Медиапроект Нейровечеринка

Интервью со специалистом по сенсорной интеграции Иваном Пешим

2025-05-30T17:20:35.253Z

— Чем вы занимаетесь? Как к этому пришли?

— Летаю на Марс, забираюсь на самые высокие горы, проползаю в узких пещерах, сражаюсь с драконами, тушу пожары, готовлю пироги и всякие зелья. Это такой обычный день.

В 2013 году я абсолютно случайно познакомился с инклюзивным детским центром в Санкт-Петербурге, начал там волонтёрить, а вскоре и работать. Примерил на себя кучу ролей — воспитатель, тьютор, ведущий групповых и индивидуальных занятий и так далее. Мне повезло увидеть на практике, изучить в теории разнообразные методы. Постепенно интерес сфокусировался именно на сенсорно-интегративной терапии, и дальше уже вся моя работа стала более узконаправленной. Сейчас в Тбилиси я провожу в основном индивидуальные занятия с детьми, консультирую семьи и развиваю своё пространство для сенсорики (и для других близких по духу направлений).

А иногда ещё рассказываю родителям и специалистам про сенсорную интеграцию, больше всего люблю очные встречи, где можно не только поболтать, но и на практике всё попробовать.

— Чем отличаются занятия сенсорной интеграцией (СИ) от нейрокоррекции и адаптивной физической культуры (АФК)?

— Отличный вопрос, попробуем разобраться.

Нейрокоррекция — это про высшие психические функции. Например, для развития памяти, мышления, речи.

АФК — это больше про развитие движения. То есть понятно, что человеку нужна физкультура, но по каким-то причинам обычные занятия ему не подходят. Тогда адаптируется программа под конкретные потребности, и можно уже работать с мышцами, над моторикой и так далее.

Оба эти метода директивны и предусматривают выполнение определённых упражнений. И вот тут уже есть видимая разница, потому что работа над сенсорикой идёт через мотивацию, игру, следование за интересом ребёнка. Моя задача — создать условия для развития и чуть-чуть подтолкнуть вперёд.

Следующее отличие более глубокое. Нам надо вспомнить, что сенсорная интеграция — это в первую очередь не занятия, это же неврологический процесс. Такой постоянный и бессознательный. Это то, что происходит с нами каждое мгновение, и то, что формирует наши реакции на изменения, как в окружающей среде, так и внутри самих нас. То есть это такой более глубокий уровень, основа для развития и внимания, и речи, и двигательных навыков. Не могу сказать, что без отлаженной работы сенсорных систем человек не способен, например, учиться в школе, но если представить, что сенсорная интеграция — это фундамент, то чем он крепче, тем надёжнее и легче идёт развитие.

Я так сформулировал для себя глобальные цели занятий: мы даём человеку возможность изучать мир и воспринимать его целостно; мы учим понимать, что происходит с самим человеком и как он может реагировать на свои ощущения и управлять ими.

— Недавно столкнулись с мнением, что выраженные сенсорные особенности — всегда признак наличия какого-либо расстройства, например, РАС или СДВГ. Так ли это?

— Я бы сказал по-другому: у людей с РАС, СДВГ и с рядом других диагнозов мы гораздо чаще можем наблюдать особенности сенсорики, но есть ещё примерно 10—12% детей с обычным развитием, у которых есть именно и только нарушение обработки сенсорной информации.

Также важно помнить, что идеальной сенсорной интеграции ни у кого нет, а вот особенности встречаются у нас у всех. Всё дело в их выраженности и степени влияния на жизнь. Ходить кругами по комнате, разговаривая по телефону, или бежать по коридору и сносить всё на своём пути, не обращая на препятствия ни малейшего внимания, — это всё особенность работы проприоцептивной системы. Но во втором случае скорее будет страдать качество жизни и потребуется поддержка специалиста.

— Что вам больше всего нравится в работе?

— Я очень люблю моменты, когда ребята что-то такое новое про себя понимают. И появляется вот это вот: «Вау! А это ж мои ноги, я ими сейчас как прыгну».

И когда результаты проявляются за пределами зала: кто-то в автобусе первый раз с удовольствием проехал, кто-то банку Нутеллы сам открыл (и съел, конечно, но главное же открыть!), тут сон наладился, тут стул, а тут и в компании сверстников комфортно стало.

А ещё мне очень нравится, что пространство для работы и сам подход суперпривлекательны — за редким исключением дети сами бегут на занятия.

— Топ—3 самых частых запроса, с которыми к вам обращаются.

— Наверное, можно разделить на такие группы:
1) Регуляция. Ребёнок не сидит на месте, бегает по стенам, дерётся, не может дождаться своей очереди и так далее. Ураганчики такие.
2) Наоборот, излишняя осторожность. Много вариантов разных боязней: прикосновений, движения, звуков и так далее.
3) Пищевая избирательность. Обычно звучит как «ничего не ест».

Во всех случаях мы стремимся подробно разобраться и понять, лежит ли в основе запроса именно сенсорика. И довольно часто мы находим ещё не самые очевидные трудности в обработке ощущений, над которыми и начинаем работать.

— Если бы вы могли заглянуть в стеклянный шар и узнать ответ на один любой вопрос из мира своей деятельности или смежных сфер, на который пока нет ответа, что бы вы спросили?

— Какого цвета были динозавры?

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳:

t.me/neuroparty2022

Интервью с врачом-психиатром Степаном Краснощековым

2025-03-30T13:16:49.931Z

Нейровечеринка🥳

— Расскажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь? Как к этому пришли?

— Я – врач-психиатр для детей, подростков и взрослых. Я закончил педиатрический факультет, и обучение работе с детьми оказалось не отдельной наукой, а дополнительной «надстройкой» к пониманию взрослых болезней. «Взрослые» врачи могут не знать нюансов детских состояний, а вот детским врачам необходимо знать всё – надо как-то работать и с годовалыми детьми, и с 17-летними подростками.

Все шесть лет обучения в медицинском университете я выбирал подходящую для себя специальность и пробовал себя в различных направлениях, но нигде не чувствовал себя в своей тарелке, пока на 5 курсе не начался цикл по психиатрии, где у меня наконец-то «щёлкнуло». Вот так, случайно, я и выбрал свою стезю.

Так уж вышло, что в Санкт-Петербурге, где я учился в ординатуре на психиатра, огромная проблема с детской психиатрией, которая осталась на уровне знаний 40-летней давности. Детям ставят устаревшие диагнозы типа «задержки психического развития» или «сенсомоторной алалии», но таких диагнозов давным-давно нет в современной психиатрии. А неверный диагноз ведёт к неверному маршруту помощи, из-за чего ребёнок не реализовывает свой реальный потенциал, а вероятность осуществления позитивных прогнозов крайне невелика.

Мне стало интересно, почему так сложилось, что подходы к психиатрии совершенно отличаются не только в разных странах, а даже в разных городах одного государства, и в конечном счёте пришёл к тому, что медицина должна ориентироваться на общемировые знания, а не на опыт отдельных людей, которые смотрят только в прошлое.

И когда я стал делать то, что в нашем городе было не принято, ко мне стали приходить люди, которые не смогли получить необходимую их помощь в уже устоявшейся системе. А дальше – сарафанное радио. Я бы сказал, что я не специально выбирал работу с нейроотличными людьми – просто в этом была потребность, люди обращались за помощью, и мне пришлось изучать то, что я могу для них сделать.

— А что вы любите делать в свободное время?

— К сожалению, у меня не очень много свободного времени, и я двигаюсь по типичному алгоритму «работа-дом». Когда пытаешься быть одновременно хорошим врачом, отцом, мужем и желательно другом, не хватает времени на изучение иностранных языков, виндсёрфинг или чем там ещё обычно занимаются люди.

Так что каких-то конкретных увлечений у меня нет. Сериалы, книги, общение – так и проходит свободное время.

— С какими диагнозами вы сталкиваетесь чаще всего в своей практике?

— В психиатрии огромное количество самых разных состояний и диагнозов, но мой опыт будет тут не сильно показательным – люди знают обо мне как о специалисте по нейроразвитию, поэтому подавляющее большинство запросов – это оценка развития человека и формирование алгоритмов помощи для него. Самых частых ответа всего три: РАС, СДВГ или отсутствие нарушений. Но, конечно, бывают и люди с КПТСР, которые находят у себя много аутичных признаков, что не редкость в связи с тем, что симптомы часто пересекаются. Или человек думает, что у него СДВГ, а на самом деле там БАР. Обратные ситуации тоже происходят.

— В последнее время много говорят о моде на нейроотличия, «у каждого второго РАС или СДВГ». Что вы об этом думаете? Действительно ли существует мода, или просто растёт осведомлённость, и люди стали больше рассказывать о нейроотличиях в соцсетях?

— Раньше я бы посмеялся в ответ на этот вопрос, но в последние годы тема нейроотличий стала достаточно популярной, и от количества людей, заявляющих о своей нейроотличности в лентах социальных сетей иногда начинает рябить в глазах. Но потом я вспоминаю, что все мы живём в своих «пузырях», так что вполне логично, что каждый второй мой знакомый имеет тот или иной диагноз – в конце концов, этими диагнозами я и занимаюсь, и поэтому моё окружение формируется из людей с похожими интересами.

При этом я не думаю, что это какая-то реальная общая тенденция. Конечно, сейчас о РАС/СДВГ знает куда больше людей, чем раньше, и это большая заслуга тех, кто занимается просвещением. И да, статистика выявляемости тоже растёт, но пока я бы объяснял это постепенным повышением осведомлённости как специалистов, так и их клиентов. На мой взгляд, о «моде» и гипердиагностике говорить пока рано – нам бы для начала разобраться с гиподиагностикой, когда люди с достаточно очевидными проявлениями очень долго не получают диагноз, а значит – не знают, что с ними происходит.

— Какой самый странный метод «лечения» РАС вам доводилось видеть?

— Мне кажется, я уже давно не удивлялся. История знает методы самой разной степени безумия – и отбеливатель в детей заливали, и гормональные препараты для химической кастрации применяли, поили верблюжьим молоком или кормили ЛСД. Сейчас пропагандируют инвазивные процедуры типа введения стволовых клеток или макрофагов, которые, естественно, никаких результатов на данный момент не дают. К различным методам стимуляции, будь то электрический ток или прослушивание музыки Моцарта, я уже тоже привык. Но, наверное, для человека со стороны всё это будет звучать как абсолютно отбитая дичь – чем все эти способы, по сути, и являются. Правда, те, кто продвигает эти методы, обычно могут неплохо подать их даже скептически настроенным родителям – эдакие «продавцы надежды».

— Какой вы видите психиатрию будущего? Лет через сто? Какую роль в ней сыграет ИИ? Что, на ваш взгляд, должно появиться, а что – навсегда исчезнуть?

— Интересный вопрос в то время, когда горизонт планирования составляет минут десять. Я не знаю, каким я вижу мир через год, а уж психиатрию через сто лет и подавно. Я думаю, что базовый фундамент останется неизменным, и мы всё так же будем помогать людям справляться с ситуациями, когда физиология мозга нарушается, и тот начинает выдавать различные фокусы, но наверняка изменятся и проблемы, и способы влияния на мозг. Раньше это были ритуалы и обряды, потом травы и микстуры, сейчас таблетки и процедуры (вроде ЭСТ), а лет через сто, возможно, чипы и прямые электроимпульсы по типу deep brain stimulation.

Заменит ли ИИ психиатра? Уже сейчас он может выдать вполне адекватный алгоритм психотерапии и фармакотерапии пациенту, взглянув лишь на собранные жалобы и анамнез, но сложно представить, что он сможет заменить полноценного специалиста – пациентам важна человечность. Не думаю, что это изменится даже через сто лет.

— Если бы у вас была возможность заглянуть в хрустальный шар и получить ответ на один любой вопрос психиатрии, на который у учёных пока нет ответа, что бы вы спросили?

— Я бы задал главный вопрос жизни, вселенной и всего такого.

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка 🥳 :

t.me/neuroparty2022

Интервью с магистром наук в области нейробиологии и интерном Ольгой Салып

2025-02-22T11:06:51.435Z

Нейровечеринка🥳

— Расскажите о своём пути и о том, как вы пришли к тому, чем занимаетесь сейчас?

— Причин, повлиявших на моё решение и сам путь, было много. В школе я хотела стать либо нейробиологом, либо астронавтом. В космос меня мама не отпустила – пришлось искать его на Земле.

Я закончила бакалавриат по направлению «Биология» в РНИМУ, когда там ещё существовал международный факультет. Программа обучения охватывала широкий спектр тем, что давало нам прикладные знания в различных областях, и дало мне шанс выбрать магистратуру из широкого спектра направлений.

С первого курса бакалавриата я работала в лаборатории функциональной биохимии нервной системы в Институте Высшей Нервной Деятельности и Нейрофизиологии РАН у Наталии Валерьевны Гуляевой и под руководством Ильи Геральдовича Комольцева, где и выполнила дипломную работу по изучению эпилептогенеза после черепно-мозговой травмы. Именно там я получила основное нейробиологическое образование, ведение подпроекта дало мне понимание организации исследований, а знания в области электрофизиологии до сих пор оказываются полезными. Навык пайки вообще оказался незаменимым делом, а большинством статей в моём резюме я обязана именно ИВНД.

Во время бакалавриата, в 2022 году, я прошла летнюю стажировку в одном из университетов Израиля. Это был период ковида, поэтому получить стажировку было, честно говоря, не так просто, но оно того стоило. Я увидела науку с другой стороны, познакомилась с новыми подходами к решению задач, да и сами протоколы работы оказались совсем иными. После стажировки мои взгляды на науку изменились: я стала более критично и рассудительно оценивать исследования, стоящие за публикациями, лучше понимать структуру научного сообщества в разных странах и окончательно осознала, что мне нужно поступать за границу.

Сейчас я получаю степень магистра нейронаук во Франции в Университете Бордо, и мне очень нравится здесь как система образования, так и научная среда. Программа включает теоретические курсы и стажировки в лабораториях. Особенно я ценю междисциплинарный подход к обучению: он даёт прочную основу знаний и показывает, как разные области нейронаук пересекаются между собой, а также взаимодействуют с другими науками. Например, курс электрофизиологии вели два преподавателя, нейробиолог и математик, дополняя друг друга на лекциях и показывая одно и то же с разных ракурсов. А ещё здесь невероятная исследовательская атмосфера, и я чувствую себя частью важных международных исследований.

В настоящее время я работаю в одной из ведущих лабораторий Бордо Нейрокампуса и занимаюсь написанием магистерской диссертации. Моя работа направлена на исследование анатомической и функциональной структуры таламокортикальной сети, играющей ключевую роль в адаптивном принятии решений.

— Сложно ли было поступать за границу?

— Подача в магистратуру была процессом, скажем, медитативным: поиск подходящих программ, сбор документов, дедлайны, мотивационные письма, правки, повторить. Самым сложным в этом процессе было оформление определённого пакета документов, который варьируется от страны к стране, а также уникальные условия подачи. Например, в Германии некоторые программы требовали отправить оригиналы всех документов по почте, а в Италии они и сами не понимали, какие именно документы нужны для подачи.

Получение шенгенской визы типа D в тот период было отдельным видом искусства, к тому же опасным для здоровья: пять месяцев беспрерывной работы и постоянный контроль ситуации – это не шутка. Например, перед самым последним этапом получения визы визовый центр сократил количество мест для сдачи биометрических данных на 60%. Я узнала об этом ночью, поэтому успела забронировать одно из последних мест; наутро мест уже не было.

Но в итоге всё сложилось так, что я поступила туда, куда хотела больше всего. Всё получится, если очень постараться.

— Со всеми нами в процессе учёбы происходили курьёзные случаи. Предлагаем вам поделиться своими.

— Безусловно, во время учёбы в магистратуре было немало необычных моментов, главным образом из-за того, что мы учились в международной группе. Некоторые из этих случаев до сих пор вызывают у меня улыбку.

На первом году магистратуры мы с однокурсниками иногда делали ошибки в английском, что породило целый список забавных цитат и локальных шуток. Например, однажды во время презентации я случайно сказала respectfully вместо respectively. С тех пор, когда мы репетируем перед экзаменами, многие намеренно подменяют эти слова – и это до сих пор смешит нас.

Вот ещё одна история. На одном из первых вечеров с однокурсниками мы принесли блюда, которые были близки к традиционной кухне наших стран. Я никогда не видела, чтобы люди так по-разному реагировали на один и тот же уровень остроты.

Говоря непосредственно об учёбе, программа образования для меня была совершенно иной и отличалась от таковой в России, которая, как известно, не входит в Болонскую систему образования. Непривычная структура курсов, система зачётов, а также совершенно другой подход к обучению, несомненно, сыграли свою роль и повлияли на меня и моё образование. Но, несмотря на всё это, инцидентов больше чем потеря себя в психиатрическом госпитале не было.

— Насколько хорошо нужно разбираться в устройстве мозга, чтобы работать в области нейронауки?

— Это очень сильно варьируется. Теоретические знания, необходимые для работы в нейронауке, во многом зависят от области исследования, ведь нейронаука – это междисциплинарная сфера. Тут можно найти биологию, медицину, компьютерные науки, инженерию и список вообще длинный (даже философия сюда входит). Рассуждая о каждой области в отдельности, я могу говорить бесконечно. Если меня спросят «что почитать по нейре?», я отвечу Fundamental neuroscience (edited by Larry Squire, et al.) и From Neuron To Brain (edited by John G. Nicholls, et al.) – это базовая база. Хотите молекулярный хард – рекомендую Molecular Biology of the Neuron (Oxford University Press, 2004). Мне эти книга пригодилась на защите предыдущего нейропроекта. В данный момент на моём рабочем столе лежит книга From Molecules to Networks by John H. Byrne et al. Тоже молекулярка, но полегче (и с цветными картинками!).

Конечно, одних лишь знаний недостаточно. Можно прочитать множество книг и не знать, как построить эксперимент. Спрашивается: зачем читал? Важно не просто знать, а уметь думать, не просто владеть информацией, а уметь применять её на практике, интерпретировать данные, критически оценивать полученные результаты и разносторонне подходить к исследованию. Именно этот баланс делает исследователя учёным. Пока у меня не было возможности работать с полученными теоретическими знаниями и работать в этой области, я преподавала. Лучший способ запомнить и понять – это объяснить кому-то (главное – правильно).

Кроме того, в современной науке, по моим наблюдениям, ценятся навыки работы с большими массивами данных, программирования и знание статистики. Не менее важна гибкость мышления и способность адаптироваться, ведь наука развивается сейчас так стремительно, что к моменту завершения образования можно обнаружить, что методы, которые изучали, уже заменены новыми подходами. Не стоит забывать и про growth mindset, ведь это настоящая валюта в науке.

— Как проходит ваш типичный рабочий день?

— Я уже упомянула выше, что прохожу стажировку в Нейрокампусе Бордо. Моя лаборатория находится в Институте Когнитивной и Интегративной Нейронауки Аквитании (INCIA, Bordeaux, France).

Распорядок дня и список задач меняются ежедневно. Сегодня, как и каждый понедельник, рабочий день начинается с лабораторного митинга. Мы обсуждаем закупку реагентов, организацию рабочего пространства, изменения в распорядке, а иногда кто-то из коллег презентует обновления своего проекта или делает обзор научной статьи. Сегодня недавно присоединившийся команде постдок презентовал нам свои предыдущие проекты.

Днём я хендлировала своих крыс для подготовки к следующему этапу проекта. Говоря простыми словами, я давала им привыкнуть ко мне, фактически играя с ними. Так как сейчас начинается новый поведенческий этап моего эксперимента, сегодня мне нужно тщательно спланировать всё для его проведения: определить количество животных в каждой серии поведенческих тестов, проверить корректность работы оборудования и программного обеспечения, привести в порядок документацию и завершить статистический анализ предыдущего этапа. Много чего нужно успеть в сжатые сроки, ведь для магистерской диссертации отводится всего пять месяцев.

Обычно я остаюсь в офисе до вечера, так что иногда приходится находить себе дорогу с фонариком, так как в девять часов вечера в институте отключается свет. Странные французы, не дают нормально поработать 🙂

— Какие сферы нейронауки вас интригуют больше всего?

— В нейронауке интригует всё, от устройства спонтанной активности нейронных сетей в процессе развития мозга до теорий кодирования души в мозге. Одна Orch OR теория про квантовые процессы в микротрубочках нейронов чего стоит.

Меня захватывает взаимосвязь нейронауки и математики, моделирование нейронных сетей и предсказание функционирования нейронных сетей и их динамики через алгоритмы. Мне очень хочется найти закономерности, разложить сложные процессы по полочкам, да и просто упорядочить хаос научных данных.

Сейчас меня увлекла динамика нейронных сетей. Для меня это возможность заглянуть в фундаментальные механизмы работы мозга. То, как нейроны взаимодействуют и как формируются паттерны активности; как эти паттерны изменяются под воздействием внутренних и внешних стимулов – это, в моём представлении, основа функционирования мозга. Как всё это кодируется, какие правила и формулы стоят за этим, как это можно воспроизвести. Я планирую продолжить исследования в этой области, поэтому ищу PhD программу, связанную с ней.

— Чем занимаетесь во Франции помимо науки?

— Когда выдаются каникулы, я часто посещаю другие города Франции. Я очень люблю Париж и Тулузу. Иногда хожу в горные походы, предыдущий был у маленького городка Bagnères-de-Luchon на границе с Испанией. Недавно я с друзьями опробовала горные лыжи. Было страшно, я падала бесчисленное количество раз, но зато ощутила скоростью пространство и вдохновилась на новые подвиги и открытия 🙂

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳:

t.me/neuroparty2022

Интервью с учителем-логопедом, директором Ассоциации «Мир Общения» Ириной Леоновой

2025-01-25T09:45:20.462Z

Нейровечеринка🥳

— Чем вы занимаетесь? Как к этому пришли?

— Название нашей ассоциации говорит само за себя — Ассоциация лиц, содействующих развитию коммуникативных навыков у людей с ОВЗ «МИР ОБЩЕНИЯ». Дело в том, что многие ребята с ОВЗ испытывают трудности в общении. В одних случаях это и есть основной дефицит (как при аутизме), в других это вторичное нарушение. В любом случае это очень сильно сказывается на социализации, самостоятельности и в целом качестве жизни человека. Мы хотим, чтобы у каждого была возможность испытать радость общения, поэтому создаём принимающие условия, где это возможно.

— Какие методы вы используете в работе? Как вам удаётся столь искусно сочетать мягкие и гибкие подходы с более жёсткими и структурированными? И можно ли на занятиях обойтись совсем без требований и строгости?

— «Сиди и молчи» — как-то услышала такие слова на одной из супервизий в другом центре и была, мягко говоря, поражена...
«Нежелательное поведение», «негативизм», «агрессия» — все эти особенности наших ребят очень удручают педагогов... Но часто ими же и провоцируются. Рискую навлечь на себя кучу негатива, но давайте посмотрим на ситуацию глазами ребёнка или подростка.
Когда случаются «НП», «негативизм», «агрессия»?
Когда ребёнка не поняли, когда он что-то не понял сам, когда не знает, зачем это нужно делать, когда устал, когда думает, что слишком сложно... Если мы смотрим на ситуацию глазами ребёнка, то для нас становится очевидным ответ на вопрос «Что делать?».
Непонятно — найди способ объяснить!
Сложно — постарайся распределить нагрузку!
Неинтересно — примени мотивацию!
На практике, конечно, всё немного сложнее, чем на бумаге, но в целом всё именно так: способность смотреть на мир глазами ребёнка даёт уверенность и снижает риск эмоционального выгорания родителей. Потому что всегда находится ответ на любой вопрос🙂 Именно так мы можем решить, где можно уступить, где договориться, а где поиграть с ребёнком в «блондинку», которая всё забыла и нуждается в помощи😅 Все эти советы опираются на методы с доказанной эффективностью, которые успешно помогают ребятам с РАС. Это сенсорная интеграция, АВА-терапия, DIR/Floortime. И, конечно, базовые принципы психологии и педагогики: Л.С. Выготского, М.И. Лисиной, Д.Б. Эльконина, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия, Н.А. Бернштейна.

— Возможна ли речь без коммуникации? А коммуникация без речи?

— Для начала давайте вспомним основные функции речи:
· коммуникативная;
· регулирующая;
· программирующая.
Для успешного формирования речи важно уделять внимание всем компонентам.
Для развития коммуникативной функции речи значимым является эмоциональное общение с собеседником и умение отвечать/задавать вопросы. Например, «Привет! Как дела?», «Как тебя зовут?». Для регулирующей очень важен диалог, постоянное взаимодействие с партнёром по общению, где оба партнёра используют глаголы и другие слова, помогающие сделать общую деятельность продуктивной. Например: «Кидай мяч», «Беги быстрее», «Мне громко, потише». Для программирующей функции основой является наша внутренняя речь, комментирование. Например, «Тут холодно, надо закрыть окно», «Всем раздали карточки, пора начинать игру».
Сочетание всех этих направлений даёт возможность освоить речь максимально естественным способом. Но бывают ситуации, когда не всё так просто. Особенно часто асинхрония проявляется у ребят с РАС: эхолалии, штамповая речь или вообще её отсутствие.
Тогда важно понять, какого именно речевого опыта ребёнку не хватает и постараться его восполнить.
Часто в таких случаях на помощь звучащей речи приходят средства альтернативной и дополнительной коммуникации (АДК).

— Давайте немного поговорим про АДК. Многие её боятся, почему делать этого не стоит? Как понять, что нужно её вводить? Какой специалист может с этим помочь?

— Я бы обратила внимание на букву «Д» в этой аббревиатуре — АДК. «Д» означает дополнительная. Дело в том, что речь доступна человеку не всегда. Иногда в метро так громко, что мы пользуемся жестами, на дороге так темно, что мы используем светящиеся знаки дорожного движения, а в театре не помогает ни одно, ни другое, и для сбора зрителей используют музыкальные звонки. Всё это является дополнительной коммуникацией и идёт с нами по жизни. Помочь ребёнку научиться пользоваться разными средствами коммуникации означает научить его гибкости общения. Часто ребята с особенностями развития нуждаются в более длительном периоде овладения звучащей речью, но без средства коммуникации, выражения своих желаний и чувств они часто попадают в ситуации непонимания. Это вызывает негативные эмоции и запускает сценарии, которые отдаляют ребенка от успешной социализации. Поэтому разумное использование АДК — это подушка, база, которая позволит успешнее социализироваться и освоить звучащую речь. Наиболее успешно для ребят с РАС применяются жесты и пиктограммы. PECS — самая известная и продуманная система общения с помощью пиктограмм. Важно, чтобы ребёнка и семью обучал сертифицированный специалист. Тогда процесс пройдёт гладко и риска, что в дальнейшем ребенок будет общаться только карточками и не перейдёт к звучащей речи, не возникнет. Дело в том, что помимо самого обмена карточками в системе есть ещё огромный перечень дополнительных навыков, а также, само обучение строится поэтапно. PECS даёт «путёвку в речь» многим ребятам с РАС.
Когда вводить АДК? Как только вы почувствовали, что появились ситуации непонимания. Ребёнок что-то просит, не хочет, переживает, но не понятно, что именно.
Лучше всего обратиться за консультацией к специалисту по АДК и вместе определить, какое средство коммуникации наилучшим образом подойдёт для вашего ребенка.

— В чём заключается специфика работы с подростками с РАС? Какие занятия им нужны?

— Первое и самое сложное — «контент». Даже неговорящий подросток резко негативно относится к зайчатам-медвежатам, которые так нравятся малышам. Но если мы предложим посмотреть календарь с последними моделями гоночных машин или самолётов, то интерес значительно возрастёт!
Второе — гибкая и принимающая среда. На наших группах любой участник может неожиданно встать и попрыгать, сказать что-то невпопад, громко зевнуть и т.п. В обычной среде за это могут засмеять, на уроке призвать к порядку, а у нас спокойно относятся к таким ситуациям. Если это нужно человеку для саморегуляции и после того, как попрыгал, он возвращается к деятельности, это намного более ценно, чем прерывать процесс и отвлекаться на пояснения. Со временем интерес к деятельности и диалогу станет перевешивать, и человек сам старается не отвлекаться. Так мы помогаем подросткам взять ответственность за свои действия на себя. Но, конечно, сам процесс намного более сложен и требует от педагогов хороших тьюторских компетенций. Темы наших групп совпадают и интересами подростков. Это даёт возможность ребятам проявить себя с максимальной внутренней мотивацией: киностудия, мульт-студия, театр, онлайн-группы общения, танцы, МИР ПРОФИ — базовая профориентация (сейчас как раз стартует весенний набор), творческие мастерские.
Третье — субординация. Взрослеющий человек очень нуждается в уважении, поэтому важно его демонстрировать. Минимально используем инструкции, даём самостоятельно принимать решения. Например, «Наступил вечер, пора делать уроки», «Помоги мне, пожалуйста, приготовить салат», «Уже начинается урок, а доска грязная... Что же делать?». Мы используем партнёрский подход, где все (и ребята, и педагоги) равны в правах и обязанностях. Всё это позволяет подростку натренировать механизм принятия решений, почувствовать себя нужным, успешным, «взрослым». А это очень важный аспект саморегуляции и развития личности в целом.

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳:

t.me/neuroparty2022

Интервью с психологом, разрабатывающим психологические тесты, Анной Науменко

2024-11-29T21:50:46.961Z

Нейровечеринка🥳

– Чем вы занимаетесь? Как к этому пришли?

– Я разрабатываю психологические тесты – например, те самые, которые многим приходится проходить при приёме на работу. (Так что если вы завалили такой тест, теперь вы знаете, кто виноват.) Однажды в школе, в шестом или седьмом классе, я как-то очень плохо написала тест интеллекта, который дали всему нашему классу. Я была отличницей, а интеллект у меня получился отрицательный, и меня вызвали к директору, чтобы разобраться, как такое могло получиться. Вот тут-то я тесты и возненавидела, а через несколько лет поступила на психфак и узнала, что, оказывается, там водятся те люди, которые их придумывают. Ну и решила присоединиться к ним, чтобы наконец расправиться с тестами окончательно и бесповоротно.

– Каких опросников, на ваш взгляд, на данный момент не хватает в инструментарии специалистов?

– Мне кажется, что существующих опросников по большому счёту хватает, но в России все ещё, к сожалению, не хватает культуры использования диагностического инструментария. В западном мире принято платить за пользование тестами – это справедливо и позволяет оплачивать разработку методик, валидизацию и «поддержание в форме» (например, обновлять нормы и в целом следить за тем, чтобы тест не устарел). Но в России пока принято распространять и находить пиратские версии, часть из которых имеет очень старые нормы, а про некоторые вообще ничего не известно. Это примерно как пользоваться неоткалиброванным тонометром или духовкой – вроде бы, работает, но что там на самом деле происходит, неясно. Мне кажется, отчасти это связано с тем, что многие пользователи не понимают, как устроены тесты, как они должны работать и как понять, качественные ли они.

– Нам недавно задавали вопрос, может ли чат GPT заменить психолога. Хотим задать похожий вопрос вам: как вам кажется, какую роль искусственный интеллект может сыграть в развитии психодиагностики? Способна ли нейросеть заменить психодиагноста?

– Это супер-интересный вопрос, и отвечать на него можно долго и увлекательно. Если вкратце, то я уверена, что уже через пять лет психодиагностика будет выглядеть совершенно по-другому. Во-первых, уже сейчас есть LLM (большие языковые модели), которые помогают придумывать качественные тестовые вопросы и предсказывать, как на них будут отвечать испытуемые, без собственно тестирования испытуемых. С помощью таких моделей можно существенно сократить цикл разработки теста, а значит, можно будет придумывать больше новых тестов, используя новые интересные подходы, больше экспериментировать, и всё это будет происходить гораздо быстрее.

Во-вторых, например, сейчас есть модели, которые, анализируя паттерны движения мышкой в специальной компьютерной игре, предсказывают нейроотличные черты. Это необязательно будет равноценно постановке официального диагноза аутизм или СДВГ (или других особенностей нейроразвития), но это можно будет использовать для ранней диагностики и профилактики трудностей обучения и психологических сложностей, которые часто бывают у нейроотличных людей, так что кому-то в итоге, возможно, не придётся идти за официальным диагнозом.

В-третьих, существующие модели уже «убили» несколько видов ассессмента, поскольку кандидаты пользуются ChatGPT во время прохождения тестов при приёме на работу. Например, мы уже знаем, что ChatGPT-4.0 справляется с письменным экзаменом по нейрохирургии лучше 83% студентов-медиков, решает задания тестов вербальных способностей лучше, чем 90% кандидатов, а на асинхронном видеоинтервью (там, где можно зачитать на камеру свой ответ) выступает ЛУЧШЕ реальных кандидатов. С числовыми тестами год назад ИИ справлялся хуже, но сейчас уже есть специальные нейронки, заточенные под решение именно математических задач. Это означает, что разработчики тестов либо должны придумать принципиально другие тестовые модели (например, уже существуют специальные видеоигры, использующиеся в качестве тестов, но их разработка стоит существенно дороже), или позаботиться о защите своих методик.

Например, в тестовые системы придётся внедрить дополнительные меры защиты – представлять задания в виде изображений, а не текста, ввести запрет на открытие других окон в браузере, анализировать движения глаз во время тестирования. Впрочем, все эти запреты при желании тоже не так сложно обойти. А может быть, мы вернёмся к очному тестированию в присутствии наблюдателей.

– Вы интересуетесь темой нейроразнообразия. Мы сталкивались с разными трактовками этого термина. Про что он для вас?

– Для меня нейроразнообразие, прежде всего, про то, что люди всякие нужны, люди всякие важны. Иными словами, про гуманистические ценности – толерантность, искренний интерес к другим и принятие непохожего. Как мама нейроотличных детей я часто сталкиваюсь с тем, как мало об этом знают люди, в том числе те, кто должны бы знать (например, учителя), как много стереотипов и мифов вокруг этой темы. Поэтому мы с моей коллегой недавно завели канал, где рассказываем про смешные истории из своей жизни и практики и про серьёзные научные исследования по теме нейроразнообразия и вообще многообразия. Будем очень рады новым подписчикам: https://t.me/embracing_diversity

– И напоследок поделитесь, пожалуйста, научной статьёй, удивившей вас за последнее время.

– Очень много разных статей мне нравится, но многие исследования доказывают то, о чём мы уже давно подозревали – всегда здорово наконец получить научное подтверждение, но как бы не очень удивительно. Поэтому из того, что удивило – вот эта работа, в которой было показано, что взрослые учатся новым моторным навыкам быстрее, чем дети, но дети лучше сохраняют и закрепляют новые навыки во сне. Это небольшое исследование, но я надеюсь, что будут и другие, а у нас, взрослых, теперь нет отмазки – мол, мне уже не 5/10/15 лет, и я не могу так быстро научиться. Просто надо раньше ложиться спать.

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳 :

https://t.me/neuroparty2022

Интервью с психиатром, главным врачом и соучредителем клиники Denira Ириной Горшковой

2024-10-25T22:37:54.584Z

Нейровечеринка🥳

– Чем вы занимаетесь? Как к этому пришли? Расскажите, пожалуйста, о своём пути.

– На данном этапе своей жизни я ощущаю себя в первую очередь врачом-психиатром, детским и взрослым, уже во вторую очередь – преподавателем и наставником и, пожалуй, в третью очередь – владельцем клиники, погружённым в дела бизнеса. Свой путь я начинала в государственном стационаре, занималась наукой. Там я научилась анализировать море информации, и ко мне пришло понимание, что есть доказательная медицина и, к сожалению, она может отличаться от того, с чем сталкивается человек, впервые обратившийся к врачу. После в частной медицине всегда было стремление достичь такого результата, когда я могу поделиться всем наработанным с обычными людьми, предоставить им возможность получать качественную помощь быстро и легко. Особенно это касается детской практики. Я столкнулась с трудностью получения качественной и доступной помощи, наличием кучи ограничений, повсеместным назначением детям госпитализаций, конечно, это подтолкнуло меня к развитию себя в этой области как специалиста. Создание клиники, как продолжение всех начинаний, явилось закономерным этапом развития.

– Приходилось ли вам сталкиваться с гендерными стереотипами в своей работе?

– С гендерными стереотипами я сталкивалась во время учёбы в медицинском университете, когда многое из того, что мне интересно, было «не женским делом», в том числе хирургия, наука... Постепенно, когда я оказалась там, где мне было интересно и комфортно, уже не приходилось иметь дело с подобными проблемами. Более того, я считаю, что мне очень повезло: за время моего карьерного пути я встречала очень много коллег-единомышленников, которые вдохновляли, верили в меня и очень поддерживали, большинством из них были мужчины. Да и сейчас, развиваясь в бизнесе, я встречаю в основном открытых, порядочных и доброжелательных людей, свободных от гендерных стереотипов, наверное, это связано не только с местом и областью моей работы, но и с развитием менталитета людей, несмотря ни на что.

– Почему вы решили открыть собственную клинику? Это было продиктовано тем, что не существовало клиники, которая была бы для вас идеальным местом работы, и вы решили создать его сами? Или чем-то другим?

– Пожалуй, в точку! Получив опыт работы в государственных и частных клиниках, мне хотелось создать очень хороший проект, где безопасно и комфортно чувствовали бы себя и пациенты, и врачи (что неразрывно связано). Нам с соучредителем Денисом хотелось организовать максимально «бирюзовую компанию», мы собрали коллег, в компетенции которых уверены, полностью им доверяем и можем с гордостью предложить пациентам доступную и качественную помощь доказательных врачей.

– Чем отличается работа директора клиники (главврачом) от работы штатного психиатра? Можете описать свой рабочий день?

– Работа врачом-психиатром и главным врачом – это две должности, которые в данный момент своего пути я совмещаю. Помимо приёма взрослых и детей (который пришлось сократить из-за нагрузки), я вместе с Денисом занимаюсь так называемой организационной работой. Если лет 5 назад мне бы показалось это нереально скучным занятием, то сейчас я понимаю, что это совсем не так. Собирать команду лучших специалистов, создавать им условия для работы – это очень интересно и приносит удовлетворение. Общение с пациентами, разбор претензий – тоже процесс отнюдь не скучный и не опасный. Я уверена в том, что каждый специалист, от администратора до врача, оказывая помощь, действовал исключительно в интересах пациента. Практически все пациенты, вопреки устойчивым мифам о частной медицине, максимально понимающие, общаются уважительно, дискомфорта такая работа не создаёт. А поддержка команды, начиная от соучредителя до директора по маркетингу и финансам, уже не говоря о врачах, смотрящих с тобой в одну сторону, необычайно вдохновляет и даёт силы двигаться дальше.

– В вашей клинике работают не только психиатры, но и другие врачи, а также психологи. Поделитесь, пожалуйста, секретами междисциплинарного взаимодействия? Как оно происходит? Проводятся ли в клинике консилиумы, разборы случаев?

– Да, в нашей клинике, помимо психиатров, работают неврологи, эндокринолог, терапевт. Бывают случаи коморбидных состояний, когда необходима работа в команде. С согласия пациента нередко мы с коллегами вместе разбираемся в запутанной ситуации, прежде чем принять решение. Иногда бывает сложно отличить одно состояние от другого, когда помощь коллеги со смежной специальностью просто необходима. Одна из идей нашей клиники была в том, чтобы человек мог получить комплексную помощь не в разобщённом виде, а именно понять, что в целом с ним происходит.

– Как понять, что психиатр придерживается принципов доказательной медицины? И есть ли какие-то красные флаги, помогающие понять обратное (что специалисту эти принципы чужды)?

– После посещения врача, придерживающегося принципов доказательной медицины, становится понятно, почему установлен именно этот диагноз, почему назначено именно это лечение, в чём основной принцип действия лекарств, ведь базовые принципы докмеда – это прозрачность и логичность. Ещё сейчас много информации о «фуфломицинах». Если врач на приёме назначает фенибут, тералиджен или БАДы, то это повод получить ещё одно мнение.

– Интересно было бы узнать ваше мнение о развитии психиатрии в России. Какой путь уже пройден? Чего удалось достичь? Что только предстоит сделать?

– Я привыкла смотреть в будущее с надеждой и оптимизмом. То, что за последние несколько лет стало появляться всё больше хороших клиник доказательной медицины, в том числе психиатрического профиля, позволяющих развеять мифы вокруг психиатрии, говорит о том, что мы движемся в правильном направлении. Ну и, конечно, мне бы хотелось, чтобы вопросов наподобие предыдущего не возникало у людей, чтобы можно было обратиться к абсолютно любому врачу и получить квалифицированную помощь, чтобы люди чувствовали себя уверенно и безопасно. Хотелось бы ещё больше психопросветитеской работы, причём не только среди пациентов, но и среди врачей любой специальности. К сожалению, до сих пор приходится слышать о том, что невролог или гинеколог посоветовал отменить лечение без видимой причины или рекомендовал «повременить с обращением к психиатру», т.к. это «крайняя мера». Хотелось бы, чтобы в России психиатрия наконец-то полностью освободилась от стигматизации в нашей области, была доступна как для взрослых, так и для детей, для пожилых людей, людей любых взглядов и социального положения.

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳:

t.me/neuroparty2022

Интервью со специалистом в области терапии расстройств пищевого поведения Соней Старцевой

2024-09-28T10:21:11.940Z

Нейровечеринка🥳

– Чем вы занимаетесь? Как к этому пришли? Расскажите, пожалуйста, о своём пути.

– Я специалист в области терапии расстройств пищевого поведения, занимаюсь вопросом уже около 10 лет. Пришла я к этому таким образом, что когда-то у меня самой было расстройство пищевого поведения, а также зависимость от ПАВ. И в своё время я была ещё в другой профессии. Я искала выходы, я обращалась к разным специалистам, я проходила программу 12 шагов и так далее. И в процессе поиска собственного пути выздоровления я стала заниматься волонтёрством, организовывать тоже группы, как в рамках 12-шаговой программы, так и дальше в частном психологическом центре. И я помню, что я там стала организовывать программы для людей, которые бросают пить, курить и для тех, кто пытается сбросить вес. И дальше я всё больше и больше занималась волонтёрской деятельностью. Потом я стала работать с онкологическими пациентами, тоже на волонтёрской основе. В общем-то, я планировала, что я буду продолжать заниматься этим как волонтёр, но мне стали предлагать клиентов, и я стала учиться параллельно. То есть это было довольно хаотично. Появлялись клиенты, я стала брать обучение, и потом мне в конце концов предложили работать в психиатрической больнице, но для этого тоже должно было быть образование. И я пошла учиться на клинического психолога, и дальше я уже устроилась сначала социальным работником, а потом уже на полную ставку медицинским психологом в психиатрическую больницу. Там открылось отделение по расстройствам пищевого поведения, я, собственно, под эту работу и получила образование. Ну и на тот момент меня уже стали приглашать в разные психологические центры. Получается, мой путь начинался с волонтёрства, я даже не планировала уходить в профессиональную работу, просто как-то дорога сама привела к этому.

– Какие подходы сейчас считаются наиболее эффективными в работе с РПП?

– Если говорить про терапию расстройств пищевого поведения, то золотым стандартом считается когнитивно-поведнческий подход. А именно КБТ-У (усиленная), и это терапия, которую разработали Кристофер Фейрберн, Гленн Уоллер и коллеги. Это терапия, которая подразумевает трансдиагностический взгляд на проблему. Они говорят о том, что когда мы смотрим на проблему психиатрически, то есть видим симптомы и пытаемся поставить какой-то диагноз, то у такого подхода есть ряд определённых недостатков. Какие у этого могут быть недостатки? Например, симптомов может быть недостаточно, чтобы поставить диагноз, или протокол, который работает с тем или иным диагнозом, может не подходить конкретному человеку. А трансдиагностический взгляд подразумевает, что мы отказываемся от понятия диагнозов, снимаем стигмы, работаем именно с симптомами и с запросом человека. Благодаря этому человек с терапевтом начинают находиться на более партнёрском уровне. Исходя из жалоб на те или иные симптомы происходит работа. Так, золотой стандарт работы – когнитивно-поведенческий подход, и существуют разные протоколы: есть более быстрые, есть чуть более длительные, есть протоколы для работы с образом тела. Есть также методы КБТ третьей волны. Это терапия принятия и ответственности (АСТ), терапия, сфокусированная на сострадании (CFT), терапия, основанная на семье (FBT). Эти подходы являются самыми основными для работы с РПП и смежными темами, такими как отношения, карьера, качество жизни.

– Как известно, смертность от РПП высока. Нам попадалась статья, в которой сообщалось, что каждые 62 минуты от РПП в мире умирает 1 человек. Правда ли это? Существует ли актуальная статистика смертности от РПП?

– Да, я тоже слышала про эту статистику. На самом деле, может быть, это и так, действительно, такое тоже может быть. Мне было бы интересно посмотреть на то, как эта статистика собиралась, это, правда, очень интересный вопрос.

Что касается актуальной статистики, то её, вероятно, трудно собрать, и, мне кажется, актуальная статистика может быть преуменьшенной, потому что люди часто не обращаются с этим запросом, и даже имея выраженные, серьёзные симптомы РПП, они часто предпочитают оставаться в тени, потому что, с одной стороны, боятся, что их родственники, близкие, узнают про эту проблему, с другой стороны, пытаются справиться с этим сами. С третьей стороны, терапия РПП – это все ещё довольно недешёвое удовольствие, и поэтому у людей просто напросто нет на это денег. Поэтому я не уверена, что актуальная статистика всё равно будет включать реальные цифры.

– Популярные блогеры часто рассказывают о своём весе, о процессе похудения. Как вы относитесь к освещению таких тем в социальных сетях?

– Да, я вижу, что часто блогеры хайпуют на теме похудения, потому что эта тема очень горячая, очень триггерная. И знаете, как там в блогерстве говорят, что самые горячие темы – это тема секса, тема денег, тема отношений. Это у всех болит. И вот, прибавилась ещё, видимо, тема похудения. Здесь сложно сказать, хорошо это или плохо, это просто, судя по всему, очень частый запрос, это тема, которая, видимо, связана со всеми вышеперечисленными. То есть, как будто бы, если я худой, то у меня выше шансы на секс, на личное счастье, на успех и так далее. То есть худые люди в любом случае будут ассоциироваться с более успешными, и тогда, если кто-то рассказывает о том, как он этого достиг, то, конечно, это будут покупать. Я тоже вижу, на самом деле, что ещё вчера блогер вёл свою платформу, например, на тему медицинских препаратов или просто это был медицинский блог, а уже сегодня этот же самый блогер, который вроде как хочет быть даже научным, рассказывает о том, как он похудел, и показывает себя в трусах. И у меня лично это вызывает, наверное, грусть и отвращение даже, потому что как будто бы ты видишь просто что-то очень сильно продающее, но не что-то про научность, что ли. Как будто бы люди просто хотят что-то продавать и делать быстрые деньги. И я точно так же вижу похожую тенденцию для психологов, которые хотят работать с расстройствами пищевого поведения. И вот это, мне кажется, гораздо хуже, потому что они, с одной стороны, говорят о том, что работают с РПП, а с другой стороны, делают то, что не очень связано с терапией РПП. Они показывают свой опыт похудения, они показывают свои обнажённые тела, они показывают свои тела в трусах. И это двойные послания. С одной стороны, я принимаю свое тело, а с другой стороны, посмотрите на моё тело, которое такое худое, в трусах и сексуализированное. Поэтому, мне кажется, что здесь будто бы у людей не очень много представлений о терапии РПП. И люди, которые стараются быть специалистами, они будто бы создают неправильное представление о терапии РПП. Они вроде бы могут даже говорить правильные вещи, условно правильные, что нам нужно принимать своё тело, я ем любую еду. Но при этом они всё-таки показывают вот это очень конвенциально правильное худощавое голое тело. Поэтому проблема РПП не очень решается в этом смысле, и как будто бы сами терапевты даже боятся быть толстыми, а если сами терапевты боятся быть толстыми и не очень понимают, что такое принятие, то тогда наша ситуация складывается очень-очень плачевно, потому что это такая повальная большая история, где все боятся быть толстыми, где все всё равно демонстрируют свои голые худые тела, где, в общем-то, фэтфобность все еще на очень и очень высоком уровне. Но, если говорить о том, что я об этом думаю, я, наверное, больше грусти испытываю по поводу того, что именно специалисты этим занимаются. То есть, если обычный блогер показывает свою историю похудения, бог с ним, потому что от него никто не требует профессионализма. Ну, показал и показал, хайпанул и хайпанул. Но у меня больше, наверное, недоверие и грусть вызывают именно специалисты. Если они это делают, значит, у них с компетенциями не очень.

– Если говорить о теме здорового питания и здорового образа жизни в целом. Часто люди говорят о самоограничениях именно в этом контексте (например, «Я не ем сладкое, чтобы быть здоровым»). Может ли такой подход тоже вылиться в РПП или быть одним из вариантов РПП? Где грань?

– Да, действительно. Ну, на самом деле, к РПП примерно так часто люди и приходят, начав с того, что они просто хотят себя немножко ограничить, немножечко сделать свой образ жизни чуть более здоровым, немножко сбросить вес. А дальше их затягивает. Грань проходит там, где это уже начинает влиять на качество жизни человека. Чем чаще человек думает о похудении, о том, что он ест, о недовольстве собственным телом, чем больше этих мыслей, чем они тотальнее, чем больше они занимают его внимание. Чем сложнее отвлечься от них, чем более неуверенным человек себя чувствует вследствие этого, чем больше он откладывает реализацию в других каких-то значимых сферах жизни, например, построение отношений, поиск хобби, наполнение своей жизни значимыми событиями или эмоциональным и тёплым общением, чем больше он всё это откладывает до времён, пока не похудеет, тем очевиднее начинается расстройство пищевого поведения. Конечно, здесь сложно очень чётко провести границу, потому что там точно будет большая серая зона, но тем не менее очевидно рассуждать об этом мы можем исходя из качества жизни и соматического здоровья. Когда у нас появляется влияние на первое или второе, мы говорим всё больше о том, что симптомы РПП проявляются всё более чётко. Динамика болезни у всех может быть очень разной, и рассуждать про это мы можем исходя из разных вещей: личных качеств самого человека, его окружения, наличия или отсутствия опор в жизни. Чем меньше этих опор в жизни есть, тем более вероятно у человека будет развиваться РПП.

– Фэтфобия и фэтшейминг – то, с чем часто приходится сталкиваться в современном мире. На ваш взгляд, почему это так распространено? Становится ли ситуация лучше?

– Мне кажется, что ситуация не становится лучше, несмотря на то, что появляются такие вроде бы, условно, в кавычках, бодипозитивные блогеры, которые транслируют информацию о том, что возможно удовольствие и жизнь в любом теле. Но как будто бы это выглядит не очень уверенно, не очень жизнеспособно, потому что, да, конечно, у этих блогеров есть свои поклонники и свои последователи, но, например, с появлением Оземпика (Препарата, который применяется для лечения сахарного диабета 2 типа и ожирения. – Прим.ред.), огромное количество этих блогеров просто отвалилось. Они стали использовать Оземпик, они стали рассказывать о том, что они были разочарованы в том, что не могут похудеть, а сейчас, когда появился Оземпик, у них снова появилась надежда, и они отбросили вот эти бодипозитивные взгляды. Мне кажется, это наносит очень сильный удар по этому движению. Плюс, конечно же, всё равно вся медиаиндустрия построена на худых, стройных и конвенциальных людях. И не сказать, что просвет в этом виден. Наверное, есть какие-то отдельные единицы, которые показывают, что они могут в таком более крупном теле тоже играть какие-то хорошие роли или быть главным героем и интересным персонажем, но это тоже скорее исключение. Поэтому, на мой взгляд, ситуация пока что не становится лучше, пока что мир пропитан очень сильно фэтфобным взглядом, по крайней мере, мне так кажется. И, к сожалению, это грустная реальность, которую стоит признавать. И поэтому в терапии РПП довольно глупо говорить о том, что нужно себя просто любить и принимать в любом теле, и что у всех одинаковые возможности. Я думаю, здесь точно стоит признавать, что мир, конечно, может быть очень разным, разносторонним. И не всё сосредоточено только на худом теле и красоте. И, конечно же, складывать все яйца в эту корзину точно не стоит. Но какой-то перекос в это есть, и исследовать этот перекос было бы гораздо честнее, чем говорить: ну нет, мы все равны, и у нас у всех одинаковые возможности.

Опять же, добавлю сюда то, что как человек, который находится в среде и видит очень много терапевтов, я наблюдаю, что и терапевты очень боятся потолстеть и сидят на диетах, при этом сами же работают с РПП. Поэтому, к сожалению, да, в этом месте как будто бы стоит быть просто честнее, я думаю, и тогда, наверное, исходя из этой реальности уже выстраивать свою философию и строить свою хорошую жизнь.

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳

t.me/neuroparty2022

Интервью с аутичной преподавательницей- исследовательницей Маней Борзенко

2024-08-31T08:04:59.411Z

Нейровечеринка🥳

– Расскажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь? Как к этому пришли?

– У меня сразу несколько занятий. Во-первых, я училка. Я закончила педагогический вуз в Москве, получила сертификацию Университета Аризоны и Кэмбриджа, много лет преподаю английский и несколько лет – гуманитарные предметы на английском языке. Во-вторых, я методистка и старшая преподавательница – я учу учителей быть классными, вести уроки интерактивно и максимально эффективно, в соответствии с научным подходом. И в-третьих, я учёная, я закончила магистратуру в Европе, получила красный диплом по социологии, повыступала на конференциях и поступаю на PhD сейчас.

Преподавать я собиралась всегда: меня не устраивали мои школьные учителя, они явно не знали, как делать уроки интересными и полезными одновременно, и я хотела разобраться, как нужно это делать. В иврите есть понятие «тикун олам» – исправление мира. Вот я хотела исправить мир, мне всегда казалось, что школа убивает желание учиться, и так быть не должно, и я хотела это исправить.

А к исследовательской деятельности я пришла, когда получила диагноз РАС, стала читать статьи и заметила, что большинство научных публикаций написано нейротипичными людьми, которые не представляют, как аутизм ощущается изнутри, и поэтому они задают неправильные вопросы. А большинство аутистов, которые высказываются в интернете, говорят о личном опыте, а не о статистике и научных данных. А я в уникальной позиции, обладаю и аутизмом, и исследовательскими интересами, кому, как не мне, заниматься наукой в области аутизма.

– Что вам больше всего и меньше всего нравится в вашей работе?

– Знаете это приятное ощущение, когда плотно закрываешь крышку фломастера? Раздается щелчок, и ты чувствуешь пальцами, что вот оно, совпало! Это мне больше всего нравится в преподавании. Разгадать головоломку, что и как надо сделать для ученика, чтобы он понял то, что не понимал раньше, смог то, что раньше не получалось. Но одновременно работать с группами детей для учительницы с аутизмом очень сложно. Они мелькают перед глазами, издают много звуков одновременно, одеваются ярко, елозят, скрипят стульями – это очень сенсорно перегружает. После занятий мне часто надо полежать на полу в полной тишине и так, чтобы ничто в комнате не двигалось.

– Научные исследования на какие темы вы любите читать? Попадалось ли за последнее время какое-то интересное исследование, которое зацепило?

– Я читаю как раз про аутизм, моя магистерская была про репрезентацию женщин с аутизмом в популярных фильмах, и про образование, мне интересно, имеет ли больше смысла адаптировать систему для нейроотличных людей или для нейротипичных детей, раз современное образование в любом случае далеко от идеала. Есть ли такие изменения, которые пойдут на пользу всем. У меня имеются подозрения, что есть, но пока это не доказано, вот я надеюсь получить подтверждение своим догадкам.

– В каком возрасте вы узнали, что у вас РАС? Что помогло вам это понять?

– У меня всегда были особенности, которые считались детскими капризами и невоспитанностью: я отвечала на вопросы слишком прямо, мои вопросы были странными, невежливыми, я слушала шутки с каменным лицом, слишком много личного рассказывала о себе и одновременно не хотела отвечать ни на какие вопросы, быстро уставала и срывалась, не могла менять местами рутинные действия (например, мне надо было сперва принять душ, а потом расчесаться перед сном, а в большой семье ванная часто занята, и мама говорила: «Ну причешись сначала, пока ждешь», а я закатывала истерику, потому что для меня это было крахом мира, рутину нельзя менять!), не могла пробовать новое, не хотела ходить в незнакомые места, от сенсорных перегрузок у меня в детстве подозревали эпилепсию. Но моя семья волонтёрила в организации с людьми с отставанием в развитии, и поэтому как-то считалось, что аутизм – это когда совсем не можешь разговаривать и ничего делать. А мне просто надо вырасти и перестать так много думать о себе. Я выросла, стала читать про аутизм, потом про особенности у женщин (мы не обязательно любим поезда – типичный стереотип), и пошла к психиатру подтвердить, что я что-то напридумывала, и у меня не может быть аутизма, потому что я очень вербальная и хорошо шучу. И психиатрка вообще не сомневалась и немедленно поставила мне диагноз. И я до сих пор (несколько лет уже) иногда осознаю, что, возможно, то, что я всегда хожу по одной стороне улицы и ну никак не могу вдруг идти по другой стороне – это неспроста.

– Если бы вы могли сделать мир максимально удобным для себя, как для человека с РАС, какие детали/гаджеты/правила вы бы обязательно добавили или убрали?

– Мне важно подчеркнуть, что люди с РАС довольно разные в сенсорном плане (aka спектр), поэтому удобный для меня мир, выглядящий как библиотека – без пёстрых орнаментов, с обязательной тишиной по умолчанию – может подойти не всем. Но среди диагностических критериев есть и те, которые совпадают у большинства.

а) потребность в рутине и предсказуемости:
- было бы здорово, если бы для всех встреч была повестка, даже друзья могут говорить заранее: «Мы хотим встретиться на два часа, в таком-то месте, обсудить наш отпуск, новости про работу и расспросить тебя про твои хобби», а не просто говорить: «Нам обязательно надо увидеться», повергая меня в панику: зачем увидеться? О чём разговаривать? Мне надо будет больше говорить или больше слушать? Как мне подготовиться? Сколько это будет длиться?...
- было бы здорово, если бы люди вообще больше думали о цели своих высказываний. «Просто хочу сказать» совершенно непонятно, требует ли ответа и какого. И обидится ли человек, если он просто сказал, а мне всё равно, и я не отвечаю.
- всё, что можно дублировать картинками, хорошо бы дублировать картинками, например, делать визуальные инструкции, а не только текстовые, или добавлять схемы здания/этажа для мероприятий (про это есть исследование, что так вообще информация легче запоминается, [см. раздел dual coding https://cognitiveresearchjournal.springeropen.com/articles/10.1186/s41235-017-0087-y], но и аутистам, и детям будет проще, когда инструкция, во-первых, есть, и во-вторых, визуальная, а не просто стоять пять минут перед краном в попытке понять, надо на него нажать, или провести под ним рукой, или он вообще сломан.

б) потребность в сенсорном облегчении:
- создание тихих зон в общественных местах, например, тихий час в магазинах, когда приглушают музыку и даже в праздники убирают/выключают мигающие лампочки и знаки.
- шумоподавляющие наушники и солнечные очки можно предоставлять на время, как некоторые кафе делают с зонтиками для посетителей.

в) сложности с коммуникацией:
- уже есть видео, где с уголке экрана пишут «предположение», «сарказм», «шутка», «метафора». Надеюсь, скоро это нормализуется как триггер-ворнинги или предупреждение о мигающих кадрах для эпилептиков.
- формат корпоративов и значимость «командообразования» и участия в групповых играх и конкурсах должна быть пересмотрена.
- здорово, когда есть разделение чатов на «потрепаться» и «по делу», а то бывает, что по работе надо состоять в чате, потому что там бывают важные сообщения, но их надо искать в сотне сообщений пустого трёпа.

И слава Б-гу за существование интернета, где можно реализовать свои специальные интересы🙂

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка🥳

t.me/neuroparty2022

Интервью с нейропсихологом, работающим со взрослыми, Анной Кутьковой

2024-07-26T21:22:24.366Z

Нейровечеринка🥳

– Расскажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь? Как пришли в профессию?

– Я клинический (медицинский) психолог, закончила Санкт-Петербургский государственный педиатрический медицинский университет по специальности «клиническая психология». На данный момент работаю как нейропсихолог в Санкт-Петербурге в НИИ СП имени И.И. Джанелидзе и в Первом медицинском университете имени Павлова. Основной контингент – пациенты с нарушением функций ЦНС, преимущественно после инсультов, ЧМТ, с нейродегенеративными заболеваниями. Долгое время работала в детском центре с детьми с ОВЗ (чаще с речевыми нарушениями), на данный момент принимаю детей частным образом. Активно веду научную деятельность, преподаю, учусь в аспирантуре.

В профессию я пришла довольно быстро. В детстве я мечтала быть врачом-нейрохирургом, в подростковом возрасте поняла, что мне хочется больше контакта и взаимодействия с пациентами, чем это могут позволить себе врачи, но представить себя «без халата» я уже не могла. Так выбор пал именно на клиническую психологию. В процессе обучения в вузе нейропсихология мне совсем не нравилась и казалась слишком сложной, запутанной. Но судьба сложилась так, что моим первым и пока единственным основным местом работы стало отделение медицинской реабилитации для пациентов после различных мозговых катастроф. В этом отделении был нужен именно нейропсихологический подход. Имея довольно слабую базу, несмотря на отличное окончание вуза, я отталкивалась от практики, «наращивая» сверху теорию. Очень много читала, изучала, сравнивала и анализировала, проходила большое количество курсов и обучений. Постоянно взаимодействовала с коллегами: неврологами, физиотерапевтами, врачами лечебной физкультуры, логопедами, стараясь не только помочь пациенту, но и сделать свою работу полезной для всех специалистов реабилитационной бригады. Я до сих пор с «горящими глазами и открытым ртом» смотрю на все интересные клинические случаи, стараюсь не останавливаться на работе с одной нозологией и на одном отделении, работаю с пациентами разных возрастов и редко, но всё же работаю дистанционно.

– Как выглядит ваш типичный рабочий день на основном месте работы?

– Долгое время я являлась единственным психологом в огромной больнице с большим количеством отделений разных профилей. На данный момент нас стало трое, но две моих коллеги привязаны к своим отделениям и не выходят за их рамки. В связи с этим меня могут позвать проконсультировать пациента в совершенно разные отделения: ожоговое, гинекологическое, токсикологическое, реанимационное и многие другие. Там, конечно, я редко работаю как нейропсихолог, чаще как патопсихолог и психолог-консультант. Тем не менее, большую часть рабочего дня я провожу в своём основном отделении. Поэтому описать мой обычный рабочий день довольно сложно, он очень непредсказуем, но я попробую усреднить. Начинается мой рабочий день в 8:30. Первое, что я делаю – по больничной системе учёта пациентов смотрю, кто поступил, выписался, перевёлся, умер. Затем пишу врачам из других отделений, чтобы узнать, кому из этих пациентов нужна моя консультация. После ответа коллег собираю сумку (печатаю шкалы, беру стимульный материал и пособия), чтобы затем пойти в другие отделения. Далее я начинаю работу в своём отделении: провожу диагностику вновь поступивших пациентов. После диагностик обязательно пишу в чат отделения необходимую информацию о новом пациенте: как с ним лучше взаимодействовать, как давать инструкции. Затем общаюсь с врачом лечебной физкультуры, физиотерапевтом, врачом-неврологом, логопедом, чтобы выяснить, будем ли мы проводить совместные занятия, нужно ли вызывать других специалистов (психиатра, психотерапевта, офтальмолога). После диагностик я занимаюсь с пациентами, которые уже в работе. Каких-то пациентов я забираю в свой кабинет, с какими-то занимаюсь в палате (маломобильными). Занятия могут продолжаться как 20 минут, так и час, в зависимости от дефицита и актуального состояния пациента, поставленной задачи, выбранного подхода. Затем я иду консультировать пациентов в другом отделении. Это может быть один человек в день, может быть больше, может быть и никого. С некоторыми пациентами в других отделениях я также провожу занятия. После обязательно захожу в ординаторскую и общаюсь с лечащими врачами пациентов, с которыми работала. Возвращаюсь обратно в своё отделение я примерно в обед. В это время могу застать близких и родственников, которые пришли навестить пациентов. С некоторыми из них я общаюсь, провожу психологическое информирование, объясняю, что случилось с их близким, как с ним взаимодействовать, как они могут ему помочь. После обеда я возвращаюсь в кабинет и начинаю «компьютерную работу»: пишу заключения, оставляю записи, печатаю самостоятельные вечерние задания для пациентов и памятки для родственников, заполняю журналы. В конце рабочего дня я хожу по палатам, раздаю всё, что подготовила для пациентов, вклеиваю свои заключения в истории болезни. На этом, обычно примерно в 16:30, мой рабочий день заканчивается.

– Одним из своих интересов вы называете ПИТ-синдром. Поделитесь с нашими подписчиками, что это такое и как с этим работать?

– ПИТ-синдром – синдром «последствий интенсивной терапии». Это все те состояния, которые развиваются у пациента вследствие долгого нахождения в реанимации. Он включает в себя большое количество симптомов (пролежни, контрактуры, утрата навыков самообслуживания, нарушения глотания и многие другие). Включает он в себя также психические и когнитивные симптомы, такие как нарушение цикла сон-бодрствование, эмоциональная лабильность и раздражительность, гиперчувствительность к сенсорным раздражителям из-за долгой сенсорной депривации, вязкость и ригидность мышления, быстрая истощаемость и в целом снижение нейродинамических показателей, трудности целеполагания, планирования и контроля из-за долгого пребывания в состоянии ограничения в самообслуживании. К сожалению, когда это состояние развилось, оно само по себе требует отдельной реабилитации, вне зависимости от основного заболевания. Довольно редко, но я работаю с такими пациентами, начиная с реанимации. Обычно работа стартует с оценки уровня сознания и контактности, скрининговой оценки когнитивной сохранности. Затем я общаюсь с пациентом, рассказывая каки-то базовые вещи: где он, что с ним произошло, сколько времени он тут уже находится, какое сегодня число, какие планы по переводу в другое отделение, что с его личными вещами, оповещены ли его близкие и родственники, какие аппараты на нём установлены. Затем объясняю, кто я и чем мы будем заниматься. Затем провожу стандартную нейрокоррекционную работу, которая направлена в основном на улучшение показателей нейродинамики, но надо понимать, что я очень ограничена в плане времени работы (пациент быстро истощается) и внешних условий. Большую часть работы занимает сенсорная стимуляция – катаю массажные мячи, называя части тела, даю ощупывать различные предметы, иногда приношу аромамасла. Если есть возможность связаться с родственниками – прошу поделиться со мной фотографиями близких и родных. Мы рассматриваем их вместе с пациентами. С некоторыми получается послушать музыку. Насколько это возможно, провожу диагностику состояния эмоциональной сферы и консультирую пациента.

– Очень хотелось бы услышать от вас самые интересные случаи, которые по какой-либо причине не выходят из вашей головы: один из работы с детьми, другой из работы со взрослыми.

– Интересных случаев в работе была масса, сложно что-то выбрать. Поэтому расскажу о тех, которые вызвали у меня наиболее сильный эмоциональный отклик.

Во взрослой клинике это пациент, мужчина 50 лет, журналист. После ОНМК (инсульта) у него был минимальный дефицит. Единственное, что у него было выявлено – нарушение зрительного гнозиса, довольно обширное, и снижение памяти по подкорковому типу (был повреждён гиппокамп). Большая часть нарушений зрительного гнозиса регрессировала, и на первый план вышло нарушение символьного гнозиса. Поэтому пациент не мог читать и писать. Так как он журналист, он лишился и хобби, и работы одновременно, из-за чего очень сильно страдал. Нарушения запоминания существенно замедляли реабилитационный процесс. При этом устная речь пациента никак не изменилась. Мы работали в течение двух месяцев. Пока он находился на стационарном лечении, я дробила занятия и проводила по три небольших занятия в день. Для восстановления письма и чтения мы включали в работу огромное количество других модальностей. Так как восстановление было уже невозможно, шли по пути замещения. Было много слёз, отчаяния, разочарований. Но благодаря семье (у пациента жена и дети), соседям по палате, всему медперсоналу и нашим совместным усилиям, пациент не сдавался. Как итог – сейчас, спустя год, мужчина снова в профессии, полностью состоятелен. А мне этот случай каждый раз напоминает о том, что наш мозг способен сделать невозможное, если его правильно «об этом попросить» и, конечно, много работать.

В детской клинике, скорее всего, это актуальный случай, с которым я на данный момент работаю. Ко мне обратилась за консультацией молодая мама из небольшого города. Первая беременность, двойня, на середине срока произошла внутриутробная гибель плода одной из девочек, вторая выжила, была выношена и рождена в срок. Маму предупреждали, что ребёнок развивается с аномалиями, но семьёй было принято решение рожать. Девочка родилась с микроцефалией, по МРТ есть только остаток коры левой височной доли. По прогнозам врачей ребёнок не должен был сам осуществлять даже витальные функции, но девочка сама дышит, ест, у неё есть бОльшая часть младенческих рефлексов (она в том числе на грудном вскармливании) и моторно развивается с невыраженным отставанием от нормы. Мама обратилась на момент, когда ребёнку было 2 месяца, чтобы заранее знать обо всех возможностях развития и абилитации. В команде с другими специалистами я регулярно консультирую эту семью. Так как ребёнок маленький, мы в основном общаемся по вопросам моторного и когнитивного развития, что на данный момент с ребёнком необходимо делать (зрительная стимуляция, сенсорная стимуляция), чтобы это развитие всячески стимулировать и сопровождать, а ещё обсуждаем, чего точно делать не нужно (парапсихологические и псевдомедицинские методы воздействия). Также я оказываю маме психологическую поддержку.

– Есть ли у вас какой-то «рабочий вишлист»: может, мечтаете что-то приобрести для работы, где-то поучиться или фантазируете о мобильном приложении, которое бы сильно упростило вашу профессиональную жизнь?

– Ой, желаний и мечтаний прямо очень много, каждые полгода что-то новое появляется. Самое главное, чего не хватает, так это ставки нейропсихолога в стационаре! Но, думаю, ещё чуть-чуть, и мы к этому придём. Из того, что касается конкретно работы – очень не хватает пособий для работы со взрослым контингентом. Вот прямо чтобы зашёл, увидел «Комплекс пособий для работы с пространственной апраксией», например, и купил. Приходится использовать детские пособия или творить их самостоятельно. Неудобно, трудозатратно, да и пациенты иногда скептически относятся. Ещё очень бы хотелось, чтобы на рабочее место приобрели компьютерный комплекс для проведения психологических и психофизиологических тестов, иногда чувствуется нехватка подобного оборудования. Говоря про обучение, я бы очень хотела глубже изучить нейрофизиологию. Знаю, что сейчас проводят обучение для молодых учёных в IT-городах, например «Летняя школа нейрофизиологии памяти и внимания» в Пущино. Когда-нибудь обязательно там поучусь. И есть ещё мечта: побывать (а лучше поучаствовать как специалист) на Awake Surgery операции – нейрохирургической операции на открытом мозге с пациентом в ясном сознании.

Больше интересных постов ищите в телеграм-канале Нейровечеринка:

t.me/neuroparty2022

Интервью с научным сотрудником Дмитрием Филимоновым

2024-06-26T20:27:22.732Z

Нейровечеринка🥳

– Расскажите, пожалуйста, о своём пути. Чем вы занимаетесь? Как к этому пришли?

– После магистратуры я выучил программирование и несколько лет работал на полном стеке от кибербезопасности до интернета вещей, но не могу сказать, что я программист. У меня есть разряд по альпинизму и горный опыт, включая опыт экстремальных зимних походов; раз или два в год я стабильно куда-то выбираюсь. Но назваться полноценным альпинистом всё-таки не возьмусь. В свободное время стараюсь писать картины и совершенствовать навык в меру отведённых талантов, были две персональные выставки, но я, к сожалению, и не художник. И, к сожалению, не писатель. Наверное, я всё-таки учёный, о чём можно судить по моей основной работе.

Я занимаюсь поиском нейрокоррелятов сознания в слуховой модальности. Это процессы и отделы в мозге, которые отвечают исключительно за сознание, какую-то его часть. Без них сознание невозможно, в теории их суммы должно быть достаточно для полноценного сознания. Весь остальной мозг будет выступать чем-то вроде сердца: необходимым, но не образующим условием. На повседневном языке центральный вопрос моей исследовательской программы звучит так: как возбуждение слуховых рецепторов, становящееся нейронным кодом, попадает в слуховую кору и вдруг превращается в звук, который я слышу? Что такое ЗВУК, Я и СЛЫШАТЬ? В науку о сознании я попал через психологию, выбрав последнюю из философии, живописи, журналистики, медицины и физики. Затем узнал, что существует её когнитивная форма, а там и до моих экзерсисов рукой подать. У меня было романтическое увлечение психиатрией, медом, я и сейчас их горячо люблю. Сегодня ты читаешь Конта, а завтра тебе колют укольчик Конста. Чем не вся жизнь? Но увы, время… Кстати, вот есть пространственно-временная теория сознания и она утверждает, что времён в человеке минимум три…

– Какие теории сознания существуют? И есть ли среди них те, которые предполагают, что сознание вообще не связано с мозгом?

– Есть, но для меня это сфера экзотики. Есть такие философские теории, которые постулируют, что сознание возникает как бы «между» мозгом и миром. На примере перцепции, ситуация «я вижу Луну» происходит не в моём мозге, а в моменте и форме связи с небесным телом. Иносказательно выражаясь. Учитывая воззрения некоторых физиков, возможно, не следует над этим смеяться. Просто я привык к более «классическому» взгляду на мир. Например, известному взгляду нейропсихологии: нет отдела – нет перцепта.

Теорий много, доподлинно их никто не считал. Плюс-минус научных около пятидесяти, ещё примерно пятьдесят «вымерли» по тем или иным причинам: одни до неузнаваемости мутировали, другие нашли опровержение, апологеты третьих сменили флаг либо не заинтересовали наследников. Чем больше фактов о мозге мы узнаём, тем парадоксально больше, а не меньше, рождается теорий сознания. Сейчас их пробуют объединить, отсеив те, что не проходят проверку экспериментом. Но многие эксперименты продиктованы теориями и их часто несовместимыми философскими основаниями. Теории их, стало быть, проходят. Плюс не существует идеального эксперимента. Наука о сознании отличается от остальных наук настолько же, насколько сознание отличается от остальных явлений. И всё-таки область не стоит на месте.

Теории сознания могут выглядеть как GNWT, Global Neuronal Workspace Theory, постулирующая, что сознание возможно, когда информация попадёт в глобальную распределённую сеть… или как RPT, Recurrent Processing Theory, утверждающая, что сознание возникает в первичных сенсорных отделах, в петлях и циклах нейронной активности… или как IIT, утверждающая что сознание есть мера и способность системы интегрировать информацию… или TTC, Temporospatial Theory of Consciousness, говорящая о существовании нескольких нейрофеноменологических уровней времени, обслуживающих быстро изменчивую «фигуру», статичный «фон» или контекст, и средние слои. Понимаю, что не внесло ясности, даже отдельным абзацем их непросто описать.

– Зачем искать нейрокорелляты сознания? Есть ли у этого практический смысл?

– Самый простой пример пользы: предсказание выхода из комы или определение синдрома запертого человека. Допустим, у человека тотальный паралич и мы не знаем, жив ли он там, горит ли свет. Зная нейрокорреляты сознания, мы смогли бы это понять. Показателен известный эксперимент Майкла Оуена с коллегами, когда здоровых людей и таких пациентов попросили представить игру в теннис, и на фМРТ подсветились одни и те же области.

Вопрос, зачем их вообще искать, шире. В смысле, а как же? А для чего искали бозон Хиггса? Чтобы понять кто мы, какие мы есть. Из чего сделаны, на что мы можем надеяться.

– Кто из учёных вас вдохновляет? И какие исследования вам нравится читать больше всего?

– В первую очередь, мои изумительные коллеги. Дальше большой разброс: от Эйнштейна до Менделеева, Колмогорова, Гейзенберга… Аристотеля, Лотмана, Крепелина. Последнее время мне больше всего интересно читать про время. Временные иллюзии (Игельман, Арстилла, Уитманн), архитектуру и феноменологию (Сингхал, Варела), теории сознания, связанные с временем (Норхофф).

– Какие книги, видео, статьи посоветуете тем, кто интересуется нейронауками, но пока не готов к чему-то слишком сложному?

– Сам я веду тг-канал, где пишу в основном свои мысли, скорее точно, нежели понятно: https://t.me/icd11dsm5, а также начал вести ютуб, где рассказываю скорее понятно, чем точно: https://www.youtube.com/@dm_ff

Из книг особенно выделю замечательную работу «Психология сознания» Антти Ревонсуо, где понятно и точно создана карта всей области. Рекомендую для первого знакомства. Из англоязычной литературы: Сьюзан Блэкмор, Conversations on consciousness, например, или Георг Норхофф, Neurowaves: Brain, Time and Consciousness. Книга Блэкмор предполагает минимальное ориентирование в области и состоит из интервью с исследователями, имеющими противоположные, завораживающие взгляды. После прочтения этих книг читатели сами найдут остальные.

Больше интересных постов ищите в Телеграм-канале Нейровечеринка🥳:

https://t.me/neuroparty2022