыла или восторженной преданности, сколько их первоначальное догматическое убеждение.

И в заключение Токвиль выражается на странно мрачной ноте:

Мы можем быть уверены, что большинство людей всегда будет оставаться в одном из этих двух состояний: либо верить, что они не знают, почему, либо не знать, во что верить. Лишь немногие способны достичь того другого состояния рациональной и независимой убежденности, которое истинное знание может породить посреди сомнений.

Этот пессимистический вывод — что для подавляющего большинства людей выбор стоит между некритической, неразумной верой, с одной стороны, и парализующим сомнением, с другой, — будет иметь судьбоносные последствия для идей Токвиля о важности религии в общественной жизни.

Токвиль отмечает повсеместность ассоциаций в Америке — и действительно, в других местах он считает это признаком англосаксонской расы.

Ни в одной стране мира принцип объединения не применялся столь успешно и в таком широком спектре целей, как в Америке. Помимо постоянных объединений, учрежденных законом под названиями поселков, городов и округов, огромное количество других создается и поддерживается частными лицами. Гражданина Соединенных Штатов с младенчества учат полагаться на собственные усилия, чтобы противостоять злу и трудностям жизни. Он смотрит на социальную власть с недоверием и тревогой. ... Эта привычка прослеживается даже в школах, где дети в своих играх склонны подчиняться правилам, которые они сами установили, и наказывать за проступки, которые они сами определили. ... Человечеству нет конца отчаянию, которое оно не может достичь посредством объединенной силы отдельных лиц, объединенных в общество.

В Соединенных Штатах процветает добровольный, кооперативный сектор общества, а политическая жизнь часто избегается. Токвиль отмечает, как он был удивлен, обнаружив, сколько талантов было среди граждан Америки и как мало их среди государственных лидеров — возможно, он снова имеет в виду Джексона. Он находит причину этому в укоренившемся в народе коммерческом духе.

Погоня за богатством, как правило, отвлекает людей с большими талантами и сильными страстями от стремления к власти; и часто случается, что человек берется за управление государством только тогда, когда доказывает свою некомпетентность в управлении собственным государством.

В отличие от монархической системы, в демократии редко встречаются сильные лидеры, готовые плыть против течения, противостоять склонностям большинства. Это, как правило, усугубляет определенные слабости, присущие демократии, как во внутренних государственных расходах, так и во внешней политике. Что касается первого пункта:

Поскольку подавляющее большинство тех, кто принимает законы, не имеют облагаемой налогом собственности, все деньги, которые тратятся на благо общества, по-видимому, расходуются в их интересах, без каких-либо их собственных затрат... В странах, где бедные обладают исключительной властью принимать законы, не следует ожидать значительной экономии государственных расходов.

Решением этой проблемы является повсеместное распределение собственности.

Расточительность демократии вызывает меньше опасений по мере того, как народ приобретает долю собственности, поскольку, с одной стороны, вложения богатых становятся менее необходимыми, а с другой — сложнее вводить налоги, которые не дойдут до тех, кто их взимает.

Аргументация Токвиля на этом этапе несколько запутанна. Он утверждает, что в «Америке... подавляющее большинство граждан обладают каким-то состоянием», но затем продолжает заявлять:

Верное своим народным истокам, правительство прилагает огромные усилия для удовлетворения потребностей низших слоев населения. ... Поэтому я делаю вывод, не прибегая к неточным статистическим данным, что демократическое правительство американцев не является дешевым правительством, как иногда утверждается...

Однако, согласно его обобщению, американское правительство должно быть малобюджетным, а американцы, поскольку большинство из них в той или иной степени являются собственниками недвижимости, должны облагаться лишь низкими налогами. Это может быть еще одним примером того, как Токвиль искажает факты, чтобы подогнать их под свою теорию.

Более серьёзная проблема демократии возникает в сфере внешних отношений. В демократическом обществе народ постоянно окружён льстецами — нет никого, кто мог бы наказывать народ в целом, нет элиты, возможно, более дальновидной, чем толпа, чьи наставления или предостережения они уважают. Часто, подобно детям, они будут негодовать по поводу любых требований к жертвам, предпочитая потакать своим сиюминутным желаниям. Токвиль приводит в качестве примера призыв на военную службу.

В Америке призыв на военную службу не существует, и мужчин побуждают к службе вознаграждением. Представления и привычки населения Соединенных Штатов настолько противоречат принудительному призыву, что я не думаю, что он когда-либо может быть санкционирован законом.

Народ, привыкший заниматься своими делами, прежде всего накоплением богатства, будет недовольен такими обременительными вещами, как призыв в армию, и слава войны для него мало что значит. Но такие тяготы неизбежны в любом противостоянии с другой державой. Здесь кроется потенциально смертельная опасность:

Я придерживаюсь мнения, что демократическое правительство в долгосрочной перспективе, как правило, укрепляет реальную силу общества. ... Если бы демократическая страна оставалась под властью республиканского правительства на протяжении целого столетия, она, вероятно, к концу этого периода была бы богаче, населеннее и процветающее, чем соседние деспотические государства. Но в течение этого столетия она часто подвергалась бы риску быть завоеванной ими.

До сих пор Америке удавалось избегать необходимости приносить себе жертвы войны, проводя совершенно иную внешнюю политику, чем европейские державы — политику невмешательства, или, как её иногда называют сегодня, изоляционизма. Токвиль цитирует отрывки из прощального обращения Вашингтона, тема которого выражена словами самого Вашингтона: «Главное правило нашего поведения в отношении иностранных государств заключается в том, чтобы, расширяя наши торговые отношения, иметь с ними как можно меньше политических связей». Эта политика, а также географические особенности страны, позволили американцам наслаждаться миром практически на протяжении всей первой половины столетия своей истории. Оставалось только выяснить, смогут ли они продолжать в том же духе. Однако одно было несомненно:

Практически все народы, оказавшие значительное влияние на судьбы мира, разрабатывая, реализуя и воплощая в жизнь масштабные замыслы, от римлян до англичан, управлялись аристократическими институтами.

Неслучайно Токвиль упоминает народы, известные своим империализмом. Как мы увидим, империалистическая экспансия отнюдь не вызывала у него отвращения. На самом деле, это был особый пример стремления к славе, воли к высоким делам, которых, по мнению Токвиля, так остро не хватало в демократических обществах.

На протяжении всего своего великого творчества Токвиль никогда не рассматривал демократию как нечто однозначное. Хотя у неё есть свои недостатки, у неё также есть и преимущества.

Недостатки и слабости демократического правительства легко обнаружить. Их можно доказать очевидными фактами, тогда как их положительное влияние проявляется неочевидными, так сказать, скрытыми способами.

Преимущества демократии связаны с новым миром, который, по мнению Токвиля, рождается в процессе своего зарождения. Это один из важнейших аспектов мысли Токвиля. Одна из причин, по которой его считают одним из первых великих современных социологов, заключается в том, что он признает и развивает концепцию великого перехода — между угасающим миром прошлого и новым обществом, которое возникает на его глазах. Эти изменения можно проиллюстрировать трансформацией чувства патриотизма. По мнению Токвиля, существовал более старый вид патриотизма:

[Он] связывает привязанность человека к месту его рождения. Эта естественная любовь сочетается со вкусом к древним обычаям и почтением к традициям прошлого. Те, кто её лелеет, любят свою страну так же, как любят дом своего отца. ... Сама по себе он является своего рода религией; он не рассуждает, а действует, руководствуясь побуждениями веры и чувств.

Спустя несколько поколений великий немецкий социолог Макс Вебер говорил о великом переходе к современности как о масштабной рационализации всех сфер жизни. Токвиль уже тогда прекрасно понимал эту концепцию. В применении к патриотизму:

Существует и другой вид привязанности к стране, более рациональный, чем тот, который я описывал. Возможно, он менее великодушен и менее пылок, но более плодотворен и долговечен. ... Человек понимает, какое влияние благополучие его страны оказывает на него самого. Он осознает, что законы позволяют ему вносить вклад в это процветание, и он трудится над его продвижением, во-первых, потому что это выгодно ему, а во-вторых, потому что это отчасти его собственная работа.

Токвиль считает, что старый, традиционный мир утрачен навсегда. Червь скептицизма и сомнений подорвал все древние привязанности. Главный вопрос сейчас: как заставить людей продолжать заботиться о судьбе своих ближних и своей страны? Тем, кто равнодушно относится к тенденциям развития общества, Токвиль обращается с призывом от всего сердца:

Разве вы не видите, что религиозная вера пошатнулась, а божественное понятие праведности пришло в упадок, что мораль деградировала, и поэтому понятие моральной праведности исчезает? Аргументы подменили веру, а расчеты — импульсы чувств. Если посреди этого всеобщего потрясения вам не удастся связать понятие праведности с понятием частного интереса, которое является единственной неизменной точкой в человеческом сердце, то какие средства управления миром останутся у вас, кроме страха?

Демократический подход к патриотизму, характерный для американцев, по-прежнему вселяет надежду.

Я утверждаю, что самым мощным и, возможно, единственным средством, которым мы еще располагаем, чтобы заинтересовать людей в благополучии своей страны, является превращение их в партнеров в правительстве. ... Низшие слои населения в Соединенных Штатах понимают влияние, которое оказывает всеобщее процветание на их собственное благополучие. ... Они привыкли рассматривать это процветание как плод собственных усилий. Гражданин смотрит на благополучие общества как на свое собственное и трудится на благо государства не просто из чувства гордости или долга, а из того, что я осмелюсь назвать алчностью.

Здесь Токвиль объединяет два совершенно разных мотива, которые могли бы заменить угасающую, инстинктивную идентификацию индивида со своей страной. Первый — это участие в процессе управления через институты демократического правления. Второй — это осознание того, что собственное благополучие зависит от благополучия общества, частью которого ты являешься. Оба мотива в некотором смысле демократичны. Они относятся к новому миру, который отбрасывает статус, иерархию, традиции и жертвенность ради высшего блага и ставит на их место апофеоз индивида и его личных интересов. Это неизбежная тенденция демократии, полная противоположность аристократии.

Резкое противопоставление аристократического и демократического патриотизма у Токвиля — хороший пример его метода. Как он сам писал в записке для себя:

Чтобы меня хорошо понимали, я постоянно вынужден изображать крайние состояния: аристократию без примеси демократии, демократию без примеси аристократии, совершенное равенство, которое является воображаемым состоянием. При этом я приписываю тому или иному из этих двух принципов более полные последствия, чем те, которые они обычно производят, потому что в целом они не существуют в одиночку.

Стремясь упорядочить и систематизировать чрезвычайно сложные явления социальной эволюции — осмыслить их — Токвиль прибегает к тому, что он называет «воображаемыми состояниями». Позже Макс Вебер использует термин «идеальный тип» — концептуальную конструкцию или модель, которая может служить отправной точкой для понимания. В своем великом труде главными идеальными типами Токвиля являются аристократия и демократия. Они представляют собой не просто контрастирующие правовые системы или социальные структуры — действительно, ученые отмечали множество различных способов, которыми Токвиль использует термин «демократия» в своей книге. Каждый из идеальных типов подразумевает контрастирующие системы ценностей, образ жизни, даже чувства и то, что Токвиль называл «привычками сердца». Работая с этими понятиями, мы начинаем понимать, что аристократический и демократический человек — это два разных типа людей. Нигде Токвиль не делает это яснее, чем в обсуждаемой главе, посвященной преимуществам демократии. Описывая двадцать поколений нормандской знати, он описывает аристократический образ жизни:

Желаете ли вы возвысить человеческий разум и научить его с великодушием относиться к земным вещам, вселить в людей презрение к сиюминутным выгодам, сформировать и взрастить твердые убеждения и сохранить дух честной преданности? Стремитесь ли вы усовершенствовать привычки, украсить нравы и культивировать искусства, поощрять любовь к поэзии, красоте и славе? Хотите ли вы создать народ, способный оказывать мощное влияние на все другие народы и готовый к тем высоким начинаниям, которые, какими бы ни были их результаты, навсегда оставят свой след в истории?

Если это ваша цель, заявляет Токвиль, то избегайте демократии, ибо это характерные признаки аристократического общества. Но Токвиль, как человек XIX века, предвидел, что влечет за собой демократия:

Но если вы считаете целесообразным направлять моральную и интеллектуальную деятельность человека на создание комфорта и содействие общему благополучию; если ясное мышление приносит человеку больше пользы, чем гений; если ваша цель состоит не в том, чтобы стимулировать добродетели героизма, а в том, чтобы воспитывать мирные привычки… если вместо того, чтобы жить в блестящем обществе, вы довольны процветанием вокруг себя; если, короче говоря, вы считаете, что главная цель правительства состоит не в том, чтобы даровать наибольшую власть и славу нации, а в том, чтобы обеспечить ей наибольшее благополучие и избежать наибольшего несчастья для каждого из ее членов — если таково ваше желание, тогда уравняйте условия жизни людей и создайте демократические институты.

Хотя в этом отрывке Токвиль, ради риторического эффекта, представляет два идеальных типа как реальные альтернативы выбора, он, конечно же, считал демократию неизбежной. Таким образом, он переходит к неограниченной власти, которой обладает большинство в Соединенных Штатах, и к факторам, которые — до сих пор — удерживали его от того, чтобы стать бичом для американского общества. Он выдвигает тезис о том, что неверно утверждать, будто большинство имеет право делать все, что пожелает:

Я считаю нечестивым и отвратительным утверждение, что с политической точки зрения народ имеет право делать всё, что угодно. ... Был принят и утвержден общий закон, носящий имя справедливости, не только большинством того или иного народа, но и большинством всего человечества. Поэтому права каждого народа ограничены рамками справедливости. ... Когда я отказываюсь подчиняться несправедливым законам, я не оспариваю право большинства командовать, а просто обращаюсь от суверенитета народа к суверенитету человечества.

Токвиль не приводит ни одного примера какого-либо действия, которое «человечество» — тысячи различных обществ, существующих и существовавших — сочло бы несправедливым, если бы оно было совершено большинством против отдельного человека. Он стремится сохранить некоторую сферу свободы действий для индивида, однако — возможно, из-за своего признанного неприятия философских рассуждений — не может или не желает предложить какую-либо теорию индивидуальных прав. На самом деле, кажется сомнительным, что права в каком-либо смысле, в каком бы то ни было понимании их, например, американцем, когда-либо действительно были одобрены большинством человеческих обществ.

В любом случае, это обсуждение является прелюдией к аргументу Токвиля о том, что в демократическом обществе, таком как Соединенные Штаты, свободе угрожает не абсолютный монарх, а сам народ. Главная опасность – это тирания большинства, фраза, которая помогла прославить первую часть «Демократии в Америке» и произвела глубокое впечатление на эссе Джона Стюарта Милля «О свободе». В современном обществе индивидуум или меньшинство угрожает не столько монарх и его агенты, или даже власть самого правительства. Угроза исходит от совокупной власти всего общества, от совокупности правительственных и неправительственных институтов. Действительно, давление со стороны неправительственных сил часто бывает сильнее и менее устойчивым к сопротивлению, чем сама государственная власть, как обнаружил Токвиль во время своей поездки в Соединенные Штаты.

В Филадельфии Токвиль встретил мистера Джона Джея Смита, «очень уважаемого квакера», который объяснил ему положение свободных чернокожих в северных штатах:

В Пенсильвании отменили рабство. Афроамериканцы имеют право голосовать на выборах, но они не могут прийти на избирательный участок, не подвергаясь жестокому обращению.

Когда Токвиль спросил, почему закон их не защищает, Смит ответил:

Законы не имеют для нас силы, когда общественное мнение их не поддерживает. Сейчас народ проникнут очень сильными предрассудками против негров, и магистраты чувствуют, что у них нет сил применять законы, благоприятные для последних.

Несколько недель спустя Токвиль беседовал в Балтиморе с Ричардом Стюартом, выдающимся врачом, и узнал больше о силе общественного мнения, на этот раз в плане навязывания соответствия религиозным убеждениям, по крайней мере, внешне. В Америке, как сказал доктор Стюарт:

Общественное мнение делает с нами то, чего никогда не смогла сделать инквизиция. Я знаю много молодых людей, которые думали, что обнаружили ложность христианской религии. Увлеченные юношеским пылом, они начали громко заявлять об этом. Что же произошло? Некоторые были вынуждены покинуть страну или жалко прозябать там. Другие, чувствуя себя неравноправными в этой борьбе, были вынуждены подчиняться внешним религиозным нормам или, по крайней мере, молчали. Число тех, кто таким образом был подавлен общественным мнением, очень велико. Антихристианские книги здесь никогда не издаются, или, по крайней мере, это большая редкость.

Токвиль был настолько поражен этими и подобными разговорами, что включил полученные из них знания в свою главу «Неограниченная власть большинства в Соединенных Штатах». Его необычайно резкие выражения свидетельствуют о силе его чувств:

Я не знаю ни одной страны, где было бы так мало независимости мнений и подлинной свободы дискуссии, как в Америке. Если в Америке еще не было великих писателей, причина кроется в следующих фактах: не может быть литературного гения без свободы мнений, а свободы мнений в Америке не существует. Инквизиция никогда не могла предотвратить распространение огромного количества антирелигиозных книг в Испании. Империя большинства добивается гораздо большего успеха в Соединенных Штатах, поскольку она фактически подавляет любое желание их публиковать.

Токвиль размышлял об этой темной стороне демократии. Поскольку «сама сущность демократического правления состоит в абсолютном суверенитете большинства», все правовые и политические институты будут стремиться подчиниться влиянию большинства. Законодательная власть, местные правоохранительные органы, сама система присяжных и, все чаще, многие судьи — все это были органы народной воли. Более того, в демократии воля народа оказывала мощное, хотя зачастую и тонкое, влияние на потенциального диссидента, даже в самых потаенных уголках его сознания. Такая ситуация наполняла Токвиля тревогой, поскольку предвещала конец интеллектуальной свободы, культурного прогресса и даже любой индивидуальной независимости. Это также вызывало его гнев, выраженный в обеих частях «Демократии в Америке», особенно в отрывке из второй части, который по праву стал знаменитым:

Если бы демократические народы заменили абсолютную власть большинства всеми теми формами власти, которые чрезмерно препятствовали подъему индивидуального мышления, само зло лишь изменило бы свою форму. Люди ни в коем случае не нашли бы путь к независимой жизни; они лишь преуспели бы в сложной задаче придания рабству нового облика. Здесь есть над чем глубоко задуматься. Я не могу не повторять этого за всех тех, кто считает свободу мысли чем-то священным и кто ненавидит не только деспотов, но и деспотизм. Что касается меня, если я чувствую тяжесть власти на своем лбу, меня мало волнует, кто меня угнетает. Я не более склонен подставлять свою голову под иго только потому, что миллион человек протягивают его за меня.

К счастью, до настоящего времени действовали силы, которые ограничивали абсолютное влияние большинства. Токвиль, например, обсуждает юридическую профессию, обученную уважать прецеденты и порядок, которая, естественно, действует таким образом, чтобы предотвратить демократические эксцессы. Но сила, которой он уделяет наибольшее внимание, — это религия.

Религия занимала мысли Токвиля на протяжении всей его жизни. Его личные религиозные взгляды были предметом споров. Некоторые утверждали, что он был набожным христианином, даже католиком. Правда, Токвиль действительно посещал католические богослужения. Однако, по-видимому, это было скорее проявлением чувства долга, связанного с его положением дворянина и землевладельца в обществе, чем искренней верой. В письме своему другу Артуру де Гобино, написанном в октябре 1843 года, Токвиль пишет:

Я не верующий, и говорю это отнюдь не с целью похвастаться, но, каким бы неверующим я ни был, я никогда не мог избежать глубоких эмоций при чтении Евангелия.

Наиболее вероятно, что Токвиль был своего рода деистом — верующим в Бога, в данный Богом моральный кодекс и в загробную жизнь, но не в доктрины какой-либо конкретной веры. В любом случае, его волновала функциональная ценность религии. Как он сам пишет в книге «Демократия в Америке»:

Если для человека как для личности крайне важно, чтобы его религия была истинной, то для общества это не так. У общества нет будущего, на которое можно было бы надеяться или которого можно было бы бояться; и если граждане исповедуют какую-либо религию, то особые догматы этой религии имеют мало значения для его интересов.

На протяжении всей своей книги «Демократия в Америке», да и во многих других своих произведениях, Токвиль подчеркивает ценность религии. Он понимал, что выступает против традиции свободомыслия и противостояния религии, которая все еще была сильна среди французских либералов. Эта традиция восходит к эпохе Просвещения XVIII века, когда многие философы вышли за рамки критики религиозной нетерпимости и осудили саму религию. Религиозная вера рассматривалась как препятствие для прогресса мысли и освобождения человека от древних тираний. Маркиз де Кондорсе, например, был блестящим математиком, философом и либеральным лидером, который принимал активное участие в событиях Французской революции. Его самое известное произведение, «Очерк исторической картины прогресса человеческого разума», было написано им во время его пребывания в укрытии под угрозой смерти во время правления Робеспьера. В этом произведении Кондорсе противопоставляет злобное и тираническое прошлое человечества, находившегося под властью суеверий и организованной религии, тому, что принесет будущее, находящееся под властью разума, науки и прав человека.

Однако после революции враждебное отношение к религии, проявлявшееся у либералов вроде Кондорсе, начало уступать место новому пониманию. Выдающийся либерал того времени, Бенджамин Констан, осуждая религиозную нетерпимость, уважал веру в Высшее Существо и считал, что она играет решающую роль в обеспечении свободы. Его близкая подруга, мадам де Сталь, соглашалась с этим и отвергала противопоставление свободы и религии как ложное.

Поскольку революция была совершена во имя философии, был сделан вывод, что для любви к свободе нужно быть атеистом. Но именно потому, что французы не объединили религию со свободой, их революция так быстро отклонилась от своего первоначального курса. Именно христианство действительно принесло свободу на эту землю, справедливость угнетенным, уважение к обездоленным и, прежде всего, равенство перед Богом, от которого равенство перед законом является лишь несовершенным образом. Именно посредством преднамеренного смешения мыслей с одними, посредством слепоты к другим, люди представили привилегии дворянства и абсолютную власть престола как догмы религии. Таким образом, они хотели запретить самое благородное чувство на этой земле, любовь к свободе, вступать в союз с Небесами.

Такую точку зрения разделяли доктринеры, Гизо и Ройе-Коллар, а также Токвиль. Опыт, полученный в Америке, убедил его в наличии веских доказательств своих взглядов. На протяжении всего пребывания в Америке его поражала религиозность местных жителей:

В мире нет страны, где христианская религия оказывала бы большее влияние на души людей, чем в Америке; и нет лучшего доказательства её полезности и соответствия человеческой природе, чем то, что её влияние мощно ощущается в самой просвещённой и свободной нации на земле.

Токвиль отмечает, что в Соединенных Штатах духовенство держится в стороне от политических дел и партийной борьбы. Религиозное влияние носит более косвенный — и более мощный — характер. Религия определяет обычаи — основной образ жизни — людей. В свою очередь, это влияет на политическую жизнь. Одно из самых значительных влияний религии на общество осуществляется через институт брака и семьи. Американцы, как отмечает Токвиль, необычайно преданы семье. Здесь он подразумевает, что легкое принятие наличия любовницы или любовника, которое слишком часто встречалось во Франции, не было бы принято в среднестатистическом американском обществе.

Когда американец удаляется от суеты общественной жизни в лоно своей семьи, он находит там образ порядка и покоя. Там его удовольствия просты и естественны, его радости невинны и спокойны; ... он легко привыкает к умеренности как в своих мнениях, так и во вкусах.

Еще одна характерная черта глубоко укоренившейся религиозной веры американцев, как уже отмечал Токвиль: непоколебимость в вопросах доктрины и морали является своего рода необходимым дополнением к стремлению к новаторству, характерному для демократии. Более того, принципы христианской морали и справедливости выступают в качестве препятствий для совершения несправедливости по отношению к отдельному человеку:

До сих пор никто в Соединенных Штатах не осмеливался выдвинуть максиму о том, что всё дозволено в интересах общества — нечестивое изречение, которое, кажется, было придумано в эпоху свободы, чтобы укрыть всех будущих тиранов. Таким образом, в то время как закон позволяет американцам делать всё, что им заблагорассудится, религия мешает им строить планы и запрещает им совершать опрометчивые или несправедливые поступки.

В Соединенных Штатах религия и свобода настолько тесно связаны, что американцы считают невозможным существование одного без другого, — цитирует Токвиль заметку из нью-йоркской газеты, которую он нашел во время своей поездки.

Несколько дней назад суд общей юрисдикции округа Честер отклонил показания свидетеля, заявившего о своем неверии в существование Бога. Председательствующий судья заметил, что ему ранее не было известно о существовании человека, не верящего в существование Бога; что это убеждение является основанием для дачи любых показаний в суде; и что ему неизвестно ни одного случая в христианской стране, когда свидетелю было бы разрешено давать показания без такого убеждения.

По мнению Токвиля, такая приверженность со стороны всего общества естественна.

Деспотизм может править без веры, но свобода — нет. Религия гораздо важнее в республике, чем в монархии. Как может общество избежать разрушения, если моральная связь не укрепляется пропорционально ослаблению политической связи? И что можно сделать с народом, который сам себе хозяин, если он не покорен Божеству?

Что касается философов, ожидавших исчезновения религии по мере развития свободы и просвещения, пример Америки показывает, что они ошибались. Причина, как утверждает Токвиль, заключается в том, что религиозная вера заложена в самой природе человека. Отсутствие веры — это исключение, своего рода моральная аномалия. А антирелигиозные писатели совершили еще одну серьезную ошибку. Они считали временное и случайное состояние — единый фронт религиозных властей с реакционными политическими силами — необходимым и постоянным.

Неверующие в Европе нападают на христиан скорее как на политических противников, чем как на религиозных. Они ненавидят христианскую религию как мнение партии гораздо больше, чем как заблуждение; и они отвергают духовенство не столько потому, что оно является представителем Божества, сколько потому, что оно является союзником правительства.

Следовательно, решение состоит в том, чтобы разорвать связь между христианскими церквями и последними сторонниками старого режима, чье дело, в любом случае, обречено на провал. Таким образом, вера сможет вновь расцвести и стать оплотом свободного общества, как это происходит в Америке.

Весь последний раздел работы, вышедшей в 1835 году, примерно пятая её часть, посвящена «Нынешнему и вероятному будущему положению трёх рас, населяющих территорию Соединенных Штатов». Американская ситуация в отношении расы, должно быть, казалась беспрецедентной для француза, подобного Токвилю. Это была земля, которую судьба, казалось, предназначила для трёх различных рас человечества: индейцев, или коренных американцев; негров; и белых. Это создало беспрецедентные проблемы. Оставался открытым вопрос, смогут ли американцы успешно с ними справиться.

Токвиль был убежденным противником расовой ненависти и расовой дискриминации. Ничто так сильно не огорчало его в Америке, как отношение белых к двум угнетенным расам:

Если рассуждать исходя из происходящего в мире, то можно сказать, что европеец для других рас человечества — это то же самое, что человек для низших животных: он подчиняет их себе, а когда не может их покорить, уничтожает.

С момента первых поселений индейцы были вынуждены отступать перед наступающими европейцами. Они не могли противостоять конкуренции и агрессии белых. Токвиль сравнивает этику, систему ценностей индейцев, с этикой феодального лорда в Средневековье — война и охота считались единственными достойными занятиями. Индейцы были заперты в тесных, всё более узких поселениях. Некоторые из них, отмечает Токвиль, доказали свою способность к тому, что называется цивилизацией. Он упоминает чероки, которые не только изобрели письменный язык, но даже основали газету! Но их прогресс в ассимиляции с обычаями белого человека не привёл к тому, что их пощадили.

По удивительному совпадению, находясь в Соединенных Штатах, Токвиль смог лично стать свидетелем вопиющего примера жестокого обращения со стороны более развитых из коренных жителей страны. В декабре 1831 года он и Бомон находились в Мемфисе, штат Теннесси, в тревоге ища способ добраться вниз по Миссисипи до Нового Орлеана. Наконец, появился пароход, и пока Токвиль и его спутники вели переговоры с капитаном, из леса вышла большая группа индейцев — мужчины, женщины, дети, старики, вместе с лошадьми и собаками. Это были чокто, и вместе с чероки, криками и другими так называемыми цивилизованными племенами они были вынуждены покинуть свои земли на юго-востоке, в Джорджии и Алабаме. Это стало результатом политики «выселения индейцев», проводимой правительством Эндрю Джексона. Как выразился Джексон в послании Конгрессу:

Человечество часто оплакивало судьбу аборигенов этой страны, и благотворительность долгое время усердно работала над поиском способов предотвратить это, но ее прогресс ни на мгновение не останавливался, и одно за другим многие могущественные племена исчезали с лица земли.

Теперь Токвиль своими глазами видел часть печально известной «Дороги слез», ведущей к землям за Миссисипи. В письме, датированном Рождеством, он писал своей матери во Францию о том, как американцы подошли к «индейскому вопросу»:

...рациональные и беспристрастные люди, к тому же великие филантропы, [они] полагали, подобно испанцам, что Бог даровал им Новый Свет и его обитателей как полную собственность. ... Испанцы, поистине жестокие, натравливают на индейцев своих собак, словно на свирепых загонщиков; они убивают, сжигают, устраивают резню, грабят Новый Свет, как будто берут город штурмом, без жалости и без разбора. Но уничтожить всё невозможно; у ярости есть предел. Остальная часть индейского населения в конечном итоге смешивается со своими завоевателями, перенимает их нравы, их религию. ... Американцы Соединенных Штатов, более гуманные, более умеренные, более уважительные к закону и правосудию, никогда не кровожадные, но гораздо более разрушительны. ... Бедные индейцы берут своих престарелых родителей на руки; женщины взваливают своих детей себе на плечи; нация, наконец, начинает наступление. ...Оно навсегда покидает землю, на которой, возможно, тысячу лет жили его предки, чтобы поселиться в пустыне, где белые не оставят их в покое и на десять лет.

Токвиль, наблюдая за тем, как на пароход поднимаются толпы замерзающих, больных и умирающих индейцев, был глубоко тронут:

Во всем этом зрелище чувствовалась атмосфера разрушения и гибели, что-то отдававшее прощанием, которое было окончательным и безвозвратным… Индейцы были спокойны, но мрачны и немногословны… Завтра мы отправим их в уединенные места Арканзаса. Надо признать, что это странное стечение обстоятельств заставило нас приехать в Мемфис, чтобы стать свидетелями изгнания, можно сказать, распада одной из самых известных и древнейших американских наций. Но хватит о дикарях. Пора вернуться к цивилизованным людям.

Этот эпизод произвел на Токвиля глубокое впечатление и повлиял на все его рассуждения о судьбе коренных американцев. Он упоминает, что время от времени появляются индейские вожди, которые пытаются объединить все народы против европейских захватчиков, но безуспешно. Им не повезло столкнуться, говорит Токвиль, с «цивилизованным народом, который также является самым алчным народом на планете».

Я считаю, что индейские народы Северной Америки обречены на гибель, и что всякий раз, когда европейцы обоснуются на берегах Тихого океана, эта раса людей перестанет существовать.

По мнению Токвиля, самая серьёзная опасность, угрожающая будущему Соединённых Штатов, — это проблема чернокожих. Рабство унизило негров.

С самого детства ему внушали, что его раса по своей природе ниже расы белых, поэтому он соглашается с этим утверждением и стыдится своей природы. В каждой черте его лица виднеется след рабства, и если бы это было в его силах, он бы с радостью избавился от всего, что делает его тем, кто он есть.

Одним из главных негативных последствий рабства является предрассудки, которые оно оставляет после себя даже после отмены. Свободные негры на Севере страдают от презрения своих сограждан не меньше, чем порабощенные негры на Юге. Таким образом, Токвиль был одним из первых в длинном ряду иностранных наблюдателей, отметивших распространенность расизма в Соединенных Штатах.

Токвиль почерпнул свои взгляды на рабство и Юг из множества источников. Одним из тех, кто оказал на него наибольшее влияние, был бывший президент Джон Куинси Адамс. Токвиль встретил его на званом ужине в Бостоне и сидел рядом с ним за столом. Французский путешественник засыпал своего знаменитого спутника вопросами — позже он отметил, что Адамс свободно и элегантно говорил по-французски, особенно по вопросам рабства. Адамс не стеснялся высказывать свои твердые убеждения:

В рабстве кроются почти все нынешние неудобства и страхи будущего. Рабство изменило всё состояние общества на Юге. Каждый белый человек на Юге — это существо, обладающее равными привилегиями, чья судьба — заставлять негров работать, не работая самому. Мы не можем представить, насколько глубоко идея о том, что труд бесчестен, проникла в дух американцев Юга. Из этой лени, в которой живут белые на Юге, вытекают большие различия в характере. Они посвящают себя физическим упражнениям, охоте, скачкам; они энергичны, храбры, полны чести; то, что называется вопросом чести, там гораздо деликатнее, чем где бы то ни было; дуэли — обычное явление.

По мнению Адамса, Юг создавал некий аристократический тип личности. Но Токвиль вовсе не испытывал восхищения этими имитациями европейской знати. Из работ Адамса и других источников он усвоил, что рабство было бедствием не только для тех, кто находился в неволе, но и для всего общества в целом. В своей книге «Демократия в Америке» он излагает эту точку зрения.

Река, которую индейцы называли Огайо, или Прекрасной Рекой, орошает одну из самых великолепных долин, когда-либо ставших обиталищем человека. ... Штат, который следует за многочисленными изгибами Огайо слева, называется Кентукки; штат справа носит название реки. Эти два штата отличаются лишь одним аспектом: Кентукки признал рабство, а штат Огайо запретил его. ... На левом берегу реки население немногочисленно; время от времени можно заметить группу рабов, слоняющихся по полупустынным полям; первобытный лес появляется на каждом шагу; общество, кажется, спит, человек бездельничает. ... С правого берега, напротив, слышен смутный гул, свидетельствующий о присутствии промышленности; поля покрыты обильными урожаями... и человек, кажется, наслаждается тем богатством и удовлетворением, которые являются наградой за труд.

Рабство вызвало экономическую стагнацию в обществе, что в конечном итоге навредило всем — общество свободных людей гораздо продуктивнее общества, зависящего от рабов. Использование такого прагматического и утилитарного аргумента характерно для Токвиля в этом вопросе. Примерно в 1840 году, будучи членом Палаты депутатов, он сделал вопрос отмены рабства в западноиндийских колониях Франции одним из своих главных приоритетов. Токвиль был убежденным аболиционистом и указывал на аморальность рабства. Но он также хорошо понимал, что предыдущие попытки отменить рабство на французских территориях опирались исключительно на моральный аргумент и в конечном итоге потерпели неудачу. Английское движение против рабства, напротив, использовало оба типа аргументов и одержало победу. Стремясь не просто сделать риторический вывод, а обеспечить искоренение рабства, Токвиль использовал прагматический аргумент, который позволил бы достичь этой цели.

Токвиль пессимистично оценивал будущее расовых отношений в Соединенных Штатах. Он считал, что «негры и белые должны либо полностью разойтись, либо полностью смешаться», поскольку, по-видимому, не было возможности построить двурасовое общество, где обе расы были бы на равных. Но англичане, из всех европейских народов, были наиболее нетерпимы к смешиванию с другими расами. Каков был конечный результат? По крайней мере, крупный конфликт между черными и белыми жителями Юга. Токвиль не винил белых южан:

Когда я вижу, как рушится порядок природы, и когда слышу крик человечества в его тщетной борьбе против законов, мое негодование направлено не на людей нашего времени, которые являются орудиями этих бесчинств; но я оставляю свое проклятие тем, кто после тысячи лет свободы вновь принес в мир рабство.

Сохранится ли Союз? У Токвиля, похоже, были двоякие взгляды на этот вопрос. В своих заметках он называет распад Союза «неизбежным событием во времени». Но это предсказание не встречается в опубликованном тексте, где он говорит о силах, тянущих в обе стороны. Гораздо позже, в 1856 году, когда проблема рабства в Соединенных Штатах становилась все более острой, Токвиль написал Нассау-Сениору:

Я не могу желать, как многие другие, [расчленения Америки]. Такое событие нанесло бы огромную рану всему человечеству; ибо оно ввело бы войну на великий континент, откуда оно было изгнано более века. Распад Американского Союза станет торжественным моментом в истории мира. Я никогда не встречал американца, который бы этого не чувствовал, и я верю, что это не будет сделано опрометчиво или легко. Перед фактическим разрывом всегда будет последний промежуток, в течение которого одна или обе стороны отступят. Разве это не случалось дважды?

Но Токвиль был уверен, что англо-американцы сохранят свои республиканские институты и что этот новый народ ждет некая необычайная судьба. Два тома «Демократии в Америке», вышедшие в 1835 году, завершаются его поразительным и знаменитым пророчеством:

В настоящее время в мире существуют две великие нации, которые начинали свой путь с разных точек зрения, но, кажется, стремятся к одной и той же цели. Я имею в виду русских и американцев. Обе они развивались незаметно; и пока внимание человечества было обращено на другие сферы, они внезапно заняли лидирующие позиции среди наций. ... Все остальные [нации] остановились или продолжают продвигаться с огромными трудностями; только эти движутся с легкостью и быстротой по пути, которому не видно предела. Американец борется с препятствиями, которые ему противостоит природа; противники русского – люди. ... Поэтому завоевания американца достигаются плугом; завоевания русского – мечом. Англо-американец полагается на личные интересы для достижения своих целей и дает свободу неуправляемой силе и здравому смыслу народа; русский же концентрирует всю власть общества в одном объятии. Главным инструментом первого является свобода; второго – рабство. Их отправные точки различны, и их пути не совпадают. И все же кажется, что каждый из них, согласно воле Небес, предопределен изменить судьбы половины земного шара.

Реакция на первую часть «Демократии в Америке» была ошеломляющей; её мгновенно назвали классикой политической мысли, а Токвиля — современным мастером в этой области. Чаще всего его сравнивали с Монтескье, писателем XVIII века, который в своем «Духе законов» подкрепил свои выводы обширными историческими наблюдениями. Один из рецензентов, посвятивший книге длинное эссе, был известным английским либералом Джоном Стюартом Миллем:

[«Демократия в Америке»] сразу же заняла свое место среди самых замечательных произведений нашего времени; это книга, с которой, как по фактам, так и по размышлениям, обязательно будут знакомы все, кто хочет понять ее или кто призван оказывать влияние на свою эпоху. Она внесет свой вклад в придание нового характера политическим размышлениям нашего времени. ... Месье де Токвиль ... подал пример анализа демократии; различения одной из ее черт, одной из ее тенденций от другой; показа того, какая из этих тенденций хороша, а какая плоха сама по себе; насколько каждая из них неразрывно связана с остальными и в какой степени любой из них может быть нейтрализован или изменен. ... Мышление автора, за исключением того, что оно носит более трезвый характер, кажется нам наиболее похожим на Монтескье среди великих французских писателей. Эта книга написана так, как будто её мог бы написать Монтескье, если бы к своему гению он добавил здравый смысл и прозрения, которые человечество с тех пор почерпнуло из опыта эпохи, в которой, можно сказать, люди прожили столетия, за пятьдесят лет.

Рецензия Милля была не просто восторженной — это был подробный анализ и обсуждение важных вопросов, поднятых в книге «Демократия в Америке». Токвиль был благодарен Миллю за его проницательность:

Из всех моих рецензентов вы, пожалуй, единственный, кто меня досконально понял; кто получил общее, поверхностное представление о моих идеях; кто видит их скрытую цель, но при этом сохранил ясное понимание деталей. Я хотел, чтобы это свидетельство утешило меня от всех ложных выводов, сделанных на основе моей книги. Я постоянно встречаю людей, которые хотят убедить меня в правильности моих высказываний или которые делают вид, что разделяют со мной мнения, которых я не разделяю.

Это стало началом дружеского сотрудничества между двумя великими мыслителями. Собственное мышление Милля, как показывают его более поздние работы, особенно знаменитое эссе «О свободе», в значительной степени находилось под влиянием идей Токвиля об опасности тирании большинства. Лишь когда националистические настроения Токвиля взяли верх над его либерализмом — по мнению Милля — их дружба охладела.

Первая часть получила всеобщую похвалу во Франции, Англии и даже в Соединенных Штатах. Токвиля это несколько озадачило. Он написал другу:

Я чувствую себя как одна дама при дворе Наполеона, которую император когда-то решил сделать герцогиней. В тот вечер, услышав объявление о своем новом титуле по прибытии ко двору, она забыла, кому он принадлежит, и отошла в сторону, чтобы пропустить знатную даму, чье имя только что было названо. Уверяю вас, это в точности мой случай. Я спрашиваю себя, не о чем ли они говорят? Я делаю вывод, что мир, должно быть, состоит из бедных людей, поскольку написанная мной книга, ограничения которой я так хорошо знаю, произвела, судя по всему, такой эффект.

Токвиль снова посетил Англию, где его приветствовали и всячески поддерживали дружеские отношения. Сливки британской интеллектуальной элиты — особенно либералы — поспешили поздравить его. Харриет Гроте была женой видного либерала Джорджа Гроте, выдающегося автора истории Древней Греции; проницательная и общительная женщина, она также была интеллектуальным светилом сама по себе. В это время она писала о Токвиле:

Это невысокий, хрупкий на вид молодой человек, весьма обаятельный. Обладает интеллектом и знаниями, лишён хвастовства и самодовольства, отличается мягкими манерами и красивым лицом. В беседе проявляет откровенность и беспристрастность. Ему около тридцати двух лет, он принадлежит к знатному роду Нормандии и не женат.

Последнее упущение Токвиль вскоре исправил. Несколькими годами ранее он познакомился с англичанкой, которая была на несколько лет старше его. Мэри Моттли, жившая у тети в Версале, была простолюдинкой из не особенно обеспеченной семьи. Семья Токвиля и многие его друзья не одобряли их планы пожениться. Наконец, добившись литературного успеха, Токвиль, вопреки желанию семьи, решился на это и женился на Мэри. Их брак оказался в целом счастливым, хотя и омраченным тем фактом, что у них никогда не было детей.

Но Токвилю еще предстояло завершить свой великий труд. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Он написал Генри Риву:

Я никогда не работал над чем-либо с таким энтузиазмом. Я думаю о своей теме днем и ночью. Я никогда бы не подумал, что тема, которую я уже столько раз обдумывал, может предстать передо мной в стольких новых ракурсах.

Констан, Токвиль и Актон о Просвещении, либерализме и религии

2026-07-19T07:32:56.346Z

[Данная статья является адаптированной версией заключительной главы книги Райко «Место религии в либеральной философии Констана, Токвиля и лорда Актона». Книга была написана в рамках его докторской диссертации под руководством Ф. А. Хайека и впоследствии опубликована Институтом Мизеса.]

Среди наиболее интересных страниц небольшого шедевра Токвиля, «Старый режим и революция», — те, которые он посвящает либеральной мысли десятилетий, предшествовавших 1789 году. Он рассматривает физиократов как группу реформаторов эпохи Просвещения, наиболее точно отражающих основополагающие принципы и тенденции того времени, и анализирует их взгляды на правительство и общество. Токвиль отмечает, что они были противниками институциональных ограничений государственной власти, полагая, что образование народа в соответствии с физиократическими принципами станет адекватной заменой «прочным политическим гарантиям свободы нации». Наиболее интересна связь, которую Токвиль проводит между этими писателями и ранними социалистами, особенно в отношении их восхищения сильным правительством в руках просвещенных реформаторов, стремящихся к сознательной и научной перестройке общества и даже самой человеческой природы.

Мы уже отмечали, что Констант был противником многих основополагающих принципов XVIII века. Актон также занимает аналогичную позицию по этому вопросу, и в словах, напоминающих слова Токвиля, он заявляет:

Все эти группы людей [в дореволюционной Франции] назывались либеральными: Монтескье — потому что он был интеллигентным тори; Вольтер — потому что он критиковал духовенство; Тюрго — как реформатор; Руссо — как демократ; Дидро — как вольнодумец. Единственное, что их всех объединяло, — это пренебрежение свободой.

Их замечания по этому поводу свидетельствуют о том, что для всех трех либералов, рассмотренных нами на этих страницах, опыт Франции и Европы после 1789 года показал, что либерализм в том виде, в каком его знал XVIII век, нуждался в существенных изменениях. Рост централизованного и все более могущественного государства, параллельно с исчезновением промежуточных органов и ассоциаций, которые могли препятствовать его действию, — весь этот процесс подкреплялся и оправдывался призывом к неограниченному суверенитету народа, — это был процесс, чреватый опасностями, о которых французские либералы XVIII века по большей части не подозревали и, более того, частично способствовали его возникновению. Однако к первым десятилетиям XIX века он стал центральной проблемой либерализма, и работы этих трех писателей в значительной степени являются ответом на него.

Однако принципы традиционалистского и теократического консерватизма не могли им понравиться (Актон, являющийся частичным исключением, отказался от консерватизма в зрелом возрасте, как мы уже видели). Скорее, особенно в случае с Констаном, они склонны были рассматривать идеи де Местра или Бональда как всего лишь зеркальное отражение революционного движения: как консерваторы, так и левые революционеры были едины в предложении авторитарной системы руководства и контроля над индивидами; их разногласия касались того, какие группы будут осуществлять контроль — традиционные элиты аристократии и церкви или новая элита революционных интеллектуалов. Более того, консерваторы были ослеплены собственными интересами, полагая, что опасность для европейского общества заключается в анархии и распаде всех структур социальной и политической власти. Констан и Токвиль настаивали (и Джон Стюарт Милль впоследствии последовал за последним в этом вопросе), что, напротив, более сильное течение направлено к чудовищно разросшемуся государственному аппарату, не беспокоящемуся ни малейшим сопротивлением, и к социальной стагнации, подобной китайской. (Актон, который всячески подчеркивал роль права на сопротивление тирании и восстание, возможно, в этом отношении также мыслил в этом направлении.)

В условиях тенденций современного общества рассмотренные нами авторы обращались к религиозной вере как к инструменту защиты свободы. По мнению Констана и Токвиля, старые споры о свободе и религии устарели; обусловленное историческими обстоятельствами, прежнее либеральное недоверие к религии в условиях совершенно новой исторической ситуации оказалось вводящим в заблуждение и опасным. Разрыв союза Престола и Алтаря, который, если бы он не был завершен, был легко предвиден, освободил религиозную веру для выполнения политических функций иного рода. Учитывая анализ Констаном и Токвилем опасностей материализма и индивидуализма, которые современное общество будет все больше испытывать, и угрозы, которую они представляют для либеральных институтов, религиозная вера предстала как желанный — и даже незаменимый — союзник.

Оба французских мыслителя, помимо всего прочего, были плюралистами и одобряли расцвет социальных институтов и властей, которые могли бы выступать противовесом центральному правительству (и, как и Токвиль, большинству общественного мнения), одновременно выполняя другие важные социальные функции. В эпоху, когда Церковь была низведена до уровня добровольного социального института, заняв свое место наряду со всеми остальными в рамках по сути светского государства, не представлялось большой опасности в том, чтобы таким образом максимально усилить ее влияние.

Актон тоже был плюралистом, но занимал несколько иное положение по сравнению с двумя другими мыслителями, отчасти именно из-за своей более серьезной религиозной приверженности. Будучи католиком — и католиком во время понтификата Пия IX — он не мог так легко игнорировать угрозу, которую религия традиционно представляла для свободы. Его собственная принадлежность к Католической Церкви, с одной стороны, приводила его к озабоченности проблемой религиозных преследований, которая постоянно занимала его мысли в зрелые годы; в то же время, в свете «Силлабуса ошибок» и Первого Ватиканского собора, он должен был серьезно отнестись к возможности будущей борьбы между свободой и теологией. Таким образом, иронично, что из трех писателей именно Актон в поздний период наиболее резко выражает свой скептицизм в отношении союза между свободой и религией.

В другом важном аспекте взгляды Актона расходятся с взглядами Констана и Токвиля. В то время как Констан является продуктом французского Просвещения в своей враждебности к церковной религии, предпочитая индивидуальный опыт «религиозного чувства», и в то время как Токвиль не придает большого значения различию между чувством и формой, в историческом анализе Актона именно самая могущественная и высокоорганизованная форма западной религии — средневековое папство — в наибольшей степени способствовала делу свободы. Сосредоточение Актона на институтах, а не на психологических тенденциях, вероятно, частично отражает более изощренную историографию XIX века. Кроме того, его анализ представляет собой шаг вперед в другом смысле: как мы видели, Актон ясно показывает, что папы, пытавшиеся узурпировать королевскую и имперскую власть, не преследовали либеральных целей, и его использование диалектической перспективы, по-видимому, более точно соответствует реальному историческому развитию, чем остаточное «философское» осуждение Констаном роли всех священнических религий.

Наиболее фундаментальное сходство между тремя мыслителями связано с этической окраской их либерализма. Для всех них свобода ценилась прежде всего как средство достижения человеческого совершенства, независимо от того, понимается ли оно как совершенное послушание совести, как такие качества, как энергия, страсть и тяга к величию, или (как у Констана) как нечто среднее между ними. Соответственно, Констан и Актон осуждали утилитаризм, причем первый уделял ему немало внимания. Для обоих мыслителей эгоизм представлял собой недостаточную основу для свободы. Для Актона этот вывод был связан с его основной философской логикой в отношении прав, которые рассматривались как вытекающие из обязанностей человека перед своими соседями. С другой стороны, опасения Констана по поводу современного акцента на эгоизме проистекали из его взглядов на социальные условия, необходимые для либерального порядка. (Фаге, который утверждает о Констане, что «либерализм породил разумный эгоизм», сильно упрощает сложную мысль Констана в этой области и, более того, игнорирует ясный смысл различных текстов.)

Токвиль, следуя за Констаном, во многом определил эгоистический индивидуализм и стремление к личному удовольствию как главную современную угрозу свободе. (Действительно, параллелей между их мыслями в этой области так много — хотя, насколько мне известно, ни один ученый их не исследовал — что следует предположить сильное влияние Констана на Токвиля.) Поначалу он, кажется, не соглашается с Констаном, утверждая, что при определенных условиях эгоистический гедонизм является приемлемой основой этики в демократическую эпоху, faute de mieux. Однако в конечном итоге он приходит к выводу, что этого недостаточно для формирования минимально необходимого типа человеческого характера, и его необходимо дополнять религией, культивированием чувства славы и т. д. Фактически, в конце концов, он замолкает о потенциальной способности даже религиозной веры сдерживать современное отношение и возлагает свои надежды скорее на практику политической демократии.

Признание несостоятельности этических и метафизических основ либерализма XVIII века и течений либеральной мысли XIX века, вытекающих из него, можно назвать отличительной чертой трех человек, чьи идеи мы рассмотрели; обо всех них, а не только о Токвиле, можно сказать, что «они были либералами нового типа».

Алексис де Токвиль

2026-07-15T12:36:31.023Z

Автор эссе: Ральф Райко

Предисловие Дэвида Гордона

Значительная часть научных работ Ральфа Райко посвящена французскому классическому либерализму. Поэтому нам особенно повезло, что мы можем опубликовать его эссе об одном из величайших французских классических либералов XIX века, Алексисе де Токвиле. Эссе, по-видимому, является предисловием к изданию, которое так и не было опубликовано, книги Токвиля «Демократия в Америке». К сожалению, никакой дополнительной информации об этом эссе пока не найдено.

Райко отмечает основополагающую тему в книге Токвиля о демократии. Токвиль считал, что демократия и равенство неизбежны, но опасался их наступления. Лекарством было формирование демократии посредством просвещенного руководства: «Христианские народы нашего времени, как мне кажется, представляют собой весьма тревожное зрелище; движение [к демократии], которое их движет, уже настолько сильно, что его невозможно остановить, но оно еще не настолько стремительно, чтобы его нельзя было направлять… Для нового мира необходима новая наука политики» (стр. 22–23).

Если бы демократию не ограничивали, люди стали бы вести банальную жизнь, подчиняясь мягкому деспотизму государства: «Я пытаюсь проследить новые черты, под которыми деспотизм может проявляться в мире. Первое, что бросается в глаза наблюдателю, — это бесчисленное множество людей, все равные и похожие друг на друга… Каждый существует только сам по себе и только для себя; и если у него еще остались родственники, можно сказать, что он, по крайней мере, потерял свою страну. Над этим народом стоит огромная и покровительственная власть, которая берет на себя единоличное обеспечение их удовлетворений и заботу об их судьбе. Эта власть абсолютна, кропотлива, упорядочена, предусмотрительна и мягка». (с. 82)

Этой пагубной тенденции можно было бы частично противостоять, если бы люди руководствовались просвещенным эгоизмом, как это было в Америке: «В Америке человек понимает, что его собственные интересы связаны с интересами его сограждан и общества в целом. Он осознает, что будет процветать, если будут соблюдаться законы и уважаться свобода, — что он пострадает, самым прямым и личным образом, от разрушения порядка или деспотического правления» (с. 69).

Однако одного лишь эгоизма недостаточно, чтобы сдержать деспотизм. Его необходимо дополнить религией. Вывод Токвиля тем более примечателен, что сам он отказался от католицизма своей молодости: «Но эгоизм, даже если он просвещён и, следовательно, не представляет угрозы свободе, всё же имеет свои недостатки: прежде всего, старый «злой враг» Токвиля — снижение стремлений и ожесточение личности. Лекарством от этого, опять же, является религия. Должна ли поэтому государство создавать религию? Ни в коем случае. Лучшая поддержка, которую политики могли бы оказать религии, по словам Токвиля, — это действовать так, как будто они верят в неё, и самим поступать морально». (с. 71)

Райко мастерски показывает, как проницательность Токвиля проистекала из исторического контекста и его собственной, неповторимой личности. В своем акценте на социальных институтах и тенденции к демократии Токвиль находился под влиянием Франсуа Гизо, который, как и он, был одновременно историком и политическим деятелем. Его двойственное отношение к демократическому течению отражало его собственную аристократическую натуру, нетерпимую к посредственности: «Токвиль презирал мелочное предпочтение удовольствий величию характера и достижений» (с. 77). То же самое можно сказать и о самом Ральфе Райко.

Введение

В 1835 году большая часть Европы всё ещё находилась во власти консервативной реакции, последовавшей за Французской революцией и падением Наполеона. Хотя либеральные идеи были влиятельной силой в общественной жизни Англии и Франции, даже там политическая власть находилась в руках небольшого меньшинства. В других местах преобладал дух принца Меттерниха, министра Австрийской империи и заклятого врага либерализма, национализма и демократии. Когда происходили восстания против этого жёсткого порядка, как в некоторых итальянских государствах или в Испании, они быстро и легко подавлялись.

В том году в Париже появилось произведение 30-летнего французского аристократа. Во введении автор заявляет:

Постепенное развитие принципа равенства — это провиденциальный факт. Он обладает всеми главными характеристиками такого факта: он универсален, он непреходящ, он постоянно ускользает от всякого человеческого вмешательства, и все события, как и все люди, способствуют его прогрессу. Постепенное и прогрессивное развитие социального равенства — это одновременно прошлое и будущее человечества. Попытка остановить демократию означала бы сопротивление воле Божьей.

Писатель, бросивший вызов официальной идеологии своего времени, — это Алексис де Токвиль, а произведение, в котором появляются эти слова, — это его «Демократия в Америке», одновременно шедевр политической философии и лучший из когда-либо написанных анализов характера американского народа.

Далее мы обсудим жизнь Алексея де Токвиля, включая его происхождение — которое, возможно, уникальным образом подготовило его к роли справедливого и чуткого аналитика демократического движения — и его знаменитое путешествие в Соединенные Штаты в компании близкого друга Гюстава де Бомона. Затем мы изложим аргументацию двух частей «Демократии в Америке», первая из которых была опубликована в 1835 году, а вторая — пять лет спустя. Также будет предложено, как Токвиль продолжал свои поиски смысла и направления развития современного общества в своих более поздних работах. На протяжении всего текста будут цитироваться выдержки из его записных книжек и обширной переписки, чтобы пролить свет на страстное, продолжавшееся всю жизнь стремление Токвиля найти способ сохранения свободы в современном мире.

Предыстория Токвиля

Алексис де Токвиль родился в Париже в 1805 году. Он происходил из нормандской знати, одной из старейших аристократических семей Франции. Один из его предков сражался на стороне Вильгельма Завоевателя в битве при Гастингсе в 1066 году, и история семьи на протяжении веков была тесно переплетена не только с историей Нормандии, где находились их земли и родовой замок, но и со всей Францией. Например, дед его матери, Кретьен-Гийом де Малешерб, был видной фигурой во времена французского Просвещения в середине XVIII века — министр Людовика XV, ответственный, среди прочего, за цензуру книг, но в то же время личный друг многих философов и сочувствовавший их идеям. Малешерб даже сговорился помочь философам обойти цензуру и опубликовать их знаменитую «Энциклопедию». Спустя годы, старый и больной, Малешерб вышел из отставки, чтобы выступить в качестве адвоката Людовика XVI, представшего перед революционным Конвентом по обвинению в государственной измене. Король был признан виновным и казнен, и Малешерб тоже был казнен за его защиту. Другие члены семьи Токвиля также были гильотинированы во время Террора. Фактически, отец и мать Алексея де Токвиля были доставлены в Париж и заключены в тюрьму. Они ожидали казни как контрреволюционные аристократы, когда Робеспьер внезапно пал с престола, и Террор закончился. Когда отец Алексиса, Эрве де Токвиль, вышел из тюрьмы, его волосы полностью поседели. Ему было 22 года.

Мать Алексиса, по-видимому, получила глубокую эмоциональную травму от этих событий; впоследствии на ней словно витает меланхоличная аура, которая, вероятно, повлияла на личность ее сына. Много лет спустя Токвиль вспомнил случай из своего детства:

Я помню, как будто это было вчера, один вечер в замке моего отца. Семейный праздник собрал нас и наших ближайших родственников. Слуги удалились. Мы все сидели у камина. Моя мать, обладавшая нежным и трогательным голосом, начала петь арию… о Людовике XVI и его смерти. Когда она закончила, мы все плакали, не из-за личных страданий, которые они пережили, даже не из-за потери стольких наших жизней в гражданской войне и на эшафоте, а из-за судьбы человека, умершего пятнадцать лет назад, которого большинство из тех, кто проливал по нему слезы, никогда не видели. Но этим человеком был король.

Эрве де Токвиль, отец Алексиса, был образованным человеком, автором «Философской истории правления Людовика XV», а после падения Наполеона, когда на престол были восстановлены Бурбоны, он служил префектом в различных городах. Однако он никогда не был реакционером — или «ультра» — стремящимся уничтожить все либеральные достижения последних десятилетий. В интеллектуальной атмосфере своих ранних лет Алексис де Токвиль обнаружил древнее аристократическое наследие и глубоко укоренившуюся преданность французской монархии, но также и открытость либеральным идеям и понимание того, что традиции должны сочетаться с прогрессом.

В детстве Токвиль, как и двое его старших братьев, получал образование у доброго старого священника, аббата Лесюэра, которого он очень любил. Но если аббат прививал своим подопечным христианские добродетели, то, похоже, католическая вера Алексиса де Токвиля не смогла выдержать знакомства со скептическими трудами авторов, которых он начал читать в подростковом возрасте. Примерно в это время Токвиль записал в своих заметках:

Абсолютной Истины не существует. ... Если бы меня попросили классифицировать человеческие страдания, я бы расположил их в следующем порядке: первое — Болезнь; второе — Смерть; третье [небольшая пауза] — Сомнение.

Токвиль продолжил учёбу, которая готовила его к карьере юриста. В 1827 году он был назначен чиновником в суде города Версаля, в департаменте, где его отец был префектом. Но профессия юриста не привлекала Токвиля. Луи де Керголе был другом детства, с которым Токвиль поддерживал тесные отношения всю жизнь — у Токвиля, казалось, был талант к завязке близких, многолетних дружеских отношений. О Керголе он писал:

Вы спрашиваете меня, как мне нравится моя новая должность. На этот вопрос я не могу ответить одним словом. ... Меня мучает непреодолимое желание преуспеть, которое будет нещадно преследовать меня всю жизнь. ... [но] я начинаю опасаться, что со временем я превращусь в машину по разработке законов, как и большинство моих коллег, узкоспециализированных людей, неспособных судить о великом движении и руководить великим начинанием, в то время как они прекрасно умеют выводить ряд аксиом, находить аналогии и антонимы. Я скорее сожгу свои книги, чем дойду до этого!

Важным событием во время пребывания Токвиля в Версале стала его встреча с другим молодым аристократом, также работавшим в суде, Гюставом де Бомоном. Токвиль и Бомон быстро подружились, хотя и не подозревали, что их имена войдут в историю благодаря одной поездке в Америку. Вместе они усердно изучали литературу. Они изучали экономику по трудам Жана-Батиста Сэя, который в то время пропагандировал идеи свободного рынка и свободной торговли во Франции. Они уделяли особое внимание современным историкам, надеясь найти тех, кто сможет пролить свет на бурные события последних нескольких десятилетий. Историк, оказавший наибольшее влияние на Токвиля, был Франсуа Гизо, который оставил неизгладимое впечатление на его умы во многих отношениях.

Как и другие историки его времени, Гизо хотел отойти от простого описания королей и сражений, которыми, по его мнению, слишком много было в рассказах писателей прошлого. Историю следует представлять в максимально широком смысле, как историю цивилизации. Название курса, который Гизо читал в Сорбонне с 1828 по 1830 год, которому Токвиль и Бомон уделяли пристальное внимание, было «История цивилизации в Европе и Франции». Гизо считал, что историю никогда нельзя понять, если ограничиваться политическими событиями.

Именно посредством изучения политических институтов большинство писателей, ученых, историков и публицистов стремились познать состояние общества, степень или тип его цивилизации. Было бы разумнее сначала изучить само общество, чтобы узнать и понять его политические институты. Прежде чем стать причинами, эти институты являются следствиями. Для понимания политических институтов необходимо знать различные социальные условия и их взаимосвязи.

Вот записка, которую Токвиль сделал для себя после прослушивания одной из лекций Гизо в июле 1829 года:

История цивилизации стремится и должна стремиться охватить всё одновременно. Необходимо исследовать человека на всех этапах его социального существования. Такая история должна прослеживать его интеллектуальное развитие в фактах, нравах, мнениях, законах и памятниках интеллекта; она должна проникнуть в самого человека и оценить внешние влияния, в которых он находится. Иными словами, необходимо изобразить человека целиком за определённый период, и история цивилизации — это не что иное, как свод всех идей, имеющих к нему отношение.

В своих лекциях Гизо также обозначил главную тему, вокруг которой он строил свое изложение современной истории, — борьбу между аристократией и растущим средним классом.

[Во Франции произошла] настоящая война, подобная которой известен миру, между двумя чуждыми друг другу народами. На протяжении тринадцати веков покоренные народы боролись за то, чтобы сбросить иго завоевателей. Наша история — это история этой борьбы. В наше время произошла решающая битва. Она называется Революцией.

Этот урок Токвиль запомнит надолго.

Тем временем король Франции Карл X пытался восстановить нечто вроде Старого режима, увеличив влияние аристократии и католической церкви и получив в своё распоряжение верховную власть. «Лучше, — сказал однажды Карл, — зарабатывать на жизнь лесопилкой, чем править как король Англии».

Он, к сожалению, не соответствовал духу времени. Умеренные и либералы всех мастей, вместе с простыми жителями Парижа, объединились, чтобы свергнуть Карла. Он должен был стать последним из королей Бурбонов во Франции, «законной» династии. Его преемником стал Луи Филипп, правление которого известно как Июльская монархия, поскольку революция 1830 года произошла именно в этом месяце.

Токвиль оказался в затруднительном положении. Его семья имела тесные связи с домом Бурбонов и считала делом чести служить законным правителям Франции. Но Токвиль видел, что Карл — верный поговорке о Бурбонах, которые никогда не учились и никогда не забывали — замышлял отменить Французскую революцию, что, по мнению Токвиля, было абсурдом. Скрепя сердце, Токвиль и Бомон принесли присягу верности новому режиму. Тем не менее, их карьера в юридической сфере, казалось, была разрушена. Они решили начать все сначала. Так или иначе, оба молодых человека были связаны с Великой Республикой Запада, Соединенными Штатами Америки — Бомон, например, должен был жениться на внучке Лафайета, все еще важной политической фигуре того времени. Они обратились к правительству с просьбой о создании комиссии по изучению пенитенциарной системы в Америке. Разрешение было получено, и 2 апреля 1831 года два друга отплыли из порта Гавр. У них уже были планы на работу, которая намного превосходила бы любой отчет о том, как наказывали преступников в Соединенных Штатах. Бомонт написал домой:

Мы обдумываем грандиозные проекты. Во-первых, мы постараемся как можно лучше выполнить поставленную перед нами задачу. Но, работая с пенитенциарной системой, мы будем изучать Америку. Разве книга не была бы прекрасной, если бы она давала точное представление об американском народе, показывала его историю в общих чертах, ярко описывала его характер, анализировала его социальное положение и исправляла многие ошибочные мнения по этому вопросу? Мы закладываем фундамент великого труда, который когда-нибудь принесет нам репутацию.

Путешествия по Америке

Путешествие через Атлантику заняло тридцать пять дней. Они увидели землю у Ньюфаундленда, а затем двинулись вдоль побережья. В Ньюпорте они сели на пароход до Нью-Йорка, куда прибыли 10 мая. Токвиль был впечатлен этими новыми судами, как и самим Нью-Йорком. Он написал другу во Франции:

На следующий день мы сели на пароход, который доставил нас сюда за восемнадцать часов. Это огромные машины, намного больше дома, в которых в просторных салонах размещаются 500, 600 и даже до тысячи человек, у которых есть кровати и хороший стол, и таким образом они, сами того не подозревая, наполняются абсолютным спокойствием, проезжая три-четыре лиги в час.

Нью-Йорк расположен в одном из самых живописных мест, которые я знаю, с огромным портом, в устье реки. Это ключ к Северной Америке. Каждый год через него прибывают тысячи иностранцев, которые заселяют дикие просторы Запада. Его население, которое пятьдесят лет назад составляло всего 20 000 человек, сегодня насчитывает 230 000. Это чистый город, построенный из кирпича и мрамора, но без каких-либо примечательных общественных памятников.

Уже через месяц после прибытия Токвиль начал систематизировать свои первые впечатления о новой стране и намечать контуры своей теории. Он уже определил один из ключей к разгадке тайны Америки, которая была чрезвычайно разнообразной, но в целом гармоничной и стабильной: роль личной выгоды. Как он писал домой:

Представьте себе, мой друг, если сможете, общество, состоящее из всех наций мира: англичан, немцев, французов, людей с разными языками, верованиями, мнениями — одним словом, общество без корней, без воспоминаний, без предрассудков, без общих идей, без национального характера, и всё же в сто раз счастливее нашего. Что служит связующим звеном между такими разнообразными элементами? Что объединяет всё это в один народ? Интерес — вот в чём секрет. Частный интерес, который прорывается в каждый момент, интерес, который, к тому же, проявляется открыто и даже провозглашает себя социальной теорией!

Токвиля и Бомона с энтузиазмом встретили как государственные власти, так и частные граждане, осыпавшие их вниманием и гостеприимством. Естественно, они искали общения со знающими и образованными людьми, которые могли бы их чему-то научить, но оба француза общались с американцами разных социальных слоев, наблюдая, впитывая впечатления, и прежде всего задавая бесчисленные вопросы и внимательно слушая ответы. Многое из увиденного вызывало у них восхищение, как выразился Токвиль в длинном письме своему другу детства, другому аристократу, Луи де Керголе:

Эти люди, бесспорно, занимают более высокое положение на моральной лестнице, чем мы; каждый из них обладает чувством собственной независимости и достоинства, которое не всегда делает его поведение приятным, но которое, безусловно, побуждает его уважать себя и других. Особенно меня здесь восхищают две вещи: во-первых, это крайнее уважение, которое люди испытывают к закону; сам по себе, без принуждения со стороны государства, он обладает непреодолимой силой. Во-вторых, я завидую людям здесь тому, как легко они обходятся без правительства.

Очевидно, у американцев все же были некоторые общие идеи и нечто, что можно было бы назвать национальным характером. Отсутствие правительства поразило Токвиля в первые месяцы его поездки. Это заставило его провести параллели со своей родиной. Он написал другому другу:

Что наиболее поразительно для каждого, кто путешествует по этой стране, так это зрелище общества, идущего в полном одиночестве, без проводника и поддержки, исключительно благодаря сотрудничеству индивидуальных воль. Несмотря на отчаянные поиски правительства, его нигде не найти, и, по правде говоря, его вообще не существует. Правительство здесь настолько мало, что я не могу понять, как оно может быть таким большим во Франции. Двенадцать сотен сотрудников Министерства внутренних дел кажутся необъяснимыми.

В данном случае под «правительством» Токвиль, вероятно, подразумевал центральное правительство, поскольку в своих работах он описывал государство и, особенно, местные власти как весьма активные структуры. Но вопросы централизованной власти и разрастающейся бюрократии, по которым он уже собирал идеи и начинал теоретизировать, должны были стать главными темами его книги.

Путешествие Токвиля и Бомона пролегало через всю территорию Соединенных Штатов — фактически, по территориям, еще не заселенным белыми людьми, — и даже в Канаду. Из Нью-Йорка они направились на север штата, остановившись в Синг-Синге, чтобы осмотреть уже известную тюрьму. Это был один из тех случаев, когда они вспомнили о заявленной цели своей поездки. Они продолжили путь через штат Нью-Йорк, в Буффало, тогда еще пограничный город. На пароходе они добрались до Детройта, города, население которого, по их оценкам, составляло две-три тысячи человек. Они решили двигаться дальше, к границам поселений. В августе два друга верхом на лошадях проехали через лес к месту назначения:

Деревня Сагино — последнее место обитания европейцев, расположенное на северо-западе обширного полуострова Мичиган. Её можно считать передовым постом, своего рода убежищем, которое белые разместили среди индейских племен. ... Тридцать человек — мужчины, женщины, старики и дети — на момент нашего прибытия составляли это небольшое, едва сформировавшееся общество, зародившееся в дикой местности, которую эта дикая местность должна была сделать плодотворной.

В конце концов, они добрались на пароходе до Грин-Бей, чтобы понаблюдать за жизнью индейцев. Пароход доставил их обратно в Детройт, а затем в Буффало, откуда они начали свой путь на север. Ниагарские водопады показались им настолько впечатляющими, что двое красноречивых молодых людей практически потеряли дар речи.

В Монреале и Квебеке Токвиль и Бомон были поражены и очарованы, обнаружив население, очень похожее на их соотечественников — как и большинство французов, они предполагали, что франко-канадцы англизировались. Токвиль тщательно изучил их обычаи и идеи, прежде чем отправиться в Новую Англию. Их пунктом назначения был Бостон, город, который в то время имел наибольшие основания считаться центром культуры и интеллектуальности Америки. Там они провели месяц, разыскивая видных деятелей этого сообщества. Затем они пересекли Коннектикут, вернулись в Нью-Йорк, отправились в Филадельфию и Балтимор. Здесь они посетили великого патриарха города, 95-летнего Чарльза Кэрролла, последнего оставшегося в живых подписанта Декларации независимости. Они также впервые воочию увидели институт рабства негров. Однажды их отвезли в психиатрическую лечебницу, где им показали молодого чернокожего мужчину, кричащего от ужаса. Им рассказали, что он жил в постоянном страхе перед неким работорговцем, который плохо с ним обращался. Двое путешественников были глубоко тронуты. По-видимому, именно в Балтиморе Бомонт решил написать свою книгу об Америке, роман, который он впоследствии опубликовал под названием «Мария, или Рабство в Соединенных Штатах».

Из Мэриленда Токвиль и Бомон вернулись в Филадельфию с целью продолжить путь в Огайо. Во время путешествия Токвиль продолжал восхищаться великолепием американской природы — лесами и горами, реками и водопадами. Это чувство он испытывал часто, но иногда оно также омрачало его, поскольку он размышлял о том, что многое из увиденного когда-нибудь исчезнет под натиском неустанной деятельности человека в новой стране.

Именно эта идея разрушения, это представление о близких и неизбежных переменах, придает столь оригинальный характер и трогательную красоту уединению Америки. Они вызывают меланхолическую радость. В каком-то смысле хочется ими полюбоваться. Идея этого природного и дикого величия, которому суждено уйти в прошлое, смешивается с великолепными образами, которые порождает марш цивилизации. Чувствуешь гордость за то, что ты человек, и в то же время испытываешь, не знаю, какое горькое сожаление по поводу власти, которую Бог дал нам над природой.

Два друга отправились вниз по реке Огайо в оживленный речной портовый город Цинциннати, где остановились на несколько дней. В разгар морозного декабря они продолжили путь вниз по Миссисипи до Мемфиса. Здесь Токвиль узнал кое-что о странных политических устоях демократии на американской границе. В своем дневнике он отметил:

Два года назад жители округа, от которого Мемфис направил в Конгресс человека по имени Дэвид Крокетт, не получившего образования, с трудом умеющего читать, не имеющего имущества, постоянного места жительства, а проводящего свою жизнь за охотой, продажей дичи и постоянно живущего в лесу.

На борту корабля Токвиль и Бомон встретились и долго беседовали с бывшим губернатором Теннесси Сэмом Хьюстоном. К Новому году они прибыли в Новый Орлеан, где планировали провести две недели. Но из-за непредвиденных обстоятельств их время стремительно сокращалось — они пробыли там всего около суток. Им потребовалось еще три недели, чтобы пересечь юго-восток и добраться до Вашингтона, где Токвиль хотел вблизи изучить федеральное правительство, которое до этого было малозаметно. Там они провели насыщенную неделю, встречаясь с видными государственными деятелями, включая президента США Эндрю Джексона, который не произвел на них впечатления. К этому времени начальство настоятельно призывало их вернуться домой. После нескольких дней в Нью-Йорке они наконец отплыли во Францию 20 февраля 1832 года. Их корабль был тем же самым, что привез их в Америку, — «Гавр».

Вернувшись во Францию, Токвиль и Бомон всё ещё должны были написать доклад об американских тюрьмах, который, как предполагалось, и был причиной их поездки. Токвиль не горел желанием этим заниматься, и, хотя оба их имени фигурировали в качестве авторов, работа «О пенитенциарной системе в Соединенных Штатах и её применении во Франции» в значительной степени принадлежала Бомону.

Тем временем первоначальная идея совместной работы над великой книгой об американском обществе была отброшена; Токвиль взялся за это сам. Он начал систематизировать свои обширные заметки и дневники, а также продолжал читать и исследовать все, что касалось Соединенных Штатов. В 1833 году он взял отпуск и посетил Англию, где познакомился с рядом выдающихся и влиятельных людей. Среди них был великий классический экономист Нассау Сениор. Много лет спустя дочь Сениора, миссис Симпсон, описала произошедшее:

Однажды в 1833 году в дверь палаты, где сидел за работой мистер Сениор, постучали, и вошел молодой человек, представившийся так: «Je suis Alexis de Tocqueville, et je viens faire votre connaissance.» [«Я Алексис де Токвиль, и я пришел познакомиться с вами».] Другого представления не последовало. Алексис де Токвиль в то время был еще неизвестен. Его великий труд об Америке еще не вышел.

Это стало началом другой дружбы, которая продолжалась до смерти Токвиля. Миссис Симпсон, которая впоследствии собрала и перевела беседы и письма своего отца с Токвилем, так описала великого француза:

Внешне он был невысокого роста и хрупкого телосложения. У него были очень густые и довольно длинные черные волосы, мягкие, но блестящие темные черные глаза и тонко очерченные брови. Верхняя губа была длинной, рот широким, но чувствительным и выразительным. Его манеры были полны доброты и игривости, и соотечественники говорили о нем, что он был идеальным образцом «джентльмена старого режима». Хотя у него было острое чувство юмора, в спокойном состоянии его лицо выглядело печальным. Действительно, основой его характера была печаль, отчасти из-за чувствительности, отчасти из-за плохого здоровья. Период, в котором ему выпала судьба, не был предназначен для того, чтобы поднять ему настроение; он слишком ясно предвидел тревожное будущее, уготованное Франции.

По возвращении из Америки Токвиль возобновил многочисленные контакты во французском — и особенно парижском — мире политики и литературы. Ближе всего он был к группе, известной как «доктринеры», возглавляемой Гизо и Пьером-Полем Ройе-Колларом, который стал его близким коллегой и наставником. Умеренные по темпераменту, «доктринеры» стремились избегать крайностей как революционных потрясений, так и реакционного замалчивания всего, что произошло за последние 40 лет. Они были людьми не только мысли, но и действия: посредством своей политической деятельности и журналистики, а также своих книг и лекций, они пытались продвигать свое решение политических проблем Франции, закрепить, по их мнению, достижения революции в рамках конституционной монархии, но с очень ограниченным избирательным правом.

Введение в демократию в Америке

В «Авторском предисловии» к томам, вышедшим в 1835 году, Токвиль излагает цель, подход и основные темы, которые будут доминировать во всей работе. По его словам, наибольшее впечатление на него в Соединенных Штатах произвело равенство условий жизни.

Вскоре я понял, что влияние этого факта простирается далеко за пределы политического характера и законов страны и оказывает на гражданское общество не меньшее воздействие, чем на правительство; оно формирует мнения, порождает новые чувства, закладывает основы новых обычаев и изменяет всё, что не порождает. Чем больше я изучал американское общество, тем больше понимал, что это равенство условий является фундаментальным фактом, из которого, по-видимому, вытекают все остальные, и центральной точкой, к которой постоянно приходили все мои наблюдения.

Можно сказать, что, подобно тому как некоторые наблюдатели, приехав в Калифорнию, чувствуют себя свидетелями того, какой будет Америка в ближайшем будущем, Токвиль испытывал подобные чувства по отношению к Америке и своей родной Европе.

Затем я обратил свои мысли к нашему полушарию и, как мне показалось, увидел там нечто аналогичное тому зрелищу, которое предстало передо мной в Новом Свете. Я заметил, что равенство условий, хотя и не достигло там той крайней степени, которой, по-видимому, достигло в Соединенных Штатах, постоянно приближается к ней; и что демократия, управляющая американскими общинами, похоже, быстро набирает силу в Европе.

Как он позже сказал Джону Стюарту Миллю: «Америка была лишь рамкой — на моей картине была демократия».

По мнению Токвиля, увлеченного исследователя творчества Гизо, демократическая революция продолжается уже много веков. Он переносит читателя на 700 лет назад, в XI век. Тогда вся власть над землей и ее жителями принадлежала небольшому числу дворянских семей. Это был пик неравенства. С тех пор каждое развитие принижало знатных и возвышало низших. Мир и торговля, а также войны и завоевания способствовали большему равенству. Сами короли Франции, как отмечает Токвиль, «всегда были самыми активными и самыми постоянными уравнителями». Казалось, все сходилось к одной цели — равенству статуса, или, как выражается Токвиль, «демократии».

Различные проявления национального существования повсюду обернулись на пользу демократии: все люди своими усилиями способствовали ей; как те, кто сознательно трудился на её благо, так и те, кто служил ей неосознанно; ... некоторые неосознанно, а некоторые вопреки себе, все были слепыми орудиями в руках Божьих. Поэтому постепенное развитие принципа равенства является провиденциальным фактом. Он обладает всеми главными характеристиками такого факта: он универсален, он непреходящ, он постоянно ускользает от всякого человеческого вмешательства, и все события, как и все люди, способствуют его прогрессу. ... Вся книга, предлагаемая здесь публике, написана под влиянием своего рода религиозного благоговения, вызванного в сознании автора видом этой непреодолимой революции...

Токвиль ясно дает понять, что его цель при написании «Демократии в Америке» не носит чисто абстрактный или научный характер. Для него, как всегда, анализ и понимание являются прелюдией к политическим действиям.

Христианские народы нашего времени представляют собой, на мой взгляд, весьма тревожное зрелище; движение, которое ими движет, уже настолько сильно, что его невозможно остановить, но оно еще не настолько стремительно, чтобы его нельзя было направлять. Их судьба все еще в их собственных руках; но очень скоро они могут потерять контроль. Первоочередная обязанность, возложенная на тех, кто управляет нашими делами, — это воспитание демократии, пробуждение, если это возможно, ее религиозных убеждений; очищение ее морали; формирование ее действий; замена неопытности знаниями государственного управления и осознания ее истинных интересов слепыми инстинктами, адаптация ее правительства ко времени и полиции, а также его изменение в соответствии с людьми и условиями. Для нового мира необходима новая наука политики.

Эта новая наука о политике тем более необходима ввиду угрозы, которую Токвиль уже видит в демократии. Здесь он провозглашает одну из главных тем своего творчества: значительное усиление государственной власти в современном обществе.

[В Старом режиме] власть нескольких подданных была непреодолимым препятствием для тирании князя; и монарх, ощущавший почти божественный авторитет в глазах толпы, черпал мотив для справедливого использования своей власти из уважения, которое он внушал. ...Кроме того, обычаи и традиции установили определенные пределы угнетения и заложили своего рода закон прямо посреди насилия. ... Но [сегодня] только правительство унаследовало все привилегии, которых были лишены семьи, гильдии и отдельные лица. На смену власти небольшого числа лиц, которая, если иногда и была деспотичной, часто консервативной, пришла слабость всего общества.

Что же делать? Вступает в игру еще одна важная тема. Религия, утверждает Токвиль, по своей природе является одним из главных союзников свободы, но из-за исторических случайностей она не смогла сыграть свою отведенную роль. Религия противостояла свободе:

Христианство, провозгласившее, что все люди равны перед Богом, не откажется признать, что все граждане равны перед законом. Но по странному стечению обстоятельств религия на некоторое время оказалась связана с теми институтами, которые разрушает демократия; и нередко она отвергает то равенство, которое любит, и проклинает как врага то дело свободы, усилия которого она могла бы освятить своим союзом.

Под «странными» событиями, противопоставившими религию и свободу, Токвиль подразумевает взаимосвязь между церковью и аристократией, единый фронт Престола и Алтаря, а также враждебность к религиозной вере со стороны многих либеральных писателей эпохи Просвещения. Если история заставила многих религиозных людей с подозрением относиться к либерализму, то она оказала взаимное воздействие и на многих либералов:

Рядом с этими религиозными людьми я вижу и других, чьи мысли обращены скорее к земле, чем к небу. Это сторонники свободы, не только как источника благороднейших добродетелей, но, что особенно важно, как корня всех существенных преимуществ; и они искренне желают укрепить её авторитет и даровать её блага человечеству. Естественно, что они спешат обратиться за помощью к религии, ибо они должны понимать, что свобода не может быть установлена без морали, а мораль — без веры. Но они увидели религию в рядах своих противников и не задаются дальнейшими вопросами. Некоторые из них открыто нападают на неё, а другие боятся её защищать.

Токвиль предполагает, что путаница в вопросах религии и свободы связана с более глубоким недугом в современном обществе — разрушением основ всякого законного порядка или концепции добра и зла.

...Всегда ли человек жил в мире, подобном нынешнему, где все вещи находятся не в своих надлежащих отношениях... где любовь к порядку смешивается со вкусом к угнетению, а священный культ свободы — с презрением к закону; где свет, проливаемый совестью на человеческие поступки, тускнеет, и где ничто, кажется, больше не запрещено и не разрешено, не является почетным или постыдным, ложным или истинным?

Однако вскоре на помощь приходит практический здравый смысл Токвиля, и он отбрасывает эти мрачные мысли.

Я не могу поверить, что Создатель сотворил человека, чтобы оставить его в бесконечной борьбе с интеллектуальной нищетой, которая нас окружает. Бог предначертал европейским сообществам более спокойное и уверенное будущее.

Он считает, что будущее Европы в некоторой степени предвосхищается Америкой. Начиная с XVII века, эту землю заселяли эмигранты, которым не приходилось сталкиваться с какими-либо препятствиями для демократического принципа, который, следовательно, смог процветать в условиях полной свободы и оставить свой след во всех аспектах общественной жизни. Европейцам есть чему поучиться у американского опыта.

Мне кажется совершенно очевидным, что рано или поздно мы, подобно американцам, достигнем почти полного равенства условий. Но... я отнюдь не предполагаю, что они выбрали единственную форму правления, которую может принять демократия. Но поскольку причина возникновения законов и нравов в обеих странах одна и та же, для нас чрезвычайно важно знать, к чему это привело в каждой из них.

Токвиль утверждает, что пишет без предвзятости, ни за, ни против демократии.

Я даже не пытался судить о том, является ли социальная революция, которую я считаю неизбежной, выгодной или вредной для человечества. Я признал эту революцию уже произошедшим фактом или находящимся на пороге ее завершения; и я выбрал из числа тех стран, которые ее пережили, ту, развитие которой было наиболее мирным и полным, чтобы выявить ее естественные последствия и, если возможно, найти средства, позволяющие сделать ее полезной для человечества.

Токвиль часто настаивал на своей беспристрастности по отношению к обеим системам. В 1837 году он написал Генри Риву, своему английскому переводчику:

Люди приписывают мне попеременно аристократические и демократические предрассудки. Если бы я родился в другую эпоху или в другой стране, у меня могли бы быть либо те, либо другие. Но мое рождение, как это ни парадоксально, позволило мне легко защититься от обоих. Я появился на свет в конце долгой революции, которая, разрушив древние институты, не создала ни одного, способного долго просуществовать. Когда я вошел в жизнь, аристократия была мертва, а демократия еще не родилась. Поэтому мой инстинкт не мог слепо вести меня к тому или иному.

Однако, как мы увидим, сомнительно, что Токвилю действительно удалось выполнить практически невыполнимую задачу — отказаться от ценностей своей семьи и воспитания.

Токвиль считал, что политические институты народа формируются под влиянием трех основных факторов: его физических условий, законов и «привычек и нравов» — слова, которое можно перевести как «мораль» и которое подразумевает обычаи, ценности, образ жизни. Из этих трех основных факторов, по его мнению, последний был наиболее важным. Это разделение на три фактора определяет структуру всей первой части книги «Демократия в Америке».

Мизес вспоминает Ойгена фон Бём-Баверка

2026-07-12T13:27:11.931Z

Оригинальное название: Экономист Ойген фон Бем-Баверк

Ежеквартальный журнал австрийской экономики, № 19, № 2 (лето 2016 г.)

«По случаю десятой годовщины его смерти»

[Примечание переводчика: В одной из книг Беттины Бьен Гривз в Институте Мизеса была найдена копия немецкого оригинала под названием «Der Economist Eugen v. Böhm-Bawerk—Zu seinem 10. Todestage» («Экономист Ойген фон Бём-Баверк - в 10-ю годовщину его смерти»). Текст первоначально был опубликован в венской газете «Новая свободная пресса» («Neue Freie Presse»), основанной Адольфом Вертнером, Максом Фридлендером и Михаэлем Этьеном. Она существовала с 1864 по 1938 год. Последняя публикация Бём-Баверка «Наш пассивный торговый баланс» («Unsere passive Handelsbilanz»), из которой цитируется Мизес, также была опубликована в этой газете и, насколько нам известно, никогда не переводилась на английский язык. — Карл-Фридрих Израиль]

Ойген фон Бём-Баверк навсегда останется в памяти всех, кто его знал. Студенты, которым посчастливилось посещать его семинары, никогда не забудут того, что им дало знакомство с таким сильным умом. Для политиков, которые встречались с ним как с государственным деятелем, его безупречная этика и альтруистическая преданность долгу будут и впредь образцовыми. И ни один гражданин этой страны не забудет министра финансов, последнего австрийского министра финансов, который, несмотря на все препятствия, искренне стремился сбалансировать государственный бюджет и предотвратить надвигающуюся финансовую катастрофу. Но даже когда жизни всех, кто знал его лично, подойдут к концу, его научное наследие будет жить и приносить плоды.

В своих научных работах Бём-Баверк с самого начала сосредоточился на центральной проблеме теоретической экономики — проблеме процента. В возрасте двадцати пяти лет, весной 1876 года, он прочитал лекцию о проценте на капитал на семинаре Книса в Гейдельберге, которая уже содержала основные черты того, что впоследствии стало его знаменитой ажио-теорией процента. Однако, прежде чем он смог опубликовать свою работу, ему предстояло ответить на сложные предварительные вопросы. Именно этим вопросам он и посвятил свои исследования. Всегда помня о конечной цели, он опубликовал «Rechte und Verhältnisse vom Standpunkte der volkswirtschaftlichen Güterlehre» в 1881 году, «Die Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien» в 1884 году, «Grundzüge der Theorie des wirtschaftlichen Güterwertes» в 1886 году и, наконец, свою «Positive Theorie des Kapitals» («Позитивную теорию капитала») в 1889 году. 2 Таким образом, его работа была доведена до завершения. Будучи старшим секретарем по правовым вопросам и начальником отдела министерства финансов, министром финансов и председателем сената Высшего административного суда, в последующие годы у него было очень мало свободного времени для выполнения какой-либо научной работы. Только после 1904 года, когда он ушел с должности в третий и последний раз, он смог снова спокойно посвятить себя своим исследованиям. Серия превосходных работ — плод неустанных усилий, предпринятых им в течение последнего десятилетия его жизни. Он умер 27 августа 1914 года, когда австрийские армии готовились к первым сражениям Первой мировой войны в Польше и Восточной Галиции.

Научные труды Бёма-Баверка быстро получили заслуженное признание. Его magnum opus (главный труд) был переведён на английский язык Уильямом Смартом ещё в 1890 году; вскоре после этого вышло и французское издание. В Англии, США, Франции, Италии, Нидерландах, Швеции и Дании его учение стало отправной точкой для дальнейших углубленных анализов и исследований. В Германии же понимание достижений Бёма-Баверка долгое время отсутствовало. Преобладающее в университетах учение игнорировало его. Потребовались десятилетия, прежде чем достижения «австрийской школы» были признаны в Рейхе. Сегодня, однако, считается большой ошибкой то, что легкодоступным остаётся только главный труд Бёма-Баверка, который уже вышел в четвёртом немецком издании. Его более короткие работы, незаменимые для любого любителя экономических исследований, довольно труднодоступны. Поэтому переиздание их в собрании сочинений — это благодарное начинание. Ученик Бёма-Баверка, известный своими многочисленными научными работами, взялся за эту задачу.⁴ Этот богато содержательный том, украшенный удачным портретом Бёма, включает в себя упомянутую выше работу «Rechte und Verhältnisse» («Права и условия»), а также трактат по общей теории и методологии, эссе по теории стоимости и, наконец, эссе, опубликованное 6, 8 и 9 января 1924 года в журнале «Neue Freie Presse» под названием «Unsere passive Handelsbilanz» («Наш пассивный торговый баланс»). Оно начинается с краткого биографического предисловия редактора, доктора Франца Кс. Вайсса. Эссе о капитале и проценте, не вошедшие в этот сборник, будут переизданы в отдельном томе.⁵

Восхвалять огромную ценность теоретических работ, собранных в этом томе, было бы все равно что привезти сов в Афины. 6 Для экспертов и многочисленных интеллектуалов, занимающихся экономическими вопросами, это вряд ли представляло бы собой что-то новое. Однако процитируем несколько предложений из вышеупомянутого эссе о пассивном торговом балансе, просто чтобы подчеркнуть остроту, с которой Бём еще в начале указал на фундаментальную проблему, лежащую в основе наших государственных финансов. Оно гласит:

Бережливость никогда не бывает популярной… Если парламенты исторически были хранителями бережливости, то теперь они скорее стали ее заклятыми врагами. В наши дни политические и национальные партии — возможно, не только в нашей стране, но, безусловно, и здесь — склонны развивать определенную корыстолюбивость, почти воспринимаемую как долг, ради всевозможных выгод для своего электората за счет широкой общественности. И когда политическая ситуация относительно удобна, то есть, если она относительно неудобна для правительства, цели могут быть достигнуты посредством политического давления.

Наше население страдает от экономической мании величия. Это, среди прочего, демонстрируют «инвестиции из государственного бюджета». Часто ошибаются, используя знаменитый лозунг «косвенной производительности» государственных расходов, даже если порой косвенные выгоды государственных предприятий, которые сами по себе нерентабельны, могут превышать сумму, которую приходится платить из государственных средств за их пассивную деятельность. «Слепые восхвалятели легкомысленной инвестиционной политики» почувствуют на себе ошибочность своего подхода.

…только когда, как в наши дни, основной капитал государственного сектора исчерпывается в течение многих лет до такой степени, что капитала не хватает для самых важных и жизненно необходимых частных предприятий во всех сферах, только когда многие предприятия начинают испытывать трудности, многие проекты остаются незавершенными, и все они сильно страдают от повышения процентной ставки.

Это были последние слова, которые Бём-Баверк обратился к австрийским финансовым властям. Сегодня они будут цениться гораздо выше, чем в момент их первой публикации в этой газете.

1Примечание переводчика: Карл Книс (1821–1898), приверженец немецкой исторической школы, более тридцати лет был профессором политической экономии (Staatswissenschaften) в Гейдельбергском университете.
2Примечание переводчика: Четыре книги были переведены на английский язык под названиями «Являются ли юридические права и отношения экономическими благами»; «История и критика теорий процента»; «Основные принципы экономической ценности»; и «Позитивной теории капитала» соответственно.
3Примечание переводчика: означает kaiserlich und königlich (императорский и королевский) и относится к Австрийской империи и Венгерскому королевству.
4Gesammelte Schriften von Eugen von Böhm-Bawerk, под редакцией Франца X. Вайса и опубликовано Hölder-Pichler-Tempsky AG, Вена и Лейпциг, 1924 г. [сноска в оригинале]
5Примечание переводчика: На самом деле, его работы о капитале и процентной ставке, включая два его более крупных трактата, были переизданы в известном трехтомном издании. Третий том содержит «Дополнительные эссе о капитале и процентной ставке».
6Примечание переводчика: Это древнегреческая пословица. Сова была символом города Афин. Совы украшали крышу старого Пантеона, а также сами афинские серебряные монеты. Следовательно, «привезти сов в Афины» означает сделать что-то ненужное или излишнее.