NAME GALLERY

🎴 «Неясновидящая колода Таро»: интервью с Лерой Лернер о радикальной инаковости и ресайклинге абьюзивного языка

2026-04-24T10:33:59.045Z

Лера Лернер во время перформанса

На выставке «Триумфы» в NAMEGALLERY художница Лера Лернер, наша парижская гостья, выступила не с постоянным произведением, а с игровым перформансом — чтением книги художника «Неясновидящая колода Таро». Куратор выставки Ирина Аксёнова поговорила с Лерой о том, что стоит за этой колодой и её новым проектом.

Ирина Аксёнова: Лера, ты наша парижская гостья. Тебя мы пригласили поучаствовать в нашем проекте как перформера. И так как твоей постоянной работы нет в экспозиции, я попрошу тебя рассказать про твою колоду негадательных карт, с которой ты работала на своём перформансе.

Лера Лернер: Это «Неясновидящая колода Таро», которая возникла на основе переписок людей, которые находились в состоянии абсессивной созависимости, немножко эмоционально-абьюзивной, и на основании их анонимных романтических переписок. Это книга художника, с помощью которой мы можем осуществлять ресайклинг этого абьюзивного языка и читать страницы этой книги метафорически, задавая ей разные вопросы. Я сделала всё, чтобы карты ничего не подсказывали: я делала фотографии, которые иллюстрировали сообщения, а потом попросила дизайнерку этой колоды Имму Саакян перетасовать изображения и текст, чтобы они не совпадали — как не совпадают слова и действия в абьюзивных отношениях. Этот зазор между словом и делом, между изображением и сообщением провоцирует наше воображение и даёт нам свободу для творчества и поддерживающего отношения с книгой художника в виде колоды.

Перформанс Леры Лернер в NAMEGALLERY

Ирина Аксёнова: Я вижу, что у тебя есть вторая колода, совсем новая. Скажи о ней пару слов.

Лера Лернер: Это совсем-совсем новая колода. Она только что приехала из типографии. Она тоже работает с языком, и в её основе — флаги, которыми общаются корабли, военные и коммерческие суда. Каждый флаг — это определённая команда. Я предлагаю участникам перформанса общаться только с помощью этих команд, чтобы обезоружить этот мужской милитаристский язык с помощью того человеческого, живого, что есть в нас: юмора, чувственности, абсурда.

Ирина Аксёнова: Что насчёт чудесного? Мы говорили о том, что чудесное играет определённую роль в твоих практиках. Можешь про это рассказать? Как ты понимаешь чудесное и как ты с ним взаимодействуешь?

Лера Лернер: Чудо для меня — вообще как для партиципаторного художника — это такое эстетическое измерение, это вариант возвышенного в чём-то. И в каждом моём проекте, который получился, всегда происходит какое-то чудо, а иногда много разных — весёлых, неожиданных, приятных. И для того чтобы это чудо произошло, мне кажется, самое главное — быть открытым к возможностям. Не следовать чёткому преднамеренному плану, не ограничивать себя предубеждениями, предрассудками, клише, и тогда в диалоге с другим, в диалоге со средой, с природой всегда что-то такое возникает. И если есть доброжелательная открытость, любопытство, то это чудо беспрепятственно случается.

Ирина Аксёнова: Мне кажется, ты часто в своих проектах исследуешь феномен инаковости, природу различий и поддерживаешь радикальную социальную инклюзию. Так ли это и отличается ли твоя позиция художника и гражданина?

Лера Лернер: Да, в своих проектах я создаю безопасную среду для обмена, поддержки, взаимодействия разных людей, растений и животных. И для меня действительно важно обращать внимание на радикальную инаковость. Один из таких моих проектов, который явился апогеем, такой метафорой радикальной инаковости, был проект с опухолью. Я собирала вопросы от женщин, которые пережили рак, и других людей, которые боятся и не хотят гостить в себе рак. Получилась пьеса, которую мы написали вместе с учёной из Тюбингена, которая занимается этой проблемой сегодня. Она помогла мне ответить на эти вопросы с точки зрения современной науки. И то, что у нас получилось, — пьеса, которая с одной стороны образовательная, а с другой стороны она рассказывает таким человеческим языком, что, когда ты начинаешь слушать её, не зная, что это опухоль, ты начинаешь завидовать этому персонажу. Он свободно пересекает разные границы, у него почти нет врагов, он выбирает друзей — совершенно свободный, очаровывающий образ. Для меня опухоль — это такое состояние радикального другого, которого никто не хочет гостить. Это радикальное продолжение тех групп людей, с которыми я работаю: детей в детских домах, людей без жилья, людей с ментальными особенностями. То, как общество старается исключить их, — для меня это болезненная реальность, которую я пытаюсь изменить.

Карты Леры Лернер

Ирина Аксёнова: Ты делаешь не только художественные проекты, но и кураторские, меняется ли что-то в
твоей оптике, когда меняются твои роли?
Лера Лернер: Вообще я художница, кураторка, медиаторка и основательница "Воображаемого музея перемещенных лиц" и во всех этих ролях я в первую очередь всегда остаюсь медиаторкой. И то, что они всегда по-разному называются, это просто такая институциональная игра в разные роли, но я себя веду совершенно одинаково в том, что мой главный метод
художника, куратора и медиатора – это слушание. И на основе слушания я стараюсь стать медиатором разных ресурсов и возможностей для своей аудитории.
Ирина Аксёнова: Возвращаясь к текущему проекту, если бы ты выбирала среди старших арканов тот, который описывает тебя сейчас больше всего, какой бы ты выбрала?
Лера Лернер: Я совершенно никак не могу ответить на этот вопрос, потому что ничего такого я про себя не думаю.

🎭 «Жуткое — это реальное»: интервью с Сергеем Тихоновым о некрореалистах, таро, психотерапии и аркане «Звезда»

2026-04-24T10:04:33.444Z

"Триумфы" в NAMEGALLERY. Фото здесь и далее: Ирина Колпачникова

В рамках выставочного проекта «Триумфы» в NAMEGALLERY куратор Ирина Аксенова встретилась с художником Сергеем Тихоновым. В этом разговоре Сергей рассказывает, как прошлое некрореализма и Евгения Юфита живет в его сегодняшнем художественном языке, почему жуткое — это не попытка напугать, а открытость и интимность психики, и при чем здесь Фрейд.

Ирина Аксенова: Первый вопрос связан с прошлым: ты зашел в современное искусство через некрореалистов, через Юфита. Есть ли сейчас в твоём художественном языке эта оптика и как прошлое некрореализма на тебя повлияло?

Сергей Тихонов: Зная некоторые подробности создания работ некрореалистов, для меня это, скажем так, действительно восхищение и некоторый эталон качества этих работ.
Сложность их создания, с огромным вниманием к мельчайшим деталям, в целом к техникам и авторскому подходу к каждой работе — скорее к техническим моментам.

Ирина Аксенова: Некрореалисты в том числе последовательно разрабатывали эстетику жуткого. Как ты вообще воспринимаешь жуткое и какую роль оно играет в твоем искусстве? Является изображение формой самотерапии — или, наоборот, попыткой напугать зрителя?

Сергей Тихонов: Пугать никого никогда я не хотел и не планирую в дальнейшем.

Жуткое, если отталкиваться от этого термина… я думаю, что он ведет свой путь из психоаналитических теорий, так как немалую роль Виктор Мазин сыграл в каких-то теоретических текстах. И как говорил Фрейд: жуткое — это то, что должно быть скрытым, но стало явным.

Если отталкиваться от этого определения, то произведения — это открытость, так скажем, интимность психическая. Тут уже попытка «напугать» уходит вообще и в принципе становится совершенно неуместной. Так говорят, что жуткое — это реальное. Физическая реальность — это возможная реальность, а нечто такое, с чем мы сталкиваемся в определенные моменты жизни: рождение, смерть, оргазм и, вероятно, творческий акт.

Ирина Аксенова: Наша выставка связана с темой таро. В общественном сознании таро и гадания часто связаны с магией. Есть ли — и какое место занимает — магическое в твоем искусстве? И как тебе помогает или мешает твоя официальная профессия психиатра/психотерапевта? Как ты с этим взаимодействуешь?

Сергей Тихонов: В целом, психотерапия отталкивается от ряда достаточно древних практик, которые по своей сути можно было бы назвать магическими.
Влияет скорее моя творческая деятельность на мою профессиональную деятельность, чем наоборот.

Ирина Аксенова: Можешь подробнее?

Сергей Тихонов: Ну, творческий подход и попытка анализа себя и мира вокруг, своей роли в нем необходимы для психотерапевта, чтобы сопровождать человека, который к тебе пришел. Попытки найти ответы на те же самые вопросы, которые задает себе сам терапевт, если уж так говорить, — то есть это встреча новых людей.

Ирина Аксенова: Ты не так много выставляешься, и довольно давно у тебя не было персональных выставок, но при этом ты продолжаешь делать искусство, совмещая это с профессиональной карьерой.
Как ты сам определяешь свою позицию в современной арт-сфере? Локально и в общем.

Сергей Тихонов: Скорее локально — как петербургского художника, который, можно сказать, genius loci: в Петербурге хорошо быть художником.

Один из петербургских художников, которым я был всегда.
Можно происходить из школы Филонова, арефьевский круг, к художникам-авангардистам 80-х годов — и мне хотелось бы быть продолжателем этой традиции.

Ирина Аксенова: Часто используют таро в современной терапии, в психологии. Используешь ли ты или твои коллеги — и как ты к этому относишься?

Сергей Тихонов: Коллеги скорее используют метафорические карты, которые в общем-то очень стары. Нормально, это рабочая техника, в ней каждый видит что-то своё. Что бы ты ни делал, так или иначе, иногда происходит чудо. А иногда не происходит.

Звезда

Ирина Аксенова: Хочешь ли ты как-то прокомментировать свою работу? Она посвящена аркану «Звезда».

Сергей Тихонов: Для меня звезда — это в первую очередь путеводная звезда.
А путеводная звезда — это смысл.

То есть смысл он как таковой недостижим, но, идя к смыслу, мы решаем какие-то цели и задачи, которые нужно решить.
А смысл нас просто ведет вперед.
И чтобы его найти, нужно немного отвлечься от текущих дел. Помедитировать немного. Увидеть звезду.

Сергей Тихонов. "Мечтатель" (13 Аркан, Звезда)
Масляная пастель с прорезями на бархатной основе
96х78 см, 2009

Сергей Тихонов на фоне своей работы "Мечтатель"

🐺«Держать спину прямой»: художница Юстина Комиссарова о справедливости, волчицах и женском взгляде в искусстве

2026-04-03T13:08:09.095Z

"Триумфы" в NAMEGALLERY. Фото здесь и далее: Ирина Колпачникова

Куратор Ирина Аксёнова поговорила с художницей Юстиной Комиссаровой — участницей выставки «Триумфы» в NAMEGALLERY. На выставке представлены две работы Юстины на один аркан «Справедливость». Разговор получился о справедливости как архетипе, о волчице с мечом из книги «Бегущая с волками» и о том, почему красный и чёрный стали главными цветами этой дилогии.

Ирина Аксенова: Юстина, привет! Тебе выпал аркан «Справедливость», и он резонирует с твоим именем, которое с латыни означает справедливость. Есть ли в твоей художественной практике место такому чудесному и мистическому?

Юстина Комиссарова: На самом деле мне кажется, что это единственное совпадение, которое было в моей творческой жизни сейчас, — что действительно Юстина, и я делаю свой архетип. Но каждый художник — он немножко волшебник, мистик. Однако моё искусство больше связано с реалиями повседневной жизни, с тем, что со мной случается, и это потом плавно перетекает в работы.

Справедливость

Ирина Аксенова: Таро сегодня используется как работа с подсознательным и с архетипическим. Я знаю, что ты тоже работаешь с архетипами. Используешь ли ты таро или какие-то ещё практики, чтобы острее почувствовать подсознательное?

Юстина Комиссарова: В работе «Справедливость II», перед которой мы сейчас сидим, изображен архетип волчицы. Я вдохновлялась книгой Клариссы Эстес «Бегущая с волками».

Женщины и волчицы очень похожи: мы так же защищаем своё семейство, сплачиваемся в стаи и защищаем слабого. Это справедливые и воинственные животные, поэтому я изобразила волчицу с мечом.

Юстина Комиссарова. "Justice II" (11 Аркан, Справедливость)
Сетка (ткань), пластик. 300х53 см
2026

Второй архетип — сама справедливость с весами, равновесие. И здесь — человек с вытянутым позвоночником. Я увлекаюсь Кундалини-йогой, и там позвоночник очень важен — это наша основа. Для меня равновесие — это прежде всего гармония. «Держать спину прямой» — это про то, как выровняться на этой земле.

Юстина Комиссарова. "Justice I" (11 Аркан, Справедливость)
Сетка (ткань), пластик. 300х53 см
2026

Наверное, в своей художественной практике я близка к работе с подсознанием. Мне нравится сама работа с самим собой: ты берешь блокнот, выписываешь вещи, которые тебя триггерят в жизни. Бывает, едешь куда-то в автобусе, слушаешь чужой разговор, и какая-то фраза начинает тебя немного теребить. Мне интересно в этом разбираться при помощи искусства.

Ирина Аксенова: Для тебя важен вопрос репрезентации женского искусства. Ты делаешь женское искусство? И если да — чем оно отличается?

Юстина Комиссарова: Я определяю, что у меня искусство женское, но, как известно, у искусства нет пола. Мне хочется, чтобы настали времена, когда не будет искусства «мужским» и «женским» отдельно.

Но вещи, которые меня волнуют, я смотрю именно через свой женский взгляд, через свою призму — нелогичную, интуитивную, интимную. Я погружаюсь в недра глубинной психологии, чтобы вскрыть что-то и показать зрителю открыто.

Ирина Аксенова: А женский путь в искусстве отличается от мужского с точки зрения гендерных предрассудков и возможностей?

Юстина Комиссарова: Сейчас женское искусство в тренде: работа с тканями, забытые художницы. Но если смотреть на историю искусств, женщин гораздо меньше. Пройдет не одно поколение, пока эта тема устаканится. Моя мама — художница, но не выставлялась.

Я раньше сама думала, что женское искусство — это что-то слабое, что мои переживания не интересны миру. Но всё меняется.

В России я вижу, что женщин-художниц поддерживают, существуют галереи женского искусства. Женщина в искусстве — это человек, который пытается совмещать семью, карьеру, быт, детей. Как выжить? Возможно ли это?

Ирина Аксенова: В твоих работах доминируют красный и черный цвета. С чем это связано?

Юстина Комиссарова: Здесь, в работах на тему справедливости и отстаивания своего права, красный и черный — контрастные цвета.

Красный — символ могущества, силы. Если во второй части работ, это читается как кровеносные сосуды, красные артерии. Черный — глубина. Вместе они дают очень сильный контраст, борьбу, мятеж духа. Здесь важны тени — они читаются чётче, чем изображения на сетке.

По Юнгу, свет и тень сочетаются в человеке, и даже тень бывает сильнее проявлена, чем свет. В мастерской у меня была одна обстановка, но здесь, когда работы оказываются в пространстве галереи, они играют по-другому. Мне очень нравится, как получилось, потому что тень здесь действительно очень важна.

Юстина Комиссарова на фоне работы "Justice II".

🎭Художник ограничен, но его цель — быть безграничным: интервью с Нариманом Калашниковым

2026-04-01T12:48:12.438Z

Продолжаем серию интервью с художниками — участниками выставки «Триумфы» в NAMEGALLERY. На этот раз куратор Ирина Аксенова побеседовала с Нариманом Калашниковым, который представил две работы, отсылающие к арканам Таро: «Отшельник» и «Канатоходец» (он же «Повешенный»). Но разговор получился не столько про карты, сколько про то, как устроено само пространство живописи — и место художника в нем.

"Триумфы" в NAMEGALLERY. Фото здесь и далее: Ирина Колпачникова

Ирина Аксенова: Твои работы находятся на стыке абстрактного и фигуративного. Что для тебя важно в этом «пограничье»?

Нариман Калашников: В этом пограничье я вижу смысл. Смысл того, что можно не ограничиваться.

Ирина Аксенова: В текстах о тебе есть фраза, что ты позволяешь живописи случиться. Если живопись происходит, то кто тогда художник?

Нариман Калашников: Она происходит благодаря художнику. Я бы описал это так: когда бросаешь игральные кости — они играют. Они крутятся, вертятся, выдают какую-то цифру. Игрок бросает эти кости. Здесь важно бросить краску на холст и позволить ей существовать.

Ирина Аксенова: Ты работаешь очень быстро. Одна из работ для выставки была создана буквально за несколько дней. Что происходит с ошибками в процессе и происходят ли они?

Нариман Калашников: Ошибкам тоже надо дать волю случиться. На их обыгрывании, на ошибках всё и строится. На них появляется что-то интересное.

Ирина Аксенова: Как тогда ты понимаешь, что работа закончена, работая так интенсивно и отдавая большую роль самому процессу?

Нариман Калашников: Мой друг цитировал одного художника:

Живопись нельзя закончить, можно только остановить работу над ней.

Ирина Аксенова: Получается, внешний дедлайн является решающим?

Нариман Калашников: Когда меня спрашивают про дедлайны, я говорю: люди, вы ограничены. Ваша жизнь ограничена смертью.

У вас уже есть дедлайн на всё, что вы сделаете. Поэтому дедлайны даже от слова «death» — смерть. Мы либо успеем то, что хотим, либо не успеем.

Ирина Аксенова: А художник ограничен смертью?

Нариман Калашников: Отчасти да. Но одна из целей, которую преследуют художники — быть не ограниченным смертью, а жить в своих произведениях, заселять туда свою душу, жить в умах людей, в культуре и истории.

Художник ограничен, но его цель — быть безграничным.

Ирина Аксенова: Ты говорил, что живопись — это твой основной фокус. Что именно ты хочешь найти в живописи?

Нариман Калашников: Что-то новое. Искусство — это пространство, где много уже сказано. Живопись — где еще больше сказано. Я ищу в эволюции недостающие звенья, где еще что-то можно досказать. Это не попытка создать что-то прямо новое, а попытка найти то, что упущено.

Ирина Аксенова: Ты работал с арканом «Повешенный». Как тебе было с ним взаимодействовать?

Нариман Калашников: Он довольно сложный, двоякий: с одной стороны — изменения, нестандартный взгляд, с другой — всегда что-то плохое.

Состояние беспомощного. Последнее время для меня это еще и отражение культуры XX века.

Недавно видел новость, что восстанавливают Аральское море. Уже много кубометров восстановили, и это будет море. Думаешь об этом: это не бизнес-проект, нет выгоды, маржи. Это просто излечивание человеческой ошибки прошлого века, жалкая попытка исправить собственные ошибки. Жалкая, потому что до конца не получится. Но все равно сделали это.

Повешенный

Нариман Калашников. "Канатоходец" (12 Аркан, Повешенный)
Холст, масло. 200х150 см
2026

Ирина Аксенова: Ты родился и вырос в Казахстане. Влияет ли как-то его культурное наследие на то искусство, которое ты делаешь? При этом ты учился в Петербурге.

Нариман Калашников: Однозначно да. Но сложно говорить о родной культуре, когда она была практически замещена постсоветским периодом, а потом западничеством. Я родился в постсоветском пространстве, но в детстве у бабушки были чистые казахские праздники — с казаном, с юртами. Немножко это было.

Ирина Аксенова: Мы сидим на фоне ещё одной твоей работы, которая посвящена архетипу «Отшельник». Можешь так же её и эту карту прокомментировать?

Нариман Калашников: Отшельник — это одинокий гений, который запирается, размышляет. Философы подходят: Заратустра, Ницше, который спускается с горы и несет весть. Мне рассказали теорию про жителей гор и равнин.

У жителей равнин вырабатывается кортизол: они видят угрозу вдалеке, у них есть время придумать что угодно — вырыть ров, соорудить оружие. А адреналинщики — жители гор. Они идут по узкой тропе и видят медведя сразу за углом. У них два варианта: либо прыгать в обрыв, либо сражаться с медведем. Оба — на грани смерти.

Многие мировые религии спускались с гор. Олимп, пророк, несущий весть. «Отшельник» у меня обязательно оборачивается, что подразумевает: он (в данном случае она) еще вернется. Это классическая история героя с путешествием, преобразованием и возвращением.

Отшельник

Нариман Калашников. "Отшельник" (9 Аркан, Отшельник)
Холст, масло. 197х205 см
2024

Ирина Аксенова: Ты по природе житель равнин или гор?

Нариман Калашников: Равнин, конечно.

Нариман Калашников на фоне работы "Отшельник".

🃏«Пришлось идти в темноте»: художница Вера Петровская о кризисе, текстиле и арканах Таро

2026-03-19T10:01:23.143Z

"Триумфы" в NAMEGALLERY. Фото здесь и далее: Ирина Колпачникова

В рамках выставочного проекта «Триумфы» в NAMEGALLERY куратор Ирина Аксенова встретилась с художницей Верой Петровской, чтобы поговорить о кризисах, материалах, возвращении к себе и о доставшихся художнице арканах: что художница поняла про себя через образы Шута и Башни.

Ирина Аксенова: Работать руками — это женская практика. Насколько для тебя вообще важна женская оптика в твоём искусстве?

Вера Петровская: Мне очень важна женская оптика. То, как я пришла к текстилю, и было тем поворотным моментом. В академической среде я занималась живописью и графикой, но в какой-то момент поняла, что мне в этом тесно.

Я пришла в тупик: делала всё объективно правильно, но оказалось, что приехала в никуда.

Я поняла, что потеряла связь с собой, и мне пришлось по ниточке идти в темноте, чтобы вернуться домой.

Я начала задавать себе вопросы: что меня цепляет? Где яркое вдохновение? И логично пришла к ткани, к шершавым материалам. Для меня важно было не просто появление нового материала, а то, что через процесс вышивания я почувствовала связь со своей женской идентичностью.

Техники, которые я использую — это традиционные женские техники. Долгое время я отрицала это как штамп, но в какой-то момент поняла: да, я женщина и хочу делать женское искусство. Даже если для кого-то это рукоделие, мне важно нести этот титул гордо.

Ирина Аксенова: Твои работы полны символов из средневековья. Важно ли тебе, чтобы зритель мог их понять, прочитать?

Вера Петровская: На выставке зрители по большей части считывают, о чем работа: вот — сложные испытания, а здесь — радостные символы. Мне очень нравится слышать версию зрителя. С одной стороны, я сама переживаю этот путь и включена в мир символов. Но с другой — моя цель в том, чтобы человек не просто смотрел, а включался и трактовал по-своему. Так он может что-то про себя понять. Но общий посыл, мне кажется, всегда читается.

Ирина Аксенова: В ранних интервью ты говорила, что темы в твоем искусстве перекликаются с детскими рисунками. Как детское влияет на тебя сейчас?

Вера Петровская: Это скорее занятное совпадение, хотя, может быть, то, что заложено в детстве, действительно прорастает потом обходными путями. Но детство важно для меня в другом смысле.

Когда я начала делать работы, в которых почувствовала связь с собой, я поняла, что мне важно испытывать то самое детское чувство восторга. Именно благодаря ему я чувствую себя счастливой.

Я работаю с жемчугом и бархатом, потому что в первые же минуты, как начинаю раскладывать материалы, я вижу красоту и вдохновляюсь. Работа будто берет меня за руку и ведет. В книгах художника это чувство было еще сильнее: открываешь — и это как в детстве заглянуть в загадочную шкатулку. Это связано с ожиданием чуда.

Ирина Аксенова: Это касается твоего художественного языка. Но как это уживается с твоим академическим образованием и профессиональными навыками?

Вера Петровская: Мне сложно анализировать эту волшебную часть, потому что в жизни я человек скептичный и крепко стою на ногах. Наверное, именно поэтому в творчестве проявляется моя доверчивость и желание верить в чудеса.

Внутри есть конфликт: рациональный человек и нежная, верящая в волшебство девушка.

Я просто чувствую, как всё интересным образом перемешивается. Я перестала видеть контраст: я могу быть циничной в одном и очень волшебной в другом. В творчестве эти качества легко проявляются, потому что там ослабевают жесткие конструкции.

Ирина Аксенова: И последний вопрос. У тебя было два Аркана для проекта — Шут и Башня. Как тебе с ними работалось?

Вера Петровская: Я очень рада, что достались именно они. Мне не хватает качества Шута — этой беззаботной смелости и трикстерства. Создавая работу, я словно приобщилась к этому архетипу. Меня всегда притягивали такие персонажи, так что работать было интересно.

Шут (Дурак)

Фрагмент работы Веры Петровской "Пути, которые мы выбираем" (0 Аркан, Шут).
Цианотипия на ткани, жемчуг, темпера, бисер, стеклярус, паталь.
190х380 см. 2026.

А Башня… Тема трансформации всегда сквозит в моей жизни. Я сама проживала это состояние, когда старое разрушается, и ты не знаешь, каким будет новое. Это тяжелый период, но есть надежда, потому что из пепла всегда что-то вырастает. Мой опыт это подтверждает. Для меня было важно показать в работе цикличность: из умирающей косточки вырастает дерево. Эта карта актуальна на всю жизнь.

Башня

Вера Петровская. "Возрождение" (16 Аркан, Башня).
Цианотипия на ткани, авторская техника вышивки, жемчуг, темпера, бисер, стеклярус.
150х110 см. 2026.

Вера Петровская на фоне работы "Возрождение".

«Искусство — миазм и/или антидот?» Текст Галины Поликарповой к выставке Алексея Семичова «Яд» в NAMEGALLERY

2025-10-24T15:16:23.891Z

Вниз по течению. Холст, масло. 150х260 см. 2025

Живопись Алексея Семичова зачастую описывают как безупречно едкую — холст, масло, деготь, желчь. Прежние его опыты, как персональные, так и исполненные в дуэте с Андреем Кузьминым, непременно вызывали подозрения и, действительно, оказывались резистентными по отношению к локальной художественной сцене, привечавшим их добродушным «Митькам» и не ждавшей подвоха китчевато-высоколобой Новой академии. Нарочито гладкие, изысканные, болезненные, девиантные картинки, босховско-бальтюсовский угрюмый брейнрот, язвы на языке живописи: в одном из первых текстов о дуэте пересмешников Николай Кононов точно диагностировал — «Рай заражен!».

Дом за деревьями. Холст, масло. 110х65 см. 2025

В новых сериях, представленных на выставке, Семичов продолжает размышлять о «токсичных» свойствах избранного медиума, чреватых не только для зрителей и коллег по цеху, но и для него самого. Даже когда — давным-давно — свинец, мышьяк и ртуть ушли из состава красок, а палитра Семичова — теперь — расцветилась, причем самыми безобидными и даже жизнерадостными пигментами, слова Парацельса о том, что все есть яд, и ничто не лишено ядовитости, не перестали быть справедливыми. Отравленная среда, не суть важно, информационная или эстетическая, и разъеденный временем медиум, скомпрометированный не раз, остаются предметом губительных рефлексий — свидетельством обреченности художника и его же одержимости.

Монохромный сон IV. Холст, масло. 55х48 см. 2025

Яд поменял агрегатное состояние — и живопись, с которой Семичов продолжает мириться и спорить, за последние десятилетия изменилась также, — сделанность истерлась в пыль, взвивалась чернильным облаком, мороком, разлилась парфюмированной «розовой водичкой», сладостью птомаинов.

Блуждающие огни. Холст, масло. 150х120 см. 2025

Сегодня фигуративная картина движется по траектории абсцесс — эксцесс — ренессанс. Ей давно предсказывают конец, но она не умирает, а благополучно мутирует, — то и дело срываясь в не лишенную мотивации полуабстракцию. Семичов удивительно последователен и вместе с тем разносторонен в своих живописных экспериментах: подобно Питеру Дойгу, но подвергаясь неизбежно влиянию местного болотного газа, он то удерживает призрачные фигуры на грани распада, то растворяет их в локальном красочном пятне, чередует приглушенное сияние лессировок с широкой кистью — и, кроме того, делает видимыми токи эмоциональных потрясений, токсинов и изменчивой перцепции.

Kometenmelodie III. Бумага, карандаш, белила. 104х104 см. 2025

Работы Семичова — алхимические реакции красок и образов, которые преследуют художника даже тогда, когда он закрывает глаза, смотрит в оцепенении в никуда или зрит умозрительно в корень, представив свой взгляд лучом рентгена, подобием прибора ночного видения или тепловизора (горячечная палитра испытывается им еще с митьковских времен). Колыбельные и подопечные им онейроиды, неясные головы, беззаботные игры, ластящиеся туманы, ватные вихри и тягучие буреломы — все колеблется, дрожит, готово исчезнуть. Решение пластических задач, сопряженное с перманентным переживанием катастрофы, становится проверкой пределов восприятия: аберрации, доведенные до абстракции, спазмы и воспаления, гул, немота, ступор, удушье, коллапс — или прозрение, утешение, исцеление? Искусство — миазм и/или антидот?

Ночные животные. Холст, масло. 140х500 см. 2025

Галина Поликарпова

🗺 СТАС ФАЛЬКОВ: «ИСКУССТВО — ЭТО БЕСКОНЕЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ БЕЗ КАРТЫ»

2025-07-24T16:06:07.877Z

Искусство Стаса Фалькова следует беспокойному, безграничному пути — от парижских базилик до альпийских вокзалов, неаполитанских капелл и туманных воспоминаний о доме. Однако это путешествие разворачивается скорее в психологии, чем в географии: это похожий на сон ландшафт меняющихся впечатлений, отчуждения и постоянного движения.

Его последний проект, Un Voyage Sans Fin («Бесконечное путешествие»), отражает эту философию вечного странствия, соединяя грубый экспрессионизм, сюрреалистический автоматизм и поп-арт с плутовским духом. Через хаотичные фигуры, несовпадающие контуры и оглушительные палитры Фальков передаёт нефильтрованное подсознание, одновременно разрушая традиционную хронологию искусства. В результате получается открытое, рекурсивное творчество, определяемое не столько отточенными результатами, сколько процессом, уязвимостью и трансформацией.

Фальков также основал FAUX — ризоматический проект, включающий парижскую галерею, музыкальный лейбл и апсайклинговый постапокалиптический бренд одежды. Тема бездомности, изгнания (добровольного или вынужденного) и постоянного переизобретения себя проходит как через FAUX, так и через его живопись, укоренённую в личном опыте и коллективной тревоге.

Уроженец Тюмени, которую он называет «Соединёнными Штатами Сибири», Фальков стал сооснователем российского творческого объединения Кружок. После переезда во Францию в 2022 году его работы стали ещё более интровертными, исследуя темы потери и идеологического краха.

В 2024 году Фальков с отличием (Félicitations) окончил Высшую школу искусства и дизайна Гавр-Руан, получив DNSEP — французский аналог степени магистра изящных искусств. Сейчас, живя в Париже, он продолжает выстраивать глубоко личный, не поддающийся жанровым рамкам нарратив — тот, что мутирует с каждой остановкой на пути.

Привет, Станислав! Рада поговорить с тобой! Первый вопрос, который я всегда задаю. Как выглядит твой обычный день в Париже?
Стас: Просыпаюсь, иду в IKEA, покупаю кофе за один евро и ворую замороженный торт — а дальше пусть решают боги.

Мне интересно, каким ребёнком ты был в детстве? Что тебе нравилось делать, как ты проводил время?
Стас: До семи лет у меня были ночные галлюцинации, поэтому семья водила меня к местным шаманам. Летом я жил в сибирской деревне — из тех же краёв, что и Распутин.

Ты помнишь, примерно в каком возрасте у тебя начали проявляться творческие способности? И когда ты начал серьёзно относиться к тому, чтобы стать художником?
Стас: В третьем классе мы с друзьями начали рисовать свои комиксы — в нашем городе продавалось всего три выпуска «Черепашек-ниндзя», так что у нас не было выбора, кроме как придумывать своих персонажей и создавать целые серии. Мы подходили к этому серьёзно: мультивселенные, кроссоверы, коллаборации — всё как у взрослых.

Станислав, в следующих вопросах я постараюсь глубже погрузиться в твою работу. Твоё творчество описывают как плутовское, с кочующим антигероем в центре. Ты видишь себя в роли этого пикаро? Как эта идентичность влияет на твоё движение в жизни и искусстве?
Стас: Этот персонаж не очевиден — это просто твоя интерпретация того, что ты видишь. Что внутри, даже я сам до конца не знаю.

Ты часто стираешь грань между пародией и искренностью. Насколько важна ирония в твоей практике — и как ты избегаешь скатывания в чистый пастиш?
Стас: Ирония — основа всего; цинизм — смерть духа.

Твои картины используют non finito (незавершённость) как ключевой приём. Что для тебя значит незавершённость? Это бунт, свобода, уязвимость?
Стас: Это своего рода неуязвимость — ты выставляешь изъян на всеобщее обозрение. Никто не может сказать, что это ошибка, потому что так и было задумано. Как художник, я стремлюсь сделать ещё хуже.

Ты черпаешь вдохновение из подсознательных и биоморфных импульсов. Как выглядит твой подготовительный процесс? Ты начинаешь с нарратива или позволяешь форме вести за собой?
Стас: Я сажусь перед чистым холстом и начинаю с абстракции — потом ищу фигуративные формы, или, может быть, они находят меня. Никаких эскизов, никогда. Процесс — часть картины.

От зинов до инсталляций и одежды — твои проекты охватывают множество медиа. Как ты решаешь, в какой форме будет существовать проект, или формы рождаются интуитивно?
Стас: Я просто начинаю работать над всем и никогда ничего не заканчиваю.

Многое в твоём творчестве связано с отчуждением, изгнанием и странствиями. Как переезд из России повлиял на твою практику?
Стас: Это обратный процесс — через художественную практику я пытаюсь влиять на своё физическое и ментальное состояние.

Как Франция, особенно Париж, выглядит на твоей внутренней карте? Это стабильная база или ещё одна временная остановка в твоём voyage sans fin?
Стас: Это не просто повлияло на меня — это изменило мою жизнь. Такое ощущение, будто я попал в артхаусный фильм Леоса Каракса или в роман Лимонова. Я хочу оставаться в этом состоянии, хотя иногда оно пугает.

Когда ты заинтересовался модой и дизайном?
Стас: Когда я переехал из Сибири в Москву, это была первая встреча с совершенно новым миром. Сначала я работал на складе автозапчастей и в книжном. Но через увлечение документальной фотографией я в итоге оказался в мире модных брендов.

Твой проект FAUX объединяет галерею, одежду и звук. Как ты балансируешь между raw/андеграундом и структурированным миром институций искусства?
Стас: Это способ интегрироваться в новое общество — если тебя не зовут в галерею или модный журнал, строй свою галерею, свой журнал. Можно делать что угодно — это как Minecraft. И да, я планирую стать доктором философии. Сейчас ищу подходящее учебное заведение.

В таком случае, что вдохновило тебя на создание FAUX?
Стас:Разочарование в людях — и в себе.

FAUX — это платформа, персона, критика или всё сразу?
Стас: Это мистификация — на самом деле ничего из этого не существует.

Какие мифы или истории ты сейчас переосмысляешь в новой серии или выставке?
Стас: Я работаю над концепцией «Соединённых Штатов Сибири» — проекта о стране, которой не существует.

Ты ещё веришь в возможность утопии — или только руины остались честным ландшафтом для изображения?
Стас: Утопии пусть строят другие; я останусь здесь, в этом пейзаже.

Если твоё путешествие действительно бесконечно, какой была бы твоя мечта-остановка — географически, творчески или духовно?
Стас: Моя мечта — никогда не останавливаться.

Можешь провести меня через свой творческий процесс от начала до результата?
Стас: Нет.

Можешь также рассказать о своём использовании символизма?
Стас:Это увлекательная игра — создавать символы, а ещё интереснее наблюдать, как они могут влиять на людей. Но в конце концов, это всего лишь изображение или звук, не более. Создать настоящий символ — сложная задача, и, честно говоря, мне это пока плохо удаётся.

Как ты работаешь с цветом?
Стас: Если я работаю с краской, и в итоге это не выглядит просто грязным пятном, я благодарю звёзды за удачу.

Учитывая всё, о чём мы говорили, что бы ты хотел, чтобы твой идеальный зритель вынес из твоих работ? Смятение, эмпатию, дискомфорт, размышление?
Стас: Я хочу, чтобы он почувствовал всё, что ты перечислила.

Помимо искусства, есть ли что-то, чем ты сейчас увлечён — хобби, сериал, еда — что помогает тебе оставаться в равновесии или вдохновляет?
Стас: Сначала нужно понять, что такое искусство. Для меня оно переплетено со всем, что я делаю — хотя, может, я просто переусложняю.

В параллельной вселенной кем бы ты был и чем занимался?
Стас: LOL, я уже живу в параллельной вселенной — точно не хочу ещё одного внезапного прыжка!

Какие качества ты считаешь самыми важными в людях, с которыми проводишь время?
Стас: Чувство юмора.

Есть ли те, на кого ты равняешься?
Стас: Лев Толстой.

Что тебя мотивирует?
Стас: Велопрогулки.

Как бы ты описал идеальный день?
Стас: Прочти мой ответ на первый вопрос.

Стас, в конце интервью я всегда задаю два вопроса. Первый: какой твой любимый фильм (или фильмы) и почему?
Стас: «Любовники с моста Нёф» — этот мост видно из моей студии, хотя в фильме снимали не его. Это тоже отражает суть проекта FAUX.

Второй: какие песни ты слушаешь чаще всего в последнее время?
Стас: Kanye West – Water.

Оригинальная версия интервью (с VPN)