Джун, которая Onika Raimond

Аппетит

2026-05-13T13:21:43.841Z

— Как тебе ужин?

Панталоне прерывается от трапезы, будто бы заданный вопрос требует долгой и серьёзной оценки. Серебряная вилка зависает над белоснежной тарелкой и вскоре опускается на её край. Зубьями вниз, как и подобает по правилам этикета, хотя в этом и не было особенного смысла — его собеседнику очевидно всё равно на подобные мелочи.

Он выпрямляется и поднимает на Дотторе свои вечно улыбающиеся глаза, точно они находились не наедине, а на важных переговорах, где от приветливости зависит исход сделки. Доктор готов положить голову на отсечение: одного этого взгляда достаточно, чтобы наточить все ножи на его скромной кухне. Не знай он его достаточно хорошо, точно бы выплюнул с возмущением новый вопрос: «Ну что?». Впрочем, он хотел сделать это и сейчас, но ответ не заставил себя ждать.

— Вполне сносно, — нежная салфетка из белоснежного шёлка за пару лёгких движений промакнула уголки рта Панталоне. — Почему ты спрашиваешь? Стало неловко есть в тишине?

— Хотел удостовериться, что ты не отличишь человеческого мяса от говядины, — ничуть не меняя интонации на шуточную, отвечает Дотторе и с некоторым заискиванием ищет ответной реакции на чужом лице.

Она не заставляет себя долго ждать, приподнимая тонкие брови собеседника чуть выше и дразня слух многозначительным хмыком.

— Вот как, — к улыбке глаз добавляется ещё одна: уголками рта. — Тогда позволь мне изменить оценку.

Вилка вновь приподнимается над мелкорубленым мясом. Плавно цепляет на зубья некоторое количество блюда и лавирует прямо в рот. Панталоне не любит тартар, но обожает заигрывать с Дотторе. Эта игра начата не им, но он намерен выйти из неё победителем.

— М! Теперь я чувствую, — Панталоне, очевидно, лукавит, но его не смеют перебивать. — Должно быть, этот человек был набожным... Даже жаль, что такое сладковатое мясо мариновалось под ладаном и выцветшими иконами.

Совсем ненадолго крохотную кухню застаёт тишина. Сквозь тройное стекло пунктиром на стол ложится тёплый луч солнца. Всё это будто бы создано не для них, привыкших к холодным лампам и полумраку. Пожалуй, сама обстановка и послужила причиной, по которой чрезмерно уверенный в себе Дотторе поинтересовался о качестве их ужина. Такого мужчину, как Панталоне, вряд ли устроит приём в обыкновенной квартире на окраине города. Однако... Он здесь. Всё с тем же хитрым прищуром и давно заученной манерностью.

— Верно, — кивает Дотторе, подхватывая первую предложенную версию его гостя. — А ещё он забавно брыкался в предсмертной конвульсии. Кажется, это был умный человек.

— Умный? — приподнимает взгляд из-под очков Панталоне и в неверии отправляет ещё одну порцию мяса в рот. Жуёт медленно, мысленно потешаясь тому, что он ни разу не сошёл бы за сомелье. — Тебе показалось. Умные люди иные на вкус.

— Да ты что? И какие же? Расскажи мне, как шеф-повар я должен знать, что и как готовить тебе в следующий раз.

Дотторе заметно расслабляется, наконец откидываясь на спинку стула, что легонько скрипнул от его веса. Панталоне же усилием воли старается не показывать того, как его на самом деле тронули простые слова. Значит, он собирается готовить для него ещё раз. Хорошо. За такое полагается похвала.

— Умные люди самобытны... Держу пари, у них очень мягкий мозг, он не успевает отвердеть от потока мыслей, которые бурлят внутри. Кости же у них твёрдые, — продолжал он вкрадчиво. — Иначе бы они не обладали такой решимостью. Кровь, пожалуй, холодная по той же причине. Что же касается мяса... Полагаю, каждая часть тела по-своему хороша.

От чего-то рассуждения Панталоне вызвали у Дотторе урчание в животе. Он ещё не понимал, что своей размеренной речью его дорогой гость описывал его самого. Пока что.

— Спина жилистая, из такой можно подать гуляш. Грудина бы хорошо сочеталась со сливочным соусом, а вот бёдра... Прекрасно бы пошли на стейк, в который бы хотелось вгрызться зубами, как хищнику. Пожалуй... Можно было бы даже не заботиться о сильной прожарке, умные люди весьма сочные.

Панталоне вынужден остановить свой рассудительный монолог, но лишь потому что перед его лицом оказалась брускетта, любезно протянутая Дотторе. Он попытался перехватить её, но одним лишь настойчивым жестом хозяин вечера дал понять, что это не выйдет. Тогда пришлось чуть сдвинуть чужую руку в сторону, чтобы вновь получить обзор на лицо собеседника.

— Я слишком много говорю? — прозвучал скептический вопрос.

— Ты слишком мало ешь и раздеваешь меня словами. Кажется, это перестаёт быть похожим на ужин.

— Так ты всё понял. Как жаль, я только вошёл во вкус.

Дотторе позволяет себе честную улыбку. О, он совершенно точно не против развития вечера в иное русло, просто... Он не был готов к тому, что его шутку обернут против него самого. Он сдаётся, просто оставляя брускету на краю чужой тарелки и в утешении пожимает плечами.

— Неужели ты столько раз думал о человеческом мясе?

— М-м-м, нет, — честно отвечает Панталоне, замалчивая, что он чаще думает о Дотторе, чем о какой-либо еде. — Просто хотел напомнить: меня не пугают твои провокации.

Они усмехаются практически в унисон друг другу и возвращаются к трапезе в тишине, что уже не кажется неловкой. Панталоне пережёвывает брускетту, неприлично сожалея о том, что не укусил чужой палец. Упущенная возможность! Дотторе запивает ужин вином, но мысли его вертятся лишь в одной плоскости: этот до ужаса приличный мужчина действительно хочет покусать его бёдра?

Действительно.

Совсем не важно, что ужин, кажется, удовлетворил его гостя не полностью. По словам Панталоне, вечно галантного и осторожного, он всё ещё жаждал проверить свои догадки на практике. Совершенно легко это прозвучало из его лисьих уст:

— Ты ведь умный человек. Должен понимать, что нет лучшего доказательства, чем практический эксперимент.

И кажется, что Дотторе сегодня сам не свой. То позволяет себе сомнения, то соглашается на непредвиденные продолжения банкета, но... Не может же он отпустить своего ненасытного гостя голодным? К тому же, им движет, своего рода, научный интерес: как долго он сможет сдерживаться и поддаваться?

Панталоне сыт уже самой возможностью и позволением взять процесс в свои руки. Он трезв, но так и пьянится запахом чужого тела — слишком терпким, чтобы назвать его сладким, но до невозможности вкусным, чтобы отказаться. И хотя они вместе уже много лет, а на телах друг друга не осталось мест, где не касались их губы... Возможность безнаказанно покусаться открывалась не каждый день.

И Панталоне кусал. Сначала шею: неспешно и размеренно, смакуя каждый сантиметр кожи и упиваясь утробной вибрацией от дыхания Дотторе. Не спешил он и тогда, когда очевидно ходил по грани чужой выдержки, спускаясь ниже, к груди. Была бы рядом с ним та же шёлковая салфетка — он бы точно прервался, чтобы самодовольно промакнуть губы и насладиться десертом. Дотторе не религиозен, но почему-то кажется чуть слаще, когда краснеет от возбуждения.

— Ты так терпелив, — бессовестно поднимает взгляд Делец, пока цепи от его очков щекотят обнажённый торс мужчины. Ещё не тронутый зубами, но уже чуть подрагивающий от ощущений. — Заболел?

Оголодалый взгляд сверху так и мечет стрелы вниз. На Дотторе вполне можно углядеть бегущую строку «если ты прервёшься сейчас — я тебе этого не прощу», и потому Панталоне самодовольно спешит продолжить начатое. Разве что... Теперь с него сняли очки.

— Доктора не болеют, — он откладывает очки на полочку рядом, пожалуй, слишком аккуратно для того, кого потряхивает от смешанных чувств. — Сразу умирают. Ай, твою мать!

— Ещё не помер, значит, — удовлетворённо хмыкает Панталоне, внезапно оказавшийся в его ногах, и с наигранно виноватым видом облизывает след от собственных зубов. — Иначе было бы совсем невкусно...

— У тебя осталось три укуса, — с лёгким закатом глаз констатирует Дотторе, когда вновь ощущает жжение на внутренней стороне бедра. — Сможешь доесть целиком?

— Чревоугодие — это смертельный грех, — слышится вздох, оглушаемый пошлым причмокиванием раскрасневшейся кожи. — Как хорошо, что я атеист.

Разумеется, он доест свой ужин целиком. Изощрённо, смакуя до тех пор, пока не услышит предупреждения о том, что заведение скоро закроется. Тогда, разумеется, придётся платить по счетам, но для Панталоне не существует неподъёмной суммы. Пожалуй, он готов даже оставить чаевые. Всё-таки, сервис на окраине города оказался что надо. Вот только... Знал ли он, что в конце концов окажется десертом? Вероятно, его бы раздосадовало, будь иначе. А значит, этим вечером сытыми останутся оба.

Пределы

2026-05-01T13:11:52.121Z

Рано или поздно даже дети застают хруст собственных суставов. Они смеются, дёргают коленями и сминают молочные костяшки пальцев рук, пока это дело им решительно не надоедает: больше не получается. Так или иначе, это недоразумение быстро забывается за прыжками по лужам, игрой в догонялки и прятки, пока однажды эти дети не застают себя в фазе активного роста. Кости тогда болят, а тело кажется совершенно неловким и смешным — до того оно непропорционально. Длится это, впрочем, совершенно недолго, но... Почему кто-то стал выше?

Принять это, пожалуй, та ещё задача. Приходится прыгать вновь, но без азарта, а с целью взлететь выше головы. Осознавать, что некоторые вещи просто невозможны. Скрипеть зубами, тренироваться на износ и никогда не издавать и единого писка, ведь слабость — это про кого-то другого. И всё же... Всегда найдётся человек, который даже не собьёт дыхания при подъёме в крутую гору, пока ты будешь мириться со сбитым дыханием ещё на полпути.

В такие моменты случается оно — осознание пределов.

Занка теплил в себе тягу к преодолению трудностей, но ненависть к пределам, взрощенная в собственной груди, неизбежно тянула его вниз. Будь это трава, в которой увязали ноги, точно в болоте, или мягкое полотнище кровати, неизменным оставалось одно: падать больно всегда.

И он падал. Терялся в этом ощущении невесомости перед шлепком, точно сама возможность оказаться где-то между этими двумя крайностями была для него исцелением. Сжимал зубы так, чтобы их скрип заглушал утробный писк, непременно означающий слабость.

Возложенные чужой волей ожидания совсем скоро превратили Занку из мальчика в юношу и стёрли из его головы честность пред самим собой. Вернее — он просто не успевал подумать о собственных желаниях. Не видя пред собой ничего, кроме цели, он совершенно быстро вошёл в ритмичный поток. Держал лицо, когда терпел поражения и позволял себе лишь слабую усмешку, когда слышал восхищённые шепотки за спиной. Совершенствовал навыки даже когда иные люди уже давно оставались позади. Занка сиял ярко и колюче, но ослеплялся этим светом и сам.

Идеальное правило: работай над собой, задирай кверху нос, концентрируйся лишь на цели – и станешь ты настоящим… Кем?

Вопрос, зависающий в воздухе, как и сам Занка, возвращал его к реальности. Тогда вуаль надменности будто бы соскальзывала с лица юноши, не знающего пощады к самому себе. В одно мгновение, среди мира, полного личностей, он оставался совершенно один. Вернее, мир сужался до одной его комнаты, устланной ученическими бумагами и пропитанной пылью, доносящейся из окна. Мусорные дожди наталкивали его на размышления, которые стоило оставить за тремя замками. Не окажется ли он сам падшим мусором? И если окажется, то что потом?

Распахивалось окно (первый замок), а вместе с ним Занка имел право расслабиться. Теперь и плечи тянулись к полу, и нос заметно опускался. Морщины – не его проблема юности, ведь незачем хмурить брови, когда рядом нет тех, кто ожидает от тебя стойкости.

Раскрывался второй замок, и обнажалась душа Занки. Загустевшая от рамок, в которые он сам себя и загнал, она растекалась по телу горячим металлом и так же неизбежно тянула вниз. Он приседал на кровать и в неверии реальности задавался вопросами, что мерзко щекотали его в тех местах, где было совершенно неудобно почесаться. Он действительно силён? Даже, если проиграл? Он хочет быть сильным? Для чего? Хочет?.. Имеет ли он право желать?

Гонимый вопросами Занка совершенно не замечал, как сбивалось дыхание и со скрипом открывался последний поржавевший замок. Он призван сдерживать эмоции и от того стал таковым – дальше механического засова выпускать слёзы нельзя. Его учили тому, что демонстрация подобного есть признак слабости, но будучи человеком из состоятельной семьи Занка позволял себе эту роскошь. Жадно и собственно – только для себя одного.

Тогда он наконец падал окончательно, позволяя мягкой поверхности кровати впиться в его затылок и спину объятиями, ведь этот бездушный предмет, пожалуй, оставался единственным в комнате, кто всё ещё обладал эмпатией. Накрывал руками, что изнывали от мышечной боли, внезапно обмякшее лицо и смеялся. Сначала – с лёгким придыханием, после – совершенно задыхаясь. Во рту нещадно пересыхало, а горло начинало першить, от чего смех превращался в колкое кряхтение, вскоре переходящее в беззвучный плач.

Эти редкие слёзы обжигающими дорожками выливались из глаз и застревали в ушных раковинах. Вскоре сухость и вовсе забывалась: нос наполнялся хлюпающими соплями, которыми оставалось только подавиться, чтобы испытать стопроцентное счастье. Вот он – первый предел, самая нижняя ступень позволения Занки.

Абсолютно беззащитный пред собой, он вмиг находил самый важный ответ, закрывающий все надоедливые вопросы разом: он не избранный, а самый простой человек. Всё, чего он желает, это быть самим собой. Возможно, неимение цели, к которой стоит стремиться – это тоже своего рода выбор личности. Или мусора.

Минуты слабости сменялись подъёмами. Даже обыкновенный мусор может стать оружием в верных руках. Занка был готов стать этими руками для самого себя и потому вновь закрывал все три замка, втягивал сопли в нос и распрямлял плечи. Если нижний предел был безопасным и заканчивался на истерике в кровати, то верхний… Его ещё можно было преодолеть.

Хаос в голове Занки вдруг упорядочивался, раскладывая истины по полочкам с подписями «это от меня хотят другие», «это я хочу от себя сам». Некоторые мысли слетали с полок и проваливались где-то между, подпирая те твёрдым: «да, я знаю, что моя цель создана не мною, но я не знаю, как жить иначе, без неё». Внутренний стержень юноши прочно укреплялся этим здравым осознанием. Всё, что он делает – это для себя, не для других, хоть и ориентир был задан извне.

Занку побеждали. Без труда и без задних мыслей о том, какой урон тот понесёт от поражения. Верхний предел не покорялся ему, из раза в раз напоминая о том, что он ложно возомнил себя непобедимым и особенным. Но правда крылась в осознании: все эти недосягаемые гении – не более, чем чушь, придуманная для слабаков. Ведь проще верить в избранность небом, чем прилагать усилия для собственного развития. А он… Никогда не был избранным, но всегда оставался тем, кто умел балансировать меж двух границ. Тем, кто стискивал зубы и рвался в бой с собственными возможностями. И потому отныне считал себя личностью самодостаточной, достойной оммажа.

Годы строгости к себе превратились не в гордыню, а в игру. Будут ли хрустеть его колени вновь или то будет сломанное ребро? Так или иначе, у совершенства пределов попросту нет, а значит…

Жизнь с безумной пляской меж двух границ будет продолжаться до тех пор, пока внутри бьётся огонь азарта. Занка знает это лучше других, сплёвывает усталость и вновь встаёт в строй. В битве против чужих ожиданий он уже одержал победу, осталось только разобраться с самим собой. Быть может, эта партия никогда не будет доиграна, но сражаться с достойным соперником всегда приятно. Бой с тенью – та ещё задача, но не для Занки. Он привык падать. Он привык к пределам.

Объектив мерцающих глаз

2026-04-27T13:29:33.902Z

Утомлённый от тяжёлых облаков город, вновь был благословлён на лёгкость и безмятежность, но главным было совершенно не это. После нескольких дней затяжных дождей небо окропила сияющая россыпь бриллиантов, и теперь первостепенной важностью для Чен Сяоши было то, что он не мог уснуть без снимка звёздного неба. Это странное желание обуревало его с ног до головы, заставляя подняться с постели и неприлично громко зашуршать ладонями по полкам в поисках объектива для фотоаппарата. Минута и... Найдено!

Прогретая дыханием комната вдруг заполняется свежим ночным воздухом — последствие открытого окна. Этот внезапный порыв прохладного ветра щекочет лоб игрой на струнах растрёпанной чёлки и заставляет лёгкие шторки заплясать в вальсе. Впрочем, это мало заботит Сяоши, ведь он слишком сосредоточен на том, чтобы не проскользить по черепице крыши причинным местом и присесть поудобнее. Всё–таки, для чёткого кадра нужна устойчивость.

Иногда казалось, что это небольшое окно в спальне создано специально для таких маленьких шалостей в ночи: забирайся на ребристую поверхность и наслаждайся тишиной. Этим Чен Сяоши промышлял когда–то в одиночку, но со временем нарисовалась компания в лице Лу Гуана. Тот, в свою очередь, никогда не отказывал себе в удовольствии провести время с другом в такой неформальной обстановке.

Вот и сейчас, лёжа на верхней части двухъярусной кровати Лу Гуан смиренно ожидал, что задорный голос его соседа вот–вот заполнит комнату с уже привычными вопросами: «Ты спишь? Пойдём на крышу?». От чего–то… Именно сегодня его никто не звал, в то время как шевеления на крыше сливались воедино с щелчками затвора камеры и становились более частыми. Это заставило заинтересованного слушателя перелечь на бок и осторожно подсмотреть происходящее из–под полуприкрытых век. Осторожно, чтобы не спугнуть, будто бы Чен Сяоши был полупрозрачным мотыльком, который мог испуганно упорхнуть в любой момент и больше никогда не вернуться.

Хватает всего нескольких секунд, чтобы с губ блондина слетел тяжёлый вздох и под весом его локтя слегка скрипнул матрас. Как он и предполагал: Сяоши даже не задумался о том, насколько прохладные ночи в апреле и вылез на крышу в одной легкой футболке. Не спрашивая лишнего и не вмешиваясь в этот тонкий процесс ловли лучшего кадра, Лу Гуан тихонько спускается на первый этаж, чтобы после вернуться с двумя чашками горячего кофе. Они удобно умещаются в небольшие выемки от сколов черепицы на крыше, которые никто не желал чинить лишь потому, что это было слишком удобно, чтобы не пользоваться этим. Следом – на плечи фотографа опускается белоснежная рубашка с запахом влажных страниц от библиотечных книг.

Еле уловимое тепло от тонкой рубашки заставляет открытые участки тела окропиться мелкой посыпью мурашек. От этого запах горячего кофе, кажется, проникает под кожу так и не достигнув горла. Чен Сяоши на мгновение поднимает бездонный взгляд наверх и тянет руки с фотоаппаратом к чужому лицу.

— Сегодня звёзды ярче, чем вчера. Мне хотелось это запечатлеть, смотри.

Лу Гуан не спешит смотреть на жидкокристаллический экран: он знает, что красота обитает в глазах смотрящего. В тягуче–терпких радужках Сяоши небесные огни мерцают лучше, чем на небе. И всё же нехотя взгляд опускается на снимок.

– Действительно красиво. Ты пробовал захватить кадр так, чтобы были видны листья винограда?

На лице Чен Сяоши в одно мгновение отражается весь спектр эмоций от смятения до озарения. Абсолютно не задумываясь о своих действиях, он щёлкает пальцами и опрокидывается назад, чтобы поймать в объективе свежую лиану зубчатых листьев. Тонкие пальцы Лу Гуана рефлекторно упираются в чужую спину в желании оказать страховку от падения. Парень цокает языком и тяжело выдыхает заботливо–укоризненную фразу:

– Аккуратнее. Ты ведь мог упасть.

Однако, увлечённого Чен Сяоши это ничуть не смущает, а даже напротив – веселит. С улыбкой ярче фонарного света он пружинит спиной по чужим ладоням и отвечает совершенно искренно:

– Но ведь ты здесь и в любом случае поймал бы меня, правда ведь?

Это застаёт Лу Гуана врасплох, раскалывая его напускную отстранённость на сотни мельчайших кусочков согласия. Правда. Сегодня, завтра и в любой момент, когда это потребуется – он поймает его.

– Правда, – шепчет тот себе под нос, наконец тоже взбираясь на скошенную крышу.

Они сидят какое–то время в молчании, пока тишина ночного города расстилает на их плечи уютное, но такое дырявое небесное одеяло. Им удобно в молчании, приятно в компании друг друга без лишних слов и кажется, что разум вот–вот очистится от слоёв пыльных мыслей о прошедшем дне.

Чен Сяоши, как и полагается, нарушает тишину первым.

– Ты ведь слышал о теории рождения звёзд? Не ту, что заумная, про взрывы метеоритов и поглощение света от солнца, а…

– Про то, что звёзды – это потерянные души, что не нашли возможности переродиться?

– Именно, – он потянулся к кружке с кофе, когда около лица внезапно образовалось облачко белого дыма из-за резкого горячего вздоха. – Знаешь, думать об этом одновременно и захватывающе и грустно.

Лу Гуан заинтересованно приподнял одну бровь в немом вопросе. Он понимал, к чему ведёт его собеседник, но честно признавался самому себе в том, что слушать чужие размышления куда интереснее, чем додумывать их самому.

– Как ты думаешь, какая из этих звёзд воплощение Эммы? – Он указывает пальцем в одну из самых ярких звёзд и совершенно не замечает того, как изменился в лице Лу Гуан. – Думаю, вот эта! Она ей подходит… Наверняка она такая яркая потому что хочет, чтобы её родители поднимали взгляд к небу и знали, что она всё так же помнит о них.

Хоть теория Чен Сяоши и была осколком, что неприятно впивался в пятку при ходьбе, Лу Гуан кивнул в согласии с ней.

– Мгм.

– Вот это и вызывает во мне тоску. На небе так много звёзд, как думаешь, останется ли там место для нас?

– Нам ещё рано думать об этом.

– Ты прав. Я знаю, что менять прошлое нельзя, но каждый раз после того, как я проживаю крохотный кусочек чьей-то жизни, так виню себя за то, что я лишь наблюдатель, – он погладил пальцами ободок кружки и выдавил из себя давно удушающую фразу. – Вне зависимости от правил, я бы очень хотел спасти каждого.

Лу Гуан допустил мысль, что, если прямо сейчас Луна упала на землю, превращая всё вокруг в одно лишь мокрое место, он бы нисколько не расстроился. По крайней мере – это будет не так болезненно, как осознавать насколько необъятна жертвенность близкого человека снова и снова. Ему казался жутко несправедливым подобный дисбаланс меж ними: пока Чен Сяоши хотел спасти весь мир, пожертвовав собой, Лу Гуан был готов отдать весь мир ради него одного. Неравноценная ложка уксуса натощак наперевес бочке мёда в качестве дессерта. К сожалению, такова была реальность его бытия: пока ноги увязали в болоте времени, он всегда находил способ выскользнуть из ботинок и продолжить путь. Все эти потуги лишь ради одной звезды, имя которой Чен Сяоши. Той, что всегда светила ярче солнца.

Кажется, это стало для Лу Гуана особенным правилом: даже с завязанными глазами находить дорогу к светилу, без которого всё теряет смысл.

Боковым зрением Сяоши всё же цепляет нависшую тучу над чужой головой и понимает, что сболтнул лишнего. Цели расстроить друга он не преследовал и уже собирался было вновь набрать в лёгкие побольше воздуха, чтобы перевести сказанное в более положительное русло, как вдруг первым заговорил Лу Гуан.

– Знаю, но… – с некоторой болью он сжал губы и взял паузу, чтобы успокоить ураган внутри. – До тех пор, пока твоя жизнь принадлежит Земле, а не небу, пожалуйста, спасай себя. Пообещай мне это, ладно?

– Лу Гуан… - он сглотнул нервный ком в горле, но быстро пришёл в себя. – Чего это ты опять включил зануду? Вот он я, в полной безопасности, рядом с тобой! Спасаться не от чего. По крайней мере сейчас.

– Я серьёзно: пообещай мне, – твёрдо настоял тот.

Сяоши кивнул с полным пониманием серьёзности чужой просьбы. Разве мог он отказать тому, кто сам оставался в одной футболке, жертвуя собственную рубашку?

– Обещаю.

Он улыбнулся, когда заметил, что лицо Лу Гуана просветлело. Хватило лишь одного слова, чтобы они оба поверили в его честную искренность. Сяоши бы соврал самому себе, если бы сказал, что не ценит это доверие меж ними, что было прочнее фундамента, на котором когда–то воздвигли фотоателье.

Грудь вновь расправилась в наполнении свежим воздухом, заботливо подаренным ночью. Более никто не решался продлевать эту тему, ведь вместо неё нашлись ещё сотня иных. Возвращаться обратно никто решительно не собирался, но когда дно кружек вдруг стало видимым, Чен Сяоши заставил содрогнуться пару зелёных листочков виноградника, обвивающего мансардные окна. Звонко чихнув, он даже немного скатился вниз по шиферу.

– Апчхи! – он потёр нос, пытаясь прийти в себя после такой встряски. – Хух… Чуть лёгкие не выплюнул.

Лу Гуан собрался было отчитать его за опрометчивый выход в лёгкой футболке, но из глубин фотоателье донёсся недовольный голос Цяо Лин, которую разбудил этот звонкий чих.

– Чен Сяоши, только попробуй утром сказать мне, что ты заболел! Сколько раз я говорила не шататься по крыше в ночи? Однажды я заколочу это окно!

Все её слова – не более, чем проявление заботы в оболочке недовольства. Впрочем, это нисколько не расстраивает провинившихся, которые уже слезали с крыши, точно ошпаренные кипятком. Чашки ловко перемещаются на компьютерный столик, а оконная рама поскрипывает от трения.

– Не закрывай полностью. Хочу ещё немного посмотреть на звёзды, пока буду засыпать.

Лу Гуан молчаливо кивает. Всё–таки, уже завтра небо могут накрыть тучи, и не весь небосвод будет доступен взору.

– Лу Гуан, - зовёт его чуть хриплый голос. – Спокойных снов.

Замёрзшей звезде никогда не узнать того, насколько бывает широкой улыбка её друга.

– Доброй ночи, Чен Сяоши.

Пить конфеты, есть чай

2026-02-12T20:23:00.155Z

Ещё недавно аль-Хайтам читал книгу про ангелов. Мифология — это интересно, однако, специфичность форм, которые приписывают неземным существам поражает воображение и, несомненно, оставляет в нём отпечаток. Не сказать, что секретарь отличался особой впечатлительностью, но кое-что в голове всё же звонко скрипнуло. Задвижка, сдерживающая его глубоко запрятанные чувства, оголила нечто крайне потаённое.

Он лежал в своей постели и ощущал себя неуютно, будто бы сейчас находился на сцене абсолютно нагим под выстрелами взглядов голодной публики. Виной тому образы, умело иллюстрированные руками художников. Они плотно прижились на страницах книги и теперь нарочито мерещились ему из тёмных углов комнаты. Но аль-Хайтам не боялся, скорее, выражал несогласие, вот только… С чем?
По правую руку от него, погружённый в глубокий и мирный сон, лежал Кавех. Его золотистые волосы рассыпались по мятой ткани наволочки, в редких местах соприкасаясь с плечом секретаря. Они не в дешёвом романе, где лунный свет удачливо бы уронил серебряные нити на светлый лик архитектора, но это ничуть не мешает зрителю сполна насладиться лежащим. Медленно, никуда не торопясь, просто-напросто распробовать каждую деталь на вкус.

Был ли он вестником небесных бед или нет, но крылья его тонкого носика, кажется, были выведены с педантичной точностью какого-нибудь скульптора из неизвестной страны. Такие точно могли подойти для описания ангела в толстой книжке. Хранил ли он в себе истину о самом естестве или же являл миру своё горящее сердце, но качества, которыми был наделён Кавех во многом могли сойти для послужного списка к становлению неземным существом.

Если сам аль-Хайтам не замечал за собой особенной лиричности или присущего всему живому драматизма, то человек, лежащий рядом с ним являлся прямым воплощением колебаний. Будь его брови как сейчас, раскатаны в нежном спокойствии или же вздёрнуты подобно воинственным знамёнам — Кавех с лёгкостью надевал на себя эти роли и транслировал непременно чётко: его необходимо слушать, ему следует внимать. И секретарь внимал. Легчайшим жестам, трепетному рокоту грудной клетки и дрожащим губам, которым достаточно единой секунды, чтобы обратиться в сахарные дуги. Бывали и дни, когда те искривлялись в гримасе недовольства, извивались как гремучие змеи, чтобы предупредить: не тронь — укусим. И даже тогда эти уста нестерпимо хотелось целовать, приласкивать спокойствием, что зависало в пространстве незвучным «тебе незачем защищаться, ведь я тебе не враг».

Кавех знал каково падать вниз и взмывать в воздух без наличия страховочных крыльев. Аль-Хайтам же составил собственный алгоритм действий: падает — лови, взлетает — подталкивай. Незримо, почти не ощутимо, ведь дотронуться до творческого эго архитектора означает кинуть фарфоровую вазу в стену. Разбить легко, собрать невозможно. Даже, если пытаться. Даже, если каждый осколок чётко встанет в пазы. Мельчайшие крошки уже растворятся в воздухе и навечно втянутся ноздрями в грудь.

Грудь Кавеха… Никогда не вызывала животных и первобытных желаний в секретаре, коему было дозволено её наблюдать, пожалуй, чаще остальных. Но вся напускная сдержанность заканчивалась при быстром оценочным взгляде на чужую спину. Она не выражала собой идеала, но прекрасно отражала трудолюбие, запечатлённое в искривлении пары позвонков. Аль-Хайтам находил в этом что-то большее, чем простую красоту, но даже древние языки не могли поделиться с ним правильным словом для описания этой картины. Пшеничная кожа, испещрённая веснушками, натянутые струны крепких мышц. О, религия нужна лишь для искушения святынями и последующих раскаяниях пред иконными ликами! Иначе не описать тех потаённых желаний, что щекотала эта спина.

Аль-Хайтам относил себя к агностиком. Сухим, верящим лишь фактам, подкреплённым доказательствами. И потому противоречие слишком часто касалось его разума: я не верю в богов, но верю в Кавеха. Я не согласен с пророчествами от вестников неба, но согласен с тем, что скажет Он.

Прикрыв глаза лишь на мгновение, секретарь тут же их распахивает, будто бы убеждаясь: его вера ощутима, она доказана, она существует. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Образы из сумрачных глубин комнаты ничего не значат до тех пор, пока Кавех ровно дышит под боком. Запах пыли ничуть не щекотит нос ровно до того, как архитектор не озвучит: нам нужно убрать пространство.
Под пристальным, почти гипнотическим взглядом аль-Хайтама объект рассмотрения вдруг просыпается, совершенно потерявшись: где он? Что происходит?

— Что такое? — сонное хрипение, как и всегда, заполнило тишину вокруг честным волнением. — Иди сюда…

Он протянул руку, не в пример твёрдо и уверенно для дремлющего человека, чтобы прижать соседа ближе к себе. Ангелам свойственно мёрзнуть от внезапных пробуждений. Их верующим следует преклонять голову и выполнять роль отведённую: согревать по первому же зову.

— Опять начитался сомнительной литературы на ночь? — по велению собственного желания он осторожно поглаживал обнимающую его руку в желании ту расслабить.

— Мгм, — просто подтвердил тот, совершенно инстинктивно зарываясь носом в шёлковое пшено подле его лица.

— Сходи попить конфеты и поесть чай, сладкое поможет уснуть.

Сам Кавех не заметил, что ошибся в выражении и будь он не полуспящим, наверняка бы залился задорным хохотом с этой нелепой ошибки. Аль-Хайтам же напротив согласился. Техническое задание ясно, и если Кавех считает, что выполнять нужно именно в таком порядке, он сделает всё именно так. Потом…

— Не хочу сейчас…

— Понял, — Кавех ловко изворачивается в объятиях, на которых сам же и настоял. — Тогда вот так.

Ровно в этот момент его губы, напитанные сухостью ночи и теплом пробуждения прикасаются к губам секретаря. Архитектор и сам не знал, что всего несколько минут назад, пленённый его жаром человек, терялся в сравнениях. Более того, он и предположить не мог, что одно простое действие послужит аксиомой: он — неземное, в которого верует агностик.

Ещё недавно аль-Хайтам читал книгу про ангелов. Мифология — это интересно, если воображение позволяет нарисовать причудливые формы.

Велосипедик

2025-07-14T18:37:01.262Z

Однажды в твоей жизни наступает торжественный момент: мама и папа дарят тебе велосипед! Самый-самый настоящий, как на картинках в цветных журналах. Ты уже давно смотрел на большие и статные велосипеды родителей и даже пытался взобраться на один из них, да вот незадача: ножки коротки, руль далековат... Теперь всё совершенно по-другому. Его высота тебе в самую пору, руль блестит на солнышке, а педали ещё не испачканы грязью от кроссовок. Помимо этого, что очень-очень важно (по мнению мамы и папы), велосипедик имеет страховочные колёса. Для безопасности. Так нужно.

В порыве радости ты запрыгиваешь на него и кажется, что нет ничего сложного в этом беспрерывном движении вперёд: крути педали, держи спину ровно и рули. Так можно объехать всю планету, в чём у тебя нет ни единого сомнения! Ты сможешь сделать это. Сегодня или завтра, а может, через неделю. В общем, когда будешь уверен, что мама и папа не оседлают свои велосипеды и не догонят тебя, чтобы вернуть домой (ведь там уже стынет суп).

Проходит время, страховочные колёса порядком изнашиваются и тогда мама с папой решают их открутить. Ты рад, ведь теперь твой велосипедик почти как новый и ещё более походит на родительские. Вот только первая поездка без страховки оказывается куда сложнее. Оказывается, просто держать спину прямо и крутить педали — это не всё, что нужно для поездки. Рядом оказываются мама и папа. Они придерживают тебя за багажник и со старательной терпеливостью объясняют как правильно сохранять баланс. С тремя, а может и пятью царапинами на коленках урок всё же усваивается. Не оборачиваясь, ты спрашиваешь:

— Вы меня держите?

— Нет!

— Вы видели? Я сам! Я сам!

Теперь кажется, что планету можно обогнуть дважды, однако... Дома всё ещё остывает суп и приходится отложить это путешествие на завтра. Или послезавтра... В общем, когда мама разрешит и на столе больше не будет ждать тарелка остывающего супа.

Со временем велосипедик становится твоим лучшим другом. Вы исследуете новые улицы, заводите друзей, у которых тоже есть личный транспорт. Почти такой же, но твой, несомненно, лучше. И когда колени упираются в руль приходит время для нового велосипеда. На нём, правда, никто не учит кататься, ведь ты достаточно взрослый, чтобы сделать это сам. Мама и папа лишь предупреждают: «Не катайся допоздна, мы ждём тебя дома».

Родители, впрочем, не знают, где именно ты катаешься, а самое главное — с кем. Тебе виднее, ведь маршрут уже накатан.

В этом безудержном кручении педаль совершенно случайно ты осознаёшь, что уехал слишком далеко от дома. Настолько, что о возвращении приходится предупреждать, а о супе горестно вспоминать, давясь маслом для смазывания велосипедной цепи на обед, ужин, а порой - и на завтрак. Велосипед, порой, кажется тебе бременем: то в колесе появляется дырка, то тормоза отлетают напрочь и вообще! Ездить со страховочными колёсами куда приятнее, но вот беда: они теперь живут в воспоминаниях мамы и папы, мелькая на редких фотографиях в семейном альбоме. Но твой велосипед на то и твой, чтоб бережно менять шины и чистить от грязи педали.

Однажды наступает день, когда приходится загнать свой велосипед в гараж. Не потому что ты больше не способен ездить и вовсе не из-за старости его скрипящей цепи... Просто теперь твоя очередь купить совсем маленький велосипедик. Теперь ты придерживаешь багажник и наставляешь держать ровно спину.

Тебе кажется, что совсем скоро, например, завтра или послезавтра, ты снова достанешь свой старый, но такой любимый велосипед и вновь закрутишь педали, чтоб объехать весь свет, но возвращаясь в гараж ты вдруг вспомнишь: нужно предупредить ребёнка о стынущем супе.

Ты смотришь на свой велосипед внимательнее и вдруг осознаёшь, что он вовсе не новый, как казалось когда-то. Более того — в нём находится по меньшей мере две детали от маминого велосипеда и столько же от папиного.

В порыве чувств педали крутятся так быстро, что кажется ещё немного — и с цепи посыпятся искры, но ты должен, нет, ты просто обязан приехать домой и отдать эти детали. Ведь каждый человек мечтает так же, как и ты, объехать весь мир. Просто кто-то хочет завтра, а кто-то послезавтра.

— Мама, папа, вот ваши педали, а вот накладки на руль!

Но мама и папа уже не оседлают своих железных коней, ведь правда в том, что эти детали просто похожи. А велосипед твой. Его чинили твои руки и друзья, у которых были похожие механизмы, но ни один из них не новый. Такой же, как и у тебя: из деталей мамы и папы.

Пока слух тебя не подводит, ты слышишь, как колени твоего ребёнка упираются в руль. Возможно, правда всегда была в том, чтобы отдать эти детали новому велосипеду. Возможно, в том, что эта история вовсе не о нём...

Память незабудки

2025-05-09T20:09:01.556Z

А ты исчез — ни в пустоте, ни в темноте не отыскать.
Ты слился с воздухом, ты превратился в дым.
Остались буквы в документах, на счетах,
И эти буквы были именем твоим. (Монеточка — Твоё имя.)

Летний зной испепеляет некогда зелёную траву и помимо уличного шума есть ещё один: тягучий и звонкий.

— Как же жарко, — капризно констатирует Чэн Сяоши, вытирающий со лба проступивший солёный пот. — Нужно сходить в магазин, но я не могу даже пошевелиться…

Небрежные тёмные локоны чёлки страдальца слиплись в тонкие дуги, и весь вид его подтверждал сказанное. Брови, приподнятые в излишнем драматизме, губы, сжатые в тонкую полосу и искривлённые в улыбке необычной — вверх тормашками, даже слегка поджатый кончик острого носа… Всё это часть хитроумного плана. Его полуприкрытые глаза, что обычно вбирали в себя каждый световой лучик, сейчас хитро наблюдали из-за тёмного занавеса век: сработала ли его жалоба?

— Ты сказал, что собираешься в магазин? — не менее изморённый девчачий голос внезапно становится бодрее и чётче: Цяо Лин приближалась к дивану в гостиной. — Захвати мне колу, — выдержав краткую паузу, она добавила. — Без сахара. А лучше две.

Чэн Сяоши возмущён, но эта волна пока что зародилась лишь внутри, где-то в области желудка. До выхода магмы недовольства из берегов терпения парня оставались всего лишь считанные секунды, но и за это время можно было отметить несколько характерных и в какой-то степени каноничных событий. Например, резкое замирание тела, точно в помещении в миг стало холодно и суставы примёрзли к костям. После вздрагивают ресницы, уже готовые поднять занавес из век и объявить миру о новом акте пылающего выступления радужки озорных глаз. Наконец, на третьей секунде подскакивает кадык. Это финал. Возмущение переливается за край мизерной чаши, в которой не помещается и грамма выдержки.

— Чего? Я же сказал: не могу даже пошевелиться!

Цяо Лин хмурится, но такое выражение лица ей совершенно не идёт. Возможно, это ноша любой старшей сестры: из ласковой кошечки оборачиваться саблезубым тигром, лишь бы научить котёнка-сиблинга охоте. Чэн Сяоши, разумеется, обучаем, вот только проблема не в охоте, а в подходе. Щенков следует дрессировать с первых месяцев жизни.

— Но ведь ты шевелился прямо сейчас, а значит, сможешь и подняться с дивана. Лу Гуан, скажи ему!

Наблюдения из-под прикрытия теперь официально окончены. Досадно, но ничего не поделаешь. Единственная хорошая новость в этом обнаружении: это не впервые. Поэтому уже рефлекторно Лу Гуан захлопывает книжку с тихим шлепком бумажных страниц друг о друга. Сегодня он успел до взрыва. Превосходно.

— Да, Лу Гуан! Скажи ей, что я только что чуть не умер от теплового удара, — за этой фразой следует не менее драматичный жест, в коем широкая ладонь Чэн Сяоши прикрывает лицо. — Разве это не жестоко?

— Жестоко? — Цяо Лин легко перенимает это возмущение и довольно умело его копирует. — А заставлять любимую сестричку умирать от жары, по-твоему, нормально?

Однозначно в любой схватке есть негласное деление: один проигравший, второй победитель. Так вот проигрывать Чэн Сяоши не любил, но и аргументов в собственную защиту найти не мог. Он хотел было уже сдаться, но внезапно появилось нейтральное решение, которого не ожидал никто. Лу Гуан поднялся с места совершенно спокойно, словно и не находился до этого в центре разбирательского хаоса двух эмоциональных людей.

— Тогда схожу я, — его взгляд быстро метнулся за плечо в желании охладить пыл друга хотя бы собственной арктической синевой. — Что взять для тебя?

Чэн Сяоши хлопает глазами, как и всегда в святейшем непонимании происходящего и твёрдой верой в то, что сейчас происходит как минимум сон наяву. А в таких снах он всегда улыбался, как и сейчас. Искренне, точно ребёнок, получивший желаемое лакомство.

— Я всегда знал, что не зря нанимал тебя на работу! Ты так добр, Лу Гуан!

Сколько ни старайся, краешек губ всё равно подрагивает в желании явить миру скромную полуулыбку, которую считает только лишь тот, кому она адресована. Невозможно не зажечься в ответ этой безумной энергии, что исходила от хозяина фотостудии. Хотя, думалось Лу Гуану, это работает лишь с ним. Он силён, но не против Чэн Сяоши. Вернее, он и не рассматривал варианта сражения, но определённо точно был готов стоять с ним бок о бок.

— Так дело не пойдёт!

Цяо Лин вновь вступает в диалог, на сей раз угрожающе серьёзно складывая руки на груди и присаживаясь рядом с братом. Она игриво пихает его в плечо и предупреждает:

— Ты не можешь вновь скинуть всю свою работу на Лу Гуана! Хватит пользоваться его добротой!

— Пользоваться?! Да за кого ты меня принимаешь? Подумаешь, он помогает мне с делами в студии… Я ведь не заставляю, это его инициатива. Прямо, как и сейчас. Наверное, он устал слушать твои недовольства и хочет проветриться.

— Вот уж не правда! — С энергичным фырком защищается от словесной нападки девушка.

Лу Гуан вздыхает, чтобы привлечь к себе внимание. Вообще-то, эти двое в курсе, что ему не нравится, как они фантазируют о его мыслях и желаниях в его же присутствии.

— Всё в порядке, я просто схожу, чтобы закончить ваш спор.

И всё-таки эти двое забавные. Теперь их лица внезапно обрели синхронность и выражали сожаление в содеянном. Впрочем, это тоже часть большого сюжета, сценарий которого Лу Гуан знает как никто другой. По расписанию — мука совести Чэн Сяоши, что подскочил со своего места слишком бодро для того, кто строил из себя умирающего от жары всего несколько минут назад. В чём же финал этой занимательной картины? В последнем слове, разумеется.

— Я сам схожу, ясно вам двоим? Принесу в два раза больше, чем вы оба хотели!

Никто и не думал ему возражать, но сам Сяоши думал иначе и поэтому как можно скорее поспешил к выходу из фотостудии. За собой он оставил лишь шлейф лёгких полуулыбок и облегчённые вздохи.

Лу Гуан не вздыхал. Улыбнулся и плюхнулся обратно на своё доселе пригретое место, тут же обращая взор на Цяо Лин, весь вид которой передавал её личное ликование. Однако стоило старшей сестрице заметить на себе взгляд, как она вдруг вернулась с победных небес на опалённую землю.

— Всё же так легко на него повлиять… Ты уж позаботься о нём, ладно?

— Мгм, — Лу Гуан кивнул, одновременно и соглашаясь с высказыванием девушки и убеждая её в том, что он выполнит просьбу.

— Знаешь, что меня всегда поражало? Вы с ним такие разные, но на удивление прекрасно ладите. Что ты вообще в нём нашёл?

Этот вопрос моментально остановил все мыслительные процессы в голове юноши. Он пару раз моргнул в надежде, что так получится очнуться и понять истинный смысл сказанного Цяо Лин. Кажется, это Сяоши нашёл его. Он же и завёл разговор, предложил поиграть вместе и попросту не дал возможности опомниться, как вдруг выделил ему часть сердечного пространства с табличкой «друг». А Лу Гуан… Он ведь и впрямь ничего не искал, лишь доверился и не ошибся.

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь есть же в Чэн Сяоши что-то, что привлекло именно тебя. Он харизматичен и добр, но ведь наверняка ты разглядел в нём что-то более глубинное и не менее интересное.

— О, так ты об этом, — он откинулся на спинку дивана, прикрывая ладонью глаза, но всё ещё смотря на потолок сквозь щёлочки меж пальцев. — Думаю, мне будет сложно объяснить тебе простыми словами.

Чэн Сяоши… Для него находилось бессчётное множество описаний. Например, чаще всего он являлся тем приятным покалыванием в желудке от невероятно вкусных запахов еды. Если ты голоден — будь уверен, что рядом с ним насыщение настанет быстрее. Может быть, Чэн Сяоши и не любил делить свою порцию лапши с кем бы то ни было, но собой он делился всегда. Безвозмездно, бескорыстно и достаточно. Порой он готов был отдать всего себя, лишь бы быть уверенным в том, что его друг не будет голоден. Речь вовсе не про еду.

Чэн Сяоши был тёплым шарфом в непогоду, хоть и всегда предпочитал одеваться слишком легко, будто бы прогнозы были придуманы для кого угодно, но не для него самого. Иногда, впрочем, он и сам был дождём, но Лу Гуан отмечал: не тем, что застаёт в самый неподходящий момент и неприятно смачивает кроссовки, заставляя шмыгать носом. Его ждали засушливые поля, как некой благодати, о нём тосковал разгорячённый асфальт, заботливо приготовивший выемки, чтобы сохранить эти слёзы небес в лужах.

Ещё сложнее было выразить природное очарование. Чэн Сяоши смеялся с некоторых нелепиц, но даже будь ты тысячу раз убеждён в том, что шутка несмешная — улыбнёшься только глядя на него. Лу Гуан решительно не считал его солнцем, ведь был убеждён, что это совершенно неполное описание данной личности. Сяоши никогда не был солнцем, ведь природные ультрафиолетовые излучения порой могут сжечь дотла, не хуже открытого пламени. А он не сжигал. Согревал. Присутствием, прищуром, жестом, смехом и заинтересованностью.

Чэн Сяоши мог показаться игриво-глупеньким, но Лу Гуан положил бы голову на плаху, чтобы поручиться: тот не глуп. Пусть и до известных мудрецов ему было слишком далеко и оценками он отличался разве что по физической культуре, но зато определённо точно знал о «науке эмпатии и доброты». Пожалуй, если бы ему вздумалось поднять мятеж лишь во имя того, чтобы все были счастливы, сердце Лу Гуана бы не противилось. Пошёл бы за ним, имея чёткое понимание того, что мир не изменить и бок о бок от счастья всегда идёт горе.

Чэн Сяоши являлся воплощением радости, однако всегда старательно скрывал то, что трагедия когда-то нежно обняла его душу. Он сталкивался с человеческой жестокостью и несправедливым стечением жизненных обстоятельств, но вот, что было удивительным — в его сердце не появилось червоточины. Этот человек не таил обиды на весь мир и не перенимал негативных черт от тех, кто осмеливался его обижать. Эта черта всегда удивляла Лу Гуана, заставляя его испытывать почти родительскую гордость.

К слову об удивлениях: находясь рядом с Сяоши, вдруг начинаешь осознавать, что даже самые простые вещи могут оказаться необычными. Нет, дело вовсе не в том, что у них появляется совершенно немыслимый функционал, а в том, как меняется пространство. Если Чэн Сяоши потянулся и довольно проговорил: «воздух сегодня на редкость свежий», будто бы по волшебству это становится более ощутимо. Эта магия распространялась на всё, что имело неосторожность попасть в его обозримый круг. Освещение, температура воздуха, запах вкусной еды, вспышка от камеры…

Очень часто Лу Гуан ловил себя на мыслях о том, что Чэн Сяоши можно сравнить с хорошей привычкой, которая выработалась когда-то давно совершенно неосознанно и теперь уже будучи взрослым человеком ты удивляешься, когда узнаёшь, что не каждый человек подвержен этому же алгоритму. Вот только отказываться от привычек слишком сложно и порой невыносимо. Если человек привыкает к чему-то, то при резкой потери будет искать все возможные пути к возвращению пропажи.

Как только Чэн Сяоши был потерян Лу Гуаном впервые, тот решил, что вернёт его во что бы то ни стало. Вопреки проигрышам, преградам и времени. Супротив правилам и законам, он знал, что цветок маргаритки должен цвести круглогодично. А если лепестки опадают, значит, было приложено недостаточно усилий.

Чэн Сяоши упёртый. Будет стоять на своём до последнего, станет течь, как вода, сквозь щели в скалах, лишь бы найти обходной путь к цели, которую он преследует. Этому, пожалуй, он сумел научить Лу Гуана неосознанно, но слишком хорошо.

Именно поэтому доселе правильный и сдержанный человек вновь и вновь нарушал собственные правила. Спотыкался столько, что сосчитать будет невообразимо сложно, но никогда не жаловался на разбитые колени — Чэн Сяоши лечил улыбкой. Паниковал, видя, как погибает на руках тот, кто несёт в себе смысла больше, чем собственное дыхание, но стискивал зубы — в следующий раз он не допустит подобного исхода. Ругался на самого себя, но никогда не делал этого чрезмерно — маргаритка бы повяла, узнай о подобном.

Иногда Лу Гуан думал, что сходит с ума. Ведь ощущать прикосновение от человека, которого ты хоронил уже десяток раз можно было смело прировнять к безумному кошмару, проснувшись после которого ещё несколько минут осознаёшь произошедшее. Но ради Сяоши пришлось стать тем, кто владеет ситуацией и собственными эмоциями. Он об этом никогда не просил, но и реальность без него Лу Гуану решительно была не нужна.

В общем-то, Чэн Сяоши был тем, ради кого можно было предаться размышлению: а точно ли невозможно невозможное? Тем, для кого можно было перешагнуть грани дозволенного и вступить в схватку с судьбой, коль та изволила написать трагичный сценарий, не входящий в собственные планы. Тем, рядом с кем заживали раны прошлого, а новые затягивались на глазах. Тем, кого невозможно было забыть даже если сильно постараться.

Как же уместить это отношение в односложный ответ?

— Прости, — покачала головой Цяо Лин, понимая, что поставила своим вопросом друга в неловкое положение. — Наверное, это очень личное. Можешь не отвечать.

Лу Гуан вдруг очнулся от собственного потока мыслей и только хотел было сказать, что придумал ответ, как вдруг их перебил неизменно звонкий голос, доносящийся из дверей фотостудии.

— Тц, деньги забыл! Хорошо, что тётушка в супермаркете знает меня в лицо и позволила оставить всё на кассе! — он пулей пролетает на второй этаж, чтобы, вероятно, достать последние гроши из копилки и всё продолжает энергично болтать. — Надо будет предложить ей сделать свежих фотографий и проявить их!

Когда же тот спустился вниз и хотел поскорее убежать обратно, его позвал Лу Гуан, заставляя остановиться.

— Что такое? Хочешь пойти со мной?

— Нет, но… Ты пришёл за наличкой?

— Ну да… Никак не могу найти свою карту с самого утра, — неловко почесал затылок тот.

Лу Гуан ели сдержал в себе подступающий смех и кивком указал на грудь Сяоши.

— Ещё утром ты гордился тем, что она отлично помещается в нагрудном кармане.

Секундная пауза позволяет услышать шелест занавесок на окнах второго этажа, после чего раздаётся звонкий шлепок ладони о лоб — Сяоши театрально драматизирует.

— Вот где же ты был всё это время?

— Прямо здесь.

Цяо Лин не выдерживает и первая взрывается заразным смехом, на этот раз поднимаясь с места в желании составить компанию брату, чтобы тому было не так обидно за случившееся. И это работает.

Голоса сиблингов становились всё тише и тише, а вот мысли в голове Лу Гуана наоборот зазвучали громче и ясней. Что он нашёл в Чэн Сяоши? На этот вопрос не существовало правильного ответа. Хотя… Один всё-таки близился к краткой истине: в Чэн Сяоши нечего было искать, ведь самое важное — не потерять его вновь.

В конце концов, Чэн Сяоши всегда являлся сном. Тягучим и долгим, возвращаться к которому хотелось всякий раз, когда глаза смыкались от подступающей дрёмы.

Оттенки

2025-02-02T16:13:35.920Z

Ворс кисти вобрал в себя достаточно краски для того, чтобы оставить яркий мазок на холсте, но даже этот след не так интенсивен, как все те чувства, которые Кавех желал запечатлеть. Он рисует впервые не расслабленно и с чувством удовлетворения, а с напряжением, которое ему не присуще. Рука движется не плавно, а грубо и рвано, от чего черты лица портрета становятся острыми и отточенными, будто тот высечен из камня. Художник любит и ненавидит это. Любит аль-Хайтама и ненавидит его холод и отстранённость. Он бы с удовольствием добавил в свой рисунок цвета, но сейчас ощущался лишь монохром.

Скулы Хайтама, о которые с удовольствием безумца можно было бы порезать палец, серьёзный взгляд даже в чёрном цвете источает ту же чистоту и яркость, что имеет тот в жизни. Ровный нос и мягкие холмы губ… Если ещё раз Кавех услышит колкость из этих уст, то точно не выдержит и прильнёт к ним в надежде выплеснуть не дающую покоя энергию. Идеальной формы брови и ниспадающая чёлка лёгких, как цветущий хлопок, волос. Ушные раковины и стройная шея…

Кавех несколько раз моргает, не понимая в какой момент образ в его сознании помутнел. Он более не чувствует напряжения, а рука сама собой вновь движется плавно. Так же плавно, как и хотелось погладить сильное плечо аль-Хайтама. Рельефные мышцы рук и груди, бусины сосков. Да, искусному мастеру было дозволено лицезреть всю эту роскошь ежедневно, когда его сосед выходил из душа. Ровный торс, нарушаемый лишь слабыми очертаниями кубиков пресса, который ещё недостаточно выражен, вот только бёдра более не скрывает пушистая ткань полотенца. И вовсе это не извращение, а лишь высокое искусство рисовать натуру в истинном обличии. Высокое… Ровно как и герой холста.

Кавех никогда не видел более интимных вещей аль-Хайтама и придумывать их явно не желал и поэтому с чётким профессионализмом решил заострить внимание на написании идеальной формы бёдер. Как жаль, что холст не в полный рост! Ещё пара штрихов, и набросок готов. Делать это сразу кистью не было опрометчивым поступком, ведь если бы Хайтам узнал о том, сколько всего раз его рисовали эти руки, Кавех бы уже давно остался на улице.

Более чёткий силуэт передаёт всю красоту чужого тела, но не внутренних переживаний и сомнений мастера. А Кавех брался за дело лишь ради этого.

Он проводит пару секунд, как ему кажется, над проработкой своего нового шедевра, но на самом деле проходит около четырёх часов сосредоточенной работы. Наконец, художник отходит от холста на пару шагов назад, упираясь уставшими ногами в диван и тут же приземляясь на него мягкой точкой. Кисть откладывается в сторону, а взгляд прикован к общему виду картины. Теперь ему нравится всё от ушных раковин до округлого пупка.

Буквально сканируя свою работу, словно он главный эксперт (хотя в какой-то степени так и было), Кавех вдруг ощущает нечто иное, вместо удовлетворения и наслаждения, ради которого он писал эту картину. Аль-Хайтам был так же идеален, как и в жизни. Он… Он молчал, не говоря ничего колкого и только смотрел на своего создателя своим спокойным умным взглядом, точно предлагая ему авантюру. Его губы хоть и были сомкнуты, но чётко изображали полуулыбку, в которой не было и капли насмешки, а лишь обаятельный шарм, что Кавех заприметил ещё при первой их встрече. Да, Хайтам смотрел на него с холста с особенной любовью во взгляде, которую так мечтал получить хоть раз в свой адрес художник.

Кавех уже не был способен думать о рациональности своих действий, а самое главное об их правильности. Осколками подсознания он понимал, что его завёл собственный рисунок. Как школьника возбудило изображение в глянцевом журнале «плейбой». Но ведь он человек, что выше этого, он предан искусству и поэтому рука на собственном возбуждении расценивается не как грех, а как способ снять напряжение, которого становилось только больше с каждой секундой.

Художник не смотрел на себя. Его взгляд напрочно был приклеен к собственной работе. Он блуждал от лица к торсу и бёдрам, попутно цепляясь за руки и такие красивые стройные пальцы. Пальцы… О, как бы Кавех хотел, чтобы эти пальцы хоть раз не сжимались в кулаки от раздражения, а ласково очертили его подбородок. Нет, в них слишком много силы. Эти руки могут сделать и более постыдные вещи, одни мысли о которых готовы даровать художнику желаемую разрядку, но нельзя. Нельзя. Он ещё недостаточно насладился своим идеальным образом и поэтому тягучее чувство собственного удовлетворения только разжигает внутреннее пламя. Он дышит прерывисто и часто, теряясь в собственных мыслях. В его сознании аль-Хайтам может крепко сжать талию и подставить жилистую шею под натиск поцелуев. Он способен любить, а не только ворчать и умничать.

— Кави, я дома, — глухо разносится басистый хриплый голос из прихожей, но дверь в комнату его соседа закрыта и тот не слышит обращения к себе.

Аль-Хайтама, впрочем, нисколько не удивляет тот факт, что с ним не поздоровались. Часто бывало так, что Кавех проводил за холстами добрые полдня и под вечер отключался прямо на неразобранной кровати в одежде, перепачканной красками. Хайтам привык к этому и поэтому его самолюбие не было задето. Да и отдать должное — его сосед всегда здоровался, в отличие от него самого.

Мужчина совершает обыкновенные бытовые манипуляции вроде мытья рук и смены одежды на домашнюю и решает проверить чуткий сон друга. Всё-таки, Хайтам всегда создавал много шума своими, казалось бы, обыкновенными действиями, на что непременно ругался Кавех, ведь его священный мир грёз так грубо прерывали. Дверь открывается совсем неслышно и являет взору сначала огромный холст с изображением вошедшего, а затем и белокурую макушку.

Нужно быть совершенно слепым, чтобы не догадаться, что же происходило. Любой нормальный человек извинился бы и вышел, но аль-Хайтам замер в праведном удивлении и каком-то едком самодовольстве. Что же это, его догадки были верны?

Кавех до сих пор не заметил открытой двери и того, что помимо нарисованного Хайтама теперь за ним наблюдает и настоящий. Впрочем, ему сейчас не до этого. Хоть глаза и приоткрыты, но он практически слеп и уже смотрит не на картину, а сквозь неё.

В реальность художника возвращает бредовое ощущение тепла на голове. Потолок не мог обвалиться с такой нежностью, с какой скользнула чужая рука по его шёлковым прядям и остановилась на скате плеча. Испуг заставил Кавеха резко прерваться от своего стыдливого дела, в ужасе распахнув глаза и рот, из которого не смог вылететь ни один звук. Зато другой, приторно-медовый зазвучал где-то над покрасневшим ухом.

— А вы, творческие люди, счастливцы, не так ли? — голос сожителя, к удивлению даже его самого, не сквозит неприязнью и не колется интонацией. — Жаль только мне с такими тяжело.

В горле Кавеха пересыхает. Он что, не помнит момента, как случайно выпил вина за работой? Это ведь сколько надо было выпить, чтобы подобное причудилось? Однако его сосед ныне оказался в поле зрения, садясь на диван рядом, абсолютно буднично, будто ничего не происходило минутой ранее.

— Т-ты…

— Ты мог бы и сказать мне, — с небольшим расстройством перебивает его Аль-Хайтам. — Сам же жалуешься, что я тебя не понимаю совсем.

Всё, что хочет сейчас Кавех — провалиться под землю от стыда, но не успевает он сказать и слова против чрезмерно щедрых речей собеседника, как его за грудки с силой подтягивают к себе.

— Так вот, теперь я, кажется, понял.

Вопрос о том, кто кого и как понимал всё это время всё ещё остаётся открытым, но сожителям сейчас не до выяснения отношений на повышенных тонах, потому что у них осталось как минимум одна незавершённая работа мастера. Аль-Хайтам далёк от искусства, но если Кавех всё оправдывает именно им, то он будет считать, что его поступки совершены во имя науки. Да, исключительно познавательные цели и крайне утончённые чувства. Между ними этим вечером всё чересчур особенно и нет ни одной краски в мире, которая смогла бы уподобиться яркости плещущих чувств.

О звёздах и пряничных домиках

2024-12-23T17:54:38.921Z

Сквозь налитые сочностью зелёные листья умело пробирается проворная девчушка, чьи щёки слегка окрасились здоровым румянцем от прыткого бега. Волосы её слегка растрепались в разные стороны, а дыхание сбилось, но искренний блеск в глазах явно говорил о том, что её мало заботит внешний вид, по крайней мере прямо сейчас, когда в руках точно особенный трофей покоится конверт. Внутри, как и полагается, письмо, от одного взгляда на которое сердце начинает трепетать по-особенному волнительно. Коллеи так спешит поделиться радостной новостью, что совершенно не обращает внимания на то, что к чулочку прицепилась надоедливая колючка, и даже запинающиеся то и дело ноги, казалось, сами не взирали ни на одно препятствие, неся её прямиком к близким.

Тигнари, отдать должное, даже ухом не ведёт, когда дверь в дом отворяется наотмашь. Он лишь тихо произносит:

- Дверь смазали пару дней назад, не нужно прилагать столько усилий для открытия.

Он даже не оторвался от своего занятия, усердно перемалывая в каменной ступе зелёные растения, чтобы те дали необходимые соки.

- Д-да, извини! – Коллеи закрывает дверь уже аккуратнее и проходит вглубь дома. – Пришло письмо из Мондштата!

Отвечает первым на это заявление не сам лесной страж, а генерал Махаматра, который подпрыгнул со своего места чуть было не задевая потолок.

- Правда? Я уже готов сопроводить тебя туда и повидаться со старыми знакомыми. У нас с ними… Особенная связь.

Тигнари одним движением руки ухватил того за плечо и усадил на место.

- Я уже готов скормить тебе дюжину грибов, лишь бы ты сидел на месте ровно. Сказал ведь: не двигайся. От прыжков раны только сильнее расползутся, - в уверение своих слов он одним пальцем размазал сок из ступки по шершавой ранке на лопатке особо резвого Сайно. Тот болезненно шикнул. – Коллеи, письмо от кого? Эмбер соскучилась?

Девушка сначала спрятала смешок в кулаке, а после села за стол рядом с этими двумя, удовлетворённо кивая.

- Да, от неё. Скоро ведь Новый Год… Я так и не позаботилась о том, чтобы выслать ей подарок, - тень грусти на её лице промелькнула лишь на секунду, а после сменилась прежней воодушевлённостью. – Но, кажется, этого уже и не нужно, ведь на праздник она пригласила меня в Мондштат. Вот только…

Коллеи выдержала драматичную паузу, а после сообщила, что у неё появилась новая проблема. Во-первых, в своём письме Эмбер рассказала об особенной традиции – выпекании имбирных пряников, а во-вторых из них собирают целые пряничные домики. Мало того, что она никогда не пробовала подобной сладости в Сумеру, так ведь ещё её пригласили на фестиваль и ехать без такого домика было бы неловко… Да и не хотелось расстраивать подругу, ведь та торжественно написала: «я бы очень хотела посетить это мероприятие именно с тобой!». И как её разочаровывать?

Тигнари к моменту окончания душераздирающего монолога уже закончил с обработкой ран Сайно и вздохнул с облегчением. Теперь всё его внимание могло переключиться на Коллеи.

- Имбирные пряники, - он задумчиво хмыкнул, придерживая подбородок рукой. – Кажется, я пробовал этот дессерт лишь однажды, когда в Сумеру привозили иностранные сладости. Рецепта, разумеется, никто не раскрывал. Думаю, нужно будет сходить в библиотеку академии и поискать подходящую литературу.

Девушка сначала с энтузиазмом согласилась с этой мыслью, а после вновь поникла. Как бы там ни было, на пути возникает ещё больше сложностей, начиная с того, что она вовсе не умеет печь и заканчивая тем, что это иностранная сладость, а значит, в Сумеру может не оказаться необходимых ингредиентов.

В голове сама собой выстроилась ужасающая цепочка: она не справится с изготовлением пряников, не сможет собрать из этого домик, приедет с пустыми руками, и её подруга разочаруется. Праздник будет испорчен, а её больше никогда не пригласят в гости.

Заметив понурость девчушки, в разговор вмешался уже Сайно. Он уверенно сложил руки на груди и высказался:

- Дай угадаю: ты снова подумала о том, что тебе будет не по силам исполнить задуманное?

Застанная врасплох дозорная тут же смущённо отвернулась. Как же хорошо её прочли!

- Ну… Да, это так.

- Знаешь, Коллеи. Может быть, ты и не пробовала пряников и даже в мыслях не представляешь, как это приготовить, но не нужно забывать, где мы живём.

Та неуверенно пробубнила:

- В лесу Авидья? Как это вообще связано?

Тигнари устало прикрыл рукой лицо, пока Сайно из всех сил старался не рассмеяться и не обидеть этим девушку.

- Думаю, Сайно имел в виду Сумеру. Наша страна славится великими знаниями, а значит, что среди всех нас есть по-настоящему выдающиеся личности. Думаю, найдутся и кондитеры, которым твой запрос покажется таким же простым, как и для тебя ночной патруль в тихой окрестности.

- В тихом омуте, говорят, водятся черти. Возможно, в Мондштате подают угощения из Бездны?

-…

Поняв, что в очередной раз прекрасная шутка не обрела своей аудитории, Сайно лишь отмахнулся и предложил свою помощь, но Коллеи как никто другой знала, что у него и своих дел хватает, а становиться обузой она решительно не желала. Поэтому она тактично отказалась, сказав, что ей нужно научиться решать свои проблемы самостоятельно. Так же быстро, как пришла, она и покинула помещение, оставляя двоих мужчин в странном недоумении.

- Ну и что это было? – Тигнари потёр точку меж бровей. – Она будто бы разочаровалась в нас и убежала.

Сайно похлопал того по плечу в жесте успокоения.

- Это переходный возраст. Ты же знаешь, как ей бывает трудно… Но, мне кажется, если мы в данной ситуации помочь ей не сможем, то найдётся кое-кто, кому даже непосильные задачи окажутся в радость.

Взгляд фенека прояснился, а брови взмыли вверх:

- Неужели ты думаешь, что она отправилась к…

- Ага. Именно туда.

Если уж и говорить о талантливых людях, готовых всегда прийти на помощь, то искать необходимо было вовсе не пекаря и не кондитера, а того, кто непременно выслушает просьбу и возьмётся за её исполнение с большим энтузиазмом.

«Раз из пряников нужно построить дом,» - думала Коллеи, - «для начала нужно этот дом спроектировать… Чтобы он пережил длинный путь до Мондштата, проектировка должна быть надёжной, а для этого… Для этого определённо следует разыскать главного архитектора Сумеру! Точно-точно, ведь он настоящий гений своего дела и если уж для него не проблема в деталях спроектировать дворец, то какой-то домик из пряников уж точно будет казаться нелепым развлечением на пару часов!»

Ничего не подозревающий архитектор сейчас и не думал о работе. Он вальяжно рассиживал на столе секретаря академии и с нескрываемой улыбкой наблюдал за тем, как тот старается сохранять самообладание и сосредоточиться на бумагах.

- И что же это такое? – хмыкнул Кавех, понимая, что он уже приковал желаемое внимание к себе. – Ты обладаешь такой превосходной памятью и совершенно забыл о том, какой грядёт праздник?

Аль-Хайтам, изрядно утомлённый тем, что работа, которую он мог сделать за десять минут, растянулась на все тридцать, наконец отложил бумаги в сторону и поднял серьёзный взгляд на блондина, который и был причиной задержки по времени.

- Про приближающийся Новый Год я не смог бы забыть, даже если бы очень сильно этого хотел. Сам ведь знаешь, сколько забот в академии в это время. Кстати, ты меня отвлекаешь.

Его внимательный взгляд перестаёт блистать строгостью, когда он видит быстрое изменение на лице его собеседника. Кавех, как обладатель поистине ангельских черт лица, всегда казался ему похожим на книжного героя, которому автор непременно прописывает покрасневшие от возмущения яблочки щёк и мимическую морщинку меж бровей. Будь чужое лицо искажено резкой вспышкой гнева или же то светилось искренней радостью, он любил его одинаково. Всегда с приставкой «сильно», которой никогда не суждено стать озвученной. Впрочем, секретарь не видел в этом необходимости, ведь они оба достаточно умны, чтобы понимать друг друга без излишних эпитетов.

- Новый Год? – правая бровь Кавеха нервно дёргается в лёгкой судороге мышц. Чужие слова правда слегка пошатнули его спокойствие. – Только лишь про это помнишь? Не знал, что тебе стало интереснее перерабатывать, чем…

Он замолк, понимая, что следующими словами он раскроет причину своего недовольства. Вообще-то, он пришёл сообщить о том, что завершил последний в этом году проект. Заказчик остался доволен и заплатил за срочность даже более оговоренного, а такая удача не часто происходила с ним. Всё ещё не веря своему счастью, он хотел показать чек с выписанной на него морой, чтобы аль-Хайтам заверил его в том, что там нет мелкого шрифта, из-за которого он останется ещё и в должниках. Но встретили его сухим приветствием и напоминанием о том, что стоит немного подождать, ведь он действительно занят. В подобной просьбе не было ничего негативного, но этот строгий взгляд… Неимоверно сухо! Так и заставляет возмутиться!

- Кому, как не тебе знать, что я против переработок?

Пока аль-Хайтам расслабляется, складывая руки на груди, Кавех тянется корпусом ближе к нему. Из его глаз вот-вот выскочат пара искрящихся звёздочек, до того он хотел, чтобы его поняли.

- Тогда выслушал бы меня сразу, я ведь видел, что изредка ты посматривал на меня, а не на бумаги.

Вообще-то, о бумагах думать было крайне сложно, когда прямо сбоку от тебя сидит и воодушевлённо вздыхает такой неимоверно эмоциональный, но близкий сердцу человек. Его колени находятся на уровне плеч сидящего и взгляд то и дело норовил поймать складку на чужом бедре, которое сгибалось от давления на твёрдую поверхность стола. Кажется, даже самый праведный на свете верующий допустил бы грешную мысль, увидь он подобное.

Правый уголок губ секретаря хитро и почти незаметно приподнимается выше. Он и не думает отводить взгляда от пары рубинов, опасно грозящихся прожечь его насквозь.

- Выслушать сразу и лишить себя созерцанию такой картины?

Абсолютно обескураженный данным заявлением блондин застывает с открытым ртом. Воздух, что до этого был набран в лёгкие для очередного речевого запала, тут же вылетает из лёгких, будто его ударили под дых. Теперь и не упрекнуть! Аль-Хайтам тем временем продолжает эдакий сеанс гипноза своей спокойной и монотонной речью:

- Я не забыл о нашей годовщине, Кавех. Я хотел сделать тебе сюрприз, но ты не обладаешь должным терпением для реализации этой идеи. Я не хочу с тобой ссориться из-за этой мелочи, поэтому потом не возмущайся, что я не старался это сокрыть.

Кавех смягчился, расслабляя брови и выдавливая виноватую улыбку. Он неловко прикусил нижнюю губу, думая, как ему теперь извиниться за такое недоверие к партнёру.

- Оу… Я… Не то, чтобы я думал, что ты забыл…

- Хм?

Удерживаясь руками за край стола, он подался ещё сильнее вперёд так, что теперь их носы чуть было не касались друг друга.

- Могу ли я исправить это неловкое положение и загладить вину?

И хотя аль-Хайтам не любил проявлять близость на работе, поддаться чарам этого ангела было слишком легко. Понимая, что за этими словами сокрыт вопрос «можно я поцелую тебя в знак извинения?», он слабо кивает и сам подаётся вперёд со словами:

- Можешь.

Однако поцелую было не суждено совершиться и дело не в том, что аль-Хайтам загадал на падающую звезду чёткое следование своим принципам, а в том, что в дверь его кабинета настойчиво и чётко постучали.

Будто бы ошпаренный кипятком, Кавех пулей слезает со стола и спешно поправляет рубашку. Аль-Хайтам пару раз кашляет в кулак, будто бы это действие исцелит его от произошедшей только что ситуации, а после с неизменной маской спокойствия на лице, приглашает своим обычным голосом войти внезапного посетителя. Огромная дверь не с первого раза поддаётся рукам лучницы, но она всё же подталкивает её плечом и сперва трёт глаза от внезапного освещения, разнящегося с тем, что было в коридоре. Тут светлее и явно свежее. Мужчины молчаливо приветствуют вошедшую, но тишину прерывает первым архитектор.

— Коллеи! Как я рад тебя видеть, — он спешно подходит к девушке и дружелюбно берёт её руки в свои, легонько сжимая. — Какими судьбами в наших краях? Тигнари попросил что-то передать?

Изумлённая и сбитая с толку от такого приветствия Коллеи ответно сжимает руки, а после немного стыдливо выскальзывает из хватки архитектора. Он правда был замечательным человеком, но иногда ей казалось, что Кавех воспринимает её не более, чем ребёнка своих друзей, что в действительности, отчасти, правда, но не нужно ей об этом напоминать! Это действительно смущает! Прежде, чем она успевает открыть рот и ответить, до их слуха доносится шуршание бумаг и тяжёлый вздох аль-Хайтама.

- Ты снова завалил её вопросами с порога.

- Завидуешь, что не тебя? – у блондина всегда находится быстрый острый ответ на случай уличения его в очевидных импульсивных действиях.

- Рад этому.

Прежде, чем эта перепалка пересекла черту неизбежного, Коллеи собирается с силами и подаёт голос:

- Всё в порядке, я просто очень торопилась и потеряла все мысли по пути, - Кавех предложил ей присесть, на что она согласилась быстрым кивком головы и после продолжила. – Меня действительно отправил Тигнари, но не конкретно к вам… Я сама решила, что мне нужны именно вы.

Архитектор молчаливо ожидал дальнейшего объяснения, а на лице его практически светилась бегущая строка с ещё большим потоком воодушевлённых вопросов. Неужели в лесу Авидья случилась беда и теперь им нужна его помощь в реставрации чьего-то дома? А может зона увядания уничтожила слишком большую территорию леса и теперь нужна помощь по очищению территории? В конце концов… Дети из леса соскучились по нему и хотят новый урок по рисованию пейзажей?

Мехрак, впрочем, не оставался в стороне от создателя и механически пищал от ожидания, то и дело демонстрируя вместо мордашки большой знак вопроса.

- На Новый Год меня пригласили в Мондштат. Всё замечательно, но моя подруга оттуда сказала, что у них есть, так называемая, традиция по постройке домиков из пряников. Я… Не умею ни печь, ни строить.

Лицо Кавеха в миг стало озадаченным. Он не хотел признаваться в том, что он вообще-то тут не помощник, всё-таки к нему пришли именно за этим.

- Ну так и я не строитель, - он неловко почесал затылок, отводя взгляд в сторону. – Архитектура - это немного другое, понимаешь…

- Да-да, я понимаю! Я не прошу строить его за меня, но вот спроектировать… Я могу заплатить! Правда, у меня не так много денег, но отдам всё, что есть.

Она спешно похлопала себя по карманам и выудила из одного мешочек с монетками моры. Кавех закатил глаза и отодвинул от себя её своеобразный кошелёк.

- Ой, да брось, не нужно мне никаких денег. Думаю… Мы можем поискать в библиотеке книги с рецептами, высчитать плотность пряников, составить чертёж и проработать макет. Всё-таки, дело серьёзное, мы обязаны не упасть в грязь лицом перед жителями и гостями Мондштата. Речь ведь идёт о представлении Сумеру! Я в деле.

В глазах Коллеи блеснули маленькие слезинки радости. Даже не пришлось уговаривать! Он согласился так легко и сразу понял что к чему… Как и ожидалось от дядюшки Кавеха.

- Правда? Спасибо!

- Конечно, правда! Когда я тебя обманывал?

Все умолчали о том, что обычно обманутым оказывается он сам из-за своей чрезмерной доверчивости и доброты. Не верить его словам было бы слишком безосновательным.

Пока собеседники увлеклись обсуждением и уже успели засуетиться в сборах к выходу из кабинета, взор аль-Хайтама пал на чек, который ему принёс Кавех. За его привычной вдумчивостью пригрелось мягкое чувство гордости. Всё-таки, он молодец. Его рвению в собственном деле с лёгкостью можно было позавидовать, ведь сколько раз архитектор падал, столько же и вставал на ноги, отряхивая колени и поднимая подбородок вверх. Оказывается, чтобы не падать так часто, ему просто необходимы были радом пара глаз, которые бы молчаливо приглядывали за его действиями со стороны и не щурились от яркого свечения этой звезды. Впрочем, если не вдаваться в лирику, то в этот раз его не обманули и действительно выписали настоящий гонорар в качестве оплаты кропотливого труда.

- Ну, мы пошли, - бодрый голос Кавеха нарушил концентрацию на мыслях. – Дома продолжим разговор.

Мысленно секретарь усмехнулся. Это намёк на продолжение непотребств? О, он знал, что такое настроение очень легко испарится, когда тот увидит в раковине три кружки с тёмными ободками от кофе, которые он не успел помыть перед выходом на работу. Тем не менее, архитектор машет на прощание рукой и отправляет быстрый кокетливый воздушный поцелуй в сторону аль-Хайтама, после скрываясь за дверью. Тот сидит со сложным выражением лица примерно пару секунд, после чего уже не может сдержать смешливой улыбки. Он приподнимает правую руку и сжимает её, будто бы ловит этот поцелуй возле собственной щеки. И почему никто никогда не спрашивал его о том, насколько сложно сохранять самообладание рядом с этим человеком?

Итак, в библиотеке Кавех и Коллеи нашли несколько книг с рецептами заграничных сладостей. Живот урчал от одних описаний этих десертов, но усилием воли им удалось удержать скопленные во рту слюнки. Как оказалось, доступные ингредиенты можно было разыскать даже на местном рынке, куда те и направились походкой чуть ли не вприпрыжку. Несмотря на то, что сроки поджимали, было принято решение подкрепиться местными вкусностями, а Мехрака отправить на закупку необходимых продуктов. И хотя сердце Кавеха было неспокойно, ведь один раз его чемоданчик уже потерялся в поисках зёрен для кофе, желание хорошенько перекусить пересилило волнения. Коллеи просто наслаждалась этим беззаботным времяпровождением с архитектором, ведь знала, что впереди их ожидает настоящий марафон по скоростному выпеканию пряников, взбиванию глазури и самое сложное – сбору домика. К слову, об этом… Кажется, Кавех не собирался останавливаться на обычной хижине из четырёх стен. В его голове уже зародились схемы деталей сооружения, которое бы ни в чём не уступило Алькасар-Сараю.

Хоть Коллеи всеми правдами и неправдами уговаривала его не переусердствовать, всё это не имело никакого смысла, ведь тот вошёл в кураж. Пока девушка с усилием замешивала тесто на одном краю широкого кухонного стола, на другом конце мужчина уже орудовал карандашом на бумаге. Чертежи, разумеется, выглядели впечатляюще, однако реализовать их из пряников оказалось… Несколько проблематично.

Первые «пробы пера» были абсолютно провальными. Пряничные стены нисколько не желали скрепляться глазурью и то и дело грузно падали с гулким шлепком на поднос. Тогда Кавех попросил Коллеи замесить более густую консистенцию "сладкого цемента", но и это не возымело должного эффекта. Масса попросту ложилась комками и застывала прежде, чем к ней успевали прикрепить второй пряник. Девушка грустно вздыхала, а архитектор на азартном запале решил не останавливаться и распилить пряничные стены вдоль, чтобы те были более тонкими. Вообще-то, он хорошо готовил, но выпечка оказалась той областью, до которой познания не дошли.

Завидев в глазах лесной дозорной разочарованный блеск от постепенно накапливающихся слёз, мужчина отложил в сторону все эти пряничные руины и ободряюще погладил ту по макушке. Эта поддержка дала обратный эффект, и Коллеи в конечном счёте расплакалась, утыкаясь мокрым носом в белоснежную рубашку архитектора.

- Я никуда не поеду… Это будет позор…

Растерянный Кавех сделал для себя два вывода: первый – он не будет спать всю ночь, но сделает этот проклятый домик из пряников, во что бы то ни стало, второй – он не готов заводить детей. Похоже, все эти рассказы о поделках в школу – чистая правда.

- Коллеи, дорогая моя, - он аккуратно обвёл руками овал её личика и приподнял его выше, чтобы встретиться с заплаканным взглядом. – Не стоит лить слёз из-за такой глупости, как пряники. Ты же знаешь, что я не остановлюсь, правда ведь?

Она шмыгнула носом и слабо кивнула. Мужчина просиял улыбкой, и доброте и чистоте его жеста невозможно было не ответить в ответном изгибе губ. Кислом и отчаянном, но всё же…

- Ты устала, золотце, нужно отдохнуть. Я сделаю тебе чаю, а ты можешь прилечь в гостиной.

На это предложение Колеи согласилась, но без особого энтузиазма. Выходит, она в очередной раз столкнулась с тем, что невообразимо слаба. Откуда вообще в людях столько энергии для реализации всех задач? Невероятно и, кажется, недостижимо.

Когда же Кавех принёс большую кружку ароматного чая, то обнаружил девушку мирно спящей. Видимо, аль-Хайтам был прав: его бесконечная энергия утомляет людей. Ему о правоте догадок, он, разумеется, не сообщит.

Накрыв Коллеи мягким узорчатым пледом, архитектор вернулся на кухню и помассировал виски. Его даже не раздражали грязные кружки в раковине, о помывке которых он напоминал уже три дня к ряду. Скорее, Кавеха угнетал тот факт, что ему не поддаются куски печенья. Да, он не великий кондитер, но ведь в книге было сказано, что с такой задачей под силу справиться даже детям. Возможно, он и впрямь переоценил возможности и стоило остановиться на простенькой избушке.

После воцарившейся тишины на кухне вновь стало суетливо. Мехрак сновал туда-сюда, поднося необходимые предметы и транслируя рецепт на экранчике, что ему, разумеется, не очень нравилось. Он вообще-то был создан для более серьёзных вещей! Было ли Кавеху на это всё равно? Абсолютно. На данный момент пряничный домик был единственной истинной и внушающей целью.

К вечеру домой вернулся секретарь, которому хватило одного беглого взгляда на происходящее со стороны, чтобы понять: творца лучше не трогать, пока его вдохновение не превратилось в колючую агонию. Лишь изредка посматривая в его сторону в перерывах от чтения, аль-Хайтам оценивал масштаб трагедии. К полуночи из духовки выудилась восьмая партия пряников.

- Кавех, - позвал архитектора глубокий спокойный голос. – Ты не спал несколько ночей. Заканчивай с выпечкой, это можно доделать утром.

- Да-да, я уже почти всё! В этот раз всё точно получится, и я со спокойной совестью лягу спать!

Казалось, все венки на теле аль-Хайтама в одно мгновение взбухли, намереваясь вылезти наружу. Он не злился, вовсе нет. Скорее, он в очередной раз убедился в том, что вразумить трудоголиков крайне сложно. В случае с Кавехом – задача невыполнима. Этот упёртый архитектор однажды точно помрёт за работой и тогда оплакивать его останки будут не чертежи, а секретарь. Возмутительно!

Была вещь, которой аль-Хайтам никогда бы не произнёс вслух: на самом деле он лишь внешне оставался беспристрастным, но в недрах собственной умной головы находилось место и переживанию за близкого ему человека. И если книга эмоций Кавеха всегда была раскрыта для свободного чтения, то толстый переплёт аль-Хайтама едва ли поддавался трактовке, так как название было пропечатано древним языком, отнюдь недоступным для обыкновенных обывателей. На страницах этого трактата между ровными и чёткими мыслями изредка проскакивали кричаще вопросы: достаточно ли ясно я доношу мысли, чтобы мои опасения понимали?

Кавех понимал, пожалуй, лучше, чем кто-либо ещё. Он знал, что чем больше ворчаний отправляется в его сторону, тем сильнее переживание за него у соседа. Это ценно, приятно и, кажется, стоит невообразимо дорого.

- Аль-Хайтам, - останавливает он уходящего с кухни мужчину, не поднимая взгляда от противня. – Спасибо за заботу.

Второго эта благодарность, кажется, прошибает насквозь, от чего он пару раз кашляет в кулак, чтобы (не приведи Архонты), случайно не ответить чрезмерно нежной тональностью.

- Ещё бы ты прислушивался к ней, цены бы тебе не было.

Кавех спешно машет на того рукой, мол, иди уже отсюда, что вызывает у аль-Хайтама неистовое желание хохотнуть, а затем вернуться на кухню и за эту самую руку утащить архитектора в спальню. Без грубости, но с чётким обозначением, что к его заботе стоит относиться менее пренебрежительно. Впрочем, этого не случается. Архитектор же взрослый человек, которого насильно сделать что-либо не заставить.

Когда же стрелка часов пересекает отметку в три деления, доселе спящий секретарь ощущает, как под бок к нему осторожно пролезает тонкая рука, в желании прижаться покрепче и согреться. Холодные пальцы чужих ног заставляют глаза широко распахнуться от разницы температур их тел. И что же делать с этим несчастным воробушком? Ответ прост: молча порадоваться тому, что он всё же удосужился лечь спать и накрыть того одеялом поплотнее.

Утром блондина решительно не будят, оставляя доспать ещё несколько законных часов. Аль-Хайтам окидывает замыленным взглядом спящего рядом ангела и брови его невольно расслабляются. Блаженное выражение лица Кавеха можно было сравнить с первыми лучами тёплого солнца, которое обыкновенно ожидают после сезона летних дождей. Значит, он достиг своей цели и всё же победил в схватке с пряниками.

Догадка секретаря подтверждается, стоит ему только войти на кухню. О, ну конечно! Разве бы Кавех согласился проиграть самому себе и остановиться на простой конструкции?

На столе возвышалась некая башня из пряников, которая на первый взгляд выглядела хлипко, но стоило уделить её рассмотрению чуть больше одной минуты, как становилось понятно: эту конструкцию не сломает даже землетрясение. Более того, башенка могла покрасоваться стильными витиеватыми узорами из глазури на фасаде. Аль-Хайтам подумал, что когда Коллеи проснётся, то непременно будет в восторге, а от её улыбки зажжётся и сам Кавех. Что ж, такие переработки он бы смог ему простить.

Ужасно хотелось есть, но вопроса о том, есть ли у них что-то, кроме трёх килограммов обугленного теста, не возникало. Конечно, нет. Не до обычной готовки было вчера. Не найдя ничего лучше, чем подкрепиться остатками пряников с кофе, секретарь бодренько готовит себе живящий напиток и выбирает с подноса самые неудачные пряничные огрызки. Должен же он знать, ради чего был затеян весь этот сыр-бор.

Сидя за столом в тишине, аль-Хайтам с особенным интересом макал кусочек пряника в наполовину загустевшую глазурь, которую прежде Кавех небрежно слил в одну тарелку и теперь это было месивом из разных цветов, точно палитра с разными оттенками красок.

Горло удачно смачивается терпким напитком, и сочная сладость только успевает достигнуть полости рта, как за спиной раздаётся звонкое и недовольное:

- Ты что творишь?!

От такой внезапности аль-Хайтам вздрагивает и спешно старается разжевать пряник, лишь бы быстрее это проглотить и сделать вид, что он ничего не трогал. Этот манёвр заканчивается тем, что в горле начинает першить и по кухне разливается громкий кашель.

- Что ты… Что ты ешь? – не унимается Кавех, в нервном испуге обходя со широкую спину соседа и пытаясь понять масштаб трагедии.

Секретарь начинает жевать более усиленно и внезапно осознаёт, что это определённо какая-то западня. Стоило глазури растаять во рту, как вкус пряника показался ему каким-то уж слишком… Бумажным? Не то, чтобы ему часто доводилось есть папирус, но эта субстанция во рту напоминала запечённый кусок газеты, а не сладкую муку и масло. Пытаясь спасти положение, аль-Хайтам выдавливает из себя неестественную для него улыбку и блаженно протягивает:

- Не знал, что ты умеешь так вкусно печь, - он предпринял попытку проглотить содержимое рта, но оно никак не шло. – Правда, очень вкусно, Кавех. Ты научился этому за сутки?

Архитектор уже бегло пересчитал кусочки на подносе и обернулся к пострадавшему. Его глаза не выражали ничего, кроме сожаления. Дрожащей рукой он прикрыл свои не менее трясущиеся губы.

- Аль-Хайтам… Это был не пряник, а папье-маше… Выплюнь это, срочно!

На последних словах мужчина уже запил этот отменный завтрак большим глотком кофе и всё же проглотил, после чего замер. Впервые в жизни он не знал, как ему вообще стоит реагировать на произошедшее. Что сказать в ответ? Он только что буквально… Съел бумажную деталь?

- …

- О, Архонты…

Кавех поспешил сократить расстояние между ними и обнять несчастного соседа. Он суетливо гладил его короткие седые волосы и осыпал макушку быстрыми поцелуями.

- Прости-прости-прости, мне стоило выкинуть макеты сразу же… Они получились настолько реалистичными, правда?

- Мгм…

Если бы аль-Хайтам мог, он бы тут же закурил, но пока оставалось медленно переваривать произошедшее и бумагу в своём поношенном жизнью желудке.

- Сколько ты успел съесть? Ох, я ведь оставил специально для тебя красивые экземпляры, сразу их покрыл глазурью…

Секретарь тяжело сглотнул и наконец-то смог выдавить из себя подобие адекватной речи:

- Всё в порядке… Бумага, кажется, должна перевариться.

Это заявление рассмешило их обоих. Кавех, наконец отстранился и подозрительно сощурился, ущипнув соседа за щёку.

- Говоришь, вкусно? И как часто ты мне врал о вкусе моих блюд?!

- Я не врал, ты просто напугал меня, - признался слегка смущённый аль-Хайтам. – В моменте подумал, что я съел что-то важное, не спросив.

Кавех потёр точку меж бровей и на мгновение задумался о том, не промышляет ли он ненароком домашним насилием. До какой же степени он запугал человека, что ему куски бумаги показались вкусными? Впрочем, он не был тираном, ведь уже заботливо подставил перед носом секретаря тарелку с идеальными пряниками, на которых глазурью были отлиты кристаллики, точно это витраж из церкви.

- Это настоящие, обещаю. Приятного аппетита.

- Спасибо…

Похоже, что позор переварить будет сложнее, чем бумажный макет. Хоть аль-Хайтам и знал, что Кавех никому об этом не расскажет, кончики ушей всё равно предательски покраснели. А пряники… Они и впрямь оказались очень вкусными.

Когда проснулась Коллеи, её оперативно ввели в курс дела. Она, как и предполагалось, была в невероятном восторге от того, какую башню удалось смастерить. Теперь девушка даже не ощущала угрызения совести за то, что она не приложила своей руки к её созданию, ведь куда важнее было поскорее показать этот шедевр Тигнари и Сайно, а затем собрать вещи и отправиться в Мондштат!

Хорошо было наблюдать радость на её личике, но ещё более приятным стало новое обстоятельство. В разгар споров о том, как правильнее будет упаковать башню, чтобы довезти её в сохранности, их догадки прервал секретарь, который, к счастью, оправился от первичного утреннего шока и сейчас остановился на пороге прихожей.

- Как бы вы его не упаковали, с ростом Коллеи перемещать башню будет неудобно. Оставьте её здесь, я помогу.

Доселе спорящие вопросительно уставились на него, будто бы не веря в услышанное. Чтобы аль-Хайтам самостоятельно предложил помощь? А как же золотое правило: не работать сверх нормы?

- А с чего ради тебе отправиться в Мондштат? Я тоже хочу!

- Я не говорил, что поеду один. Вечером обсудим, мне пора на работу.

Абсолютно бесцеремонно он вышел из дома, не намереваясь слушать и единого вопроса касательно своих заявлений. В этом был весь он. А что? Он имел полное право накормить их загадками, ведь Кавех ещё вчера так хотел выпытать хотя бы единый намёк о подарке на их годовщину. Вот пусть знает, что не нужно совать свой прекрасный ровный нос раньше времени в такие дела!

***

К счастью для всех, дорога до Мондштата оказалась благополучной. Погода благоволила спокойному перемещению корабля по морским волнам, так что обошлось без укачиваний и пряничное сооружение было доставлено без потерь. Уже на месте им сказали, что так заморачиваться не стоило и более того – можно было приехать совершенно без пряников, ведь для Эмбер просто было важно увидеть подругу на праздник и разделить с ней эту радость. Кавех и Коллеи в миг ощутили себя набитыми идиотами, однако их работу похвалили, так что разочарование длилось не так долго.

Сейчас же на Мондштат опустилась пелена ночи, а вместе с ней и снегопад. Такое природное явление для жителей Сумеру было чем-то новым, так что никто и не подумал поскорее запираться в комнатах гостевого дома.

Архитектор и секретарь неспеша поднимались по слегка скользкой каменной лестнице, ведущей в местный храм анемо Архонта.

- Это и был твой подарок? В смысле… Поездка в Мондштат, чтобы увидеть снег?

- Не совсем… Снег оказался приятным дополнением, я не предполагал, что нам удастся его застать.

- Тогда… Ты хотел показать мне вблизи католический храм?

Аль-Хайтам сдержанно кивнул и покрепче сжал в своей руке чужую ладонь, потому что ощутил, как Кавех чуть было не поскользнулся.

- Вообще-то, здесь главный праздник не Новый Год, а Рождество. И очень удачно эта дата пересеклась с нашей, - увидев в чужом взгляде всё больше вопросов, он продолжил пояснение. – Так вот, одна из традиций на Рождество связана с веткой Омелы.

- Что-то подобное припоминаю… Священное дерево?

- Да. Я узнал об одной интересной традиции, связанной с вечно зелёным растением, - одна мысль об этом заставляла его немного смутиться, но пути обратно не было. – Может быть, ты и об этом помнишь?

Архитектор задумался, копаясь в чертогах своей памяти. Что-то ведь он точно помнил, но что? Все эти вводные речи от аль-Хайтама казались ему странными, ведь с первого их дня знакомства и до сих пор, тот говорил чётко и ясно, без излишней «воды».

Меж тем, они уже взошли по ступеням прямо к подножию храма. Снег, что валил большими хлопьями, придавал строению величественной загадочности, а тёплый свет от фонарей добавлял атмосфере некоторого уюта. Наконец-то, Кавех вспомнил.

- Неужели, ты захотел проделать такой путь, чтобы поцеловать меня под веткой Омелы в Рождество?

- Не просто в Рождество, а в нашу годовщину…

Блондин уже хотел было тепло рассмеяться, но вдруг подумал, насколько же широкий жест был подарен ему со стороны его возлюбленного, и не стал. Вместо этого он неловко улыбнулся, поправив шарф.

- Это… Очень приятно, но так же и смущающе.

- Мгм… Поэтому я хотел молчать до конца и оставить это сюрпризом.

- Ох…

Они встретились взглядами, но отводить глаз не спешил ни один из них. Холодная ладонь Кавеха нашла тепло у щеки аль-Хайтама.

- Совсем необязательно было идти на такие геройства, я бы поцеловал тебя и просто так. Что дальше, будешь молиться на падающую звезду о моём внимании?

Секретарь нахмурился и взял за плечи архитектора. Тот растерянно заморгал, не понимая, что происходит. Шестое чувство подсказало ему, что он договорился и сейчас его будет ждать расплата за свой длинный язык.

- Да, буду.

С этими словами он усадил Кавеха в сугроб, но его тут же с возмущением утянули за собой, и они оба оказались в этой ловушке из снега, который неприятно холодил тело.

- Какого чёрта ты сделал?! – негодовал блондин.

- Уронил звезду, - не без усмешки ответил зачинщик.

- Я тебя сейчас так уроню, что не встанешь! Совсем уже мозги отморозил?! Мне вообще-то хо…

Продолжить кричать возле храма ему, всё же, не позволили, утянув в теплейший поцелуй, от которого сразу простилось всё: и разговоры загадками, и посадка в снег, и даже враньё о том, что бумажный макет был вкусным. Не молитва ли? Как знать, вот только вместо ветки Омелы, они очень кстати оказались у целого дерева, которое неторопливо сбрасывало вниз с зелёных листьев накопленные снежинки прямиком на светлые макушки. В миг стало тихо и, кажется, невероятно тепло.