@nechekhov

Птицей лететь

2022-02-20T14:38:51.165Z

Один рассказ каждый уикенд

АНКА ХАШИН

Весна в этом году выдалась мягкая, солнечная.

Последний снег был слаб и лежал островками. Здесь и там сквозь него пробивались бугорки земли и сухой лишайник. С высоты птичьего полета плато походило на пеструю оленью шкуру.

Раннее тепло пробудило местного жителя — бурого медведя — уже пару дней как медведица с медвежатами бродила по округе в поисках провианта.

Утек оценивающе осмотрел шалаш — он смастерил его из костей моржа, которые нашел близ берега. Скелет был крупным — повезло же охотникам, его повалившим!

Гиттинэвыт как раз закончила разделку корюшки и, захватив младшую дочь, вышла посмотреть на работу сына. Она прислонилась к яранге и прикрыла лицо рукой, будто бы прячась от солнца. Сама же незаметно смахнула слезу.

Утром за ее сыном прилетит вертолет, чтобы увезти его и несколько соседских ребят-погодков на материк. Далеко, очень далеко от пустынной земли с неприветливым климатом, от моря, щедрого на дары для зверя и человека.

Там они останутся до тех пор, пока не закончат их первую школу жизни — интернат.

— Будут математике учить, — бормотала она. — Яблоко один, яблоко два…

Маленькая Еля потянула мать за подол.

— Что за яблоко, мама?

— Плод такой. В тундре не водится, а растет на Большой земле. А еще в нем червяк живет, понимаешь?

— Ага. Тепло ему там.

— Тепло.

К полудню с охоты вернулся Каам. Перед тем как войти в ярангу, отец приласкал собак, поблагодарил за верную работу.

Скинул вымазанную кровью малицу, вытер руки и лицо.

Гиттинэвыт встретила мужа сытным ужином — бульоном с кусками оленьего мяса, поджаренными лепешками и чаем.

— Морж лодку нам покорежил, — усмехнулся Каам, чавкая похлебкой. Завтра чинить.

Гиттинэвыт молча собрала оставшиеся от еды крошки и разбросала их по яранге, а еще не забыла побрызгать все углы водкой, чтобы задобрить подземных духов.

В тундре болтунов нет. Каждое слово здесь на вес золота.

И все же сегодня ей было особенно сложно удержать мысли в голове. Сказывалось волнение за Утека. Единственный сын ее вырос. Его ждала другая жизнь. Столь же далекая от привычного быта, насколько они, люди, далеки от богов. Одиннадцать долгих лет предстоит прожить ему среди чужаков.

Таковы были традиции здесь, на Чукотке.

Гиттинэвыт не выдержала.

— Уезжает наш Утек…

Каам раздраженно махнул рукой.

— Все уезжают! Выучится на Большой земле, человеком ученым станет.

Мать кивнула.

— Интересно в городе жить. Но много искушений в нем, всего в нем много. Вдруг не захочет возвращаться в тундру?

— Я вернулся. А не вернется наш сын — ни нам, ни Богам за него не решать. То будет его личный выбор.

— Я и ты… ведь другое то время было. Не то, что сейчас…

Каам нахмурился и поджал губы — разговор был исчерпан.

Откинув полог, в ярангу зашел Утек, крупный, рослый для своих восьми.

— У меня есть слово, отец…— начал он робко.

— Говори!

— Вот уеду я завтра на материк. И некому будет следить за моим сапсаном… Что будет тогда с птицей?

— Птица свободна в своем полете, — Каам пристально взглянул на сына. Разве прикажешь ей остаться? Займись делом — накорми собак…

Утек подошел к отцу поближе.

— Отец?

— Что еще, сын?

— Разреши мне проведать Тумана, как покормлю собак.

Каам подул в кружку.

— Иди, иди, Утек. Чего без толку языком молоть.

Вожак — большая белая хаски — растянулся в тени яранги, остальные собаки вокруг него.

При виде мальчика с едой псы оживились, но терпеливо пропустили вожака, ведь ему ужин полагался первым. Тот неторопливо встал и аккуратно взял мясо из рук хозяина. Утек раздал стае оставшуюся оленину и направился к берегу.

Море сегодня было неспокойным. Да еще — неслыханное дело, откуда-то принесло громадные льдины. За все весны его жизни Утек ни разу такого не видел.

Вот отчего отец был такой смурной. Конечно, он не стал рассказывать об этом матери, чтобы та не решила, что на них разгневались кэле — злые духи.

Знакомый охотник поприветствовал его и вернулся к делу — заточке гарпуна.

Надеются все же выйти в море, подумал Утек.

Неподалеку от берега заискрил брызгами фонтан — то кит бороздил воду.

— Дразнит. Знает — не поймать сегодня, — покачал головой охотник.

Вдоль горизонта проплыло продолговатое, пузатое облако. Чайки, почуяв близкую охоту, низко кружились над зеленоватым весенним морем — ветер поднялся от взмахов их крыльев.

Он нашел сапсана в его излюбленном месте — у выступа Вороновой скалы. Здесь всегда было тихо и безветренно, и лишь слабый запах водорослей выдавал близость моря.

Завидев человека, сокол сделал радостный круг, а затем аккуратно приземлился Утеку на рукав.

Мальчик вытащил кусок оленины — птица блеснула золотистыми глазами и быстро заглотнула мясо.

Утек улыбнулся старому другу.

— Мне завтра уезжать, обратился он к птице. Ты и я, Туман, мы не увидимся много-много — одиннадцать лет.

Сокол наклонил умную голову в сторону кармана. Утек понял — и дал еще оленины.

— Теперь тебе придется кормиться самому.

Мальчик осторожно притронулся к переливающемуся на солнце крылу.

— Послушай, я буду долго и честно учиться. А ты… ты будешь парить над скалами и неспокойным морем. Летать с ветром, как он летает здесь много-много лет. А когда я вернусь, ты будешь уже старой птицей. И может быть, такой же мудрой, как шаман из Уэлена.

К вечеру Гиттинэвыт закончила шитье торбасов. С каждым стежком сердце женщины разрывалось от тоски.

Поутру отправились они на голый мыс — туда обычно садился вертолет. Частил мелкий весенний дождик.

Там, у вертолета, стояли люди с Большой земли.

Утек попрощался с собаками, кивнул матери, отцу, захныкавшей Еле. Деловито заправил руки в карманы новой куртки и не оборачиваясь зашагал к вертолету.

С подножки кабины он вдруг увидел знакомую птицу. Туман сделал круг и вскрикнул. Не почудилось ли ему? Неужели Туман прощался с ним? Ведь сапсаны — молчаливы.

Мальчик кинул прощальный взгляд на тундру. Он унесет ее с собой в сердце.

— Я вернусь! — закричал он, но ветер поглотил слова.

Вертолет затарахтел, поднял вокруг себя пыльное облако и поднялся высоко над землей.

Еще долго Гиттинэвыт и остальные матери махали платками и провожали его глазами, пока тот не превратился в черную точку и не исчез в лазурно-голубой дали.

А днем все пошло своим чередом. Гиттинэвыт окунулась в домашние заботы.

Каам пошел к охотникам чинить лодку.

Маленькую Елю окружили юные оленята. Бок о бок они принялись пробовать первые ягоды тундры.

После работы Гиттинэвыт сняла со стены бубен из оленьей кожи, забила в него.

Затянула песню. Ту самую, что они с Каамом сочинили на рождение их первенца.

Голос ее, обыкновенно переливчатый и задорный, был сегодня исполнен светлой печалью, но и великой надеждой.

Правда за мужем. Разве прикажешь пернатой остаться? Нет, птица свободна в своем полете.

Источник

Слова

2022-02-13T17:35:12.771Z

Один рассказ каждый уикенд

АННА МАТВЕЕВА

Слова ничего не значат, важны только поступки, да?

Почему же тогда по словам так тоскуют… Ждут их, а иногда даже выпрашивают. Одно дело, если слов не говорят, потому что не могут, совсем другое — если не хотят.

Высоченная красавица Таня спрашивала своего мужа, художника Мишу Брусиловского как бы в шутку:

— Почему ты, друг сердечный, не говоришь мне слов? Виталий-то Михайлович вон как красиво заворачивает, а от тебя не дождёшься…

Виталий Михайлович Волович — близкий друг Миши и Тани — тоже был художник. Но он и мысли формулировал блестяще. И комплименты умел говорить.

Возможно, некоторые люди рождаются на свет с определённым запасом слов. Их ни больше ни меньше, поэтому тратить нужно с умом. А может, это вообще родом из детства. Как и всё прочее.

Миша родился в Киеве, за десять лет до начала войны. Семья была у него очень даже приличная, правильная такая еврейская семья. Мама работала в торговле, папа — инженер. Ещё были младший брат Сева и тётя, старшая мамина сестра — человек очень больной, карлица. Жила вместе с ними. Мама ей много внимания уделяла, но не в ущерб сыновьям.

На младенческом фотоснимке Брусиловского, где он запечатлён в размытом, вазелиновом свечении, сохранилась надпись, сделанная понизу чернильным карандашом:

«Это Миша. Ему семь месяцев. В жизни он ещё красивее».

Миша был, что называется, упитанный мальчик. Это про внешность. А вот душа в крепкое тельце была вложена тончайшей выделки. И — любопытство к миру, и абсолютное доверие к бытию. Четыре года было Мише, когда он ушёл вместе с траурной процессией на Байково кладбище — эти процессии часто ходили мимо дома, вот мальчик и отправился следом за одной из них на кладбище и пропал. Родители искали его чуть не две недели, а он жил всё это время вместе с бездомными, в полуразрушенных склепах, в забытых часовенках Байкова кладбища. Бездомные его приютили, чем-то кормили, а ведь время тогда было не из самых сытых. Мама потом рассказывала, что боялась больше всего, что Мишу съедят — он ведь был такой аппетитный. А склепы Байкова кладбища будут годами сниться Мише. Как он над ними летает…

Когда началась война, отца призвали в армию, и вскоре на него пришла похоронка. А маму с детьми переправили на Южный Урал. В город Троицк. Так Брусиловский впервые попал в тот край, где проведёт большую часть своей жизни — только не в южной его части, а в средней.

В Троицке вместе с Брусиловскими жила сестра отца, тётя Рая. Она была хирургом, притом очень хорошим, и в 1943 году её мобилизовали. Врачом 12-вагонного санитарного поезда была теперь тётя Рая, и племянник-подросток поехал вместе с ней в Киев. Он помогал тёте и другим докторам во время операций, которые шли и днём, и ночью. Двое хирургов работали в каждом вагоне, двое тут же спали, потом — менялись. Миша исполнял вроде бы несложную работу, но чуть ли не самую страшную для психики. Выносил из «операционной» вёдра с кишками, отрезанными ногами, отнятыми руками… Насмотрелся на всю жизнь.

А ещё в годы военные страшенным дефицитом была самая обыкновенная поваренная соль, её всем вечно не хватало. Как в сказке «Соль дороже золота». Когда санитарный поезд делал в пути остановку, Мишу отправляли в ближайшее село с холщовыми мешочками насыпанной соли.

Это была трудная операция. Сначала надо было определить, нет ли в селе полицаев, не придётся ли стать соляным столбом. Потом найти жителей, которые будут менять соль на «живые продукты» — яйца, масло, крупу. Что давали, то брал, и бегом обратно, к поезду! А пока он отсутствовал, вёдра в операционной заполнял новый страшный груз… Соль и раны. Соль и солнце. Кровь и соль. Кровь и солнце… Такой была Мишина война.

Когда Киев освободили от оккупантов, Миша вернулся в родной город — и оказался там, можно сказать, один, потому что тётю Раю ждал санитарный поезд, ей надо было возвращаться. Двенадцать лет было Мише. Есть нечего, попрошайничать — стыдно, помощи ждать не от кого, больная тётка, с которой его оставили, сама нуждалась в присмотре. Киев выглядел пустынным, немцы ушли всего лишь месяц назад. На улицах Миша привычно выглядывал знакомые дома, кивал им как добрым друзьям. Да, правая сторона Крещатика, если идёшь ко Днепру, сгорела, были другие потери, но и сохранилось многое — не так, как, например, в Минске.

По чистой случайности Миша прибился к маленькой, но гордой мафии чистильщиков обуви, обитавшей близ железнодорожного вокзала. Управлял мафией ражий и рыжий бандюган по кличке Кот — лишь позднее Миша узнает, что на уголовном арго «котами» называли сутенёров. Но киевский Кот был в таком промысле не замечен, так что кличку свою получил, вполне вероятно, по другой причине. Огромный детина лет двадцати имел во рту золотые фиксы, был несловоохотлив и всегда справедлив к своим беспризорным сотрудникам.

У Миши появилось собственное рабочее место на привокзальной площади, своя приступочка и набор инструментов — щётки, вакса и цветные бархатные тряпочки, которыми обкладывался верх сапога, чтобы не запачкать галифе клиенту. Клиентами-то были, в основном, военные — они хорошо понимали, что такое настоящий шик: это если обувь блестит, и киевские облака отражаются в сапогах, как в водице.

Первой краской Брусиловского стала вот эта сапожная вакса — чёрная, как плодная земля.

Мастерство было нехитрое, но усердия и смекалки требовало. Главным же было заполучить в клиенты не обычного солдатика, а офицера, и чтобы с барышней. Перед барышнями военные проявляли только самые лучшие душевные качества, щедро бросали мальчишкам деньги.

Вечером приходил Кот, забирал деньги у каждого чистильщика и, не глядя, на ощупь, вынимал из пачки несколько купюр — это была доля работника. Кот своих «детей» не обижал, не зря Миша спустя много лет скажет Тане:

— Я был богатым только когда чистил сапоги в Киеве.

Но и чистильщики блюли закон — утаивать выручку не пытались, лишь один раз на Мишиной памяти такое проделал какой-то его «коллега», и больше недели на вокзале не показывался.

Каждое воскресенье на Евбазе (не европейский то был, а еврейский базар) гуляла киевская «малина», и мелкую сапожную братию тоже туда принимали. Пили, пели, мальчишкам вменялось в обязанность доставлять к общему столу харчи, закусь. Всё было организовано предельно чётко: Кот делил всех мальчишек на пары, и у каждой пары было своё spécialité. Миша «работал» по пирогам с картошкой — Коту он был обязан не только единственным в жизни опытом богатства, но и воровства. Воровали так — крутились у лотка какой-нибудь торговки, потом напарник Миши прижигал ей «случайно» руку папироской, а сам он хватал пироги, и юные негодяи бежали на Евбаз с добычей. А воры, кстати, были придирчивы, помятых пирогов не ели, да и прилететь за такое могло не в шутку.

Да. Из прошлого пирогов не выкинешь…

Однажды среди чистильщиков под «шух-шух» бархоткой пролетела весть, что близится день рождения Кота. Нужен подарок, решил Миша, прекрасно помнивший довоенные семейные праздники. Но что подарить начальству? Не пироги же. Нашёл лист бумаги, цветные карандаши — и сделал портрет. Вышло похоже! Рыжие кудри, веснушки, лохматые бровищи. Фиксы во рту — для представительного вида Миша нарисовал их больше, чем имелось на самом деле.

Кот явился за выручкой в обычное время, протянул руку за деньгами, а получил вместе с мятыми купюрами ещё и рисунок.

Смотрел Кот на свой портрет внимательно, молчал и щурился. Не понравилось, решил Миша. Надо было пироги всё-таки… Но потом шеф свернул рисунок в четыре раза и сунул в боковой карман, отдав Мише всю его выручку!

А на другой неделе Кот вдруг появился на вокзале с маленьким совсем мальчишечкой — велел Мише отдать ему свой ящик, все бархотки, банки, щётки. И, как обычно, не говоря лишних слов, повёл Брусиловского куда-то в сторону Владимирской улицы — и привёл в школу-интернат для одарённых детей.

Эта школа стояла на Старокиевской горе, занимала красивое здание — теперь там Национальный исторический музей.

Кот с Мишей поднялись в кабинет директора, вошли, не постучав. Директор от такого явления восторга не испытал, но, стараясь быть вежливым, сказал, что приём в школу на этот год уже завершён, что надо-де было показать работы, прежде чем поступать… Жестом, привычным для всех маленьких чистильщиков, Кот вытащил из кармана комок смятых купюр, бросил их на стол и сказал с ударением на каждом слове:

— Он будет здесь учиться.

Мишу взяли в интернат, провёл он там больше года. Основы рисования преподавал ему совсем старенький художник, даже имя его было каким-то ветхим — Ион Ефремович. А Мишу пытались там звать по-взрослому Михаилом, но он не был никаким Михаилом. Еврейское имя Миша — не уменьшительное от русского Михаила, а самостоятельное. Это он объяснял, если спрашивали.

Ион Ефремович водил своих учеников гулять в парк Шевченко, читал им наизусть стихи, учил писать с натуры — рисовали памятник Хмельницкому, потом обрамляли работу украинским орнаментом.

Война окончилась, начиналась юность. Миша сдал экзамен в художественную школу, директором которой был довольно известный советский живописец Сергей Григорьев — автор известных работ «Вратарь» и «Приём в комсомол». По картинам Григорьева детям часто давали писать сочинения, он, как и сам Брусиловский впоследствии, писал сюжетные полотна, то есть был, по Мишиным словам, «картинщиком». У картинщиков не найти ни пейзажей, ни натюрмортов — всегда сюжеты, истории. И ещё портреты, каждый из которых сам по себе сюжет, история…

В художественной школе самым любимым учителем Миши была Елена Ниловна Яблонская, родная сестра прославленной Татьяны. Все граждане СССР хотя бы раз в жизни видели картину Татьяны Яблонской «Утро», где тоненькая девочка делает зарядку в залитой светом комнате.

Школа делила здание с Художественным институтом, стояла высоко над обрывом. Глядя в окна, будущие художники могли исполнить лучшую ведуту Киева — панораму Днепра и вид на Подол. Школа делила здание с институтом, но для некоторых учеников это ровным счётом ничего не значило, потому что принимали в институт не самых одарённых, а по национальному признаку.

Какое-то время выпускник Брусиловский торчал в Киеве, помогал знакомому живописцу работать над срочным заказом, а весной 1953 года сорвался в Москву — многие той весной внезапно срывались с места в Москву хоронить вождя. Миша скупо говорил о той поездке — остался жив, и ладно.

Он знал, что не вернётся в Киев, и ещё не покинув его, скучал по солнечным пляжам Днепра и прохладным пыльным залам Музея русского искусства. На пляжах невысокий, крепко сбитый Миша играл в волейбол, в музее не мог оторваться от «божественного Врубеля»… Киев никуда не делся, стоял себе по-прежнему на семи холмах, и по правой стороне вновь отстроенного Крещатика шагал рыжий Кот, давно позабывший о маленьком чистильщике Мишке, так ловко «прикинувшем» портрет. А Миша поступил в Ленинградский институт живописи имени Репина, на факультет графики. И нырнул с головой — как в Днепр жарким днём — в богемную жизнь. Ленинград после старомодного, правильного Киева стал как удар хлыстом. Карнавалы, собрания, конечно, пьянство, конечно, девицы — но и учёба, и друзья, которые останутся с Мишей на всю жизнь.

Таня спустя годы скажет без всякой обиды:

— Миша был из той породы людей, для которых друзья ценнее семьи. В этом он был настоящий шестидесятник!

Остап Шруб и Геннадий Мосин — два ленинградских однокашника Миши, два его близких друга. Шруб, настоящее имя которого звучало лучше всякого псевдонима (поди придумай такое!), пользовался в институте широкой известностью. Фронтовик, прошедший всю войну, он в любое время ходил в галифе и сапогах и демонстративно презирал «зажравшуюся» академическую профессуру. За оскорбление преподавательского состава — Шруб публично назвал их «рожами» — был исключён из Академии на год, но потом вернулся к учёбе. Впоследствии Остап переберётся жить в Тобольск, причём поселится не где-нибудь, а в заброшенном на тот момент Кремле. Адрес для писем друзьям давался такой: «Тобольск. Кремль. Шрубу». Колоритный был персонаж!

Гена Мосин, в будущем яркий представитель «сурового стиля», был, впрочем, не менее колоритен. Коренной уралец, он успел окончить в Свердловске художественное училище, которое носит теперь имя Ивана Шадра, создателя всем известной «Девушки с веслом» и чуточку менее популярного «Ленина в гробу». Мосин так расписывал Брусиловскому прелести свердловской жизни, что по окончании Академии Миша решил отправиться с ним вместе на Урал. Распределился в Свердловск. Между прочим, диплом Брусиловский получил по специальности «Графика», и на Урал он приехал тоже как график. Работал в издательстве, оформляя книги, преподавал всё в том же художественном училище, но свой собственный «брусиловский» прорыв совершил в живописи, и в истории остался, прежде всего, как живописец.

Времена тогда в государстве, а следовательно, и в искусстве царили уже не такие кровожадные, как прежде, но и до нынешнего равнодушного вегетарианства было ещё как до Луны. Работы Брусиловского в парадигму не вписывались — от них шёл уж слишком явный дух свободы. Голова кружилась. Никто вокруг такого больше не писал, и как относиться к этим работам, как толковать их — и худсовету, и зрителям было совершенно непонятно.

Вот, например, только что вылупившийся из инкубаторского яйца генерал приходит в этот мир одетым по форме, с орденом на груди и кровью на клыках. Это что, сатира на советскую армию? Или «1918-й год», скандальная совместная картина Брусиловского и Мосина, где Ленин изображён вне канона, с ней что делать? Как это прикажете понимать? Картину сослали от греха подальше в Волгоградский музей, а Брусиловскому присвоили чуть ли не официальный ярлык формалиста. О шумном успехе и всесоюзном признании отныне следовало забыть, но запретить Мише рисовать так, как он хочет, не мог никто.

Даже самый мощный, живучий талант нуждается в поддержке, понимании, добром и умном слове. Брусиловскому везло на людей (иногда, впрочем, это везение на глазах превращалось в трагическое стечение обстоятельств, но об этом позже). В Свердловске Миша обрёл тех друзей-единомышленников, с которыми проживёт всю свою жизнь — и творческую, и человеческую. Виталий Волович, Герман Метелев, Анатолий Калашников, Алексей Казанцев, Андрей Антонов… Каждый из них сказал своё (кто громче, кто тише) слово в искусстве. И каждый, пожалуй, понимал, что с ними рядом живёт и работает безусловный талант — крепко сбитый киевский мужичок, творчество которого вскормлено Филоновым и Пикассо, но при этом самобытно и оригинально.

В Свердловске Миша встретил свою любимую Крошку — красавицу-искусствоведа Таню Набросову. Крошка была выше Брусиловского на полголовы, обладала саркастическим складом ума, темпераментом артистки и наблюдательностью охотника. Миша уже побывал в браке, там были дети, но семья распалась ещё до появления Тани — жена уехала в Израиль. То, что Крошка ничего не разрушила, ей было очень важно. Дружба с первой семьёй Брусиловского — не только с детьми, но и с бывшей супругой! — для неё радость, и в этом тоже Мишина заслуга.

А Миша, встретив Таню, задумался о том, как было бы здорово заработать для неё много денег. Здесь ничего нового, кстати — это очень естественный ход мыслей любого нормального мужчины. (Даже художника, добавила бы здесь, наверное, Таня).

Вообще Брусиловский никогда не был одержим мыслями о фантастических заработках и всемирной славе: ему просто хотелось писать картины. Иногда это происходило на уровне физиологии. Рука опережала мысль. И не всегда он помнил, не всегда мог понять, как смог написать «Охоту на львов», «Сусанну и старцев», «Леду с лебедем» — любимые сюжеты, кочующие от полотна к полотну. Для меня сюжет не важен, — говорил Миша. — Я мыслю пластикой, цветом, а когда берешь известный сюжет, можно никому ничего не объяснять.

В гостях, уже будучи женатым, Брусиловский порой выводил Таню из себя (кротость — это не про Крошку, она только в первые годы знакомства слегка благоговела перед Мишей и его друзьями, а потом все быстро поняли, кто здесь главный) тем, что внезапно застывал за накрытым столом, впиваясь взглядом в свою картину, промыслительно размещенную хозяевами на самом выгодном месте.

— Миша, это так невежливо, — кипятилась после Таня, — еда стынет, хозяева тосты говорят, а ты вперился в свою картину, чего ты там не видел?

— Видишь ли, Крошка, — спокойно отвечал Миша, — я пытался понять, как она сделана.

Палитра Брусиловского — всегда сочная, яркая, но не приторно-леденцовая — делала его работы узнаваемыми с первого взгляда. На второй взгляд у каждого зрителя появлялась мысль о том, что неплохо было бы иметь такую у себя дома. Интересно, сколько она стоит?

Миша осознавал ценность своих работ — но не знал им цены. Раздаривал, как говорила Таня, «от живота веером». Даже в новое время, когда появились коллекционеры, когда живопись Брусиловского уже высоко ценилась во всём мире. Более того, он не вёл никаких «реестров» — накрасил картинку и забыл о ней. Пришёл в гости — вспомнил. Причина такого легкомыслия не только в характере Миши, и вправду не самом организованном и аккуратном в мире человеке. Это ещё и чисто еврейское суеверие — не следует вести списков, подсчитывать сделанное, облачать жизнь в цифры и буквы. Если ты это делаешь, то повторишь судьбу царя Валтасара, прочитавшего слова на стене. Мене, Текел, Фарес. «Исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень лёгким; Фарес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам». Если ты подводишь итог своей неоконченной жизни, то она может завершиться раньше времени.

Таня-то, конечно, сознавала, что всё это неправильно. Надо вести учёт, статистику. Но с Мишей об этом было заговаривать бесполезно.

Она сама попыталась что-то делать, но не успевала за Мишей. Он же был в постоянном общении, взаимодействии со всеми художниками Свердловска, а ещё в мастерскую к нему приезжали то из Москвы, то из Питера, то из Перми. Всех гостей Миша вёл домой ужинать.

Сорок лет Таня кормила художников России чем Бог послал. Посылал он обычно картошку. Миша любил картошку. И Виталий Волович тоже предпочитал её во всех видах даже самым изысканным блюдам.

Уже в новые времена Таня собралась приготовить нечто особенное. Праздник был какой-то. Спросила Мишу:

— Вот чего тебе хочется? Давай что-нибудь необычное сделаю, праздничное?

Миша задумался только на пару секунд:

— Может, пюре? — И, увидев, как Таня наливается праведным гневом, поспешно добавил: — Праздничное!

Таня раньше часто сердилась, когда видела, что Брусиловский всё подряд ест ложкой.

— Мишенька, ну ведь зачем-то человечество выдумало вилки? Не говоря уже о ножах…

Однажды спросила язвительно:

— Кого поминаем?

А Миша отодвинул тарелку и сказал, что когда он во время войны голодал в Киеве, его подкармливала тётка, работник столовой — выносила ему пюре с котлеткой, под которой был спрятан кусочек масла. И та же самая тётка сказала однажды Мише:

— Всегда ешь ложкой, их лучше промывают.

Больше Таня с мужем про столовые приборы не заговаривала.

Она кормила художников, а ещё она вообще-то работала — преподавала историю зарубежного театра и литературу в училище имени Шадра. Каждый год, едва наступит короткое уральское лето, Брусиловские перебирались в деревню Волыны — там, следом за Мосиными и Метелевыми, они купили избу, и Таня, всегда мечтавшая жить «на природе», чтобы — раз! — и в лесу оказался, возделывала там огород. В полном соответствии заветам Марка Аврелия. За летние месяцы Таня становилась неотличима от любой деревенской жительницы. Когда в Волынах проездом был какой-то известный режиссер, его повели к Брусиловским здороваться. Миши не было, Таня вышла на порог и сказала пару комплиментов картинам режиссера. Тот, не отразив, кто с ним говорит, сказал изумленно:

— Ну надо же, простая деревенская баба, а как глубоко понимает искусство!

Миша, при всём своём вопиюще несерьёзном отношении к собственным работам, всегда знал, что он — хороший художник. Не сомневался, что однажды искусство поможет ему прославиться и разбогатеть: не потому, что ему так уж этого хотелось, а просто по-другому быть не могло.

Как-то раз, в 1989 году, когда «запрет на Брусиловского» уже был практически снят, Таня приехала из Волын особенно уставшая. В квартире живописный кавардак, на кухне скопилось немытой посуды за три дня. Даже не переодевшись, Таня встала к раковине, а Миша за её спиной рассказывал:

— Мне прислали приглашение в Париж, в галерею Басмаджяна. Есть такой армянский еврей, миллионер. Повезу в Париж свои работы, продам, и купим мы с тобой, Крошка, небольшой домик. Где бы тебе хотелось жить? В Париже?

Таня молча мыла обратную сторону желтой тарелки. Миша решил, что молчание в данном случае — знак несогласия, и сам с собой заспорил:

— Нет, в Париже мы, наверное, жить не будем. Надо купить что-то в Бенилюксе, да?

Cоветских людей на излёте эпохи особенно почему-то привлекал Бенилюкс. Название у него волнующее. Была даже присказка, не вспомнить чья: «Смотреть из окон люкса на страны Бенилюкса».

— Хватит, — сказала Таня. Тарелка, если бы могла говорить, сказала бы ровно то же самое — хватит меня мыть, я и так уже чистая. — Сколько можно мечтать уже! О том, чего никогда не будет…

— Ну почему не будет? — заспорил Миша. — Вот я тебе покажу приглашение от Басмаджяна, там чёрным по белому…

Таня повернулась, наконец, к мужу лицом и швырнула чистейшую тарелку на пол. Со всей силы швырнула!

Миша подошёл к раковине, присел на корточки, поковырял дырочку, образовавшуюся в полу. И сказал восхищённо:

— Крошка, ты ведь линолеум до бетона пробила!

Потом они, конечно, смеялись. Они всегда много вместе смеялись — в этом, наверное, и есть секрет счастливого брака.

А тот сервиз из пяти жёлтых тарелок Таня и теперь подаёт на стол, когда к ней приезжают гости.

О деньгах и разных прекрасных вещах, которые себе можно позволить, если у тебя есть деньги, Брусиловские разговаривали нечасто, потому эти разговоры и запомнились.

Виталий Михайлович однажды спросил Мишу, когда, по его мнению, картину можно считать законченной?

— Когда она продана, — сказал Брусиловский.

А в другой раз друзья обсуждали за «картошечным» столом о людях, которые «не прошли испытания богатством».

— Вот ты меня испытай, Миша! — развеселилась Таня. — Испытай меня богатством!

Между тем поездка в Париж приближалась. Кто такой галерист Гариг Басмаджян, свердловчане представляли себе смутно. Имя армянское, но он не из советских армян, потому что по-русски, как утверждали общие знакомые, говорит не идеально. Ни о каких криминальных связях Гарига Басмаджяна знакомые не упоминали.

И приглашение из галереи составлено в самых изысканных выражениях.

«Я имел удовольствие познакомиться с Вами и с Вашими работами».

И лицо Гарига, как его описывали общие знакомые, было очень интеллигентным.

Такое не сыграть.

Гариг Басмаджян родился в Иерусалиме, потом переехал на родину предков — в Армению. Там познакомился со своей будущей женой Варварой, гражданкой Франции, и перебрался в Париж. Семья была счастливая, чадолюбивая — трое детей родилось у Гарига и Варвары. А рядом всегда была сестра Вартухи, надёжная и толковая помощница, на которую можно было оставить галерею в случае непредвиденного отъезда.

В молодости Гариг интересовался в равной степени литературой и изобразительным искусством, писал стихи, занимался художественным переводом, но искусство, в конце концов, перевесило — Гариг начал приобретать картины советских художников и собрал весьма представительную коллекцию. Вскоре у него появилась собственная галерея, сначала она называлась «Горки», а потом стала Галереей Басмаджяна. Именно Гариг «открыл», например, Владимира Вейсберга, выставив на бульваре Распай в начале 1980-х его работы. И вот теперь 41-летний Гариг намеревался открыть миру Брусиловского. Обещал выпустить каталог, о каком советские художники и мечтать не могли.

Миша готовился к поездке в Париже серьезнейшим образом. Отбирал свои лучшие работы, сделанные тончайшими лессировками. Иногда он их во втором смысле слове «отбирал» — то есть говорил друзьям, что едет в Париж, так не согласятся ли они ему отдать подаренные холсты? Ну раз такое дело!

Все отдавали. Париж всё-таки. Не Раскуиха какая-нибудь!

Летом 1989 года Миша и его лучшие работы прибыли в столицу Франции.

Поселили Брусиловского в подсобном помещении галереи Басмаджяна на бульваре Распай. На левом берегу, вотчине художников. Встретил его Гариг, они вместе готовили экспозицию, обсуждали каталог, общались. А потом Басмаджян сказал — мне нужно на три дня улететь в Москву, вернусь — и откроемся.

Гариг оставил Мишу на попечение сестры, Вартухи и уехал. Он часто ездил в Россию — по делам или, например, чтобы вывезти из СССР свою коллекцию картин, показанную сначала в Третьяковке, а потом в Эрмитаже. Несколько работ Басмаджян подарил советским музеям. Он вообще был склонен к щедрым жестам — поддерживал бедствующих художников, а после землетрясения в Армении Гариг вместе с Шарлем Азнавуром провёл в Париже два благотворительных аукциона в пользу пострадавших от стихии.

Вартухи показала Мише афиши, которые в галерее напечатали к его выставке — там была воспроизведена работа «Агрессия» (название придумала Таня, Миша этому значения вообще не придавал: слова его не интересовали). Поразительное качество печати! В Союзе такого не видывали. Выставка должна открыться 18 ноября 1989 года и работать до середины января, а Брусиловского пригласили жить в подсобном помещении сколько захочет, начиная с августа.

— Но вы не рассчитывайте на большой успех, — сказала между прочим Вартухи. — Французы не терпят энергии, агрессии! Им нужно что-то более изысканное, нежное.

Но когда по городу расклеили афиши, парижане их сорвали на следующий же день! Ни одной не осталось — Миша специально проверял. Вот тебе и нежность. Сорвали не потому, что протестовали против агрессии, а потому что хотели иметь дома хотя бы этот яркий постер с клубком летящих львов, коней и обнажённых дам.

Итак, Миша осваивался в городе света, бродил по музеям, варил себе гороховый супчик на плитке, а Гариг поехал по делам из Ленинграда в Москву — и сгинул. Было это 29 июля.

Жил Гариг в гостинице «Россия», тоже теперь сгинувшей, в номере 703. В тот последний день, когда его видели живым, Басмаджян сидел у себя в номере с тремя знакомыми армянами, они обсуждали какие-то дела, когда вдруг раздался телефонный звонок. Звонили снизу, от администратора.

— Я спущусь через десять минут, — по-русски сказал Басмаджян и попросил извинения у армянских партнёров: ему придётся срочно уехать, но он вернётся через два-три часа. Армян потом допрашивали, конечно. Кто-то из них вспомнил, что Гариг взял с собой французский паспорт. И вниз они спускались в одном лифте.

В холле гостиницы Басмаджяна ждал незнакомый армянам мужчина: на вид ему было лет тридцать, типичная среднерусская внешность, волосы чуть вьются, телосложение крепкое, рост выше среднего, одет в просторную бежевую рубашку и брюки такого же цвета.

Гариг кивнул партнёрам, уселся рядом с незнакомцем в «Жигули» модели 2104 (по другой версии — 2108) — и пропал навсегда.

Варвара Басмаджян приехала в аэропорт 3 августа, но среди пассажиров её мужа не было. И мобильных телефонов тогда ещё тоже не было, и компьютеры только-только появлялись.

Жена и сестра Басмаджяна заволновались сразу же — не такой был человек Гариг, чтобы скрыться и не дать о себе весточки. Он к тому же славился чрезмерной осторожностью, к примеру, никогда не соглашался на встречи с хотя бы чуточку подозрительными людьми.

Варвара обратилась за помощью во французский МИД. Вартухи вылетела в Москву 3 августа — чтобы найти хоть какие-то следы Гарига. Вещи его так и остались в тот день в гостинице «Россия», и сам Басмаджян, получается, остался в России навсегда. Вартухи поселилась в том же самом номере 703, где жил её брат. И в следующие четыре визита сестра галериста будет снимать именно эту комнату. День за днем Вартухи методично обходила инстанции и кабинеты — обращалась в МВД, КГБ, прокуратуру, а между делом встречалась с представителями ЦРУ и французской полиции, послами, коллекционерами, художниками, писателями, священниками, ясновидящими и бывшими зэками— не брезговала никем, не упускала ни одной возможности узнать хоть что-то о судьбе своего брата.

«Гариг первый и единственный француз, который бесследно исчез в СССР», — сказала Вартухи в интервью газете «Фигаро». Сестре Гарига удалось совершить невозможное: уголовное дело об исчезновении Басмаджяна в СССР вели совместно с капиталистическими коллегами, и впервые в истории советские следователи работали во Франции. Гарига объявили в общенациональный розыск. Семья заявила, что готова выплатить крупное вознаграждение тем, кто сообщит хоть что-то о судьбе пропавшего галериста. Бригады следователей работали в Баку, Ереване, Париже, Москве и даже в Свердловске!

И пока Миша Брусиловский сидел в Париже, гадая, то ли будет выставка, то ли нет, Таню вызвали на допрос в КГБ. По хорошо известному свердловчанам адресу — проспект Ленина, 17.

Таня жила тогда в Волынах, в город наведывалась редко. Она не любила города в принципе — Свердловск это или Москва, неважно. Таня мечтала жить в деревне — чтобы из окна смотреть на сосны, за которыми синеет вода. Деревенский домик в Волынах был, конечно, неплох, но круглый год там проводить не получалось. Это был дачный вариант. Таня выращивала там какие-то овощи и цветы, засадила целую грядку чабрецом — ей нравился и запах его, и цвет.

И вдруг ей приносят повестку: явиться — не запылиться!

Таня знала уже от Миши, что Басмаджян пропал и что выставка под вопросом. По телефону сказала ему:

— Сиди там и жди, может, всё образуется!

Она понимала, как важна для Брусиловского эта парижская выставка. Ну и работы он с собой зря, что ли, вёз? Они уже были развешаны на стенах галереи… Вдруг получится продать?

Другого такого шанса может и не выпасть — удача, она вообще дама капризная.

Денег на жизнь в Париже у Миши не было, никто ему там ничего не платил. Как-то он перебивался, по ресторанам, конечно, не ходил, и даже в музеи не всегда получалось проникнуть. Билеты-то дорогие! В музей Пикассо решил как-то пойти по членскому билету Союза художников СССР, но кассирша внимательно изучила документ и ткнула пальцем в графу «членские взносы». Оказывается, они были не уплачены! Дезоле, мсье, пустить вас бесплатно я не могу.

И вот Миша в Париже«красил картинки», чтобы заработать хотя бы на миску супа и ждал приезда Виталия Воловича, которому удалось получить приглашение во Францию на месяц. Скоро друзья встретятся там и даже смогут вместе погулять по Монмартру.

Париж был тогда совсем не такой, как сейчас. В дешёвые ресторанчики то и дело входили уличные певицы, и каждая из них напоминала Пиаф, не голосом, так лицом, не манерами, так причёской. По улицам сновали цветочники — предлагали купить розу «для вашей дамы», даже если дамы рядом не наблюдалось. Урны на бульваре Распай ещё не сменились пластиковыми мешками — эта мера против терроризма появится спустя несколько лет: отныне мусор должен быть на виду из соображений общественной безопасности. Париж Миши Брусиловского доживал свои последние спокойные годы…

Между тем Таня в Свердловске отвечала на вопросы какого-то чина КГБ. Чин интересовался Гаригом Басмаджяном.

— Да я ведь его не знаю! — горячилась Таня. — В глаза не видела. Где Париж, где мы?

Чин настаивал: может, она ещё подумает? Вспомнит какие-то детали?

— Какие могут быть детали? Я только имя его слышала, и то не уверена, что смогу его правильно написать!

— Через «я», — подсказал чин. — Водички хотите?

— Не хочу я водички! Я уйти отсюда хочу поскорее.

— А куда вы, собственно, торопитесь?

Допрос к тому времени перевалил уже за второй час, и у Тани сдали нервы.

— В деревню я тороплюсь! В Волыны!

— Вас там кто-то ждёт?

— Да! Басмаджян сидит там у меня в погребе, голодный. Я его покормить должна!

Таня была так устроена, что сначала шутила, а потом думала. Миша ей сколько раз говорил: «Крошка, не шути вслух!» Чин встрепенулся, вытянулся, глаза его вспыхнули торжеством:

— Правда?

— О боже! Вы что, шуток не понимаете?

На какую-то секунду чин поверил в то, что Таня действительно удерживает у себя в деревенском погребе без вести пропавшего французского армянина — и что он, заштатный свердловский чекист, взял след и сейчас размотает весь этот спутанный, в колтунах, клубок до начальной ниточки. Таким он стал в эту секунду воодушевленным, что шутнице Тане — добросердечной, несмотря на весь свой сарказм, женщине — стало его по-настоящему жалко. Но тоже на секунду.

В конце концов, чин отпустил Крошку восвояси и даже не наведался в Волыны, чтобы осмотреть погреб.

Поиски Гарига продолжались, параллельно с Таней были допрошены десятки человек. А в результате — ноль. Будто и не было никогда на свете никакого Басмаджяна… Этот ноль, эта вопиющая пустота требовала того, чтобы её любой ценой заполнили — пусть даже домыслами, слухами, пусть даже откровенной ложью. Тане потом кто-то сказал, что Басмаджяна якобы «закатали в асфальт». А у писателя Лимонова в романе «Иностранец в смутное время» она прочтёт спустя несколько лет буквально следующее:

«Вон армянина вашего парижского спи…ли… Светланка, разливай косорыловку!

— Басмаджяна?

— Ну да, его. И давно на мясорубке перекрутили. Семья отказалась платить «рэнсом». Вот ей и отправили кило фарша в пластиковом пакете. Га-га-га… Будьте осторожны, эмигрант!»

Это из главы «Женщина-западня», где альтер-эго Лимонова, писатель Индиана является в поисках любимой женщины к москвичке Светлане и вступает там в разговор с чеченским гостем.

Да, слухи были как волны — накатывали один за другим. Говорили, что ещё в начале 1980-х Басмаджян вместе с артисткой Зоей Фёдоровой наладил вывоз ценностей из СССР за границу. Звезду фильма «Подруги» жестоко убили в 1981 году. Выстрелили ей в затылок в собственной квартире на Кутузовском проспекте. Был ли Гариг знаком с Фёдоровой, участвовал ли в деяниях знаменитой «бриллиантовой мафии», возглавляемой цыганом Борисом Буряце, будто бы любовником Галины Брежневой? Никто наверняка не знает, но криминальный душок сопровождал таинственное исчезновение Басмаджяна — и усложнял работу следствия.

А Миша Брусиловский всё ждал открытия своей парижской выставки и надеялся, что она сделает его знаменитым, а проданные работы — богатым. Пятьдесят картин — хорошо укатанных, не алла какая-то прима! И вот, в конце концов, выставку открыли, да только прошла она камерно, для своих. Никакого шума, чтобы не привлекать внимания к галерее. Ни большого успеха, ни сказочных выплат. Более того, когда Миша собрался домой, в Свердловск, Вартухи заявила, что все его крупные работы останутся в Париже — он ведь жил здесь столько времени, пользовался плиткой в подсобке, ему напечатали афиши и каталог! 15 камерных картин Вартухи вернула Мише, их потом переправили в Америку и там они исчезли без следа.

А те пятьдесят работ так и остались во Франции, превратились в собственность галереи Басмаджяна. Гарига официально признали без вести пропавшим, Вартухи вступила в права наследования — а потом закрыла галерею и уехала из Парижа. Работы всплывали потом на аукционах, первоначальная цена каждой картины была от 8-12 тысяч долларов. Новая волна слухов накатила внезапно: теперь говорили, что Басмаджяна никто не убивал и на фарш не перекручивал — он мирно живёт в Латинской Америке, воссоединившись со своей семьёй. Вот только почему тогда семья настаивала на продолжении следствия?..

Одним из гостей той долгожданной выставки был некто Тр-ман. Мутный он был какой-то, но зато сразу же сделал Мише деловое предложение — позвал в Америку работать. Ты, сказал он Брусиловскому, уедешь оттуда богатым! Я куплю всё, что ты сделаешь, по самой высокой цене. Я же знаю, сколько ты стоишь.

Миша к тому времени уже не очень хорошо понимал, что к чему, но на предложение Тр-мана согласился. То, что происходило в России, его очень беспокоило, и надо было позаботиться о Тане. В России, как писал Миша в одном из личных писем, углублялся «кризис и паралич советской власти. Жрать мало что есть, цены растут. Политика. Политика. По телевидению — спектакли, как бодаются члены Верховного Совета по выводу страны: быть или не быть частной собственности? Империя трещит, партия ушла в подполье. На этих днях пришёл в Союз художников — делили импортные и отечественные материалы. На 150 членов Союза художников пришёл один тюбик ультрамарина, два тюбика белил, по две щетинной кисти и т. д. В шапку положили бумажки и все тянули. Мне досталась бутылка с разбавителем, две кисти щетинные и один колонок. Вот такая интересная у нас жизнь».

24 апреля 1990 года в Свердловск прилетел старый друг Брусиловского, всемирно известный скульптор Эрнст Неизвестный — ему предложили сделать на месте массовых казней Мемориал в память жертв репрессий. Неизвестный давно жил в Америке и перевез к себе всех родных — даже старенькая мама Эрнста, поэт Белла Дижур, жила теперь в Нью-Йорке. Та история с Мемориалом закончилась отвратительным антисемитским скандалом и глубокой обидой скульптора — лишь спустя много лет изрядно уменьшенные «Маски скорби» Неизвестного всё-таки заняли своё место на 12-м километре Московского тракта.

А Тр-ман между делом прислал Брусиловскому приглашение в Америку и открыл визу, которую легкомысленный Миша даже и не подумал проверить. Он полетел через океан — с новыми надеждами, но теперь уже без картин. Картины, как было обговорено, он будет «красить» в доме Тр-мана.

Что это был за дом! Таня, читая Мишины письма, как будто переносилась в телесериал из жизни богачей. Там были какие-то угодья, слуги в униформе, огромные залы и галереи. И с Мишей обходились как с королём! Правда, работал он при том не как король, а как раб галерный. За три месяца сделал пять огромных работ — это много, очень много. Теперь дело за малым — Тр-ман заплатит Мише хорошие деньги, и он вернётся к Тане пусть пока и не знаменитым, и не богатым, но уж точно обеспеченным.

(Пока-то он ей мог предложить только слова, — а важны ещё и поступки).

Тр-ман восторгался Мишиными картинами, и, отдельно, его работоспособностью. О том, сколько за них заплатят, наивный Брусиловский заранее спрашивать не стал — жило в нём это вот вечное советское «неудобнокакто».

— Домой-то хочется, наверное? — спросил Тр-ман, вручая Мише конверт с деньгами и ещё какую-то бумажку.

Бумажкой оказался билет на обратный рейс в Россию. А в конверте лежало пять тысяч долларов. За всё… «В России это большие деньги!» — сказал Тр-ман.

Миша был унижен, уничтожен, смертельно обижен. Тр-ман ведь сам говорил, что знает «порядок цен»! Он видел каталоги аукционных работ, где стартовая цена за одну куда более скромную картинку была чуть не в два раза больше! Но спорить с коллекционером не стал.

После бессонной ночи вышел с бритвой к своим работам, чтобы всё разрезать — и оставить лоскуты в мастерской вместе с подачкой в конверте. Но так ему жаль их стало — это же как свою руку или ногу вдруг взять и изуродовать!

Миша уехал из поместья Тр-мана, не попрощавшись. Хозяин этому не слишком удивился. Он прекрасно сознавал, что обманул художника — но утешал себя тем, что купил ему обратный билет, ну и кормил всё это время, между прочим! Ощущение хорошо провёрнутой сделки осталось у Тр-мана вместе с пятью громадными полотнами Брусиловского — он сможет выставить их на аукцион или найдёт хорошего покупателя. Русские сейчас в моде.

А Миша разорвал билет в Россию, сел в автобус и поехал в Нью-Йорк, где у него был надёжный адрес. Там, по этому адресу, жила Белла Абрамовна Дижур, мама Эрнста.

— Белла Абрамовна, — с порога сказал Миша, — я хотел бы поработать ещё в Америке. Не могу вернуться в Россию ни с чем.

Дижур очень любила свердловских друзей сына, они напоминали ей о тяжёлом, но важном времени жизни. А Мишу она любила особенно.

— Какой ты внимательный, Миша! — говорила Белла Абрамовна. — Вот Эрик иногда даже забывает, по-моему, о том, что я здесь.

Миша остался в Нью-Йорке на год и написал за это время около сотни работ. Совсем новые, не повторы.

Когда его спрашивали, почему он не делает точные повторы самых удачных своих картин — взял бы да и восстановил в точности то, что утрачено, Брусиловский отвечал:

— Но это будет уже совсем другая работа. Просто потому, что теперь я уже так не думаю и не чувствую.

И вот эти сто совершенно новых работ надо было теперь как-то продавать в Нью-Йорке или вывозить в Россию. Но как их вывозить? И как продавать? Миша никакой не делец, он художник — красит и не думает о том, что с этим делать дальше. Вместе с Андреем Неизвестным, племянником скульптора, Брусиловский обошёл чуть не все галереи Сохо. Им предлагали оставить работы, «посмотрим, как пойдут». Но Миша теперь уже рвался в Россию. И беспечно оставил всё написанное в очередном подсобном помещении, которое принадлежало «знакомым знакомых». Помещение располагалось рядом с общественной прачечной.

Для беспечности, впрочем, имелся повод. Миша получил письмо от очередного восхищённого бизнесмена — уральца Леонида Некрасова, президента «Эстер-банка», хозяина галереи «Эстер». Некрасов был ещё и политиком, мощно шёл в гору. Оставьте, сказал Некрасов, все ваши работы в Америке. Мы там сделаем выставку, я всё оплачу.

И вот Брусиловский вновь вернулся в Екатеринбург (пока он ездил туда-сюда, город успел сменить имя) без картин и без денег.

— Ничего, Крошка, — сказал он Тане. — Совсем скоро у нас всё получится!

Некрасов оказался человеком слова, ещё и месяца не прошло после Мишиного возвращения, как он позвонил и сказал:

— Ну что, едем в Америку! Передайте мне ваш загранпаспорт.

Виза, открытая Мише мутным Тр-маном, была просрочена, требовалось открыть новую. И только теперь выяснилось, что мутный сделал Мише рабочую визу, о чём ему никто не сообщил, а сам он, будучи художником, такими вопросами не озадачивался. Доверял не только бытию, но и людям. По американским законам следовало уплатить хотя бы доллар налогов после «работы» в США — и Миша этого, конечно, не сделал просто в силу того, что понятия об этом не имел! И ему на десять лет запретили въезд в Америку.

Теперь — никакой выставки, конечно. Всё отменилось. Некрасов, впрочем, утешал Мишу — говорил, что всё равно придумает, как вывезти работы, надо только подождать ещё немного.

И вот как раз в это время в Свердловской области настали интересные политические времена. Некрасов весьма активно занимался политикой, он прошёл в Госдуму, потом выставил свою кандидатуру на пост губернатора и пересёк дорогу серьёзным людям. Вскоре в его компании начались проверки, допросы, угрозы… Некрасова полностью разорили, и он не нашёл в себе сил жить дальше — в возрасте 41 года скончался. Кто-то говорит, что от болезни. А кто-то считает — повесился.

А сто нью-йоркских картин Миши Брусиловского исчезли в неизвестном направлении. Может, их просто выбросили. Может, сделали из них клетки для кроликов, как поступил в своё время хозяин парижской комнатёнки Марка Шагала с оставленными работами… Но скорее всего — продали.

До последних лет жизни Миша надеялся вернуть свои американские сокровища, но при этом, конечно, делал новые работы — и слава его, в конце концов, настигла, и признание явилось… Сегодня работы Брусиловского хранятся в лучших музеях и частных коллекциях по всему миру, его картина «Игра в мяч» ушла с аукциона «Сотбис» за 108 тысяч фунтов, были и другие громкие сделки. На личном благосостоянии художника это, впрочем, никак не отразилось. Танина мечта о доме в сосновом лесу так и оставалась мечтой.

Бандиты со временем потеряли к Мише всякий интерес, хотя раньше летели к нему, как пчёлы к цветку.

— Скажи, друг сердечный, — спросила однажды Таня, — почему они к тебе так тянулись? То Басмаджян, то мутный американец, то Некрасов…

— Не знаю, Крошка, — пожал плечами Миша. — Просто они меня любят.

Вполне возможно, что бандиты любили Брусиловского оттого, что рядом с его картинами и с ним самим даже они могли стать лучше. Была в его искусстве какая-то ликующая правда жизни, отозваться на которую способен и преступник.

Но эта история — не про бандитов, не про деньги и даже не про искусство.

Она — про слова.

Сорок лет прожили вместе Миша и Таня.

Когда они только начали встречаться, Таня жила возле Шарташского рынка, а у Миши была неподалёку мастерская. И он ходил к Тане поесть, а потом стал друзей приводить — пошли, говорит, я знаю место, где нас обязательно покормят!

Встречались они, встречались, потом стали вместе жить. Поженились.

Таня довольно часто вслух удивлялась:

— И чего ты ко мне привязался, Мишенька?

— Да мне пропорции твои понравились! — сказал однажды муж.

Портретов Тани за эти сорок лет Миша сделал множество. Таня в шубке. Таня с котом Тимофеем. Таня в Волынах. Таня портретами особенно нигде не хвасталась и даже на выставки их обычно не отдавала.

А между тем заполучить портрет кисти Брусиловского в поздние годы жизни художника считалось редкой удачей. Он уже не брался за любые заказы подряд. Не мог работать так легко, как раньше. Подступали болезни, усталость, разочарование.

Писал только то, что не мог не писать.

Одной из последних работ Миши стал портрет последнего русского царя. Всё та же палитра Брусиловского, вот только лицо Николая II — бледное, в цветах газетной хроники. И потому особенно живое.

Конечно, эту картину собирались показать на грандиозной выставке Брусиловского, которую готовили к открытию в Екатеринбургском музее изобразительных искусств. У Миши были тогда последние, тяжёлые дни жизни. И каждое утро одна и та же мысль: вдруг всё-таки доживёт?..

Куратор выставки Зоя Таюрова позвонила Тане, когда уже почти все работы были отправлены в музей.

— Придёт сегодня машина за портретами, — сказала Зоя.

— Какими портретами? — изумилась Таня. — Моими, что ли? Но мы же решили их не включать, чтобы не разрушать монументальность!

— Миша настаивает.

Таня тут же ласково спросила мужа:

— Мишенька, зачем ты это придумал? Зоя говорит, ты настаиваешь… Но почему?

— Потому что я никогда не говорил тебе слова, Крошка.

Как она плакала потом, Миша, к счастью, не видел. Он не хотел бы видеть Таниных слёз. Все эти сорок лет они в основном смеялись — даже когда было не до смеха.

Выставку открыли уже после смерти Брусиловского.

А спустя несколько месяцев к Тане обратился очередной коллекционер — желал посмотреть работы.

«Опять ничего не купит, — подумала Таня. — Или предложит какую-нибудь смешную цену».

Но коллекционер приобрёл сразу шесть работ, причём не торгуясь. Как будто его отправили откуда-то к Тане прямым рейсом. За всех этих Басмаджянов, Тр-манов, за все парижи, нью-йорки, за пробитый до бетона линолеум и вечную картошку…

И вот тогда Таня купила себе дом, о котором мечтала — не в Париже, не в Бенилюксе, а в деревне под Екатеринбургом. Из окна там виден сосновый лес, а за ним проглядывает синяя полоска озера. Цвета яркие, но не приторно-леденцовые.

Как говорил Брусиловский: «Такой пейзаж нам без Шишкина не поднять…»

Таня гуляет по лесу, выходит на берег озера и думает каждый день одно и то же:

«Боже, какая же я счастливая! Какой мне подарок от Миши достался — я закончу свою жизнь именно там, где мне бы хотелось! Спасибо, Мишенька…»

А Миша с ней повсюду — в каждой травинке, в каждом деревце, в каждом предмете, даже таком приземлённом, как жёлтая тарелка из недобитого сервиза.

И какие здесь ещё нужны слова?

Источник

Полет шмеля

2022-02-06T17:30:11.484Z

Один рассказ каждый уикенд

ПАВЕЛ КРУСАНОВ

В халате и стоптанных домашних тапочках на войлочной подошве Иванюта сидел в кресле и теребил исписанный лист бумаги. Под потолком вокруг лампочки, как атлет на брусьях, кружилась муха. Иванюта неторопливо рассуждал: «Халатное отношение... Какой точный, емкий и красивый образ!»

Шесть лет назад в результате изнурительной войны, целью которой служила безоговорочная капитуляция воли одной из сторон перед волей другой, он развелся с женой. К тому времени его раздражало в ней буквально все, но особенно — небольшой белый рубец на левом запястье, на тыльной его стороне, противоположной руслам голубых вен. Такие рубцы, сияющие на коже с естественной пигментацией неестественной белизной, не подвластны загару и образуются, как правило, в результате сведения родинок или наколок либо просто от сильного ожога. В данном случае подозрение падало на родинку, хотя ни до, ни после свадьбы Иванюта не удосужился поинтересоваться тайной рождения этой бледной отметины, постепенно, как накапливающаяся (кап-кап— капля к капле) в организме ртуть, отравлявшей его существование и в конце концов разъевшей в его психике зудящую рану.

На каком основании они с будущей женой некогда сошлись, теперь было уже не припомнить. Предание гласило, что однажды Марина посмотрела на Иванюту и в миг выпила его душу своими серыми глазищами. Последовавшие за тем семь лет совместной жизни показали, что пустота непременно чем-то заполнится — на месте выпитой души проклюнулось и разрослось давящее осознание ошибки. И пусть заниматься домашним хозяйством теперь приходилось самому, но вместе с тем никто уже не мог заставить Иванюту делать то, что в данный момент он делать не собирался. Это обстоятельство было воистину бесценным и перевешивало любые бытовые неустройства. Благодаря ему склонность Иванюты к праздному созерцанию и неспешному раздумью только усугубилась. Вот и теперь, внешне бездействуя, он совершал внутренний труд — он мыслил.

«Я владею грамотой, — думал Иванюта, — но слово мое не имеет глубины, чтобы вместить вселенную. Играя с пустотой, я выпустил двенадцать поэтических сборников, некоторые из которых, как ни странно, нашли читателя. Дребедень? Трагедия? Нет. Никакой трагедии— рутина. Бескорыстная жизнь мимо денег тоже вовлечена в карусель товарооборота. Мир вертится, как заведенный: поэт слагает оду или мадригал, а читатель... — Тут мысль Иванюты, ввиду затруднения с финальным завитком, запнулась, но быстро собралась: — ...воскуряет фимиам. Одна фантазия идет в оплату другой...» Иванюта приподнял полу халата и закинул ногу на ногу. А может, все-таки есть глубина? Ведь ценность записи зависит и от читающего — насколько тот способен одухотворить безжизненные буквы...

Иванюта желал бы освободиться от тревожных сомнений, но не мог — он был сторонником предельной честности самоотчета. «Хочешь быть свободным? — безжалостно вопрошал он себя. — Кошки свободны. Они — одна сплошная свобода. Хочешь быть кошкой?» Иванюта не хотел.

Воспари он в этот миг над экспозицией, как человек, не чуждый литературным уловкам, непременно бы предположил, что по правилам завязки в этом месте либо герою следует совершить поступок, либо полагается выйти из тени и обозначить свое присутствие неумолимому року, либо что-то должно произойти само собой. Но ничего не случилось — жизнь не следовала художественным установлениям.

Очередной приступ самообличения накрыл утром, когда Иванюта на свежую голову перечитал написанное накануне вечером стихотворение. Оно называлось «Урок терпимости» и имело остро иронический характер. Так, по крайней мере, в творческой горячке представлялось вчера. Строки крутились в памяти — лист был не нужен.

Чуден мир от тьмы до света.
Полон див кошель природы.
Познакомьтесь, дети: йети —
Существо седьмого рода.
Посреди озер и суш
Он ни женщина, ни муж.

Почему йети? С какой стати йети? И где здесь ему привиделся изысканный яд? Вместо сияющего кристалла какая-то органическая химия, хлипкая кислотная жижа — морок, наваждение...

Ищет, с кем единосущен:
Голос — бубен, глаз — стилет,
Внемлет слух шуршанью кущи...
Тщетно, тщетно — пары нет.
Посреди семи болот
Он не этот и не тот.

Ну, это еще куда ни шло. Плотно, упруго, покато... Изящная змеиная аллитерация... Иванюта перепрыгнул через очередное никудышное шестистишие, в котором «существо седьмого рода» в невинной забаве «расплетает паука». А дальше? Что это, ей-богу?

Не для нас одних вертится
Мир, где жизнь творит навоз,
Надо, дети, потесниться:
Космос общий, как колхоз.

Какая-то гаврильчиковщина, нарочитый, измышленный примитивизм. Но ужаснее всего выглядел финал, где наставник настраивает детскую оптику на политически корректный фокус. Иванюта даже не стал прокручивать его — финал — в голове, так он был скверен. Полная чепуха. Иванюта невольно поморщился, словно уловил носом неприятный запах. Но ведь вчера его распирал восторг, в груди плясало ликование — казалось, пришло новое дыхание, он вступил в звонкий, сверкающий хрустальными гранями период... А тут такое безобразие. Шмяка. Что ж, живой человек портится не так быстро, как мертвый, но все-таки портится. И всякое дело, которого он, испорченный, коснется, шибает в нос.

Иванюта верил: поэзия — преемница чародейства. Поэтому если ты написал свое заклятие, а в ответ не взвились молнии, не сотряслись небеса и к ногам твоим не спустился дракон, то ты не поэт, а шельма и самозванец. Он верил этому безоговорочно до тех пор, пока не понял: поэзия — это заклятие, которое свершается не в обозримых окрестностях, а в твоем сердце. Что же теперь? Теперь обманулось и сердце.

Раздавленный творческой неудачей, которую нельзя было исправить, а следовало как можно скорее забыть, Иванюта порывисто скомкал исписанный столбцом строчек листок и бросил его на подоконник, который служил своего рода чистилищем для всевозможных набросков и черновиков до той поры, пока в голову Иванюте не приходила блажь произвести в своей берлоге уборку. Тогда бумажный завал, за редким исключением, касавшимся каких-то признанных вдохновенными обрывков, пожирала геенна огненная — мусорный пакет на завязочках.

Иванюта жил на Ковенском в небольшой студии, чудесным образом доставшейся ему после развода и раздела квартиры на Некрасова, принадлежавшей его покойным родителям. Он не очень держался за родовое гнездо, поэтому легко согласился на размен, но в итоге был рад, что после всех перипетий остался в том же городском околотке, где прошли его детство и юность. Причина столь легкомысленного отношения к наследственной недвижимости заключалась в аквариуме. Это был большой по меркам детства семидесятилитровый стеклянный параллелепипед, стоящий на тяжелой тумбе у стены в гостиной. На дне его среди организованного из камней и водорослей ландшафта виднелись в лучах струившегося сверху света неоновой лампы руины какой-то терракотовой Атлантиды. Пузырьки воздуха из компрессора оживляли зеленоватый подводный пейзаж серебристым вертикальным движением, заставлявшим водоросли волноваться. Но печально было не это — ужасали рыбы, пробующие на вкус волокнистые макароны собственных испражнений, должно быть, неверно принимая их за корм. По какой еще причине они могли осквернять подобным образом свои немые рты? После смерти родителей аквариум был решительно упразднен, однако добрый десяток лет ежедневного подводного театра не мог не отразиться на неокрепшей психике. Иной раз Иванюта чувствовал себя такой рыбой, ошибающейся насчет корма — когда в публичном заведении играла жуткая музыка или в гостях работал телевизор, предъявляя что-то уже не один раз переваренное, и этот чужой телевизор нельзя было выключить.

Душевная травма, вызванная творческим провалом, требовала деликатного лечения, которое могло выглядеть как отвлекающая кропотливая работа с коллекцией (обработка полевых сборов жуков, выявление ценных экземпляров с дальнейшими их определением, монтировкой и водворением на положенное место в энтомологической коробке) либо как умеренное возлияние вкупе с необязательным общением, предпочтительно с малознакомыми или вовсе незнакомыми людьми. На дворе стоял май — прошлогодние полевые сборы были вдоль и поперек исследованы еще зимой. Оставался второй вариант. За жизнь Иванюта испробовал множество способов терапевтической блокировки рокового несоответствия действительности грезе — эти два, если выбирать из тех, что не вели к необратимому разрушению личности, были самыми действенными.

Выйдя на Ковенский, Иванюта первым делом направился в «Маяк» — заведение с причудливой атмосферой, напоминающее спортивный бар, разместившийся в приемной партаппаратчика. Он находился в доме, из окна которого однажды вывалились одна за другой шесть любопытных старух — наблюдательный пункт Хармса находился ровно напротив, через улицу, о чем извещала прохожих памятная доска на стене. «Маяк» вэтот час пустовал, за единственным занятым столом друг напротив друга сидели два парня и две девушки: и те и другие были одеты на удивление одинаково — синие джинсы, черные футболки, — причем сразу становилось понятно, что униформу определяет не требование дресс-кода, а единственно бедность воображения. Один из парней с молодой, еще пушистой бородкой был либо журналистом, либо фотографом — иногда Иванюта писал критические статьи в доверчивый глянец и мельком встречал его в редакциях. Чаще — в одном журнале без принципов, но с робкой гомосексуальной ориентацией (атлеты в нижнем белье, демонстрация рубашек и дорогих часов на красавцах моделях). Встречи были случайны и ни к чему не обязывали — они даже не кивнули друг другу.

Иванюта с расстановкой, в два приема, накатил сто граммов водки под портретом Дзержинского — этот пламенный заряд должен был задать тон для дальнейшей настройки — и запил обжигающую ноту клюквенным морсом.

На улице Жуковского по пути к Литейному навстречу Иванюте попался прохожий, удивительно напоминавший доцента Мутовкина — университетского преподавателя по природопользованию: красное веснушчатое лицо с белесыми бровями и ресницами, редкие, зачесанные назад волосы, коренастая фигура, походка с наклоном вперед, серый потертый костюм и клетчатая рубашка без галстука. Он выглядел так, как выглядел Мутовкин двадцать пять лет назад — петербургский морок, разнесенное во времени двойничество... Иванюта предался воспоминаниям. Студенты ценили лекции Мутовкина не как добротный источник знаний, а как филологический курьез. Учебные монологи доцента пестрели чудовищным несогласованием слов, которое теперь встречается в компьютерных переводах и в социальных сетях, а тогда возникло в результате освоения научной речи случайными людьми, пришедшими в науку из низов и до вершин так и не поднявшимися. «Удовлетворять потребностям» было далеко не единственной приправой его лекторского красноречия — высверкивали и другие жемчужины: «не играет значения», «благодаря трудов»... На примере Мутовкина можно было демонстрировать правоту утверждения: язык, на котором ты говоришь, определяет то, как ты думаешь. Контаминация мыслей (в основном заемных), изредка проглядывающих в его экспромтах, поражала забавной, но нежизнеспособной нестыковкой. Под руку с двойником Мутовкина шла женщина, отечные ноги которой, открытые ниже колен, походили на баобабы, накопившие воду в стволах на всю оставшуюся жизнь.

В полуподвальном продуктовом магазине на Некрасова (второй дом от Литейного), если пройти заветным коридорчиком, можно было попасть из торгового зала в закуток на два столика, где за барной стойкой юноша в белом халате с засученными рукавами разливал простые и надежные напитки. Входя в этот потаенный вертеп, Иванюта грустно размышлял о себе: мало того, что он способен на посредственные стихи, при этом он совершенно не годится в герои — героям думать не полагается, им полагается совершать дерзновенные поступки и проходить суровые испытания любовью. А он думает, не совершая и не проходя, и в этом — его преступление. Да и думает-то он кое-как — не то что Макиавелли или французские структуралисты, а всякую ерундовую всячину.

Через десять минут, вновь выходя на солнечную улицу, Иванюта уже чувствовал за плечами крылья — ему хотелось лететь, вольно гулять по свету, следуя за собственной тенью, и лишь в безлунную ночь или в ненастную погоду делать привал, чтобы ненароком не сбиться с пути...

Недолгий полет прервался у Большого театра кукол, чей роскошный фасад встретил Иванюту густыми переливчатыми басами — здание было возведено в том волнующем стиле, который всегда казался ему прекрасным предсмертным аккордом архитектуры: впоследствии в ней уже не было ровным счетом никакой музыки, даже застывшей — музыка покинула это искусство, остались только диджейские сведения треков, мертвенный скрежет, хрип. Целое облако воспоминаний окутало Иванюту, вернув его в предметное пространство, но закружив во времени. Он даже постоял недолго у скромных дверей служебного входа (как ни странно, расположенного в соседнем здании), прислушиваясь к нахлынувшим ощущениям.

На третьем курсе биофака по причине душевных метаний он ушел в академический отпуск и, испытывая веселый страх, устроился в этот театр осветителем, благодаря чему на смену студенческой нищете (стипендию за нерадивостью он получал лишь первые полгода) в его жизнь пришла благородная бедность. В те времена театром руководил Сударушкин, толстогубый режиссер, бывший уже и народным, и лауреатом — неугомонный, деятельный, умевший в нужной пропорции сочетать снисходительность и строгость. Ставя спектакль, будь то «Сказка про Емелю» или шукшинские «До третьих петухов», он никогда не удовлетворялся поверхностным током мысли или сюжетным плетением, требуя присутствия в каждой сцене иронического ангела. И не просто присутствия — деятельного участия. Впрочем, большего сказать о Сударушкине Иванюта не мог, так как местное божество редко нисходило до технического состава, отдавая всего себя вместе с печенью избранному актерскому коллективу.

Студией звукозаписи в Большом театре кукол заведовала Аня Дрозд — стройная томная дама лет тридцати двух, не чуждая музыкального андеграунда: при ее попустительстве в студии конспиративно записывали свои магнитоальбомы Юрий Кукин и Михаил Науменко. Муж Ани, начальник монтировочного цеха Матвей Аронович Дрозд, был старше ее лет на двадцать, тяготился избытком плоти, неумеренно выпивал, страдал грудной жабой и уже совершенно не соответствовал ее воспаленным мечтам о радостях плоти. Не разводясь, они даже жили отдельно, благо жилплощадь у каждого была своя — впрочем, иной раз Матвей Аронович, испив живой воды с рабочими сцены, начинал ощущать фантомные боли супружества и закатывал Ане небольшие скандалы на почве проснувшейся ревности. Да, Аня любила юных и ничего не могла с собой поделать.

Как-то раз, когда Аня Дрозд находилась в очередном поиске, она собрала у себя дома компанию в полдюжины молодых людей, пригласив и Науменко, и недолго поигравшего в «Аквариуме» гитариста Кожевникова, и устроившегося одновременно с Иванютой на работу нового звукооператора Глухарёва, и самого Иванюту, а также кого-то еще, кто напрочь выпал из памяти, оставив на некогда занимаемом месте белое пятно, как существующий, но не имеющий о себе свидетельств клочок земли на географической карте. Пили, пели, смеялись, танцевали — тогда это было принято. Зная о страстях хозяйки, горевшей изнутри, как вулкан, и совершенно не скрывавшей этого, Иванюта был сдержан — в двадцать лет зрение устроено так, что тридцатилетние кажутся уже немного перезревшими. Тем не менее он тоже танцевал с Аней, и это был странный танец, осложнявшийся тем, что партнерша поочередно чиркала бедрами о зажигательную головку предмета, нисколько Иванюте не подвластного, и свои умышленные опыты сопровождала таинственной улыбкой, тем более укреплявшей предмет в позиции, чем скромнее потуплялся ее взор. Уходя от назойливых бедер партнерши, Иванюта чувствовал, как возвращается в свои пятнадцать лет, когда всякий танец превращается в пытку — близилась такая неприятность, после которой спасти положение могло только бегство. В чем дело? Почему он устоял перед чарами хозяйки, несмотря на растворенный в крови и заглушающий самые непоколебимые принципы портвейн «Алабашлы»? И тут перед внутренним взором Иванюты со всей отчетливостью, на какую только способна зрительная память, возникла ее рука — рука Ани, накрывающая призывным, приглашающим к тактильной близости жестом его руку: на тыльной поверхности пясти, на уровне первой межкостной мышцы, сиял белый бугристый рубец — след от сведенной наколки. Внутри Иванюты прокатилась волна брезгливой дрожи. Убей бог, он не помнил об этом шраме. Но теперь вопросил и, надо же, получил незамедлительный ответ.

В тот вечер в гостях у Ани Дрозд, кажется, задержался новый звукооператор Глухарёв. И это притом, что межвидовое, а тем более межродовое, скрещивание в живой природе — вещь чрезвычайная.

В сквере на углу Некрасова и Маяковского, куда в задумчивости переместился Иванюта, вокруг выставленной напоказ каменной головы горлана-главаря (голова главаря — отметил любопытно звучащую фигуру Иванюта), взятой под опеку городскими голубями с их вечным недержанием, происходила жизнь. Здесь, да, именно здесь он успокоит свое сердце. Вот только надо сделать верные движения и подготовиться. В посмертии, растянувшись на всю длину дарованных им улиц, тут роковым образом пересеклись два поэта, каждый из которых на свой лад был одержим идеей общественного блага — своим сведенным в крест авторитетом они милосердно осенили округу, так что разновозрастной публике, присмотревшей этот сквер для вольного времяпровождения, ничего другого и не оставалось, как только безмятежно дышать полной грудью. Даже полицейские, как правило, относились к здешнему обществу благосклонно и без веской причины никого не винтили. Если только не шли на принцип — по молодости, глупости или бесчувствию.

Заглянув в заведение «Русалка» (истинное имя — «Росал» — шансов прописаться в городском фольклоре не имело), он взял все, что требовалось, включая колотый пармезан в запаянном полиэтиленом лоточке. С шуршащим пакетом в руках, в ожидании света зеленой лампочки, Иванюта остановился возле светофора на переходе через улицу Некрасова и некоторое время смотрел на свой родной дом, по диагонали от него возвышающийся углом на перекрестке. С этого ракурса дом позволял обозревать оба свои крыла — все оставалось по-прежнему, разве что с тех пор, как Иванюта его покинул, в первый этаж крыла, вытянутого вдоль Некрасова, подселилась кухня здорового питания «Два гуся», цены в которой щипались, а в крыле по Маяковского обосновался элегантный книжный магазин, чья героическая судьба на фоне общего развоплощения некогда могучих чар художественного слова представлялась печальной.

В сквере все скамейки были либо полностью, либо частично заняты (даже каменную голову поэта обтаптывали сразу два голубя), и это Иванюту обнадеживало — окажись тут свободной хотя бы одна лавка, трудно было бы подсесть к кому-то и завязать беседу, не вызвав подозрений в злонамеренности, а так... Деликатно испросив разрешения, он пристроился на скамейку, где уже сидела миловидная девица, водящая пальцем по экрану смартфона. Она была примерно в том же возрасте, в каком запечатлелась в его памяти Аня Дрозд — правду сказать, в глазах сегодняшнего Иванюты тридцатилетние выглядели куда свежее, чем в пору его романа с Большим театром кукол. На удивление соседка сразу же приветливо поддержала разговор, убрав в сумочку смартфон, и даже без стеснения согласилась на стаканчик мартини — в пакете у Иванюты была и водка, но для тяжелой артиллерии еще не пришло время.

Это была странная женщина. Когда она задавала Иванюте свои удивительные вопросы о роде его занятий, он не мог взять в толк — она пытается постичь глубину его души или глубину кармана? Тем не менее он рассказал про себя всю правду: про маленькое издательство при типографии, которым заправлял и которое вот-вот разорится, про запасной аэродром в виде должности завскладом при той же типографии, про свои стихи, про четвертое место в сетевом конкурсе сонета, про верстальщицу в издательстве, жену сержанта росгвардии, у которой на шее под правым ухом пластырем был заклеен свежий рубец от сведенной мохнатой родинки (снова волна брезгливой дрожи), несмотря на что она была уверена, будто принадлежит к литературной богеме. Рассказал, что один раз поцеловал ее в губы, покрытые сиреневой помадой, и она прошептала, что этим он вернул ее к жизни. Нет, не вернул, а пробудил. Она так и сказала: «Ты пробудил меня к жизни». При этом пропасть отделяла ее от спящей красавицы.

Небо над городом сияло ясно-голубым цветом. Девица с мартини в пластиковом стаканчике слушала внимательно, плотно сжав колени и покусывая кусочек пармезана. Соседняя скамейка была занята большой компанией — на всех не хватило места и два парня стояли рядом со своими сидящими товарищами, возле урны, тоже держа в руках пластиковые стаканчики, в которые один из сидевших, щеголь в клетчатых штанах и соломенном канотье, наливал из бутылки, спрятанной в полиэтиленовом пакете, водку. С краю скамьи, чтобы никого не стеснять грифом, помещался мужичок с гитарой и длинными седыми волосами, собранными на затылке в тугой хвост, — он играл и пел что-то из ленинградских восьмидесятых, причем делал это весьма искусно, что выдавало в нем музыканта, знававшего подмостки и пославнее этих.

Вновь наполнив стаканчики мартини и немного послушав чистые ностальгические звуки, Иванюта поделился соображениями по поводу нечаянного концерта с соседкой, и вместе они решили, что права их барабанных перепонок не нарушены. В детстве Иванюта тоже учился играть на гитаре под руководством долговязого Толика — тот был сыном друзей его родителей, старше Иванюты лет на пять. Будучи довольно музыкальным от природы, со слухом и голосом, он вызывал жгучую зависть своим умением извлекать из гитары гармоничные звоны. Одна беда — дыхание у Толика было неприятным. Чрезвычайно неприятным. Оно было смердящим. Но маленький Иванюта так хотел научиться играть... Должно быть, в ту пору к нему и пришло осознание, что страсть — тяжкая и далеко не чистоплотная работа, и, если действительно хочешь чем-то овладеть, хочешь достичь результата, придется преодолеть все: не только неуклюжесть пальцев, но и отвращение. И так будет всегда. Куда делся этот Толик? Кажется, он рано умер — люди с таким дыханием долго не живут. Все это Иванюта проговаривал вслух, с каждым словом яснее и яснее ощущая, что время мартини на исходе.

Посередине сквера, огороженного по трем сторонам периметра рядами скамеек, каре которых размыкалось возле каменной головы, два карапуза под рассеянным присмотром бабушки, упустившей питомцев с расположенной тут же, в закоулке садика, детской площадки, неуклюже гоняли яркий мяч, своей невесомой природой больше напоминавший воздушный шарик. После удара неловкой ножки мяч отскочил, описав выдуваемую для него легким ветерком дугу, в сторону Иванюты и его собеседницы. Та поставила стаканчик на скамейку и присела на корточки перед ярким пузырем, намереваясь отправить его, наподдав ладонью, обратно. Иванюта смотрел на нее сзади. Джинсы девушки были с низким поясом, а топик слишком короток — ее обнаженный крестец имел вид бархатистого ромбика, под которым открывалась щель, чье дальнейшее развитие при всей своей низости джинсы утаивали. Когда она садилась, под ромбиком расплылась чýдная улыбка — чеширская улыбка без лица. Это длилось чуть дольше мгновения, и тем не менее Иванюту болезненно кольнула в глаз белая точка на той никак не демаркированной границе (разве что следом от бельевой резинки, которого в данном случае не было), где заканчиваются владения поясницы и в права вступает ее нижняя соседка. Отбросив мяч, девица встала и повернулась к Иванюте другой улыбкой...

И тут он в очередной раз почувствовал, что, подобно глупой рыбе, ошибся с кормом. Однако одновременно с радостным облегчением понял, что лечение завершено. Как быть? Бежать? Беда в том, что, куда ни побежишь, в итоге все равно окажешься там, где тебя ожидает тот же бледный рубец на чьей-то коже. Поразившись этой в общем-то неглубокой мысли, Иванюта достал из кармана блокнот и начертал в нем столбиком одну за другой восемь строк — без помарок, чисто, будто записывал чужую отчетливую речь.

Едва он поставил точку, как воздух содрогнулся, словно беззвучно шарахнула полуденная пушка, небеса моргнули, колыхнулась отброшенная липой тень, и на скамью рядом с Иванютой опустился дракон. Он был чудесен, хоть и мал: подверни хвост — и разместится в спичечной коробке. «Вот и хорошо», — решил Иванюта. Действительно, большой дракон, чьи крылья озарены лучами славы, при всей своей царственности, как кремовый торт с газировкой, мало кому пошел на пользу.

Источник

Рок-звезда

2022-01-30T17:18:18.831Z

Один рассказ каждый уикенд

ПАВЕЛ МЕЙЛАХС

Я парень простой. Из работяг. Ирландский парень из Лондона. Говорю на кокни. Это так — на всякий случай, ежели чо. Хотя вы, скорей всего, меня знаете.

Так вот, за жизнь. Жить надо без роскоши. Роскошь — плод эксплуатации. А надо просто жить по-человечески, если вы спрашиваете. А что надо для человеческой жизни? Да ерунда! Перво-наперво — свой самолет. Не в бизнес-классе же давиться, среди всяких менеджеров и прочей шушеры? Буржуазия! Купи себе самолет и не парься. Будешь лететь один, отдохнешь. Ну или с пацанами. Можно бухнуть по дороге, покурить. В карты поиграть. Я же говорю — по-человечески надо. И никто мозг выносить не будет. Пока до этого Нью-Йорка доползешь на этом воздушном драндулете…

Ну и дом, естественно, надо иметь. А лучше три. А что еще? Ну, замок в Нормандии. Все так делают. У всех замок есть, кого ни спроси. Виллу где-нибудь на Карибах на зиму, чтобы кости погреть, а то у нас, в Лондоне, как собака продрогнешь. Зябко, блин.

Что еще? Теннисный корт, поле для гольфа. Ну и так далее, по мелочи. Словом, по-человечески.

Ну и в гостиницах — я часто туда-сюда мотаюсь — не номер надо снимать, а сразу этаж. Чтоб не путались под ногами всякие левые, не отвлекали — я не шикую, а просто по-человечески. Один раз как-то поддал (в этом гребаном Лос-Анджелесе было, жарища), захотелось на мотоцикле по этажу погонять — места-то до хрена. Так менты нарисовались. Переглянулись, говорят:

— Ты давай завязывай это дело. Ложись спать, пока мы добрые.

Ну, я лег. Но чо-то не заснуть. (Изрядно добавил от бессонницы, надо сказать.) Опять сел на мотоцикл.

Менты на этот раз меня в наручники — и в обезьянник, художника. Там, правда, заснул, хотя какая-то компания гундела в углу. Наутро штраф за нарушение общественного порядка — какие-то семечки. Но все равно обидно! И еще, главное, выхожу — и мент за мной выбегает с моей пластинкой, хочет автограф. А вот хрен тебе, а не автограф! Фашисты американские.

Пошел домой, жбан трещит, поправиться бы надо. Ну, поправился, даже, можно сказать, напоправлялся. На голодный желудок. Доехал на такси. В номер захожу — и черт меня дернул ящик включить. А там эта тварь Тэтчер выступает, ни раньше ни позже. Я как ее увидел, так прямо в телевизор и блеванул. Весь облевал. Пришлось в окно его на хер выкидывать. Грохнулся, слышу. Эти сразу набежали, скандалище закатили. А мне не до них. Ну не видите, плохо человеку после обезьянника, менты поганые настроение испортили, и так весь пьяный. Хотели вытурить, еле отбрехался. За телевизор, естественно, заплатил. Да ну их всех. Грохнулся спать.

А Тэтчер… Продала рабочий класс буржуазии! «Глава государства». Кто в начальники лезет, те суками становятся. Хотя, наверное, всегда такой была. Поэтому ну ее на хер вместе с телевизором.

Да уж, в этой Америке всякого насмотришься. Американцев я вообще-то не очень люблю. Какие-то они… другие. И произношение у них какое-то… гнусное. Как услышу по радио их американский треп, особенно президентов их шустрых… «Наша великая нация… бу-бу-бу». Однако публика там колоритная. Например, один раз ко мне глава байкерского клуба «Рыцари тьмы» пожаловал. Я как его увидел, сразу понял: за базаром следить придется. Медленный весь такой. Говорит вяло, низко. Сказал, что он мой пламенный поклонник. И много ихних пацанов меня слушает. Дал мне подписать сразу три пластинки. Жалко, говорит, сфотографировать нас некому, а теперь искать в падлу. (Ну и слава богу, думаю.) Да, помело-то надо привязать с таким-то типом — человека же видно.

— Ну всё… Погнал я, чувак… Мир тебе…

И очень медленно вышел. Тишина. Потом дрын-дын-дын — и нет его.

Не охрану же мне нанимать в самом деле? Что я, «государственный деятель» какой?

В другой раз в той же Америке с одним моим коллегой — охренительным гитаристом — вместе время проводили. В этот раз на юге Флориды. Сидим. Прибухиваем. Нормальный парень. Только он «Старика и море» перечитал. С детства помешан на своем старике, сам мне так сказал, другими словами только. Так, незаметно, а вот как нажрется. Слушайте дальше.

— Пойдем, — говорит, — рыбу поймаем. Здоровую такую.

А сам, гляжу, уже пьяный-пьяный, незаметно как-то надрался. Хотя я и сам пьяный был.

У океана дело было. Или у Карибского моря, как там его. Где-то там.

— Ладно, пойдем, прикольно, — говорю.

Как-то сразу не сообразил. И лодка у него нашлась, типа как у старика, сам делал. У него и яхта была, но на ней неинтересно.

Поплыли. А там волны, сука, ветер. (Сидели бы сейчас — бухали чинно-мирно.) Я аж трезветь начал.

— Потонем, — говорю, — на твоей халабуде.

— А это мы посмотрим. Пусть сперва потонем.

— Ты охренел.

— Зассал, да? — сочувственно так поинтересовался.

Я промолчал.

— Далеко тебе до старика.

— А это мы посмотрим. Далеко или близко.

Ну что тут сделаешь? Не молиться же?

В общем, ни хрена мы не поймали, зато хоть не утонули. Пошли в дом греться.

После этой истории я стал как-то его обходить. Хотя хороший человек. Человек хороший. Злился, правда, по первости. Ты в Африку еще поедь слонов стрелять. Или кого там.

Он и сейчас жив. Старый уже совсем, как и я. Не знаю, поймал ли он свою большую рыбу — нехай акулы ее жрут.

Недавно мне позвонил. Почему-то вспомнил обо мне. Говорить было не о чем. Бубнили в трубку вежливое. Я хвалил его последний альбом: реально круто, виртуозно, но мне не близко. Однако, повесив трубку, я задумался, остановился. И он, вероятно, тоже, по другую сторону океана.

Американцы могут удивить. Удивлять они умеют. А хрен скажешь, пока не узнаешь их поближе.

А вы говорите… В газетах пишут, что я скандалы устраиваю, в истории влипаю. Так я — барашек.

Правда, было дело, год условки получил у нас в Лондоне. Морду набил одному гаду. За несправедливость. Год пришлось по струнке ходить. Ладно…

Америка… У нас тоже можно нарваться. В Лондоне меня три панка отмудохали возле их клуба «Шизанутая свинья». Вообще ни за что. Лежал, голову руками прикрывал. Ничего, встал, пошел. Морду разбили, тело болит всё. Шел, охал. Ладно, не помер.

Я, правда, одному из этих троих поджопник отвесил. Чисто по-отечески. Как старший младшему. Можно сказать, любовно. Так они с чего-то озверели. Совсем чувства юмора нет у людей. И старших не уважают. Агрессивные, черти. Мы такими не были. Мы такими не были.

Я злился какое-то время. Думаю, куплю эту «Шизанутую свинью», а потом продам какому-нибудь лоху. Подложу ему свинью. Он-то, гад, не знает, что` там за публика.

Не говори, молодежь совсем безбашенная пошла.

Но некоторые ничего. Например, Кобейн. Правильный был пацан. Жаль, что застрелился. Чего ему не хватало? А вот есть такие люди. Понимаю, хочется иногда застрелиться. Всем хочется. Но жить-то надо. Видать, сил больше не осталось…

Старый я совсем стал… Но, может, оно и к лучшему? Всю жизнь меня черти крутили, а сейчас как-то отпустило. Стоишь, бывает, у окна. И хорошо так на душе, спокойно. И бухать даже не тянет.

Алкашка, она ведь какая? О двух концах. Бывает, тоска накатывает лютая и, чтобы обезболиться, накатываешь и ты. Пьешь, но тебе не лучше, а хуже. Пьешь, пьешь, но тоска разрастается, становится еще лютее, и вот уже ты в сопли, в слюни, дурак дураком, но тоска всё вытягивает из тебя душу, хоть вой. Так и в самом деле можно нечаянно застрелиться. Но тут уж надо идти до конца: пить, пока не вырубит.

А назавтра, с жуткого бодунища, тебе уже не до тоски. Лишь бы не сдохнуть. Ты лечишься, быстро становишься пьяный, разваливающийся, и в душе уже нет тоски, только пустота. Ну и алкоголь. Пустая пьяная душа. И ты отдыхаешь.

Слава богу, бывало не так часто. Давно уже не было.

Не-е, я не жалуюсь, не подумайте!

Многие из нас тоже стали буржуями — смотреть противно. Я не стал. Но укатали меня, сивку. Время нас всех укатывает.

…Выходишь, бывало, на сцену, толпа — глаз не хватит, увидят тебя и сразу орут, и будто дьявол в тебя вселяется, и ты думаешь: сейчас я вас всех убью. Такого дам жару, что вы все взбеситесь. И давал. И бесились. Сейчас я уже так не могу.

Я знаю — меня невозможно повторить. Я не стул. Не гребаное массовое производство. Я — в единственном экземпляре. Есть ребята, играют не хуже, а кое-кто и получше. Но они играют по-другому. Так, как я, не играет никто.

Как-то раз были на концерте Дженис Джоплин. Давно, очень давно. Тогда все топили за мир во Вьетнаме. А то развели, понимаешь, неоколониализм, империалисты хреновы. Я тогда молодой был, нищуган, даже самолета своего не было, но меня уже знали кому надо. Так вот, американский друган затащил меня на концерт. Ну как затащил — лететь пришлось, но он сказал, дело того стоит.

И — таки да. Стою перед сценой, офонаревший, и вижу ее фигуру, а главное, лицо. И чувствую, что я ее люблю. Люблю и преклоняюсь. И зачем-то брякнул, не веря своим глазам:

— Да она ж некрасивая…

— Тут уже не до красоты, — серьезно ответил американский друган, не повернув головы.

Так вот, кусками всё и вспоминается. Я это был, не я?

Ходишь, думаешь, маешься, глядишь мимо всего, ночью ворочаешься тяжело. Финалец вроде слабоват. Чего-то не хватает, а чего — не пойму. Еще какую-то фишку надо найти. Фишку. И ходишь, бродишь, ищешь ее, а ее нету. Ну что ты будешь делать! И вдруг, днем или ночью, зимой или летом, в дождь или в вёдро, сверкнет она, как зимнее море под выглянувшим солнцем, — вот она, твоя фишка!

До сих пор получалось.

А потом репетиции, репетиции, запись, работа со звуком, пятое-десятое, целый большой геморрой. Я бы объяснил поподробнее, но это долго, скучно, все равно всего не объяснишь, да и неважно это. Важно это только для того, кто это делает, а для того, кто слушает, — оно ему без надобности. Пусть слушает.

Как-то раз трое суток почти не спали. Покемарим чуть-чуть — и опять. Всё никак нормально не сыграть. Не то да не то.

Я:

— Еще раз. Еще раз.

Задолбал всех.

Те:

— Да сколько можно?!

— Сколько нужно. Пока не будет хорошо.

Те умного включили:

— Что значит хорошо?

Я:

— Что я решил, то и есть хорошо. Есть вопросы?

Ничего, записали нормально.

Я это был, не я?

Как сказал мой коллега, великий гитарист Эрик Клэптон: «Я один человек с гитарой против всего мира…»

Ну, что-то я заболтался. Да о чем я? А… Так вот: жить надо скромно, товарищи. Скромно.

Но — со вкусом!

Источник

Прогноз погоды

2022-01-23T12:13:52.320Z

Один рассказ каждый уикенд

АННА ЛУЖБИНА

Кошка Буся умерла в сентябре. Шишкин пытался как-то уберечь ее, вытаскивая то из шкафа, то из-под кровати, но все без толку. Буся умерла, когда Шишкин был на дежурстве. Он вернулся домой, а у двери стояла коробка из-под новых сапог, в коробке — Буся. Где-то на кухне включен был телевизор с прогнозом погоды, гремела посуда, шумела вода, а потом шума вдруг стало меньше, и остался только спокойный женский голос, что-то о переменной облачности.

— Вот, — жена возникла в коридоре с полотенцем в руках, — нашла ее в шкафу, рядом с бронежилетом.

Шишкин замер в дверном проеме. Ни зайти не получалось, ни выйти.

— Так жалко мне твою Бусю. Ты сам как?

Шишкин посмотрел на часы, но что на них было — сразу же забыл.

— Жалко, естественно, умная была кошка, — сказал он. — Грустно.

— Ты бы, Шишкин, хоть голос изменил, когда тебе грустно.

— А как еще говорить? Живее не станет. Пойду похороню ее в парке.

— Ну давай. Может, у какого-нибудь большого дуба? Или, наоборот,
у березки, как лучше?

Шишкин кивнул, сел на корточки и закрыл коробку с Бусей крышкой. Потом снова посмотрел на часы: до поставленной цели ему нужно было пройти еще 12 000 шагов. Три больших круга по парку, не меньше.

— Зонт захвати, передавали дождь вечером, — сказала жена и ушла в комнату. Часы-шагомеры Шишкину подарил племянник на день рождения, еще в начале июня. А когда Шишкин надел часы, племянник сказал:

— Покажи бронежилет. Мне для пейнтбола.

И Шишкин пошел за бронежилетом, не зная особо, где искать. Работа теперь все больше в отделении, тихая и вялая, в простом костюме, без лишней возни — награда за хорошую службу. Раньше страшно было выйти из дома, а сейчас в полиции естественный прирост каждый год, совсем без убыли.

Он нашел бронежилет в бельевом шкафу, рядом с гостевым постельным комплектом. Там же в темном углу сидела Буся и пялилась блестящими глазами-точками. Шишкин вытащил ее, костлявую и легкую, и положил на диван. Потом попытался надеть на себя бронежилет, но ничего не получилось. Племянник зашел в комнату и присвистнул.

— Пузо от сидячей работы, — объяснил Шишкин, — раньше каждый день
упаковывал, теперь сижу в кабинете.

— Так делай часы на 20 000 шагов, через три месяца будешь опять в бронежилете.

Шишкин пожал плечами.

— Мент всегда должен быть в форме! — племянник поперхнулся смешком.

— Будь Буся собакой, — сказала жена, — Шишкин ходил бы в парк каждый день. А так они оба только спят, когда дома. Кыс-кыс-кыс. Буся, Буся, Буся…

Буся подошла не к жене, а к Шишкину и подставила голову под ладонь. Коротко мурлыкнула, будто бы кашлянула, и ушла.

Наутро Шишкин впервые поставил себе цель в 20 000 шагов. И проходил так все лето, а после Бусиной смерти он ходил все свободное время, даже на работе, даже иногда от стены к стене.

Все шутили, что Шишкин либо ходит, либо спит. До участка пешком. С работы возвращается — идет в парк. Ночью приходит — сразу спать. Наутро не встает с кровати, а делает шаг с нее.

Их парк с мутным прудом Шишкин обходил в день по несколько раз. Видел он мало, вода и деревья, но чувствовал запахи. Пахло то скошенной травой, то водорослями, то листвой. Какое-то дерево пахло женскими духами. Другое пахло сараем, в котором жили лошади и в котором Шишкин любил играть в детстве. Иногда дерево пахло не прошлым, а настоящим: участком, человеческой кожей, обезьянником, особенно клены почему-то так пахли. Ель рядом с могилой Буси пахла Бусиной шерсткой.

Помимо Шишкина в парке гуляли другие люди. С одним старичком в коричневом берете они виделись почти каждый день: тот сидел на лавочке по дороге к пруду, а иногда вставал, чтобы покормить синиц.

Шишкин с ним почти не разговаривал, просто здоровался или даже кивал головой. Один раз старичок сам подошел к Шишкину, спросил у него что-то про первый снег и про заморозки, а потом достал из кармана пальто горстку со всем, что в этом кармане было. Рассматривал на ладони семечки, камушки, монетки, перышки, и сразу же к нему подлетела синица.

— Ко мне синицы никогда не садятся, — пожаловался зачем-то Шишкин.

— А дома есть какие животные? Синицы, а в особенности синицы-московки,
хорошо чуют запахи.

— Была кошка Буся, но умерла.

— Тогда, может, они твою Бусю и боятся. Старая была кошка?

— Старая. Ей сегодня 19 лет и 4 месяца.

— Не отпустил ты ее, получается.

— Я в такое не верю, — сказал Шишкин, задумавшись, — да и как не отпускать,
если сами уходят?

Старичок сделал три шага обратно к лавочке и завибрировал. Достал из кармана лупу, поднял руку и посмотрел на часы.

— Ну, я домой. Прошел свою дневную норму.

Шишкин запрокинул голову. Все слегка закружилось: синички сидели на самых высоких ветках и внимательно за ним наблюдали, верхушки деревьев шевелились от ветра, небо было в темно-серых осенних тучах, а через тучи летели утки.

Еще Шишкин видел бегунью в ярком спортивном костюме, но каждый раз издалека. Она убегала, как сытая белка, или просто сворачивала, где даже тропы никакой не было. Шишкину было неприятно. Он что, опасно выглядит? Или она тоже кошки его боится? Однажды он разозлился, открыл рот, чтобы крикнуть бегунье, что он — хороший человек. Но нужного слова не нашел, только закашлялся.

Еще через парк проходили собачники и рыбаки, прямо к пруду. Потом собачники шли обратно, а рыбаки сидели часами и ждали рыбу, но рыбы не было. Шишкину нравилось наблюдать, как они сидят с удочкой, воткнутой в спокойную воду. Раз в полчаса их лицо напрягается, рыбаки вытаскивают удочку, но на крючке у них либо водоросли, либо рыбка размером с мизинчик, либо пустота. Они тоже с Шишкиным не общались, рыбаки разговаривали только с рыбаками, но хотя бы не убегали и не прятались.

А гулял Шишкин только с лыжником, хотя лыжником тот не был, просто ходил с палками и очень энергично ими работал. Поэтому лыжника всегда было слышно, а еще видно, из-за желтой куртки и полосатой шапки с надписью «Спорт». У него тоже были часы на 20 000 шагов. Лыжник обрадовался, когда узнал, что Шишкин полицейский.

— А я думал, все менты с мигалками ездят, зачем тебе ногами ходить?

Шишкин забыл уже и про живот, и про бронежилет, и про многое другое, но сказал, что хочет похудеть.

— Здорово. А я за сердцем своим ухаживаю. Рыбий жир пью и занимаюсь скандинавской ходьбой. Думал сначала немецкую овчарку завести, потом передумал. Купил часы и палки…

Больше всего лыжнику нравилось слушать истории Шишкина о службе в полиции, а сам он рассказывал, что видел, как менты в этом парке скручивали маньяка и били его ногами.

— У всех ментов холодный ум, — сказал лыжник, — иначе маньяка не отловить.

— Почему холодный?

— Ну даже ты. Так стелешь, будто бы радио включил. Новости. Или криминальная хроника. И Ларин так стелил.

— Какой Ларин?

— В «Улице разбитых фонарей». Видимо, работа у вас такая. Путь воина. Отстраненность. Сила. Никаких переживаний.

Шишкин повернул голову и увидел, как вдоль подмерзших голых кустов к пруду двигаются утки. Он посмотрел на них внимательно, и утки остановились и тоже посмотрели в ответ, а потом одна из них крякнула.

— И почему утки перестали улетать на зиму? Ленятся, видимо, — сказал лыжник, — не понимаю, что им жрать зимой. Да и летом тоже. В этом пруду, как в луже, даже лягушек нет.

Шишкин втянул носом воздух. В этом месте, у пруда, часто пахло горячим молоком.

— А почему ты так иногда носом сопишь? Травма какая? — спросил лыжник.

— Как? — не понял Шишкин.

— Ну так. Как кокаин втягивают, с таким звуком.

Лыжник подставил под нос указательный палец и громко втянул носом
воздух.

— А. Это я дышу так иногда. Не обращай внимания. Много болел в детстве.

— Я тоже много в детстве болел, — сказал лыжник и с теплотой посмотрел
на Шишкина, — я и взрослый много болею.

Осень становилась все злее, и людей становилось все меньше, только Шишкин ходил и ходил. Лесная тропа стала жесткой, опавшие листья покрылись инеем, а пруд — ледяной коркой. Лыжник решил все-таки завести овчарку, но из-за холода и постоянной простуды гулял теперь вокруг дома, в парк почти не ходил. Старичок с синичками появлялся только по субботам, и то ненадолго. Как-то Шишкин забрал из птичьей кормушки подсохший кусок хлеба и, оказавшись у лавочки, поднял с ним руку вверх. Синички замерли на ветках и осторожно смотрели. Тогда Шишкин понюхал рукав пальто: пахло почему-то жареным луком и будто бы и правда пахло Бусей, только не живой, а мертвой.

Он посмотрел опять на синиц, потом опустил взгляд ниже. Среди голых веток проглядывало пятно спортивного костюма. Бегунья увидела его и стала крутить головой, куда бы ей свернуть, но свернуть было некуда. Шишкин смотрел на нее внимательно, никогда он еще не видел бегунью так близко. Она пробежала мимо, по краю лесной тропинки, и дунула на Шишкина ванильными духами. Шишкин силился ей улыбнуться, но ничего не вышло, так и сидел с куском хлеба в руке.

Он поплелся в сторону пруда. Здесь было почему-то совсем тихо, и людей не было, только видно было, как убегает бегунья. Шишкин сел у замерзшей воды на корточки, запах здесь был все тот же: горячее молоко с медом и маслом.

На середине пруда спали утки. Шишкин отломил кусочек хлеба и кинул, но хлеб до уток не долетел. Тогда он неуверенно встал на лед и сделал по нему несколько шагов. Лед оказался неожиданно крепким, а запах молока с медом усилился, и утки смотрели внимательно, встали на ноги, а одна из них расправила крылья. Шишкин сделал еще шаг, потом еще один, потом кинул хлеб, и утки пошли ему навстречу, а Шишкину стало от этого тепло и спокойно.

Где-то залаяла невидимая собака. Дальше видна была еще не застывшая, черная вода, а над черной водой опять появилось яркое пятно бегуньи. Она посмотрела на часы, а потом будто бы подняла голову, глядя на Шишкина с какой-то тревогой. Шишкину захотелось махнуть бегунье рукой. Он вздохнул так, что горлу стало больно, и провалился под острый лед. Только вода оказалась не холодной, а почему-то горячей: он успел задержать дыхание, потом как-то вынырнул и посмотрел на небо. Но воздуха под небом почему-то не было, будто Шишкин разучился дышать. Голову сжало, он упал на глубину и завис в непривычном для тела, слишком пустом пространстве.

Потом Шишкин закрыл глаза, и стало очень темно. «Нашел место, как Буся, — подумал Шишкин, — ничего не чувствую». А потом кольнуло сердце и сжало опять голову, и Шишкин начал двигать руками, вспоминая уроки рукопашного боя. Ему показалось, что тело тянет его вверх против воли, а потом Шишкин открыл глаза: небо было в тучах, телу было больно, и оно лежало на земле, а над этим больным телом нависали лица людей, которых не было слышно.

Кажется, их было трое: бегунья, старичок и лыжник. И как они тут все собрались в одном месте? И Шишкин начал часто моргать, чтобы прочистить глаза, и увидел, что, видимо, все здесь, и жена стоит где-то чуть поодаль, и племянник, и рыбаки с собачниками, и будто бы даже Буся ходит по воде и пьет ее, как молоко, а потом уходит все дальше и дальше.

— Вернулся! Вот что значит мент! Терминатор! — в тишину прорвался крик, а потом снова слышно стало собачий лай.

— Скорую, скорую! — женский голос, похожий на голос жены.

Шишкин закрыл глаза, потом снова открыл и увидел яркий костюм бегуньи.

— Не надо. Я живу рядом, все нормально, — сказал он и удивился, услышав свой голос.

— Я тебя доведу, терминатор! С немецкой овчаркой! — восторженно закричал лыжник. — Пойдем скорее.

Лыжник подхватил Шишкина под локоть, и они по‑шли в сторону дома. Ног Шишкин почти не чувствовал, ноги были прямыми, как спички, и будто бы лишенными коленей. Несколько раз он привычным движением поднимал руку, чтобы вглядеться в количество шагов. Ему казалось, что часы стоят на месте, но он сразу забывал нужную цифру.

В конце концов он остановился, снял часы и показал их лыжнику.

— Они что, сломались? Не понимаю, идут или не идут?

Лыжник потряс часами в воздухе, даже приложил к уху.

— Не двигаются шаги. Надо ремонтировать.

— Здесь за углом мусорка. Выкину.

— Давай потом выкинем? Домой тебе надо. У тебя нос синий!

— Нет, сейчас.

Они свернули за угол, к помойке, и овчарка натянула поводок.

— Откуда у немецкой овчарки такая любовь к русским помойкам! — проворчал лыжник.

Шишкин снял часы и выкинул. Потом опустил голову к мусору и втянул носом воздух. Лыжник за его спиной говорил, что Шишкину натекло много ледяной воды в уши, и потому тот теперь нюхает мусор. Шишкину же показалось, что он чувствует запах шерсти, но шерсти живой и новой. Он потянулся к черной тряпичной сумке, и сразу стал слышен писк, и сумка будто бы зашевелилась.

— Вызывай подмогу, — прошептал Шишкин, доставая сумку и расстегивая молнию.

— Я могу вызвать ветеринарную неотложку, если у тебя есть деньги…

— Зови.

— По какому адресу?

— По моему домашнему, — сказал Шишкин, — и протянул лыжнику мокрый паспорт. Ему показалось, что мир горит, как бумага, скручиваясь и чернея.

Очнулся он дома наутро. В спальне было очень солнечно, за окном падал снег, но Шишкину показалось, что наступило лето.

— Ну что? Искупался? — послышался женский голос.

Жена подошла к кровати, на нее надет был махровый теплый халат, а в руках было трое котят. Еще двое сидели в карманах.

— Я оставила объявление, что мы котят отдаем. Одного себе. Остальных в добрые руки. Договорились?

Шишкин кивнул.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Жена положила котят на кровать, а свою руку — Шишкину на голову.

— Одного котенка возьмет твой странный друг с палками, который вчера тебя притащил. Еще одного, кажется, возьмет твоя сестра. У тебя жар, Шишкин. Сейчас принесу жаропонижающее.

Выходя из комнаты, она включила телевизор, и Шишкин вместе с котятами уставился на экран. Звук был на минимуме, это был прогноз погоды. Девушка шевелила губами, указывая рукой на цифры, на нарисованные снежинки, на облака и солнце.

Источник

Страшный ужас

2021-12-26T14:52:43.966Z

(Рождественский рассказ)

Один рассказ каждый уикенд

НАДЕЖДА ТЭФФИ

Кто не знает страшных рождественских метелей, когда завывание ветра смешивается со свистом бури, когда облака как будто хотят сесть на землю, когда все богатое торжествует на елках, а бедняки замерзают у дверей своих обеспеченных соседей, причиняя этим им неприятность!…

Самый яркий вымысел рождественского фельетониста, сдобренного хорошим авансом, бледнеет перед действительностью.

Николай Коньков! Маленький ребенок – Коля Коньков, замерзший и занесенный снегом в лютую рождественскую ночь!

О нем хочу я вам рассказать.

Николай Коньков был ребенком (кто из нас не был ребенком?).

Он был, собственно говоря, даже более чем ребенок, так как ему было уже тридцать пять лет, когда он приехал в Петербург в одну из вышеописанных ужасных рождественских ночей.

Правда – ни мороза, ни метели в эту ночь не было, так как дело происходило в середине июля месяца.

Да и ночи, собственно говоря, тоже никакой не было: поезд пришел ровно в 10 утра.

Но что же из этого?

Приехал он из своего имения освежиться. В городе есть особая свежесть, которой в деревне ни за какие деньги не достанешь.

Коньков ездил обыкновенно за свежестью в Москву, в Петербурге же был новичком и потому с девственной беспечностью доверился извозчику.

Тот привез его в меблированные комнаты на Пушкинской. Коньков сунул швейцару свой чемодан и побежал искать парикмахерскую.

Он был франт.

Вышел из парикмахерской и шел домой, насвистывая, ровно ничего не подозревая.

А домой-то он и не попал!

В Петербурге каждому ребенку известно, что вся Пушкинская сплошь состоит из меблированных комнат, до такой степени друг на друга похожих, что самый опытный глаз легко может их перепутать. А неопытный и того пуще.

У Конькова глаз был неопытный и завел его не в те номера. Коридорный выяснил ошибку и вывел его на улицу.

Коньков осмотрелся и пошел в дом, что напротив.

– Вам кого? – спросил швейцар.

– Господин Коньков не здесь ли остановился?

– Нет-с. У нас таких нет. Коньков завернул в соседний подъезд.

– Не здесь ли господин Коньков?

– А какие они из себя будут?

– Да такой… симпатичный, – с чувством ответил Коньков. – Симпатичный, среднего роста. Вроде меня.

– Нет, такого не видали!

– Гм… а ведь он у вас паспорт оставил… Коньков упал духом.

«И так еще хорошо, дом запомнил!… Подъезд, а слева ворота, а у ворот мальчик стоит».

Он сунулся еще в один подъезд, но швейцар сказал ему сухо:

– Как вы туточа уже два раза были, так я един дух дворников крикну. А в участке живо разберут, кто кому Коньков.

Есть натуры, которые не теряются в минуты самой грозной опасности.

Не растерялся и Коньков. Он нанял извозчика и поехал к Палкину завтракать.

Народу в ресторанах было мало. Рядом за столиком сидел толстый господин и, поглядывая на Конькова, с чувством повторял:

– Ч-черт!

Заметив это, Коньков, как человек воспитанный, встал и представился.

– Чучело! – завопил господин. – Да ведь я Данилов! Мишка Данилов! Вместе в полку служили.

– А! И давно ты здесь?

– Да уж третий год.

– Третий год у Палкина? Ну, и штучка же ты!

– В Петербурге третий год, а не у Палкина. Вместе обедать будем?

– Не могу. Занят по горло. Еду в адресный стол узнавать, где я живу.

Рассказал свое горе. Данилов помог советом. Утешал и успокаивал:

– Ты, братец, не торопись. Все равно за это время они все твои вещи раскрали. А ночуй у меня. Третья рота, дом 5, квартира 73.Сам я вернусь поздно, а ты располагайся. Скажи прислуге, чтоб тебе в кабинете постелили.

В три часа ночи изрядно освежившийся Коньков разыскал пятый дом в третьей роте.

– Б-барин велел постелить в каб-бинете… – пролепетал он перед изумленной горничной.

Спал хорошо. Проснулся около двенадцати.

В доме было тихо. В приотворенную дверь высматривало круглое бритое стариковское лицо с седоватыми усами. Под лицом виднелась военная тужурка.

– А! Вы проснулись! – сказало лицо и вошло в комнату.

– Как видите, – зевнул Коньков и закурил папиросу.

Гость подошел и как-то сконфуженно присел на кончик кровати. Конькову захотелось подбодрить его.

– А вы что же… Тоже здесь ночевали?

– Да-с… и я тоже. Я здесь уже четвертый месяц… ночую…

– Ишь! И не гонит он вас, ха-ха?

– Кто?

– Да хозяин.

– Зачем же ему гнать? Ведь я плачу. Шестьдесят пять рублей…

– Шестьдесят пять? Вот выжига! Столько драть! Он эдак скоро разбогатеет.

– У него и так два дома, – сказал старичок.

– Два дома! А он молчит! Я, признаюсь, сам заметил, когда он еще селедку ел. Что-то такое, эдакое… А ведь все-таки он болван! Ведь болван – Мишка Данилов? А?

Старичок словно обиделся:

– Ну, знаете, уж об этом судить не берусь. Коньков знал людей и подумал:
«Лебеза, подлиза приживальная! Знаем мы вас!» – И спросил:

– А что, он уже встал?

– Кто?

– Да хозяин.

– А я-то почем знаю!

– И чудак же вы! В одном доме живете и ничего не знаете!

– И вовсе не в одном доме. Он на Сергиевской живет.

– Мишка Данилов? Старичок чуть не заплакал.

– Да не Мишка, Господи! Домовладелец мой на Сергиевской живет. Купец Каталов. Господи! Страдаю исключительно от своей деликатности!

Коньков усмехнулся и стал одеваться.

– Это вы-то?

– Ну, а я! Другой выгнал бы вас давно! Залез в чужой дом и спит! И спи-ит!

– Па-азвольте! Меня сам Данилов пригласил…

Старичок похлопал его по плечу и той же рукой показал наверх.

– Там Данилов! Там! Поняли?

– Умер? – догадался Коньков и сразу взял себя в руки, чтоб не малодушничать…

– Наверху он! – надрывался старичок. – Наверху живет. В третьем этаже. А я Карасев в отставке. Кара-се-ев! Господи!

* * *

Страшно в рождественскую ночь, когда смерть, обнявшись с бурей, танцует и гикает, взвиваясь снежным вихревым костром… В рождественскую ночь вспомним о бесприютных.

Источник

Сова

2021-12-19T16:40:05.079Z

Один рассказ каждый уикенд

МАКСИМ ГУРЕЕВ

Долго урчал во внутренностях замка ключ, чавкал, словно блуждал там в темноте, будто бы наугад давил на клавиши пневматического музыкального орудия, что издавало звуки, выводило ноты, даже получалась некоторая складная мелодия, отдаленно напоминавшая Ach, du lieber Augustin, а педали при этом перемещались самостоятельно, поочередно сжимая и разжимая пружины, сжимая и разжимая их, говорю, приводя таким образом ригель в движение.

Наконец, дверь открылась.

Вернее, ее открыл Сова, который при виде меня как-то чудно скривился и затворил лицо ладонями.

— Опять ячмень, что ли? — спросил я.

Он закивал головой, раздвинул указательный и средний пальцы на обеих руках, выглянул из образовавшихся щелей, но тут же и зажмурился. Спрятался таким несуразным, одному ему ведомым образом за кое-как сколоченным из горбыля забором…

Так уж повелось, что ячмень всякий раз мы лечили спитым чаем, прикладывали его к нарыву, а когда чай высыхал и превращался в россыпь дохлой мошкары, при помощи намотанной на чайную ложку марли его приходилось счищать с подбородка, утирать ввалившиеся щеки. А потом еще из ваты изготавливали тампоны, чтобы промокать ими распухшее веко.

— Видишь чего-нибудь?

— Нет, не вижу.

— А ну, дай! — снова по щекам и подбородку начинала струиться теплая заварка, и дохлая мошкара сразу же оживала, а Сова принимался извиваться, словно ему было больно. — Не ври, не больно тебе нисколечко.

— Я боюсь, что вдруг мне станет больно, а я к этому не буду готов.

— Да не будет больно, я тебе говорю.

Сова, будто рыба, ловил раскрытым ртом воздух, вываливал язык, издавал утробные звуки, давился ими.

— Ведешь себя как девчонка, противно просто!

— Всё?

— Всё! Только смотри, глаз не три!

Воровато озираясь, мальчик уходил вглубь комнаты, где за занавеской стояла его кровать, ложился и отворачивался лицом к стене, чтобы там, где его никто не видит, трогать заплывшее веко, вздрагивать от этих прикосновений и мычать.

И, действительно, этого никто не мог видеть, но мычание выдавало его.

— Перестань, я тебе говорю, не выздоровеешь тогда. Еще и ослепнешь не дай бог на один глаз, станешь одноглазым…

«Как циклоп», — тут же приходило мне в голову, рождалось из последовательности слов, аллюзий, разрозненных воспоминаний, однако я не произносил этого вслух. И в ответ сразу же наступала гробовая тишина, это просто Сова замирал, каменел, вытягивался в струну, складывая руки по швам и, выгибая спину, тянул носки, словно готовился нырнуть солдатиком с бетонного волнолома.

Летом на волноломе негде было яблоку упасть…

Раскаленный на солнце рябой бетон был здесь расцвечен махровыми полотенцами, полосатыми покрывалами и пятнистой в разводах одеждой.

Я, как помню, вставал на край этого волнолома, складывал руки по швам, выгибал спину, поднимался на носках, находя при этом весьма приятным судорожное гудение в ногах, отталкивался и прыгал в воду.

Падал в воду.

Все происходило мгновенно, и на размышления не оставалось времени. Да и стоило ли о чем-либо думать перед тем, как окажешься на глубине, где заросли водорослей цвета перламутрового мха шевелились, веяли, двигались, будто волосы на голове.

Сова всегда боялся стричься, эта процедура вызывала у него панику и слезы.

Его усаживали на доску, пристроенную на подлокотниках массивного кресла, обитого дерматином, оборачивали простыней до пола, оставляя на вершине этого причудливого сооружения, напоминавшего форму для творожной пасхи, лишь вихрастую взлохмаченную голову, включали электрическую лампочку над зеркалом.

— Ну-с, молодой человек, как будем стричь? Бокс? Полубокс? Модельная? — спрашивал парикмахер в белом халате, и Сова почти сразу начинал плакать, потому что он представлял, как из включенной машинки для стрижки волос сыплются в разные стороны искры-стрелы, секут его до крови, прокалывают, вызывая судороги.

Впрочем, все это ему мерещилось, чудилось, потому что никаких искр быть не могло, ведь машинка работала исправно, и все у парикмахера получалось очень даже ладно.

Свое прозвище Сова получил в интернате, куда его перевели после второго класса обычной школы, когда выяснилось, что он страдает задержкой в развитии, а еще умеет поворачивать голову назад и смотреть в лицо тому, кто стоит у него за спиной. Этим свойством, как известно, обладают совы и филины. Сначала его все боялись. Конечно, есть тут от чего испугаться, ведь он мог даже и спать подобным образом, и подкрасться к нему незаметно, чтобы вымазать лицо зубной пастой, например, не было никакой возможности. Тем более что спал он с открытыми глазами. Но потом к этим его странностям привыкли и оставили в покое.

— Сова, а Сова, погукай!

— Сам погукай…

На зимние каникулы Сову отпускали домой.

Я его забирал и вез на автобусе.

Он любил садиться у окна, прогревать пальцем в инее глазок и смотреть в него. Что он там мог видеть, одному ему было известно — впотьмах, в сумерках, в отражениях, посреди острых теней, бивших по глазам наотмашь.

Останавливался Сова у меня, так как его мать, моя двоюродная сестра — Вера Пономарёва, пропала без вести пять лет тому назад: уехала в райцентр, и больше ее никто не видел. Искали, конечно, но безрезультатно. Ходили слухи, что она сбежала, узнав, что ее сын болен, а точнее сказать, что он не такой, как все дети.

И вот теперь мальчик лежал у себя за занавеской на кровати, крепко жмурился, отчего мог наблюдать вспышки-молнии, вылетавшие сквозь прорехи в на скорую руку сколоченном из фанерных листов ограждении.

Сквозь пальцы.

Сквозь ресницы.

Сквозь неплотно стоящие в шкафу книги.

Сквозь посуду на подоконнике.

Сквозь дырки в потолке, которые образовывались, если напялить на лицо эмалированный дуршлаг, что висит на гвозде у рукомойника.

Заплывшее веко чесалось и дергалось.

Я вышел из комнаты, прошел по коридору на кухню, включил свет и поставил чайник на огонь.

Запел он своим высоким голосом довольно быстро, так как воды в нем оказалось мало.

А ведь всегда любил Сова прислушиваться к дудению кипящего чайника, любил закрывать уши ладонями, но истошный вой пара в свистке не утихал, пробирался везде — и под одеяло, и под подушку входил, и никуда от него нельзя было скрыться от такого сиплого и наждачного.

В результате же мальчик не находил ничего лучше, как самому подвывать-подпевать чайнику в такт, при этом сразу забывая про свое заплывшее веко.

Действительно, что о нем помнить-то? Ну, поболит день-другой и перестанет, а смотреть можно и одним глазом, видя при этом очертания носа, потому что если смотреть двумя глазами сразу, то нос не попадает в поле зрения, его как бы не существует, и о его наличии можно судить, лишь ковыряясь в нем указательным пальцем.

Сова хорошо запомнил, как однажды на уроке литературы им рассказывали о человеке, нашедшем в буханке белого хлеба человеческий нос. Ужасней всего в той истории было то, что человек, сделавший это страшное открытие, был парикмахером, которых, как мы теперь уже знаем, Сова всегда боялся.

Вот он — подопечный цирюльника, завернутый в простыню, начинал упираться, сидя в кресле перед зеркалом, мотать головой, не соглашаясь с тем, что сейчас электрическая машинка для стрижки волос начнет напропалую гулять по его голове, а еще понимал, что этот нос был специально отрезан парикмахером ножницами или при помощи опасной бритвы и спрятан в хлебе, потому что кто же будет его искать в таком неподходящем месте?

Живо представлял себе, как откусывает от этой горбушки и немедленно приходит ощущение чего-то тошнотворно вязкого. Конечно, сразу признавал солоноватый, хорошо знакомый ему еще с тех времен привкус, когда он, спрятавшись ото всех под партой, извлекал из носа ссохшиеся горчичного цвета сгустки и запихивал в рот.

— Ты чем там, Пономарёв, под столом занимаешься? Ну-ка, немедленно вылазь! — разносилось громогласное, учительское, словно сошедшее с потолка, на котором головами вниз спали мухи и жуки.

— А он, Светлана Александровна, там козявки жрет!

От нестерпимой обиды слезы комом тут же застревали в горле, вставали стеной, перегораживали его так, что можно было этими самыми козявками и поперхнуться ненароком.

Сова начинал задыхаться, конечно, давиться тошнотворным солоноватым духом эфедрина, что ему накануне в нос закапала медсестра, а затем из последних сил он подползал к Морозову, который его выдал, и кусал за правую ногу.

Изо всей силы кусал, как тот человек, обнаруживший в буханке белого хлеба человеческий нос.

Только тот кусал от голода, а Сова от злости.

Морозов тут же и начинал страшно орать от боли.

Все в классе вскакивали со своих мест и принимались кричать, перебивая друг друга, а Светлана Александровна лезла под стол, чтобы вытащить оттуда разбойника Пономарёва.

То, что в другом случае совершалось бы в какие-то мгновения, теперь происходило неспешно, тяжко, с трудом пробиралось внутрь головы и медленно вытекало наружу, как расплавленная канифоль или восходящее тесто.

Вот учительница схватила его за ноги, паразита такого, вот уперлась коленями в пол и порвала колготки. Вот растопырила мясистые локти:

— Вылезай немедленно, стервец!

Но не тут-то было, Сова намертво вцепился в предателя Морозова, который продолжал истошно вопить, смешно выпячивал нижнюю челюсть и вдобавок норовил ударить Пономарёва по голове, с трудом просовывая руки под стол, вертел там кулаками, но ничего из этой затеи у него не выходило толком. А Сова, отпустив, наконец, ногу одноклассника, поворачивал голову назад и смотрел не отрываясь на Светлану Александровну, которая была у него за спиной.

Взгляд при этом он имел отсутствующий и дикий.

— Немедленно прекрати! — заходилась в истошном вопле учительница, сладковато пахнущая пудрой, перепачканная мелом.

Я снял чайник с огня, налил в кружки заварку, затем кипяток и вернулся в комнату.

— Вставай, чаю попьем, — проговорил я как можно более добродушно и примирительно. — Угощу тебя пастилой.

Мальчик тут же выглянул из-за занавески. Его заплывший, перечеркнутый заваркой глаз выглядел устрашающе. Напоминал разинувшую пасть вздувшуюся рыбину, что давно беспомощно валяется на мелководье. Видимо, была выловлена кем-то или выброшена штормом и убилась о бетонный волнолом. О тот самый волнолом, с которого в воду прыгали все кому не лень. Кто как: кто «солдатиком», кто «бонбочкой» или «рыбкой», а кто и просто падал, превозмогая страх, закрыв глаза и ни о чем не думая.

А рыбина потом еще долго болталась на прибое. Ее пинали, конечно, таскали за хвост, закидывали на глубину, но она не тонула, всплывала, перепутанная водорослями, брюхом вверх и вновь оказывалась на мелководье под ногами.

— Вот скажи мне на милость, зачем ты тогда укусил за ногу Морозова?

В ответ последовала загадочная улыбка.

— Потому что Морозов — гад, — отвечал Сова мечтательно и запихивал пастилу в рот. — Вкусная, ой, вкусная какая…

Запивал ее небольшими глотками, потому что боялся обжечься.

— А что было потом?

— А потом Светлана Александровна вытащила меня из-под парты и хотела отвести к директору интерната, но в коридоре со мной случился припадок.

— Какой такой припадок?

— А вот такой-такой припадок, — Сова хитро прищурился и принялся качать головой наподобие китайского болвана. — Не скажу, не скажу…

— Ну и не получишь больше пастилы, — я протянул руку к тарелке, на которой были разложены пахнущие ванилью брикеты. Лицо Совы немедленно скривилось, заплывший глаз побагровел, и мальчик загнусавил по-старушечьи: «Так нечестно, нечестно…» Потом, как за занавеской у себя на кровати, он инстинктивно сложил руки по швам, выгнул спину, вытянул носки, задрал подбородок, словно собрался прыгнуть в воду и утопиться, замер в таком виде на какое-то время, совершенно превратившись в острие копья, а затем у Совы закатились глаза, и он упал на пол. Затих, не подавая никаких признаков жизни.

Видимо, то же самое приключилось с мальчиком и тогда в коридоре по пути к директору.

При виде случившегося Светлана Александровна, разумеется, растерялась, ведь раньше ей никогда не приходилось наблюдать подобного зрелища, запричитала: «Что делать, что делать-то», — попыталась поднять мальчика с пола, но не смогла, найдя его слишком тяжелым, словно бы налившимся свинцом, словно бы набитым камнями, стала переворачивать, тормошить, но Пономарёв уподобился истукану, глаза которого были широко раскрыты, выпучены даже, и в них отражались лампы дневного освещения, прикрученные к потолку.

Я поднял мальчика и положил его на кровать.

Тут он и ожил, но произошло это только на следующее утро.

Вот такая вот история приключилась…

Кто же мог знать, что во всем окажется виновата пастила…

Всю ночь я не отходил от Совы, следил, чтобы он не перевернулся на спину, потому что в таком случае, если бы с ним припадок повторился, то он рисковал бы подавиться собственным языком.

Но, слава Богу, все прошло спокойно, — мальчик сопел и улыбался во сне.

Я присматривался к его заплывшему глазу и видел, что нарыв стал меньше, что веко дергается рефлекторно, а это значит, что заварка подействовала, и ячмень постепенно проходит.

Мышцы становились дряблыми.

На щеках проступал румянец.

Чтобы не уснуть, я стал ходить по комнате, считать шаги, смотреть в окно, за которым ветер раскачивал черные деревья, напоминавшие в темноте дырявые полотнища.

Затем, стараясь не хлопать дверью, я выходил на лестничную площадку.

Время здесь текло медленно.

Прислушивался.

Осматривался.

Крутил головой.

Вот ведь как — мысль о том, что почтовые ящики, прикрученные проволокой к перилам в нашем подъезде, напоминают замерзших птиц, которые застыли на электрических проводах и совершенно при этом уподобились нотным знакам высоковольтной табулатуры, уже давно посещала меня.

Неотступно преследовала, вынуждала собеседовать с ней.

Кстати, именно по этой причине, когда я вхожу в подъезд, всякий раз стараюсь как можно быстрей пройти мимо этой вразнобой пронумерованной враждебной мне колонии железных коробок, у которых дверцы вогнуты внутрь, а то и вообще оторваны.

Вырваны с корнем.

Перекорежены в форме орущих ртов и имеют вид совершенно отрешенный.

Я думаю о том, что они мне нравятся гораздо больше, чем те, которые наглухо закрыты. Дело в том, что ящики, будучи разоренными, как правило, всегда пусты и не содержат в себе ни почтовых извещений, ни писем, всякий раз приносящих тревогу. По крайней мере, в моем понимании того, какой она должна быть, вызывающая томительное беспокойство, рождающая дурные мысли, предчувствия, предзнаменования и страхи.

Тревога ожидания.

Совсем другое — запертые ящики. Одним своим видом они вызывают недоверие, волнение вызывают, которое нарастает все больше и больше, ведь запечатанный бумажный пакет днями таится за металлической дверцей с круглыми отверстиями, в которые можно просовывать пальцы, чтобы убеждать себя в том, что в ящике его нет.

Однако он там есть.

«Итак, ни в коем случае нельзя смотреть в сторону почтовых ящиков», — это я для себя уже точно решил.

Также не следует произносить вслух имя отправителя письма, чтобы тем самым не навлечь на себя его гнев, ведь созданное им послание, скорее всего, уже давно томится в железной коробке безо всякой надежды быть извлеченным из нее и прочитанным.

А еще нельзя вынимать из кармана ключ от почтового ящика.

Однажды я даже специально его выбросил, чтобы не возникало соблазна им воспользоваться.

Вышел на берег реки, огляделся по сторонам и забросил ключ далеко в воду, правда, потом мне пришлось говорить неправду, выдумывать, что якобы я нечаянно его потерял, выронил, а где, и сам не помню.

«Все ключи уже давно лежат на дне морском», — я хорошо запомнил эти слова корейца из металлоремонта, после которых почувствовал себя нехорошо, озноб прошел по всему моему телу, тут же как-то замутило, а тошнота горячим варевом подступила к ротоглотке. Только и осталось, что сощуриться, заупрямиться внутренне, замотать головой, словно бы говоря себе: «Нет! Нельзя быть до такой степени мнительным, чтобы каждый раз, ощущая терпкий запах яблочного уксуса, а также спонтанно возникающие в области лобных пазух спазмы, начинать думать о том, что произошел скачок артериального давления».

Потом кореец протягивал мне новый замок и ключ к нему, раскачиваясь при этом на стуле, как на насесте, словно он был совой или филином.

Итак, почтовые ящики заухали мне вслед, завращали своими ушастыми головами, запереминались с одной лапы на другую, зацокали когтями по перилам лестницы.

Конечно, кореец догадался, что я выбросил ключ специально, потому что так многие поступают, когда хотят навсегда развязаться с чем-либо ненавистным, невыносимым, избавиться от всего этого, однако ничего мне не сказал, промолчал, сделал вид, что поверил, проявив тем самым свое азиатское коварство. От этого на душе у меня стало неуютно и холодно, — руки застыли, словно на ветру, окоченели и скрючились.

А ведь, кстати, вне зависимости от времени года, но зимой особенно, в нашем подъезде совершенно невозможно избавиться от колодезного дыхания черного промозглого леса, где и живут эти самые хищные птицы с желтыми глазами, одичавшие собаки из райцентра обретаются, а еще лисицы затаиваются, чья перекличка сродни скрипу деревьев, что переплелись стволами и корнями с самого своего рождения и потому знают друг о друге все: и то, что кора их изрядно рассохлась, а под ней обитают жуки-короеды, и то, что в дырах, норах и гнездовищах спрятались змеи, и то, наконец, что перепутанные проволокой ветви распухли, поскольку болеют, а некоторые из них уже и умерли давно, но не подают виду.

Я взламывал старый замок отверткой, ставил на его место новый, прилаживал ключ, и крутил его, а он блуждал там в темноте, поочередно сжимая и разжимая пружины, сжимая и разжимая их, говорю, приводя таким образом ригель в движение, наугад давил на клавиши воображаемого пневматического музыкального инструмента, который издавал звуки и даже выводил ноты.

Хотя на самом деле это я про себя пою от нечего делать:

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

Платья нет, шляпы нет,

В грязь упал Августин.

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

После вызова лифта из машинного отделения, находящегося на чердаке, вместе с монотонным гулом запущенного электрического двигателя в шахту проваливается густо промазанный тавотом стальной трос, а навстречу ему наверх уносится собранный из бетонных шпал противовес.

Это напоминает подъем театрального занавеса, который может открыть все что угодно: засыпанную снегом до горизонта местность или кирпичную стену обнажить, комнату в коммунальной квартире или лестничную площадку на четвертом этаже явить взору.

Но это будет позже, а пока к выложенному кафелем бетонному полу лестничной площадки на первом этаже пристыковывается кабина лифта. Электрический свет здесь вспыхивает, как только ступаешь на шаткий, ходящий ходуном под ногами пол. После этого следует захлопнуть дверь и оказаться в замкнутом пространстве, нахождение в котором вполне сравнимо с нахождением в почтовом ящике непрочитанного послания, содержание которого известно только его отправителю.

«Да, сказывается, сказывается все-таки моя эпистолофобия», — размышляю я в висящем в невесомости лифте, однако раздается треск зуммера, и кабина, как вагонетка по рельсам, начинает подниматься наверх. Мимо проплывают лестничные клетки этажей, чьи-то ботинки, стоящие у дверей, кнопки звонков. Конечно, бывали случаи, когда лифт зависал в шахте между этажами, и тогда приходилось вызывать монтера.

«Нет-нет, об этом не стоит и думать, — говорю я себе, — потому что сегодня подобные недоразумения абсолютно не предусмотрены».

Наконец лифт останавливается, и я выхожу, уже совершенно освободившись от тягостного ощущения, вызванного воспоминаниями о том, как я запихивал пальцы в круглые отверстия, прокрученные в наглухо закрытой металлической дверце, а также мимолетным наблюдением этих проклятых почтовых ящиков, потому что только что сам побывал в одном из них.

«Ну что же, — продолжаю я собеседовать сам с собой, — теперь можно посмотреть в лестничный пролет, абсолютно безбоязненно бросить взгляд вниз, туда, где остались притороченные проволокой к перилам сонные желтоглазые птицы, а также совершенно дозволительно запустить руку в карман и извлечь из него новый ключ от почтового ящика». Молчу какое-то время и прибавляю: «Вот в следующий раз, когда я буду проходить мимо почтовых ящиков, обязательно остановлюсь рядом с тем, на котором выведен номер квартиры, где я живу, вставлю ключ в замок и отомкну его, а затем достану из ящика конверт. Вскрою его».

И вот, я вскрываю конверт и обнаруживаю в нем пришедшее из небытия письмо от Веры Пономаревой, она сообщает, что никуда не убежала, что помнит и любит своего мальчика, что тогда, пять лет назад, она уехала в райцентр, но по дороге на станцию ее насмерть сбил рейсовый автобус, водитель которого оттащил ее тело в лес, где оно и лежит до сих пор.

«В лесу холодно, — как я уже говорил. — Очень холодно и сыро».

Тут птицы свесились с деревьев головами вниз.

Они любопытствуют и недоумевают, что в такое ненастье здесь может делать человек, изо рта у которого не идет пар. Ведь они-то привыкли, что всякий раз у человека, пробирающегося через чащу поздней осенью или зимой изо рта всегда валит пар, а тут нет — лежит себе тело на голой земле, частично прикрытое ветками, и не подает никаких признаков жизни.

Вот и я недоумеваю, как Вера могла написать это письмо, если ее уже давно нет в живых.

С этим недоумением я возвращаюсь в комнату и еще довольно долго не могу от него избавиться.

Мечусь, подхожу к окну, слушаю, как Сова сопит во сне и, скорее всего, улыбается, потому что ему снится, будто он купается в море.

Нет, он никогда не был на море и не умеет плавать, но поскольку я ему часто рассказывал о том, как нырял с волнолома в теплую зеленую воду, то он вполне мог представить себе подобную картину, но только по-своему.

Например, вот так: Сова встает с кровати и полностью принимает образ острия копья. Мышцы его окаменели. Из-за напряжения ноги его словно бы спутаны, потому он не может сделать и шагу, но лишь имеет возможность тянуться ввысь.

Тянется-тянется.

Потом задерживает дыхание и через мгновение летит в воду.

Ему только и остается удивляться, что его кровать оказалась на самом берегу моря, а он никогда раньше не замечал этого, не слышал штормового гудения волн, не ощущал хриплого свиста ветра, не чувствовал запаха бродячей кладофоры, напоминающей зеленую тину. И вот теперь он летит над этой тиной, а его тень задевает придонные кущи, которые оживают с каждым новым вздохом прибоя.

Острие копья входит в воду, не оставляя за собой брызг.

Сова падает в воду и сразу уходит на глубину, где открывает глаза. Судорога, сковавшая было его тело, тут же отпускает, и он перестает быть острием копья.

Он нелепо перебирает руками, улыбается, пьет теплую соленую воду, с удивлением обнаруживает, что нисколько не испугался, оказавшись в непривычной для себя обстановке, оглядывается по сторонам и замечает проплывающего мимо него Морозова, правая нога которого перебинтована расползшимся нечистым бинтом. Видно, что бинт размок, вздулся и пошел волдырями, подобными тем, что выступают на коже после ожога.

Рыбина болталась на прибое.

Рыбина вздулась.

Рыбина, перепутанная водорослями, проплывала брюхом вверх.

Рыбина не тонула.

— Ты — предатель, Морозов, — насупливался лбом Сова. — Ты обещал, что никому не скажешь, что я делаю под партой, но не сдержал слова, гад, поэтому я тебя и укусил.

Однако человекообразная рыбина молчала в ответ.

Морозов проплывал мимо, показывал язык и вертел пальцем у виска, мол, «псих ты, Сова».

— Сам ты псих…

Затем Сова выбирается из воды на раскаленный солнцем рябой бетон волнолома, который расцвечен махровыми полотенцами, полосатыми покрывалами и пятнистой одеждой в разводах, располагается здесь, щурится на солнце и с удивлением обнаруживает себя лежащим в кровати, освещенным матовыми сполохами зимнего рассвета, что пробирается сквозь откинутую занавеску.

Оглядывается по сторонам, прислушивается к себе, но не обнаруживает и следа от вчерашнего припадка.

— Значит, я здоров совершенно! — давится от удушающе раскатистого крика. — Ура!

Каникулы пролетели незаметно, и через несколько дней мы стали собираться с Совой обратно в интернат.

Теперь я уже и не вспомню последовательности событий, приведших нас под крытый шифером навес автостанции, откуда мы имели возможность наблюдать за тем, как автобус выворачивал с круга, раскачивался, перебираясь из одной заледеневшей колеи в другую, упирался светом фар в кирпичную будку диспетчера и замирал.

— Надо ехать, — говорил я.

— Надо… — отвечал Сова и выпячивал нижнюю губу.

А еще можно было разглядеть водителя автобуса — на вид ему было не больше сорока, у него был острый птичий нос, сросшиеся на переносице брови и глубоко посаженные, едва видные из-под воспаленных век глаза.

«Неужели он что-то видит, особенно когда трет кулаком красные веки, которые и без того едва пропускают свет?» — удивлялся я.

А водитель тем временем включал свет в кабине, доставал блокнот и начинал что-то в нем записывать. Скорее всего, это был ежедневник, перелистывая который можно совершенным образом оживить воспоминания и события, произошедшие много лет назад.

В частности, такое воспоминание: тогда в райцентр возвращался уже затемно, пассажиров не было, об эту пору, середина ноября, в лесопоселках почти никого нет — сезонные рабочие уехали, а местные уже спят, — после кордона Улемль выбрался на большак, он тянется через бор километров десять, отчего дорога даже солнечным днем здесь кажется темной и мрачной, а что тут говорить про сумерки поздней осени, как назло пошел мелкий дождь вперемешку со снегом, потому поехал совсем медленно, чтобы на повороте у Егорина оврага не сползти по глине на обочину; в прошлом году тут лесовоз перевернулся, его тракторами несколько дней тащили пока не вытащили, включил дальний свет, темнота сразу же вспыхнула мокрыми стволами и надвинулась на лобовое стекло, показалось, что въехал в какое-то подземелье, а тут еще мокрый снег усилился и принялся швырять огромными косматыми хлопьями, странно, столько раз здесь ездил, но абсолютно не узнавал эту местность, она была совершенно незнакомой, населенной острыми, как языки пламени, тенями и птицами, свесившимися с веток головами вниз, бывает же такое, вот совы гукают и вращают головами; когда выехал из поворота на прямой участок, выключил дальний свет и проследовал таким образом метров сто, а на смену нездешнему сиянию пришел блёклый морок, он как бы придавил к дороге, раздвинул деревья, а потом произошло то, что произошло: только и успел заметить в правое боковое зеркало женщину, которая беспомощно размахивала руками и валилась под задние колеса автобуса, тут же дал по тормозам, но автобус еще протащило несколько метров, и все замерло в дрожащем свете фар, потом выбежал, поднял ее, она оказалась жива, и отвез в больницу в райцентр, с ней, слава Богу, все оказалось в порядке…

Потом водитель отложил свой ежедневник, повернул голову, почти достав подбородком до плеча, и проговорил:

— Отправляемся, двери закрываются.

А Сова уже сидел у окна и, как всегда, проделывал пальцем в инее глазок, чтобы смотреть сквозь него на смутные очертания домов, уличных фонарей, засыпанные снегом гаражи и дровяные сараи. Заглядывал в эту прорубь, которую принято еще называть иорданью, замирал от удовольствия, вертел головой в разные стороны, гукал, но так как в автобусе почти никого не было, то на все эти его художества никто особого внимания не обращал.

Домой я вернулся далеко за полночь.

Вошел в подъезд, проверил почтовый ящик.

Пустой.

Усмехнулся: «Значит, все прежние мои страхи оказались напрасными и прошли бесследно, как в той песенке поется: “Ах, мой милый Августин, всё прошло, всё”, а еще выходит, что ключ тогда зря выбросил, только деньги попусту на новый замок истратил, эх…»

* * *

Через несколько лет интернат, в котором жил Сова, перевели в другой город, и он перестал приезжать ко мне гостить на зимние каникулы. Какое-то время от него еще приходили письма, но со временем всё реже и реже.

Я хорошо запомнил его последнее письмо, в котором мальчик рассказал о том, что их класс возили на море и он чуть не утонул, потому что не умел плавать. Впрочем, обошлось, но приторный вкус соленой воды, как и солоноватый дух эфедрина, который ему накануне в нос закапала медсестра, еще долго преследовал его.

То письмо я прочитал прямо в подъезде, не отходя от почтового ящика.

После чего повернулся назад и посмотрел, нет ли кого у меня за спиной, ведь почудился же мне нестройный хор голосов, гуканье птиц почудилось, перекличка лисиц, что сродни скрипу деревьев, которые переплелись стволами и корнями с самого своего рождения.

Но нет, слава Богу, за спиной никого не было, следовательно, подумать о том, что Сова — это я и есть, было просто некому.

Источник

Пока так

2021-12-12T11:32:29.587Z

Один рассказ каждый уикенд

ДЕНИС ГУЦКО, ДАРЬЯ ЗВЕРЕВА

Каждое утро, выключив будильник, он печально рассматривает коробки. Будто с вечера было ему обещано, что за ночь коробки сами собой распакуются, — и снова обман. Никуда не делись. Торчат из каждого угла. Он вспоминает про кактус, умирающий где-то в картонном плену, и с тяжким вздохом поднимается с постели.

Давно бы все разобрал, если бы она не влезла помогать. «Андрюша, мы с отцом три раза переезжали. Тут уже система отработана». И вот. Таинственные вензеля, украсившие каждый коробочный бок: «А.н. и тр.», «ч.п.», «т.п.», «ш.в. и з.о.», «к. и ск.», — расшифровке не поддавались. Единственная понятная надпись переходила на крик: «Андрюша, осторожно!!! Хрусталь!!!»

Хрусталем он пользоваться не собирался ни при каких обстоятельствах, но от фамильных салатниц и фужеров неудобств немного: можно и выкинуть, никто не хватится. Знакомую с раннего детства двухметровую «Телесность» в массивной бордовой раме — масло, холст, 1993 г. — на помойку не вынесешь. Пока мать инструктировала, что где искать, отец тайком подсунул картину грузчикам. И туго подпружиненная сгибом локтя, подрумяненная августовским солнцем материнская грудь переехала в съемную однушку на Кировском. «Чтобы не забывал об истоках, сын», — пояснял желтенький стикер, наклеенный на раму. Локальный отцовский юмор. Не на людях, и на том спасибо.

Жить отдельно он мечтал лет с пятнадцати. Во дни пубертата вместо стыдной радости ночных поллюций обживал во сне иное счастье — он принимает душ, а дверь в ванную распахнута настежь, и в квартире никого, совсем, ни матери в шелковой пижаме с жирафами, ни отца в наушниках, подпевающего Паваротти.

Полгода терапии с Шатовкиной. Шлифовали, репетировали прощальную речь: папа, мама, у меня для вас важные новости. Похудел на семь кило, пока выучил. Вырвался, наконец. Победил, сумел.

И проснулся там, где в полстены — знакомый до каждого пупыря сосок размером с сомбреро. «В то лето я, как оголтелый, писал твою мать».

Подошел к картине, ухватился, раскинув руки, за края. Развернул холстом к стене.

«Шатовкина, в конце концов, права. Разберусь, когда буду готов. Пока так».

В холодильнике подсохший сэндвич.

Электрический чайник тоже прятался где-то в коробках.

Кактус жалко. Но как его найти?

Повертел в руке хозяйскую кастрюлю, разглядел разводы накипи, поставил на место.

Позавтракает в кофейне.

Футболка. Чиносы. Машинально прихватил из шкафа льняную рубашку, упакованную в портплед: четверг — день терапии. И уже выйдя в подъезд, вспомнил: Шатовкина в Африке, сеанса не будет.

«Как может психолог с такой обширной практикой уехать в отпуск на целый месяц? Вдруг у кого-то обострение, а она в своем Тунисе».

Вернулся. Кинул портплед на ближайшую к двери коробку.

И тут позвонила Зина: на базе не оказалось кокосового молока.

— Я могу съездить на Вавилова, Андрей. Если хотите. Там вроде бы есть. Но сейчас по пробкам… сами понимаете. А в кофейне Игорь один. А это часа на полтора.

— Игоря надолго лучше не оставлять.

— И я о том же. Он пока не готов.

— Да.

— Так мне ехать?

— Куда?

— Ну… как… за молоком. Или лучше на работу?

— Езжайте на работу, Зина.

— А молоко?

— Я привезу.

Если бы сегодняшний сеанс не пропал из-за африканского отпуска Шатовкиной — даже по скайпу отказалась, мол, отпуск есть отпуск, — они бы непременно обсудили телефонные разговоры с Зиной, после которых чувствуешь себя так, будто в чужом городе сел не в тот автобус — а у водителя морда кирпичом, и пассажиры все нервные, и ты едешь до конечной, лишь бы никого ни о чем не спрашивать. Он представил себе, как, нажав на отбой, Зина закатывает глаза и произносит что-то обидное; возможно, матерное — громко, чтобы Игорь услышал и посмеялся. И тут же вспомнился кабинет в цокольном этаже, и окно, и мелькающие за окном ботинки, и рыжая кошка с надкусанным ухом, которая любит полежать на бордюре, отсчитывая хвостом секунды. Когда сложно отвечать, потеют ладони. И тогда, изображая охоту за смыслом — вот-вот добудет драгоценное увертливое слово, — он трет и мнет велюровые ручки кресла — лысоватые, наглаженные до блеска сотнями азартных, что-то свое нащупывавших прикосновений.

— Как думаете, почему вы позволяете своим работникам вами манипулировать?

— Забыл проверить это чертово молоко.

— Вы отдаете себе отчет в том, что это манипуляции?

— Ну, да, да… наверное. И как бы это ее работа, если уж по чесноку. Не маленькая же. Заказала бы с вечера, не было бы проблем. Но она ж мать… лишь бы скорее домой.

— Почему вам трудно действовать, исходя из собственных желаний и нежеланий?

— А какие у меня желания?

Нет, не стал бы он тратить этот сеанс на Зину. Зина подождет. Есть вопросы и поважней. Приближается родительская выставка — первая после его переезда. Юбилейная. Пафосная. «Естество. Бочаровы». И нужно быть на высоте. Не тушеваться по углам. Ничего не опрокинуть. Вовремя пресечь их публичную интимность. Не позволить им: «А вот и наш Андрюша», «посмотрите на нашего мальчика». Не превратиться, как обычно, в деталь перформанса. Нужно показать им, что переезд был не зря. Что все изменилось. Что он другой.

Получится ли?

Но Шатовкина права, права. Результат огромный, немыслимый совсем недавно: позапрошлой зимой, когда после долгих опустошающих раздумий решился на терапию, не осознавал ни масштабов, ни остроты. Уезжая, написала:

— Надеюсь застать вас в ресурсе. Сохраняйте настрой. Впереди много работы, сделан лишь первый шаг.

Ответить бы сейчас, как будто только что прочитал:

— Пытаюсь. Сохраняю из последних сил. Не очень весело оказаться без поддержки в самый важный момент.

Или так:

— Помню, когда у меня был отпуск, вы сказали: терапию прекращать нельзя. Впрочем, Анапа не Африка.

Вдруг заметил, что успел проехать всю Красноармейскую и сворачивает на Театральный. База совсем в другой стороне.

На пассажирском сидении подергивалась в потоке воздуха из решеток вентиляции афиша родительской выставки. «Повесишь там в своей хипстерской таверне? Все свое, из „Фотошопа” только флора». А на афише папин уд, поросший мхом и фиалками.

На работу добрался к обеду.

Все столики заняты. Завтрак, стало быть, отменяется.

Изолированных пространств для персонала в арт-кофейне «Зерно» не было и быть не могло: концепция заведения — максимальная прозрачность, честная кухня; можно наблюдать, как готовится твой личный перуанский кофе и выпекается персональный безглютеновый морковный кекс.

— И как назло всем приспичило на кокосовом молочке, — проинформировала его, а возможно, и упрекнула, Зина.

Сегодня она просила отпустить ее в два: ребенок записан к стоматологу, воспаление десны возле нижней шестерки. У матерей-одиночек всегда много поводов отпроситься. Из любой точки А им предстоит бежать в точку Б, в которой без них никак. В которой вот-вот угодит в непоправимую беду несмышленый малыш, или уже угодил, или бабка не может дойти до садика в гололед, или хаос и мор, и пьяный бывший выламывает входную дверь. И заискивающие взгляды, и взгляды яростные. И ядовитая ущербность, парализующая, провоцирующая непроизвольный выброс жалости.

Снова Зина казалась ему проблемой номер один. Уволить ее немыслимо, как когда-то съехать от родителей.

В прошлый раз, когда она отпрашивалась на школьное собрание, застукал ее в маникюрном салоне: по дороге домой встал в пробке на Горького — Зина сидела за стеклянной стеной, сунув пальцы в ультрафиолет, и смеялась, и маникюрша смеялась вместе с ней. И он знал — можно было прочитать по губам, что смеются над ним, над лошком-мажором. Включил аварийку, крутанул руль, чтобы припарковаться — представил, как заходит, смотрит ей прямо в глаза: «У меня вы больше не работаете, Зинаида», — но таксист сзади принялся истерично сигналить, моргать дальним. Пришлось уехать.

— Андрей, не напомните, как сменить фильтр? Что-то я забыл.

Он надел фартук, и день побежал по накатанной.

Фильтр. Лимонад. Фруктовые салаты. Мусора полмешка, бак во дворе забит.

— А ветчина в ваших сэндвичах фермерская?

— А как же? Видите, там значок?

— А булочка цельнозерновая?

Игорь снова обжегся паром. Отвратительный волдырь — стеклянистый, огромный — и, как назло, постоянно попадается на глаза. Лишь бы никто из клиентов не заметил, не устроил скандала по поводу негигиеничного волдыря.

Когда-нибудь он научится увольнять.

Пока так. Но когда-нибудь все изменится.

Столик справа — штрудель с имбирным чаем.

Женщина в сером пиджаке — апельсиновый американо.

Следом подружки из соседнего дома. Как обычно, просидят до упора. Вежливые. Смеются часто, но негромко. Всегда фоткаются и выкладывают, не забывая отмечать «Зерно».

Спустя четыре часа, когда кофейня опустела перед вечерним наплывом, а под окнами грянул джазовый квартет, облюбовавший клочок бульвара между старыми акациями, он уселся за столик на веранде и разблокировал телефон.

Неотвеченных не было. В мессенджере несколько новых сообщений от Ани. В окошке уместилось начало фразы: «Ты ведешь себя как эгоистичный сра…» В семейном чате фотографии из выставочного зала: беленая кирпичная стена, вдоль которой вывешены на пеньковых пуповинах свернутые калачиком не рожденные младенцы. «Как тебе? Папа считает, что стену лучше в черный перекрасить». Ниже от отца: «Папа считает правильно». Следом от матери: «Мы же хотели независимое мнение! Пусть сам скажет». Отец: «Не кури без меня, я сейчас выйду». Мать: «Андрюша, черный или белый? Вот как скажешь, так и будет». Андрей набрал: «По-моему, на белом ярче», — подумав, добавил: «Хотя на черном контрастней», — перечитал, все удалил и вернул телефон в карман фартука.

Есть чем похвастаться перед Шатовкиной: неделю тому назад он перевел в беззвучный режим семейный чат и заглядывает в него только когда считает нужным, не раньше, чем после обеда, все реже и реже.

— Миндаль закончился.

— Что? — Миндаль. — Стоя на крыльце кофейни, Игорь поднял над головой пустую банку.

— Закупали же.

Квартет играл «Караван». Андрей вернулся за стойку.

Знал, что ничего не найдет, но принялся деловито шарить по ящикам. Он уже понял: раф с миндалем заказал тот самый бородач Владимир, который на прошлой неделе влепил им в «Яндекс.Еде» две звезды. Перещупав каждую банку и каждую аккуратно вернув на место, Андрей повернулся в зал.

— Миндаль, к сожалению, закончился. Приношу свои извинения. Могу вместо миндального рафа предложить любой другой из меню. За наш счет.

Владимир смачно цокнул языком, захлопнул ноутбук и, на ходу пихая его в рюкзак с единорогом, презрительно покинул заведение.

Семь капучино, два двойных фильтра, пять американо — и пора было выезжать в тренажерку.

— Игорь, оставляю тебя одного.

— Одного?

— Справишься. Ты уже три недели работаешь.

Он потянулся к завязкам фартука, и в этот момент дверь распахнулась. Компания из шести человек. Завалились шумные, прилипли к витрине.

Где-то в альтернативной реальности альтернативный Андрей, не моргнув глазом, снял фартук, повесил на крючок за кофемашиной и, коротко кивнув на прощанье, вышел из альтернативного кафе «Зерно» в сторону парковки.

— Как я один? Вы же сами Зину отпустили. Пока буду обслуживать, круассаны сгорят.

— Так. Хорошо.

И, затянув завязки потуже, начал принимать заказ.

Выезжая, вспомнил, что так и не открыл сообщение от Ани, и похвалил себя: правильно, отвечу, когда буду готов.

В ленте ему попадалась новость о том, что мост на Малиновского с утра закрыт на ремонт. Закрыт и закрыт: Малиновского далеко, на западной окраине. Только сейчас, потратив пятнадцать минут на то, чтобы доехать от парковки до первого светофора, он понял, что вместе с мостом сломался весь Ростов-на-Дону. Навигатор показывал десять баллов, на часах было семь двадцать три. «Дорожное радио» транслировало хроники коллапса. Западный пригород рванул в объезд — протискиваясь по тротуарам и газонам, вываливаясь на встречку, как чеченская свадьба, вступая в рукопашную на каждом кольце, — увяз еще больше, попытался хитро просочиться по переулкам и дворам сквозь проклятия местных старух, и к концу рабочего дня многотысячное, изможденное, тоскливо подвывающее автомобильное стадо, добравшись до центра, встало, закупорив его намертво.

А Шатовкина, подумал он, любуется сейчас силуэтом носорога на фоне закатного неба и, потягивая из термоса манговый айс ти, вздыхает: «Какое чудо».

— Как прошел ваш отпуск? Как там носороги?

— Расскажите лучше, как обстоят ваши дела. Очень похоже, что регресса избежать не удалось, Андрей.

— Почему? Я неплохо справлялся.

— Андрей, вы снова стали опаздывать. Как в самом начале, когда пытались обесценивать терапию. Помните наши сеансы по двадцать минут, список, мягко говоря, неубедительных отговорок?

— Да там Армагеддон.

— Во второй раз за неделю, Андрей. Второй. Раз. За неделю.

— И работницу пришлось отпустить. Позже выехал.

— Так и устроены механизмы защиты. Ваша психика, скажем прямо, боится перемен, тянет вас назад, к привычному. Обратно в болото. Ненавистное, но такое уютное болото. И выстраивает ситуации, вы меня понимаете, которые вроде бы от вас не зависят…

— Западный мост перекрыли.

— Что ограждает вас от чувства вины, которое, как мы знаем, для вас фатально.

— И Зина. У нее ребенок.

— Андрей. Это. Ее. Проблемы. Вам собственных мало?

Нет, так она вряд ли скажет. Как-нибудь так:

— Не прикрывайтесь посторонними людьми, Андрей, отвечайте за себя. Не забывайте, вы здесь для того, чтобы научиться брать на себя ответственность. Я права?

— Да.

— Тогда перестаньте тащить в терапию весь этот хлам. Пробки, ремонт мостов, матери-одиночки, криворукие баристы, бородатые снежинки, всех к хренам! И давайте наконец-то подумаем, как будет лучше для вас.

Эх, если бы она так сказала!

Снились ему, разумеется, носороги. Бугристые каменные спины текли вдоль гигантского алого солнца. Шипастые культи голов вздымались к линялому небу и снова падали к самой земле, к траве и низкорослому кустарнику. Он выбрал того, который шел первым, — самого крупного. Выдохнул, мягко отжал предохранитель, наложил перекрестье прицела под темное пятнышко ушной раковины и начал опускать вниз, в направлении глаза. Носорог повернулся к своим и, раздраженно хмыкнув, сказал:

— Нет, ну вы только посмотрите! И не стыдно!

Звонок в дверь — тот самый, три коротких, четвертый затяжной — сорвал его с кровати. Первая мысль, как только перевел дух: не слишком ли громко ударил пятками в пол — могли услышать. Телефон в беззвучном режиме моргал синим: пропущенный вызов. Три коротких, четвертый затяжной — и следом костяшками пальцев по железу наружной двери. И тут же на экране телефона вспыхнула, ослепила улыбками парная фотография Бочаровых — «Мамуля». Дождавшись окончания вызова, Андрей открыл вотсап. В родительском чате сообщение от нее: «Завезем к тебе сейчас картины. Негде оставить». И от него: «Кофе у тебя есть?» И снова от нее: «Везем твой любимый тортик».

Паркет скрипнул, Андрей беззвучно чертыхнулся. Если услышат, придется открыть, еще раз потесниться, впуская их беспардонную телесность, которая выдавливает тебя из каждого угла, как наводнение выдавливает мышь из норы.

И он позвонил Шатовкиной.

Ткнул в иконку в левом углу экрана и стал слушать гудки.

Скажет: «Простите, что беспокою, но они на пороге, я не знаю, как быть».

Не ответила.

Он и не ждал, в общем-то.

Телефонный робот предложил оставить сообщение после сигнала.

Главное, не впускать, подумал он.

Войдут под ее изумленно-торжествующее: «Юрочка, он даже вещи не разобрал!» Отец свалит холсты в прихожей, пригладит бородку, скажет: «Не удивил». И все. А часа через два, когда завершится операция «Спасем рукожопа» — поверхности очистятся от пыли, вещи обретут места, — они вспомнят о чем-нибудь неотложном. «Дальше сам!» — и уйдут, оставляя его один на один с невыносимо упорядоченным, бесповоротно чужим пространством.

— А вы к кому?

К ним вышла соседка.

— Ой, здравствуйте! Сыночек наш тут квартиру снимает.

Крадучись — скрипнуло только дважды негромко — он пробрался сквозь коробочный шанхай в прихожую.

— Нагрянули вот и обломались.

Щелчок замка, и они уже в тамбуре.

— Звоним, а он не открывает, не отвечает на телефон.

— Думали, дома. Просчитались.

— Не видели? Или, может… тут слышно должно быть… он не уходил?

И соседка — бдительная тварь — доложила:

— Вчера вернулся около десяти. Сегодня тишина.

Понял по голосу: они ее уже очаровали. Настороженности как не бывало, карнавал Бочаровых и ее зацепил за подол. Еще минута — и она позовет их на чай.

— А что это у вас? Картины?

«Ну, понеслась!»

— Решили не выставлять, места оказалось маловато в галерее. Мы с женой художники.

— Хотели у Андрюши оставить. Где же он может быть?

— Красота какая. Настоящее искусство. Такие формы.

— Мы с Галюсей с самого училища все пишем друг с друга.

— Где же он может быть? Господи боже мой!

Она постучалась, громко и требовательно. Дернула ручку.

— Да вы стучите. Может, спит. Так бывает.

— Хорошо бы, если спит. — Отцовский кулак принялся штамповать дверь. — А то у меня как раз дельце назрело, маленькое, но безотлагательное.

— Но вроде бы не выходил ваш сынок.

— Юра, знаешь что, я в последний раз его набираю, и нужно ломать. Что-то случилось.

Он вернулся в комнату. Пока добрался до кухни, пока распахнул окно, звонок оборвался — не успел. Лег животом на подоконник — так слышней будет в трубке уличный шум — и под первые попытки штурмующих дверь нажал на «вызов».

— Андрюша, что случилось? Андрюша, ты где? Слава богу!

— Алло. Мам, у вас все в порядке?

— У нас-то в порядке. Стоим под дверью. Ты почему не открываешь?

— У меня под дверью? Так меня дома нет.

— Как нет? А где ты?

— Встречаюсь тут. По работе. Не слышал звонка.

Картины остались в тамбуре. Соседка, одурманенная близостью настоящего искусства, клялась, что присмотрит, сбережет, что непременно проследит, чтобы сыночек занес внутрь, как только вернется. И тортик обещала передать. Отец, конечно же, получил сердечное приглашение решить свое маленькое дельце в ее сортире. И Андрей, вернувшись в прихожую, какое-то время вслушивался в беседу двух только что познакомившихся пятидесятилетних женщин, обличающих возмутительную неблагодарность взрослых детей, которым сложно понять, что такое «мать волнуется». Запертая дверь надежно защищала его от нападения. Массивная, с двумя замками, с грубым наварным засовом. Он понял, что имел в виду хозяин квартиры, упомянув в объявлении «надежную входную зону».

Три коротких, четвертый затяжной звонок когда-то в детстве пробуждали в нем радость. Удивительно, но так было.

Встретившись на первом курсе художки, Галя с Юрой защелкнулись намертво раз и навсегда. Не протиснуться. Но однажды вынуждены были расцепиться ради него. Пятиклассника, провалявшегося с ангинами всю четверть, следовало подтянуть по точным предметам. Галя оставила Юру одного вести курсы по рисованию в Доме творчества, а сама, как умела, начала приобщать Андрюшу к премудростям сложения и вычитания обыкновенных дробей. Это было очень странное время, очень странные вечера. Объясняла она хорошо, спокойно и терпеливо. Но как бы она ни старалась, дроби не выживали в его голове — гибли хрупкие числа, разрубленные бессмысленной хищной чертой. Чтобы чем-то себя занять, пока он ковыряется с очередным знаменателем, она открывала блокнот — и принималась забивать страницы отцовским профилем, отцовской улыбкой, отцовскими глазами, ушами, пальцами. «Андрюша, не отвлекайся. Решай пример», — и она переворачивала блокнот рисунками вниз. И шла к окну. Становилась вполоборота и стояла там, поглядывая время от времени за занавеску: случалось, отец возвращался через двор. А потом раздавались три коротких, один затяжной — и, бросив на ходу: «Дальше сам», — она бежала открывать. Заканчивалась изматывающая математическая неловкость, Юра с Галей вновь сцеплялись орбиталями, смыкались в идеальное непреодолимое «мы».

Как это может нравиться? Почему никого не пугает? Соседи, однокурсники, друзья-подруги, железнодорожные попутчики, мимолетные персонажи из минимаркетов и поликлиник — Юра с Галей влюбляют в себя всех без разбору.

— Ах, какая пара!

— Столько лет душа в душу!

— Какие у тебя родители!

— Как тебе повезло!

Возможно, не так уж нелепы его подозрения: Ане нужен был не столько он, сколько Юра с Галей. А он — тот, кто выписал ей фанатский пропуск за кулисы реалити-шоу «Бочаровы Life».

— Андрюша, не понимаю, как ты можешь хотеть от них съехать. Я бы все отдала, чтобы у моих родителей были такие отношения. Может, и у нас так получится?

А вначале было неплохо. Вкусы совпали до мельчайших подробностей: пицца, а не роллы; DC, а не Marvel; научпоп, а не фикшн. Она читала даже «Мир в ореховой скорлупке». Пила кофе без сахара с настоящим молоком. Не смеялась над его привычкой проверять на ночь, заперта ли дверь. Не предлагала спать под общим одеялом. Не любила гостей. Не заставляла отмечать Валентинов день. Не хватала еду с его тарелки и умела сама выносить мусор.

Но прошел инкубационный период, и она, как все, заболела Бочаровыми. Первые симптомы были выявлены в Новый год. Позвонила и сказала: «За мной не заезжай, я у твоих. Ждем». Как будто и сама давно уже Бочарова. Семейный праздник в конце концов. Сказала: «Целую», — и не нажала на отбой, неудобно, руки были заняты. Он слышал, как стучит нож по разделочной доске и как она возвращается к прерванному разговору — там, где Юра и Галя, и дизайнерская елка, собранная из неоновых трубочек. Под бой курантов он пытался убедить себя, что ничего, не страшно — разумный компромисс.

И вот однажды, как бы случайно и совсем не к месту — домывая посуду после ужина, она обронила:

— Как же я ей завидую.

Он ничего не ответил. Даже когда она посмотрела на него с тихой выжидающей улыбкой.

А потом, очень скоро, всего через месяц, он шел к ней пятничным вечером и, подходя к подъезду, привычно поднял глаза на ее окно. И ему показалось, что женщина, застывшая в ярком свете люстры, — не его Аня. Был теплый зеленый апрель. Лужи, облака, дети на детских площадках. Договорились никуда не ходить — Аня приготовила карбонару. Он прихватил заварные эклеры и бутылку «Сангрии». Шел через двор и, зайдя под каштаны, поднял глаза на третий этаж. Она стояла вполоборота — как когда-то стояла мать, нетерпеливо постукивая ногтями по подоконнику. И Андрею показалось, что он идет туда, где за неудобно высоким столом, над страницей, на которой агонизируют арифметические уродцы, застыл следующий маленький Бочаров — растерянный и одинокий.

Он выругался и повернул обратно к машине.

Сидел, разглядывая силуэты прохожих — узнавая некоторые из них, кивая кому-то в ответ: сосед, который курит на крыльце и знает всех по именам, старушка с двумя седыми косичками — они так смешно бултыхаются во время ее скандинавских прогулок.

Про Аню он Шатовкиной не расскажет. Про это не надо, это лучше оставить себе.

— Вы, что же, ни с кем не встречаетесь?

— Ничего серьезного. В «Тиндере» сижу. Иногда на свиданки выбираюсь.

За пять часов до начала «Естества» он лежал с телефоном в постели, отыскивая отзывы посетителей кофейни, отметки геолокаций, распутывая клубки хэштегов. Чтобы преодолеть Бочаровых вечером, следовало насытить день уединением и рутиной.

В «Инстаграм» — три метки. Перешел по каждой.

Томные подружки: десять едва отличимых снимков, в каждый из которых удалось уместить главное — ресницы, губы, маникюр.

Люди за ноутбуками — креативный фриланс, его публика. «Работаем над крутейшим проектом в приятном месте».

Кавказские юноши. Зашли отметиться в модном месте. Широко, мускулисто обнялись на камеру. Будто за спиной у них не стена из арт-бетона, а гора Бештау.

Бочаровы возили его на Бештау летом перед первым классом. Жара. Платаны. Исполинские слепни. Тент изодран историческим ураганом — «наш первый отпуск после свадьбы, думали, ну вот и помрем в один день» — о котором отец любит рассказывать новым знакомым.

«Яндекс.Еда» принесла поток напористого брюзжания миндального Владимира. Не поленился. Хватило на все.

«Если вы наивно доверяете меню и надеетесь освежиться миндальным рафом, оставьте свои надежды. Сомнительные якобы фермерские сэндвичи, из которых торчит заветренный салат, коровье молоко, забрызгавшее стойку перед медлительным баристой с неухоженными ногтями».

Прочитал дважды. Особенно возмутили нападки на салат: автор сэндвичей не заказывал, а значит, и видеть салата не мог — сэндвичи на витрине обернуты пекарской бумагой. Скотина.

Картины, привезенные от подножий Бештау, — самые целомудренные из написанных ими на пленэрах. Телесность представлена всего-то голой спиной отца в предзакатных сиренево-желтых красках. И карандашным наброском «Андрюша. Полуденная дрема». Круглозадый Андрюша в нахлобученной на ухо панаме, сраженный августовским солнцем набегу, в самом эпицентре то ли битвы с драконом, то ли похода за сокровищами царямухомора. Память сохранила звонкий шлепок ореха о перегретую землю — сигнал к пробуждению, к немедленному продолжению приключения на поляне с обугленным пнем.

Можно было бы продать «Зерно», переехать, начать все заново на новом месте. Примеривался когда-то. Если переехать в такое место, в котором все будет заново. Без миндального псевдо-молочка, без сетевых жалобщиков. Но нет такого места. Не существует. Смени хоть город, хоть страну. Каждый бородатый нытик считает вселенски важным делом рассказать душераздирающую историю «Как меня обидели в обеденный перерыв». И система бережно примет, как добрая учительница принимает сочинение лучшего ученика. И предъявит, ожидая не ответа даже — оправданий, ритуального прогиба: что вы, что вы, смотрите, какие мы лапочки!

«Сожалеем, что доставили вам неудобство, непременно учтем все ваши замечания, чтобы продолжить совершенствоваться на пути соответствия вашему взыскательному вкусу. Спешим заверить, что при изготовлении закусок и выпечки мы используем только сертифицированные фермерские продукты наивысшего качества и применяем для сохранения их свежести эффективные экологически безопасные современные технологии».

А ногти у Игоря действительно неопрятные.

Но как ему сказать?

Ногти другого. Невозможно. Адский ад.

По большому счету, уволить обоих. В один день. Не вдаваясь.

— Я не вижу вас в моем проекте.

И придвинуть им бланки с заявлением. Уверенным ироничным жестом.

— Не будем усложнять, ребятки.

Непременно обсудить с Шатовкиной ситуацию в кофейне. Как только вернется, на первом же сеансе.

Уволить их, и дело с концом.

— Как вы думаете, что вам мешает это сделать?

— Будет очень неприятно. Они будут смотреть, что-то скажут. Они могут что-то сказать. Они умеют говорить. Это они умеют. Даже Игорь. Будет неприятно. Придется объяснять. Если они начнут. А они начнут.

— Что начнут?

— Оправдываться, спорить. Зина пообещает, что больше не будет отпрашиваться. Игорь скажет: как же мне без работы, нужно жену кормить. И все. И никакой иронии. Откуда ей взяться?

— И что, поэтому?

— Не люблю такого. Не хочу. Никогда хорошим не заканчивается. Я найду, в чем мне быть виноватым. Всегда же так. Кто-нибудь на улице… приезжий какой-нибудь спросит, где здесь Шлюпочный переулок, и я уже перед ним виноват. Мне стыдно, что я не знаю, где он, этот Шлюпочный. Существует ли он вообще. И с ними так же будет. Не хочу. Надоело.

Она спросит, наверное:

— Как вы думаете, почему это для вас проблема?

И начнется.

Заглянул в вотсап. Как и следовало ожидать: Шатовкина была онлайн двадцать минут назад. Не исключено, конечно, что делилась отпускными фотками с подружкой — есть же у нее подруги, — но вполне могло статься, что переписывается с кем-то из пациентов. С той стометровой брюнеткой, у которой средние пальцы выползают из босоножек, как гусеницы — любопытные, но осторожные: подробно исследуют пол, не решаясь двинуться дальше. Говорит: «Досвидули», — и пахнет, как парфюмерный салон. А у Шатовкиной к ней особое отношение.

Набрал: «Сегодня сложный день. Может быть, получасовой сеанс?» Нажал «отправить» и тут же удалил.

Встал, шагнул к коробке, заменявшей прикроватную тумбочку. Принялся ощупывать картонные бока, отыскивая края облепившего их скотча.

Спустя час Андрей сидел перед ноутбуком, листая сайт нового магазина кофе, о котором слышал столько хорошего, но совсем забыл за нервотрепкой переезда. Приуроченная к открытию распродажа, на которую зазывал рекламный каталог, обнаруженный в первой же распакованной коробке, уже закончилась. Но цены радовали даже без скидок. А очерки о плантациях — реклама, конечно, но написано на удивление живо — читались на одном дыхании. Андрей ушел с головой в историю семьи Фернандес из штата Минас-Жерайс, которая владеет фермой двести лет — последний островок семейного бизнеса в окружении земель, скупленных международным гигантом. Синьора Фернандес — щекастая, загорелая, в струящемся на ветру сарафане. Смешливый Синьор Фернандес — с дурашливо выставленным на фотографа мачете, в старомодной соломенной шляпе. Дочка, сын, дочка — поздние, совсем еще школота. И старший — снисходительно улыбается отцовской шутке: наследник, ему тут все разгребать, не до глупостей.

Стук в дверь прогнал его из кофейных кущ.

— Андрей! — крикнула она так весело, будто только что отсмеялась шутке синьора Фернандеса. — Сегодня вам придется открыть! Я знаю, что вы дома!

И принялась выбивать энергичную морзянку.

Прическа Аллы Валентиновны, устремленная ввысь, со всей определенностью сигнализировала о намерениях воспользоваться приглашением Бочаровых и приобщиться сегодня к настоящему искусству.

— Вот, — протянула ему перехваченный бечевкой торт «Полет». — Правда, он со вчерашнего дня просроченный. То я на дежурстве, то вы не открыли. Три раза стучалась. Да. Но что поделать.

— Простите.

Он не успел отдернуть руку, и, тревожно сжимая его запястье — хочешь сбежать? — она потащила его через тамбур в свою прихожую.

— И картины нужно забрать. Я их прибрала. Давай, чтобы уж сразу.

Пять штук. Шестьдесят на девяносто два, их любимый размер — «Всю сознательную жизнь ведем диалог с „Лежащей обнаженной” Модильяни».

Торт мешал. Приноровился, подцепил поудобней бечевку, прижал картины к груди. Она потянулась:

— Давай-ка. Неудобно же.

— Я сам! Спасибо!

Не отстоял: «Полет» перешел в руки Аллы Валентиновны.

Упругой жизнеутверждающей поступью она проследовала прямиком на его кухню.

— Ничего себе! Ты до сих пор не распаковался?

Всем своим гвардейским покроем, стремительными бронетанковыми манерами она пробуждала в нем жгучую зависть: господи, если бы он мог хотя бы раз в жизни, хотя бы с кем-нибудь, хотя бы ненадолго побыть вот таким. Андрей остановился, любуясь, как по-хозяйски оглядывает она то, что, по ее мнению, называлось холостяцкий свинушник: воткнув кулачки в литые бедра, просторно утвердившись посреди комнаты.

— А у Кирочки, которая до тебя жила, порядок был идеальный.

Она поиграла створкой открытой коробки.

— Вечером на вернисаж? — улыбнулась, как старая знакомая Бочаровых — как будто пуд соли вместе, и огонь, и медные трубы, и помнит Андрюшу вот такусеньким на горшочке, сама немного художница, очень творческая личность.

Что ж, как обычно.

Он одернул футболку и ответил, что, конечно же, постарается, но, скорей всего, вряд ли получится, что придется застрять на работе, потому что ни на кого нельзя положиться, особенно по субботам, когда в зале аншлаг и заказы на доставку один за другим.

— Да какие еще заказы! У твоих родителей… как оно… бенефис!

В десять минут восьмого под ручку с Аллой Валентиновной, торжественно выступающей в черном шифоне на леопардовых шпильках — «А позвольте подержаться, молодой красивый», — он входил в лаунж-зону художественной галереи «АртБункер»: модно покрашенный бетон, звуки летнего леса, анатомическифлористические афиши, обрамленные сочным зеленым мхом.

— Вот это да! — впечатлилась Алла Валентиновна и осторожно погладила мох. — Настоящий.

И тут же сделала селфи.

Андрей тем временем попытался раствориться в потоке гостей. Шагнул за чью-то ссутуленную вельветовую спину, но был возвращен на место цепкой пятерней.

— Секундочку. Схожу по-быстрому.

Она сунула ему в руки красный бархатный клатч — самый красный и бархатный из всех, которые ему доводилось видеть.

Входящее сообщение от Зины: «У Игоря жена рожает. Он уехал. Я одна. Людей полный зал». Написал: «Скоро буду». И отключил телефон.

Дожидаясь Аллу Валентиновну из туалета, он рассматривал зал, ярко и людно распахнувшийся впереди. Знакомые и незнакомые картины, подвешенные на леске, парили в черно-белом пространстве «Естества». Народу было много. И много незнакомых молодых лиц: к телесности Бочаровых удачно приклеился хэштег #бодипозитив_ростов. Родительские друзья — непременный и важнейший контингент каждой выставки — растворялись в бодрых неофитах, теряли богемный лоск. Мелькнул «сталкер блошиного рынка» Аркадий. Махнула кончиком боа тетя Ира, владелица столовой и городской меценат.

Алла Валентиновна подхватила его под руку.

— Я готова, — шепнула она.

Едва вошли в зал, очутился в шумных объятиях Кобчика. Конечно, как же тут без него. Встречались на родительских выставках регулярно, как иные родственники на свадьбах и похоронах. Бывший сосед — непреодолимо бывший, — с которым когда-то — сколько лет прошло? двадцать, тридцать, сто пятьдесят? стоит ли вспоминать, зачем? — перестукивались по трубе, обменивались тайными сигналами: выходи на балкон, увидимся за гаражами, — каждый раз умудрялся проделать с ним этот магический трюк — превратить в послушную веселую куклу: лицо прорезает улыбка, голова делает энергичное «да, да, да-да-да».

— Помнишь? — Кобчик выстукивал по плечу шифрованное послание.

— Что это? А? Забыл? Ну?

— Да. Да.

Провожая взглядом тучный шифон, отчаливший в направлении коктейльной зоны, он думал, что было бы крайне стеснительно, застань его Шатовкина в сцене дружеской встречи, сооруженной Кобчиком буквально из ничего — из акустических свойств трубы центрального отопления в престарелой сталинке. Не преминула бы уличить — дескать, говорил, что ни одного друга, а тут пожалуйста, такой щенячий восторг. Упрекнула бы: вы предоставили неадекватную информацию, искажающую реальность, как я могу помочь, если не знаю о вас правды? Или так: очень может быть, что вы осознанно врали терапевту, преследуя вторичные выгоды, нам непременно нужно проработать проблему.

— Ты что такой стал? Сколько не виделись? Твои говорят, ты от них съехал. В гости зови.

— Да.

— Вон ту картину я всегда любил, с розовой коровой.

— Да.

Кобчик, с которым не о чем больше перестукиваться, Кобчик одутловатый и басовитый пугал до чертиков: что делать с пылким чужаком, который знает, как в одно касание превратить тебя в кукольного болванчика, не оставив шанса на побег.

— Сейчас с женой познакомлю. Стой здесь. Не знал? Весной женился. Не уходи никуда.

В глубине зала под облаками из валежника и мимозы Аня разливала шампанское. Рядом, в знойном луче софита, Бочаровы начали произносить приветственное слово. К ним стекались, их окружали — толпа смыкалась нежно, лица взволнованные, вожделеющие.

Аня была неожиданно домашняя, как будто прибежала помочь из соседнего подъезда: уютно собранный на затылке пучок, полоски голых щиколоток над белыми кедами. Опустевшая бутылка исчезла в мусорном мешке, с мягким хлопком откупорена следующая. Переглянулась с отцом, кивнула — мол, у меня все готово. Ловкая, аккуратная, улыбчивая.

— Что вас в них пугает? — спросила бы Шатовкина.

И он бы честно ответил:

— Не знаю.

— Андрей, не саботируйте терапию. — Она умеет быть строгой: мы тут не в бирюльки играем. — Думайте.

— На меня даже не кричали. Ни разу. Вообще ни разу. Даже когда я проткнул велосипедом мамин портрет.

— Андрей, соберитесь. Что вас в них пугает?

— Если не успею сбежать, кто-нибудь из их друзей, из этих экзальтированных барабашек, выловит меня и расскажет, какие у меня гениальные родители. И в руке непременно пластиковый стаканчик. Шампанское в пластиковом стаканчике. Как я ненавижу шампанское в пластиковых стаканчиках. Они их еще так сжимают, когда начинают спорить. Подкатит второй, и они о чем-нибудь обязательно заспорят. Концептуально, хрен расцепишь. Знаете, когда потрескивает пластиковый стаканчик и в нем хлюпает вонючее дрожжевое шампанское, и ты ждешь, когда он наконец лопнет.

— Не отвлекайтесь. При чем тут стаканчики?

Уловил движение — стремительное, многорукое: из разбредающейся по галерее толпы, нетерпеливо жестикулируя, — вот и попался — вывалились отец с Аллой Валентиновной.

— Андрюша! Иди же к нам!

— Там и стоит, где оставили.

— Андрюша! Ты чего как не родной?

И взмах красным клатчем.

Аня с грустной улыбкой произносила — расставляла аккуратно, мягко, но так же ловко, как только что разливала шампанское, какие-то большие сложные слова: первое, второе, пауза, третье и сразу четвертое, и снова, с грустной улыбкой — первое, второе, третье. Мать в ответ кивала, гладила Аню по плечу. Нашла его взглядом: нам нужно поговорить, сынок.

Откуда-то со спины, со стороны входа, крикнул Кобчик:

— Андрюха! Иди знакомиться!

Когда-нибудь все распутается, распрямится, станет воздушным, как силуэты «Молочного триптиха». Он будет живым и красивым. Переедет — хотя бы в Краснодар. Соберет коллекцию кактусов. Картины оставит здесь: далеко везти. К родителям по праздникам, звонки под настроение, и никакого семейного чата. Когда-нибудь все распутается, уляжется тихо, как желтые звезды каштана на дорожку старого парка в «Осеннем вздохе». А пока все запутано. И нужно терпеть. Пока так.

Источник

Кот

2021-12-05T15:37:31.720Z

Один рассказ каждый уикенд

ЕЛЕНА ЕРМОЛОВИЧ

Дом стоял на сутулом горбу крутого спуска, и к самым дальним подъездам от земли тянулись лесенки, чем дальше, тем выше, для того, чтобы как-то уравновесить изгиб. У последнего подъезда лестница была совсем уж высока, с перильцами, перевитыми так и эдак, и напоминала чем-то сериалы про Нью-Йорк. Где герой провожает героиню до двери, и они стоят на таких же вот ступенях с перевитыми перильцами и говорят долго-долго, и потом целуются. Яну нравились сериалы про Нью-Йорк, «где я не буду никогда», он помнил, какие там бывают и герои, и героини, и подъезды. И эта крутая лестница в обрамлении перил и пухлых кустов сирени, внезапная в склочном райончике Кунцево, где обычно сплошь морды, спортивные штаны да закладки, — она порадовала.

Пассажирка вышла сразу, ждать не пришлось, — вся в черном, с саквояжем в руке. С ног до головы в черном — пальто, чулки, платье, — вылитый гаитянский тонтон-макут, только кроссовки снежно-белые. Полы пальто были распахнуты, и под пальто она была вся перетянута, как сосиска, как будто какое-то специальное белье пережимало ее в талии и на бедрах крест-накрест, платье в облипку очень все это подчеркивало. Она была без маски, высокий ворот поднят до глаз, закрывая нос и рот, и Ян подумал: «Пойдет». Ян на всякий случай тоже натянул на нос маску — боевую, повидавшую виды, с уже натертым желтым пятнышком там, где нос.

— Ян, белая «Киа»? — уточнила пассажирка в раскрытое окно, прежде чем сесть. Ворот ее платья-водолазки поднят был так высоко, что нижние накрашенные ресницы царапали его, кажется, даже с жестяным звуком. На носу у пассажирки сидели блестящие очки в золотой оправе из забавных полукружий, делавшие лицо ее совсем уж анонимным.

— Ага, — согласился Ян.

И она уселась. Вдвинув сперва на сиденье свой саквояж, — и в саквояже отчетливо мявкнуло. Ян обернулся, рассмотрел: сквозь решетчатый бок саквояжа угрюмо глядела кошачья серая морда.

— Кошечка у вас?

— Это кот. Питомец, плюс двести рублей к поездке, — напомнила пассажирка, устраиваясь.

— А-а, — припомнил и Ян. — А позвольте ваш пропуск?

Она протянула смятый длинный листок, на котором куриным почерком нацарапан был номер. Она была в перчатках, и поверх них надеты были кольца: с красным камнем, и с синим, и с переливчато-белым, лунным. Адрес был тот же, что и в заявке: «Пэ-о Мосрентген, двадцать первый кэмэ Киевского шоссе». Ян вернул бумажку в перчаточно-сверкающую руку и принялся выруливать со двора. Пухлая кудрявая сирень коварно царапнула по крыше, а на крутом повороте из саквояжа раздался гневный мяв, переходящий в вой.

— Укачивает, — пояснила пассажирка. — Тс-с, мальчик. А Ян — это Иоанн, как Локлэнд или Баптист?

Ян не знал, что это такое, но на всякий случай ответил:

— Ага.

Машина выплыла со двора и полетела сперва по Верейской, потом по Дорохова. За окном мелькнули четыре широкие трубы, словно горлышки гомерических молочных бутылок, и каждую венчало понурое серое облачко.

— Матвеевская ТЭЦ, — сказала пассажирка. — Здесь никогда не бывает солнечно, всегда пасмурно и дождь.

День был сумрачный, холодный, ветреный и сухой, но словно в подтверждение этих слов на лобовое стекло категорически шлепнулись три капли.

— А Мосрентген, двадцать третий кэмэ — это ведь кладбище? — решился спросить Ян. — Разве кладбища не закрыты на карантин? Или у вас похороны?

— У меня обряд, — ответила она, явно слегка бравируя. Ян даже поглядел на нее в зеркальце заднего вида, она чесала нос сверкающей камнями перчаткой, и между очками и воротом сделалась розовая.

«Обряд» — не хухры-мухры. Люди редко решаются поведать подобное о себе собеседникам, но всегдашнее исключение из правил — попутчики в поезде и таксисты.

— Вы ведьма? — обрадовался Ян.

— Не совсем, — она зарозовела еще ярче.

— А я смотрю, у вас кольца, и с такими камнями…

— Камни хоть как-то помогают, усиливают, а то силенок мало у меня, — пояснила она туманно, красуясь и стесняясь. — Камни — это катализаторы, что ли, плюс один к… — она замялась, явно не решаясь назвать.

— К магии? — подсказал Ян. — А я недавно под ковриком в прихожей соль нашел, и трусы-носки все солью были пересыпаны, вот это что, порча?

— Это приворот, — тихо рассмеялась пассажирка. — Вы женаты?

— С Полинкой так живем.

— Сны видите?

— Кошмары, часто, как меня петлей такой душат и тащат, тащат, тащат, как собаку при отлове.

— Это не то, — тепло успокоила пассажирка. — Слабый приворот, не сработает. Не бойтесь.

— А вы могли бы его — того? Все равно… Отменить?

— Да я немного не про то, я некромант, — в зеркале было видно, как она отрицательно покачала головой. — Но вам это и не надо. Там ничего и не получится. Не бойтесь, — последние слова она сказала ему нежно, как маленькому.

Машина скатилась на МКАД, и на резком повороте кот в переноске заворочался и застонал.

— Бедняга, — пожалел Ян.

Кот крякнул и принялся деловито копать, и в машине бодро и резко запахло экскрементами.

— Остановитесь, — приказала пассажирка, — а то сами же будем нюхать. Ну же, стоп, я выброшу!

Ян скатился на тупиковый съезд. Воняло невыносимо. Съезд упирался в кованый забор, и за забором был лес, ранне-летний, в перьях первой зелени. Пассажирка распахнула дверь, и в машине наперекор запахло лесом, — и хвоей, и тревогой, и прелью.

— Выйдите, подержите его, — велела пассажирка, — пока я буду выбрасывать.

Ян вышел, протянул руки, и ему немедленно вручен был кот. Тот повис в его руках с надменным, брюзгливым личиком, он был коротконосый, крутолобый, нахмуренный, глазастый, серый, полосатый. Килограммов семь. На шее у него белел замшевый бугристый ошейник, перевитый веревочками.

— Какой ошейник забавный, — похвалил Ян.

— Это гри-гри, — пояснила пассажирка безразлично и непонятно. Она выволокла саквояж на улицу, из кармана взяла прозрачный пакетик, надела на сиятельную свою перчатку и, гордо глядя в сторону и вверх, принялась метать и метать кошачье добро на обочину. Ян из вежливости тоже стал глядеть в сторону и вверх: поверх кота, в лес.

Лес за забором стоял сумрачный, со сводами, как древнерусский терем. Пах невозможно, пронзительно иглами, листьями, запах словно приглашал, заманивал в гости. Полинка говорила, что в лесу сейчас как раз пошли сморчки и строчки, — Ян никогда их не видел, но верилось. Птица надрывно скрипела в ветвях, в высоких еловых лапах, что-то обещая.

Ян побаивался леса, его манкой смертной тревоги. Он однажды вот так же, ранним летом, сошел с поля в ельник, под готический свод, и неглубокая впадинка под его ногами, поросшая кудрявой нежнейшей заячьей капусткой, вдруг выдохнула человеческим голосом: «Ах…» Просто «ах», шепотом, мягко и грустно, словно там, в земле, ненароком потревожил кого-то. Как же он потом оттуда бежал — обратно на яркое, солнечное, живое, зеленое поле…

— Всё, давайте теперь его всадим обратно, — напомнила о себе пассажирка. Ян втолкнул кота в гостеприимно распахнутое узилище, кот полез молча и мрачно, побрякивая своим загадочным гри-гри. Хозяйка застегнула саквояж, и Ян вернулся за руль.

— Остановите! — попросила она опять уже на подъезде к кладбищу, возле палаток с едой и стройматериалами. — Я поесть куплю. Хороший гость — он завсегда пообедавши.

Ян остановил у ларька, она выбежала и мгновенно вернулась с чебуреком. Из чебурека масло капало ей в рукав, в дорогое, между прочим, пальто. Ян так уставился, что она сказала, как бы объясняя:

— Это уже все равно, — как прежде она говорила ему «не бойтесь».

Она села в машину, велела:

— Помчали!

Но мчать не вышло, тянулась пробка.

— Как же мы заедем, если кладбище закрыто? — спросил Ян.

— А мы и не будем заезжать, я пойду в калитку, а вы подождете. Вы же подождете? Всего полчаса, — она не просила, она приказывала, притом жуя. Она опустила ворот, и Ян увидел ее лицо, розовое, молодое, с губами бледнее кожи. Она откусывала чебурек, и мясо из него давала коту, через решетку, и кот тоже ел, одобрительно рыча.

— Обряд — вы будете эту вот кошку резать на могиле? — еще раз решился Ян.

— Это кот, — поправила она, жуя. — Нет. Нет. Мой лоа[1] не любит кровь. Вот, — свободной от чебурека рукой она вытянула из-за пазухи что-то, сверкнувшее. Ян вгляделся в зеркало — это была заточенная спица. — Без пролития, серое животное, на сороковой день.

— А-а, — согласился Ян. — А трудно колдовать?

— Ла Вей[2] говорит, магия — это как музыкальный слух: или есть у вас, или же нет, — она вновь зарделась, профессиональные разговоры трудно ей давались. — А вы хотели бы? Начать?

— А то. А как узнать — есть, нет?

Машина ползла еле-еле, но доползла почти до нужного поворота.

— Скажите, не думая! — категорично приказала пассажирка, и Ян, не думая, вернее, входя в поворот, ляпнул:

— Тыква!

— Ну вот.

Кот опять, как и прежде на повороте, мявкнул.

— Потерпи, мальчик, — сказала пассажирка без выражения.

«И что?» — подумал Ян. Он притормозил за остановками, на развороте, чуть-чуть не доезжая до калитки.

— Тут?

В голосе его слышалась обида, — к чему же все это было: «Скажите, не думая! — Тыква!»?

— Тут. Сто из ста, — сказала пассажирка, открыв дверь, но еще не вылезая. — Глядите же!

За остановками располагалось небольшое торжище с ритуальным атрибутами: венки, цветы, пластмассовые и живые. И внезапно, позади, на табуретке сидела тыква — не осенью, не в хэллоуин, в июне. Гордая, граненая, болезненно-оранжевая. Вышла баба и унесла тыкву в палатку, — день клонился к закату, торговля сворачивалась.

— Вот видите, — тихо рассмеялась пассажирка, возвращая воротник обратно на нос, до глаз. — Вы можете. Списалось?

Ян закрыл заказ, и с карты у нее списались деньги, — Ян услышал, как брякнуло сообщение.

— Подождите полчаса, — не попросила, приказала она и вышла. Вытянула саквояж с котом и почти побежала по грязи, в калитку, в аллею, в призрачно-белых кроссовках.

Ян вышел, чтобы курить и глядеть ей вслед. Она быстро шла в тенях, уже совсем далеко, там, где над аллеями ветви деревьев переплетались в свод, и черная ее одежда, и саквояж в руке почти уже стали не видны, только кроссовки словно сияли. Кладбище, в отличие от леса, не пахло ничем, хотя тоже, казалось бы, — деревья, землица, прель. Вот она свернула к нужной могиле, — скрылись из виду и кроссовки.

Ян упустил, когда столбик пепла перевесил и упал, ссыпавшись в мерцающие брызги: выходит, уже смеркалось. Сумеречный, темный день.

Он набрал ее через полчаса и через сорок минут — телефон не отвечал. Ян вышел, чтобы покурить еще раз и потом ехать. В сумрачной кладбищенской аллее, казалось, бегали и бегали кошки, серые на сером, но это лишь казалось, конечно, в сумерках.

— Можно прикурить?

Ян обернулся — с ним заговорил мужчина в костюме пыльного цвета. Волосы на пробор, как у лавочника, и очень широко расставлены глаза. Ян протянул зажигалку — визави прикурил, рукав у него был грязный, почудилось, что кровь, но нет, всего лишь земля.

— Отвезете? Багрицкого, пятьдесят один?

Он мгновенно выкурил сигарету, женскую, тонкую в тонких пальцах, бросил окурок в грязь, растоптал — замшевым носком изящного лофера. Сел в машину позади водителя. Он не просил, он приказывал.

— Пропуск? — Ян вернулся за руль.

Пассажир протянул ему узкий, длинный листок, смятый, с написанным куриным почерком номером, и Ян узнал листок, и вернул его тут же, вложил обратно в очень узкую руку. Ян знал, что так нельзя, но не захотелось связываться. В зеркале заднего вида он заглянул в глаза — опасно раскрытые, серые, с необычно широкой радужкой, как у злого мультгероя.

Они ехали молча, назад, словно сматывая обратно клубок: поворот к строительному рынку, МКАД, Матвеевская ТЭЦ (опять три капли упали на стекло), Дорохова, Верейская. Пассажир курил одну за одной в щель окна, не спрашивая, щурил злые глаза. Снял с запястья что-то грязное, замшевое, спрятал за пазуху, под рубашку — к самому сердцу.

Ян не думал, конечно, что это какой-нибудь Люцифер, который из фильма про Константина, и унесет его в ад, просто не хотел связываться. Да и надоела ему история. Полинка написала, что уже дома, и Ян тотчас представил, как шкворчат в сковородке взрезанные сосиски, и пиво млеет, потеет, истекая слезой на льду, и захотел туда, домой, пусть и к соли под ковриком. Пусть.

И когда пассажир хлопнул дверью и бегом взлетел по лесенке, легко, по крутым ступеням (как там — долго прощаются и целуются потом?), касаясь кончиками пальцев тех самых перил. Фонарь зажегся, теплый, желтый, уютный — над этой нездешней лесенкой в самом сердце склочного сердитого Кунцева. И Ян закрыл заказ, и где-то списалась оплата, с той же карты, что и предыдущая. Да?

«Скажи, не думая».

Но Ян не знал, что сказать, ему разве любопытно было узнать, где же булькнуло сообщение о списании? Пассажир курил на лестнице под фонарем, на таксиста не глядел, глядел в сторону и вверх, сощурив совиные злые глаза.

Ян тоже сощурил глаза и увидел, где булькнуло, — вот лежит она, уткнувшись носом в свежую землю нового холмика сорока дней, очки рядом в спутанной траве двумя слезками, в пальцах заточенная спица, черная от крови. Нежная травка, заячья капустка, «ах!». Полы пальто обнимают холмик, и руки обнимают, и в кармане — мелодичный перелив, сообщение о списании. Вот. Вы можете. Сто из ста. Ветви, сплетенные сводами, на земле — черные истлевшие яблоки прошлого года, и раскрытая переноска, в которой прежде когда-то сидела кошка. Вернее, нет. Не так.

Кот.

[1] Лоа — в религии вуду невидимые духи — посредники между богом и человеком.

[2] Антон Шандор ЛаВей — основатель Церкви Сатаны.

Источник

Принцесса — это праздник

2021-11-28T16:53:18.203Z

Один рассказ каждый уикенд

ШАМИЛЬ ИДИАТУЛЛИН

Принцесса, надсадно всхлипывая, попыталась сдвинуть с места кровать, отворить обитую выпуклым железом дверь, допрыгнуть до витражного окна, игриво уперевшего в пол косые столбы издевательски радужного света, — света, которого она не увидит больше никогда, никогда! — и забилась в угол, комкая в ободранных руках ворот свадебного платья. Папа одел дочку в лучшее — да и что теперь с этим платьем делать?

Дракон наблюдал за перемещениями принцессы из дальней бойницы, в которую с трудом пролезла его матово блестящая голова. Желтые глаза, рассеченные фиалковыми зрачками, были спокойными и неподвижными. А чего беспокоиться — дракон прекрасно знал, что деваться из Дворца Оставленной Надежды некуда. Его специально так построили, безвыходным образом: дверь была фальшивой, а дальняя стена разборной. Жертву, напоив до равнодушия, привозили во дворец — хотя какой уж там дворец, каменный короб, — примащивали в пуховые матрасы под пологом из полуслойного шелка и закладывали стену оставленными рядышком валунами. Только одну смотровую щель оставляли. Дракон приходил в назначенный час, будил жертву свистом или запахом, некоторое время любовался ее метаниями, потом вышибал валуны и сжирал несчастную.

Так умерли обе старших сестры принцессы (каждая оставляла свадебное платье младшей, а принцессе оставлять его было некому), а до того — дочки предыдущего короля, которого добрейший наш народ богоносец после этого отпустил с престола, освободив королеву из Башни Осиротевшей Королевы. Вместо нее в башню водрузили маму, и папе пришлось стать королем, чтобы маму не убили — а ведь она говорила «Давай переедем, кроме нас стольких девочек ни у кого уже не осталось» — но будущие принцессы хныкали и просили не оставлять их без подружек. Дохныкались.

Зато теперь маму освободят, и они с папой будут жить богато и, может быть, счастливо. Хотя, наверное, будут скучать хотя бы немного по дочкам — в том числе по младшенькой.

Принцесса тихонько завыла, воткнув обломки ногтей в нижнюю губу — и дракон повел головой и слегка дохнул в ее сторону. Видимо, заскучал.

Принцессу обдало страшным запахом кипящей меди, раненого теленка, забродившей уборной и браги на крови. Пустой желудок подкатил к горлу, принцесса обеими руками схватилась за шею, вталкивая все обратно, потом раскинутыми руками уперлась в закачавшиеся стены.

Дракон дохнул еще раз, теперь добавив жару.

Принцесса, потеряв голову, бросилась вдоль стены к окну и, сипло что-то выкрикивая, завозила скрюченными пальцами и продранными на носках чулками по корявой стене. За спиной ровно засвистело — видимо, дракону понравилось. Потом по ушам ударил гром — и следом раскат чуть потише, будто сунутый в вату. Ломает стену, поняла принцесса, зажмурилась, уткнулась лбом в сырую щель между валунами и зашептала последнюю молитву, которую так упорно учила последний месяц и которая теперь вспоминалась отдельными бессмысленными словами.

Дракон затих — видимо, вспоминал, с какой ноги заходить. Затем за спиной дико взвизгнуло — в ушах что-то встрепенулось и лопнуло, — в грудь протек и принялся, потрясывая, рвать ее изнутри невыносимый гул, стена кинулась на принцессу, едва не стесав ей лоб и не оторвав нос — и дворец перевернулся.

Принцесса, помедлив, тоже перевернулась и увидела сквозь занавесь из черных точек, что дальняя стена гигантскими бусинами рассеяна по полу дворца и ближайшей окраине, а дракон бешено кувыркается и вертится в радужных столбах света, упертых в пол посреди зала.

Танец перед обедом, равнодушно подумала принцесса, приподнимаясь на локтях, но тут дракон с ревом — гул снова надорвал грудь принцессы изнутри — неловко откинул длинное перепончатое крыло, и из жирно блеснувшего кольца ловко выскочил рыцарь.

Он ударил острием высокого щита в основание хвоста дракона, на лету сделал два быстрых движения мечом — и вой дракона снова перескочил из груди в голову принцессы. Умру, поняла она, а дракон, неловко вывернув голову, дыхнул в рыцаря плотным алым пламенем.

Принцесса закостенела от ужаса и жара, свирепо окатившего ее и завившего растрепанный локон перед глазами — но рыцарь укрылся щитом, согнувшись почти к земле, просеменил к голове дракона, с сипеньем набиравшей воздух — и с силой ткнул мечом выше глотки.

Дракон выкатил глаза с растопырившимися зрачками (цветом они напоминали уже не фиалки, а лилии, заметила принцесса зачем-то), пытаясь расклещить пробитые мечом челюсти. Рыцарь навалился всем телом на меч, дракон, отчаянно рванувшись, со звоном ударил носом в щит. Щит, вращаясь, будто пущенная по ветру скорлупка, полетел к принцессе, но прежде, чем он колокольно грянул у ее ног, рыцарь, чуть приняв меч на себя, сделал еще несколько быстрых движений — туша отчаянно задергалась, — вспрыгнул на загривок и, перехватив рукоять обеими руками, снес голову дракону.

Тело дракона распрямилось отпущенной пружиной, хвост снес несколько валунов, громоздившихся на месте дальней стены, крылья раскинулись, царапнув потолочные балки — и опали.

Все стихло.

Только по полу неровно и почти нестрашно постукивала густая желтая жидкость из шеи дракона.

Рыцарь, помешкав, соскочил с загривка своей добычи, оперся о меч и несколько секунд смотрел в пол, слегка пошатываясь. Принцесса, помогая себе руками, осторожно поднялась с пола и с усилием подняла верхний край щита. На щите был выбит рыцарь, поражающий дракона, а по бокам старинные руны выпевали незнакомый принцессе девиз.

— В надежде славы и добра, — прочитала принцесса и обнаружила, что голоса у нее совершенно не осталось.

Рыцарь стащил с головы шлем. Голова оказалась мокрой, взъерошенной и прекрасной. Рыцарь звонко уронил меч и шлем на пол, с усилием поднял рыло дракона и внимательно посмотрел в подернутые пленкой глаза.

Принцесса подволокла щит к рыцарю.

Рыцарь мельком посмотрел на нее, вежливо улыбнулся, рывками вытащил из-под кирасы толстый мешок, которым, оказывается, был обмотан, и принялся накидывать этот мешок на голову дракона.

— В надежде славы и добра, — еще раз сказала принцесса. И на сей раз получилось звучно и, кажется, мелодично.

— Да-да, — рассеянно подтвердил принц. — Все хорошо.

Я ужасно выгляжу и пахну, наверное, тоже, отчаянно подумала принцесса. Но ведь он все равно пришел. Не побоялся. И не уходит сейчас. Ждет. В надежде славы и добра.

— Я так долго Вас ждала, — прошептала она.

— Да-да, — повторил принц, пытаясь вправить верхние клыки дракона под чешуйчатые брылы.

Принцесса поняла, что ему надо помочь и деликатно спросила:

— А куда мы поедем?

— Домой езжай, — сказал принц, не отвлекаясь. — Дорогу найдешь, не маленькая. Хочешь — отряд от папы жди, через пару недель, поди, подъедут дворец чинить. Еды хватит, если что, этого жри, он долго не тухнет. Очаг тут — да, есть, кремень… Ну, оставлю кремень. Конь у меня, извини, двоих не унесет. Старый конь.

— А как же.. Как же надежда славы? И мы с Вами, — пролепетала принцесса. — Мы ведь созданы друг для друга? Я когда Вас увидела, сразу…

— А иди ты в жопу, принцесса. Мне еще трех таких коров выручать, и в коллекционном зале восемь пустых витрин осталось, Ланселот на голову обгоняет.

Рыцарь завязал мешок, забросил меч в ножны, щит — за спину, сунул шлем под мышку и, бряцая броней, пошел прочь, сильный, прекрасный и забывший про кремень. У кончика драконьего хвоста он остановился и сказал:

— Ты не обижайся, ты красивая и все такое. Только конкурс через месяц уже кончается, до тех пор у меня обет. На кону знаешь что стоит? Нет? Ну и лучше тебе не знать.

Снова развернулся и опять, забавно цокая металлом, обратился лицом к принцессе и досказал:

— А «В надежде славы и добра» — это не девиз, это конкурс так называется. У всех участников доспехи одинаковые. Если так понравилось, можешь еще кого поискать. Неудачников у нас хватает — осчастливишь, может, кого. Все, пока, некогда мне.

Рыцарь ушел навсегда.

А принцесса осталась в радужных косых столбах ждать тех, кому она нужней надежды, славы и добра.

Источник