[#荒廃] шин¡!

бонус к треду jjk x aftg

2026-03-11T16:03:20.166Z

!в процессе поиска информации для треда я очень увлеклась разбором имени и фамилией рико, потом концепт всего треда поменялся в процессе, поэтому я решила добавить этот пост в качестве приятного бонуса!

Рико [璃子 — дитя драгоценного камня]
Морияма [ 森山 — «лесная горы»; 守山 — «защищающая гора»]

Имя Рико в Японии преимущественно женское и имеет разные значения в зависимости от написания. Одними из частых примеров считаются:

• 莉子 «дитя жасмина» (莉 — жасмин, 子 — ребенок);;
• 理子 «дитя разума/логики» (理 — логика/разум, 子 — ребенок);;
• 璃子 «дитя драгоценного камня» (璃 — кристалл/стекло, 子 — ребенок)..

? В моем варианте имя Рико будет трактоваться как «дитя драгоценного камня», немного отдаляясь от принадлежности к женскому имени и выделяя то, что оно олицетворяет чистоту и божественное начало. К тому же, в японской культуре камни, порой, воспринимались как священные объекты (ивакура), способные вмещать в себя духов-ками.

Фамилия Морияма напрямую относится к феодальному княжеству (хан) Морияма в эпоху Эдо. Правда, существовавшее с 1700 по 1781 год.

Одним из иероглифов фамилии выступает 森 – лес. Фамилия и имя очень тесно связаны с духовностью и прямым взаимодействием с природой. В имени это ками, которые считаются божествами неба и земли. В фамилии — это иероглиф, обозначающий лес и напрямую переводящийся как «лесные горы» или же 守山 — «защищающая гора»

В завершении, исходя из истории Рико, его места смерти (святилища Морияма, на лесной горе, где он был убит) и символики имени и фамилии, я пришла к выводу назвать этого проклятого духа:: 森哭の怨 — [ синкоку но он ] «проклятие плачущего леса», содержащий в себе такой же иероглиф 森 – лес

thread jjk x aftg

2026-03-11T15:50:00.797Z

дисклеймер: вместо привычной эпохи хэйан за основу и зарождение духов я взяла эпоху эдо.; в описаниях много "посхалок", которые я указала и добавила пояснение к каждой в самом конце. крайне рекомендую обратить на них внимание.

проклятые духи делятся на :
— воображаемых мстительных [созданы из страха к стихийным бедствиям, городским легендам, мифам и тд; к ним также могут отнести любого духа особого ранга, классификацию которого не смогли определить] ;
— мстительные проклятые [бывшие шаманы] ;
— мстительный сверхпроклятый дух [перевоплощение обычного человека в проклятого духа из-за воздействия шамана] ;
— проклятые предметы [предметы с темной историей, содержащие проклятую энергию. обычно состоят из остатков древних магов, которые могут быть воплощены в новом теле, если проклятый предмет будет поглощен подходящим сосудом];
— природные духи, духи болезней и так далее.

Рико Морияма — Плачущий лес [1]

Мстительный проклятый дух… Когда-то он был шаманом — на удивление мерзким и бесчестным.

Происходя из одной из второстепенных ветвей клана Морияма[2], его взрастили среди ненависти и полного отсутствия милосердия. Со временем это породило в нём убеждение, что он должен быть первым во всём. Именно это его и погубило.

Его убили в одно мгновение — на холме в лесу, принадлежащем резиденции главной ветви его семьи. Иронично, но человек, ставший его палачом, даже не был шаманом. Всего лишь случайный прохожий, ответивший на грубое, необдуманное оскорбление заносчивого невежды.

Так и уродился новый дух. Бесформенным грузом поселился на холм, который никто не трогал. Вот уже многие века бродит в округе и бормочет себе под нос что-то неразборчивое. Правда, его безобидность лишь чистой воды обман.

Ведь «Плачущий лес» назван так вовсе не из-за скорби или раскаяния. Здесь и деревья-то круглый год стоят без листьев.

Их ветви украшают петли, в которых покачиваются холодные тела. А кости давно заменили и ветви, и опавшую листву.

Натали Шилдс — Агнец, который говорит как дракон [3]

Воображаемый мстительных дух. Удивительное “нечто” — создание, рожденное из ненависти и страха перед ярыми противниками христианской веры.

Она является своей жертве в течение двадцати шести дней[4]. Каждый раз — в образе девушки с серебряными волосами, на концах которых переливаются цвета радуги. На ней лишь лёгкая ночная туника, а босые ноги беззвучно касаются земли.

Раз стук, два стук, три-четыре-пять-шесть… Бесконечность можно сосчитать быстрее, чем услышать стук копыт ягнёнка, который вам мерещится в тишине. На двадцать шестой день агнец придёт к вам домой.

Погружая вас в бездну страха за собственную жизнь и нашёптывая сладкие, почти утешающие слова, «демон» заставит вас ответить ровно на тридцать вопросов[5].

Вы веруете в Бога? Чувствуете к нему ненависть? Присутствует ли искренность в Вашей вере?

Но ответ, на самом деле не важен. Понравится он духу или нет, оставит ли его в замешательстве — все это пустой звук, ведь с самого начала вашу шею уже сжимали в тиски и переламывали.

Поэтому прежде, чем согласиться отвечать — а другого выбора у вас всё равно нет — помолитесь за родных и близких сердцу. Для себя молиться уже поздно. Ваши молитвы вам не помогли. И, возможно, единственное утешение — это тешить себя иллюзией, что они спасут хотя бы кого-то другого.

Элоди Моро — Великая иллюзия [6]

Стать человеком на пороге смерти, которого проклял шаман, — редкий и по-своему жестокий удел.

Ты остаёшься человеческой душой и часть воли всё ещё принадлежит тебе. Но, почему-то, облик и сама природа навсегда искривлены проклятием — и несут разрушение в жизни людей. Иного проклятым духам не дано.

А Элоди не хочет. Маленький, невинный ребёнок, встретивший смерть лицом к лицу, она так и не поняла, каким образом оказалась привязана к старшему брату. Почему именно его шаги стали якорем её существования?

Теперь он волочит за собой плотный сгусток чего-то неясного. Чего-то, что защищает его. Чего-то, что оберегает его и считает остальных — злом. Такова природа проклятого духа.

Элоди Моро обернулась морской пеной, словно в старых сказках о Русалочке. Она стала карамельными леденцами, липнущими к зубам. Ей удалось облепить себя божьими коровками — и крайне не советуем задумываться, настоящие ли это высохшие тельца или просто детские заколки, подаренные братом. Вам не стоит портить отношения с пока ещё добрым духом.

Ей посчастливилось прикрепить к себе шлейф летней сказки: ежевику на пальцах, тёплый песок под ногами, ленивое дыхание моря. А еще спокойствие, смех и даже… смерть. Слегка чуждую всему перечисленному.

Иногда её можно заметить на берегу. Ребёнок с карамельным запахом берёт за руку другого ребёнка и улыбается во все зубы. Она покажет жёлтую уточку или ракушку, найденную у воды, а после поведет дальше и дальше.

Вода сначала коснется щиколоток. Потом коленей. Потом покажется до смерти холодной и тяжёлой, как чужая рука на груди.

Элоди не понимает, почему люди начинают плакать. Почему пытаются вырваться?

~~Она ведь просто хочет показать море.~~

Но проклятия редко слушают желания тех, на кого они наложены. Поэтому, если на берегу вы почувствуете запах карамели или заметите божью коровку, сидящую слишком неподвижно — лучше не оборачивайтесь.

И уж точно не берите ребёнка за руку.

Натаниэль Веснински — Голубоглазый демон [7]

Задумывался ли кто-нибудь о том, каким станет проклятый предмет, рождённый из союза обычного человека и шамана, пришедшего из чужих земель?

Ведь само по себе существование шамана «не отсюда» уже пугает. Но насколько ужасен может быть плод их?

Если этот вопрос хоть раз приходил вам в голову — вам стоит навестить Голубоглазого демона. Тогда всё встанет на свои места.

Вся низина смерти собралась в глубине его глаз. Волосы медного цвета, спутанные ветром, всегда растрепаны так, словно он только что вышел из эпицентра бури. А на лице повешен оскал существа, которому чужды человеческие выражения.

Этот проклятый предмет, надевший кожу человеческую, никогда не заставит вас гадать, где он сейчас и откуда придёт. Он не станет шептаться, но громко занесёт клинок над вашей головой — только в тот момент, когда пути назад уже нет.

Он ходячее проклятие, клинок, которому дали сердце, и сердце, которое забыли научить биться. Голубоглазый демон появляется там, где смерть уже выбрала свою жертву. И если однажды вы заметите среди толпы медные волосы, растрёпанные ветром, и холодный взгляд, от которого становится тихо даже внутри головы — не бегите.

Он всё равно уже пришёл за тем, кому предназначен.

Робин Кросс — Петрозинелла [8]

Когда в последний раз вас оставляли в комнате с заколоченными окнами?

Доводилось ли вам находиться в замкнутом пространстве без света — а иногда и без воздуха — без возможности выйти долгие годы… а то и века?

Было ли вам страшно? Или вы злились на тех, кто обрёк вас на такую участь? А может, вы и вовсе ничего не понимали, оставаясь в неведении?

Впрочем… так ли это важно теперь?

Особенно если вы уже зажаты в тисках рук молодой девушки, чьи волосы длиннее её собственного тела. Они тяжёлой пеленой спадают вниз, полностью скрывая лицо.

Вы не увидите её выражения. Не узнаете, улыбается ли она. И даже не сможете понять, действительно ли перед вами человек.

Её волосы медленно скользят по полу, по стенам, по вашим плечам, словно ощупывая пространство вместо глаз. Они холодные и тяжёлые — как мокрые верёвки, оставленные в темнице.

Но, возможно — только возможно — вам всё же стоит надеяться.

Потому что если Петрозинелла пришла к вам… значит, вы всё ещё способны чувствовать страх. Она не убивает сразу. Она просто закрывает дверь. Заколачивает окна, гасит свет, а затем терпеливо ждёт.

Годы для неё ничего не значат. Десятилетия — тем более. Её длинные волосы медленно заполняют комнату, заползают под двери, стелются по потолку, оплетают мебель и стены. Со временем вы начинаете замечать, что в комнате становится теснее.

Гораздо теснее.

Иногда вам будет казаться, что кто-то шепчет рядом с вашим ухом. Иногда — что кто-то тихо смеётся. Но чаще всего вы будете слышать только одно. Медленное, едва различимое скольжение волос по полу.

И в какой-то момент вы поймёте: дверь всё это время была не заперта. Просто вы уже не можете до неё дотянуться.

Примечания:

[1] лес в Японии и подножия горы Фудзи под названием Аокигахара. его еще называют плачущим лесом из-за ассоциаций со скорбью, смертью и мистическими духами (юрэями). лес печально известен как одно из самых частых мест для самоубийств в мире.

[2] Морияма — феодальное княжество в Японии периода Эдо, в провинции Муцу региона Тосандо на севере острова Хонсю (современная префектура Фукусима).

[3] «Агнец, который говорит как дракон» — образ из Откровения Иоанна Богослова, описывающий второго зверя (лжепророка), который выходит из земли. он выглядит безобидно (как ягненок), а его речь и сила исходят от дьявола (дракона), что делает его обманщиком, творящим чудеса для поклонения первому зверю.

[4] 26 мучеников Нагасаки — группа католиков (6 францисканцев, 3 иезуита и 17 японских мирян, включая троих мальчиков), распятых 5 февраля 1597 года по приказу Тоётоми Хидэёси. Это событие ознаменовало начало жестоких гонений на христиан в Японии, направленных на борьбу с иностранным влиянием.

[5] Иуда обменял Христа на 30 серебрянников.

[6] Отсылка на одноименный французский фильм 1937г. “Великая иллюзия” Жана Ренуара.

[7] Это прямая отсылка к мультсериалу от Netflix - голубоглазый самурай. Я использовала его как основу, поскольку зарождение Натаниэля как проклятого духа происходит в эпоху Эдо — период, когда был издан указ сакоку, запрещавший иностранцам въезд в страну и выезд из неё. Голубые глаза как у главной героини мультсериала, так и у Натаниэля — довольно простой и банальный признак, намекающий на связь японца с иностранцем. Из-за менталитета и взглядов в ту эпоху, это считалось чем-то инородным и приравнивалось к демонам/злым духам.

[8] одноименная неаполитанская литературная сказка, которая является изначальной историей о привычной нам рапунцель 1812 года или рапунцель братьев гримм. краткий сюжет можете прочитать в википедии.

ис-ку-ше-ни-е

2025-12-31T13:11:09.757Z

— якоже и мы оставляем должником нашим, не введи нас во искушение…

ис-ку-ше-ни-е.

слова разбиваются о тарелки и звенят, как фарфор, и девочка радостно добивает их воображаемым молотком. делит, бьёт, переносит куда угодно — лишь бы не здесь.

развилисто сгущённый гул мягко спроваживал шуршание юбочных тканей и звон столовых приборов. настоятельница стояла во главе длинного дубового стола и читала пухлыми губами: строчка за буквой, буква за словом, слово за абзацем — и так дальше, по кругу. а читала она утреннюю молитву перед трапезой.

остальные вместе с ней дружно прочищали горло ранним утром. они были певчими птицами на подпевке своей «главной».

чонин затесалась среди них — в гуще всех «событий», переглядок и шевелений губ. в мнимой надежде, что никто не заметит. не заметит и не узнает, что читать молитву по утрам всё-таки лениво.

— …но избави нас от лукавого, — обсохшие на осеннем ветру губы мнут отточенные слова. звуки выскакивают из зубов, сталкиваются с противным воздухом и возвращаются обратно новым вдохом.

ян чонин в это самое утро, перед желаемой трапезой, методично втыкает взгляд в мягкий пар, исходящий из тарелки с кашей. сегодня она манная. рядом — пока пустой стакан и ломтик хлеба, аккуратно уложенный возле приборов.

свет из маленьких окон падает лоскутами разорванной тряпки — ровно по столам, отмеряя каждому свой лакомый кусочек дня.

настоятельница, наконец, закрывает молитвенник, поднимая прямо в роговицы глаз облако пыли, и негромко добавляет:
— благослови, господи, яства и питие рабам твоим.

— аминь, — хором отзывается столовая.

следом играет грохот приборов, стульев и чего-то ещё, на что никто не поспевает обратить внимание.

чонин же слышит: как кто-то тихо открывает дверь, как где-то далеко хлопает створка у колодца, как курицы толпятся в курятнике и принимаются кудахтать свежие сплетни.

стены здесь тонкие — оттого почти священные. позволяют слышать всё и вся. быть честными и ничего не крыть под своим подолом.

да и кто, под взором божьим, посмеет скрываться? глупцы и только. чонин прекрасно это осознаёт и не думает ни о чём лишнем — паразитирующем, лазающем по извилинам души и играющем на их стройных струнах.

ей бы сейчас выучить новую песнь. перевести ещё один текст. подготовиться к зиме. помочь сёстрам, сходить на зимнюю ярмарку — но сперва выпросить разрешение и…

паутинка дел обрывается с кратким, еле слышным хлопком в ладоши. как в считалочке.

несмотря на фоновый шум столовой, где каждый бубнит и думает о своём, в голове чонин вдруг становится пусто. глаза мечутся по стеклу напротив — прямо за спиной одной из послушниц.

она видит в маленьком окошке, почти у самой рамы, две деревянные фигурки. неровные, слегка косолапые. вырезанные руки торчат в стороны, улыбки нарисованы криво.

чонин узнаёт их сразу.

"мне их папа сделал из дерева!!"
хенджин тогда кричала так громко, что земля ходила и двигалась самолично. хотела, чтобы услышали даже колокола. трясла фигурками, показывала всем подряд — а потом вдруг сунула их чонин в руки с ослепительной улыбкой, дарующей сокровенную тайну.

сердце дёргается. рвется куда-то в сторону к легким, перед этим сломав пару ребёр.

рядом с фигурками появляется макушка. хенджин бессовестно выглядывает из-за рамы и тут же корчит рожицы — вытягивает губы, косит глаза, строит что-то невыносимо красивое и глупое одновременно.

чонин подрагивает. воздух застревает в горле огромной иголкой. она резко утыкается в кашу, ведь та вдруг стала самым интересным предметом в мире, и сдерживает смех, зажимая его где-то под позвонками. ложка дрожит. манка расползается большими кругами.

кто-то что-то говорит. кто-то смеётся. кто-то шумно молчит прямо ей в макушку. чонин почти ничего не слышит и лишь на веках своих вырезает все те гримасы и красивое лицо, заставляющее хотеть всматриваться в него чаще. не отрывая глаза и выкатывая их прямо наружу, чтобы ничего не мешало.

она и не помнит как доедает кашу. заталкивает все себе в рот и спускает веревочками. кто-то другой явно занял ее тело, пытаясь прожевать все и проследить, куда именно пропала хёнджин.

кто-то смеётся и плачет. кудахчет где-то за или внутри створках. кто-то ее окликает, а чонин лишь поспешно кивает, отодвигает тарелку и скрипит стулом. чувствует затылком, насколько громко и нелепо все прозвучало. чувствует взгляд настоятельницы прямо на лбу, как дуло охотничьего ружья.

выйти — значит ничего не нарушить. выйти — значит просто пойти за поручением.
так она себе и говорит.

воздух щиплет щёки и мгновенно приводит мысли в движение. трава мокрая, под подошвами хлюпает, где-то вдалеке снова хлопает колодезная створка.

— чонин!

голос ближе. хенджин не утруждает себя осторожностью — выскакивает из-за угла, хватает за рукав, смеётся, не понижая голоса. волосы растрёпаны, щёки красные, глаза еще краснее, оттого по-настоящему живые.

— ты видела? — шепчет она тут же, но шёпот у неё всегда громче обычной речи.

чонин только кивает. губы сами тянутся в улыбку.

— пойдём.

и они бегут. быстрее и быстрее, наращивая темп и где-то под конец уже не думая о подоле, о грязи, о том, что можно поскользнуться. хенджин всё время оглядывается, проверяет. чонин не отстаёт.

холм перед ними чуть наклонённый к солнцу. дерево стоит там же, потрескивая старостью, которую можно потом будет сосчитать по кольцам на пеньке.

они валятся рядом, наваливаясь друг на друга, задыхаясь от смеха. небольшой слой снега колит незакрытые шарфами шеи.

чонин переворачивается первой — на спину. хенджин ложится рядом, прикасаясь плечами, скрытыми под толстыми тканями.

— когда-нибудь, — говорит хван хенджин, глядя вверх. солнце цепляется за ресницы хенджин, и от этого лицо кажется почти нереальным. — я уйду отсюда.

чонин молчит. слушает. ей не страшно — пока что. ей хочется верить всему, что подруга скажет. пускай даже соврет.

— сделаю таких фигурок целую армию. и дом построю. и ты будешь приходить!

— обещаешь?

хван вытягивает мизинец.

чонин переплетает свой в ответ.

мир в этот момент удивительно прост: манная каша, переваривающая желудок, маленький крестик где-то в груди, пару фигурок и переплетенные пальцы.

— обещаю, — говорит хенджин.

чонин улыбается и закрывает глаза под взглядом искушения и искусителя.
она тоже обещает всё на свете и даже больше.

железные пластыри для пустующего сердца дровосека

2025-12-29T14:58:54.003Z

— и не надоедает тебе влезать в драки? — ворчит капитан, обрабатывая малиновые полосы на щеке мальчика-лиса со стриженным ёжиком.

— они первые полезли, — бурчит тот в ответ и шипит, отводя голову от ватки с перекисью. — а вам не скучно постоянно возиться со мной? я ведь лис.

Ваймак только хмыкает и задвигает ящик с содержимым под названием «на случай крови и убийств» обратно в шкаф.

— скучно — это когда тихо, — говорит он, не глядя. — а ты с остальными шуму создаёшь достаточно.

— значит, польза всё-таки есть? — криво выдавливает улыбку парнишка и машинально чешет пластырь на щеке — некогда белый, теперь буро-малиновый. завтра станет темнее. потом ещё.

— разве что головная боль, — отзывается Ваймак. — раньше вас было меньше.

врёт — и знает это. махает рукой уже капитулирующемуся ёжику-лису:

— домой возвращайся до захода солнца. и остальным передай — то же самое.

«а дети не вернулись».

об этом прокричали мужчине. слова врезались в спину перочинными ножиками и давили на поясницу.

дитя с глазами цвета раннего утра не вернулся. его нашли на обочине. промерзшего, с отрезанными конечностями, чтобы не убежал в далекую нарнию на излёте своих прожитых дней.

кровь лилась фонтаном. глаза впивались как осиновые копья. хотелось шипеть, кусать локти и пальцы до глубоких ран. так, чтобы все зашивали большими железными пластами. такими обычно сарай заделывали в деревне. теперь приходилось и сердце латать.

дровосекам нынче не скучно: по сказке тебя заклянут, руки отрубят, а кузнец пришьёт новые — только сам скрючит плечи перед сердцем и отойдёт в сторону, сдавшись.

«не получится», прозвучит его старческое слово. «не» вбивается прямо в висок. не выстрел от пули, но курок остался спущенным, предохранитель был снят, а отдача ломала руки так, что кости лезли наружу.

он помнил, как Сет размахивал руками, как будто это были крылья, и кричал, что улетит — к чёрту всех. и Ваймак врал ему: «выростешь — улетишь», вместо «тебя сломают».

«маленького мальчика тут больше нет». нет и не будет. какая, к черту, разница?

дети пропадали и раньше. дети пропадут и сейчас. пачками. в марте, ранним утром, в цвет этих лопающихся зрачков на снегу.

а Дэвид Ваймак будет выкуривать десятую сигарету впустую, бросать окурок рядом с ботинком, втаптывать в снег. надеялся на лучшее — возвращалось всегда худшее.

он хотел бы видеть не труп — окоченелый, брошенный в сугроб у трассы вдоль лесополосы. хотелось врезаться льдинами в живые глаза и поймать детское, по какой-то причине радующее его вырезанное топором сердце — мальчишку с ёжиком на голове и шрамами вокруг глаз. тот называл их «чёрными дырами», про которые узнал на уроке физики (никто, кроме лисов, так и не узнал, что урок он прогулял, а вычитал это из газетной вырезки в блокноте николаса). потом — забыл, для чего и откуда они появились. да и неважно.

хотелось явно не гнилых журналюг вокруг, уставшую карету скорой помощи и желтую ленту неподалеку. хотелось услышать «здравствуйте, капитан!» с издевательской интонацией.

хотелось чего-то живого. никак не мертвого.

ведь дети уходят целыми пачками, собираясь в кучу. напоминая мармеладных мишек в дорогущей упаковки, припрятанных на праздник.

они уходят, ничего не оставляя — ни за собой, ни перед собой.

Сет Брайан Гордон — самое гнилое исключение из всех. Ваймак предпочёл бы видеть другое: слышать не щёлканье камер и тишину, а смех и новые фразы от парнишки с оскалистой ухмылкой, будто он только что гонял кур у соседки и сожрал пару штук «от балды».

раньше Ваймак орал на него, чтобы тот не лез под удар. теперь он молчит — и мёртвые дети лезут сами.

он никак не хотел еще десять трупов детей под окнами домов. Нил Джостен, Эндрю и Аарон Миньярды, Ники Хэммик, Жан и Элоди Моро, Рене Уокер, Элисон Рейнольдс, Дэн Уайлдс, Робин Кросс, Сет Гордон — и еще несколько детей, что в хрониках упоминались мельком.

раньше он держал их в куче. сейчас — собирает по кускам.

их склевали вороны. глазницы оставили пустыми. конечности унесли. обглодали до костей, не оставив и шанса на обещанную кем-то рядом жизнь «после».

«меня вороны не жрут, капитан — я невкусный», — когда-то сказал он. и повернул голову, будто проверял, прилетят ли.

— изверги, — выплёвывается вместе с дымом. тихая ругань, проклятия и скорбь о детях, записанных на тетрадных листах хроник забытых.

дети тогда уходили в марте и апреле. вышагивали каждый шаг по просьбе матери. искали оленей в лесу. пели. дрались. защищались. жили — и не тужили, если верить кровавым страницам их маленькой жизни, выцарапанной неровным почерком почти выцветшей пастой. томатной, зубной или письменной — неважно. её тоже нашли в их маленьком убежище, когда первый труп ребенка выполз наружу, укрытый цветами.

паст там было много. и жизней тоже. оборванных, вырезанных на коре дуба, прожитых и отпущенных. много. больше, чем сердец.

когда-то — живых. теперь — обглоданных вороньими клювами, заледеневших в глубинах сугробов.

хроники забытых захлопнулись. в отличии от потекших глазниц лисов.

багровые ручьи, колющие сердце

2025-12-28T19:18:33.544Z

день начался странно — с носового кровотечения от прилетевшего в нос кулака.

казалось бы, ничего удивительного. багровые ручейки лились куда попало, марая шапку и новый шарф, который феи связали в качестве рождественского подарка.

никто из их группы не разнимал бойцов. кто-то безразлично пялился в сугробы, другие считали, что выпустить пар из-за ссоры таким способом — вполне хороший вариант для обоих, а в сердце почему-то что-то кололо. очень больно.

и всё равно — странно. удара туда не прилетало. разве что в живот, один раз. и то — не со зла. от обиды детской, от неаккуратности и отсутствия разборчивости, куда бить удобнее и больнее.

а болело всё ещё сердце. не распухший нос, не живот и не костяшки пальцев. даже не колени в ободранных джинсах — оба кувыркались по снегу, как умалишённые.

у мэтта болело сердце, и обычное нажатие на грудь, чтобы оттуда полилась записанная на датчик песня, — не помогало. тело не ныло о пощаде.

— эй, — зашипел сет откуда-то сбоку. — а мы это… ну…

— из-за чего подрались? — мэтт держал голову поднятой прямо к звёздам.

он сидел в снегу, упершись ладонями сзади, и слушал, как сет тяжело дышит, уставившись в землю. пар изо рта поднимался рваными облачками. слова застревали в горле, не давая проглотить снежный ком. кровь темнела. никого вокруг уже не было — все разбежались либо по домам, либо в лисье убежище. сердце по-прежнему болело, хотя времени прошло предостаточно.

— ты помнишь?

— не-а, — честно признался мэтт и почему-то выдохнул с облегчением. даже улыбнулся, но не сильно. уголки губ трескались на морозе.

а потом добавил:
— у тебя сердце не болит?

— только рука.

сет пошевелил пальцами, проверяя, на месте ли они и не исчез ли один из них в разгаре боя и адреналина. потом неловко сел позади — спиной к спине. по проехавшему пуху капюшона по коже шеи мэтт сообразил, что гордон задрал голову к верху.

— странно, — сказал он после паузы. — обычно после драк легче.

— ага, — согласился мэтт и засмеялся. да так заливисто, что подхватил даже сет-вечно-хмурый-и-надутый-гордон. — а тут как-то наоборот.

они замолчали снова, пытаясь отдышаться. где-то далеко хлопнула дверь. снег тихо скрипел и бухтел. не так приземлился.

— может, — сет почесал нос, стараясь не морщиться, — мы просто… не туда били?

мэтт хмыкнул, сбивая дыхание и привалившись к чужой спине:
— кажется, да.

с другой стороны послышалось недовольство.

— ты куда привалился? давай вставай, — буркнул сет. — а то примерзнешь. потом скажут, что я тебя добил.

— скажут — и правильно, — проворчал мэтт, но всё-таки поднялся.

он пошатнулся; сет машинально подставил плечо — и тут же они разошлись на шаг, будто ничего не было. все ещё обиженные из-за непонятно чего. давным-давно забытого и уже прощённого.

— нос кривой, — заметил сет.

— у тебя рука опухает.

— значит, квиты.

они кивнули друг другу, признавая счёт закрытым. кажому — своё, и на том спасибо.

в лисью берлогу они возвращались порознь, обмениваясь лишь парой фраз и безуспешными попытками вспомнить, с чего всё началось. в голову лезли обрывки слов и пара шипастых конфет — но то была другая, прошлая разборка.

когда они вернулись, лисы уже разошлись: кто за добычей, кто греться, а кто, наверное, и вовсе сюда не заходил и сразу ушёл спать. так и остались вдвоём — прислушиваясь к собственным болям и угадывая чужие. у кого что: сердце, рука, щека и несколько ссадин, рассыпанных, как рис.

сет протянул мэтту бинт.

— держи. на нос.

— откуда взял? — мэтт принял бинт автоматически, так же не поднимая глаз.

— не важно.

и правда: сейчас не имело значения, был ли он найден в чьём-то кармане, украден из общей аптечки или выменян на обещание потом не задавать вопросов. некоторые вещи лучше не прояснять — они работают только в полутьме.

мэтт несколько секунд крутил бинт в пальцах, прежде чем прижать его к носу. кровь уже почти остановилась, оставляя после себя липкое тепло и тупое напоминание о произошедшем.

— завтра опять поругаемся? — вопрос, скорее, риторический и из чистой подготовки. душевной или физической — кому как дано.

сет не ответил сразу.

пожал плечами, посмотрел куда-то в сторону темных углов берлоги.

— скорее всего.

— ну, — пожал плечами мэтт, — тогда нормально.

дом из конфет и штрихов

2025-12-16T17:33:57.648Z

листы в клетку уместились на коленях. карандаши короткие, обгрызанные временем и нервами. они нещадно царапают бумагу, оставляя неровные линии — снег, думает ники, тоже неровный, значит и так нормально.

в центре листа — дом. он выходит кривым и с несколькими слоями штукатурки, древесины и обведенных, толстых окон. крыша съезжает вправо, труба дымит облаками, больше похожими на комки ваты.

над домом написано: «НАШ ДОМ». буква «а» перечёркнута и поверх неё приписана новая.

слева появляется бетси — большая, потому что все взрослые всегда и везде большие. шарф закрывает ей пол-лица, руки превращены в круглые варежки. ники рисует рядом окно и кастрюлю, мелко подписывая: «какао». внутри неё пар поднимается клубами, больше похожий на дым, чем на пар, но это вовсе не важно.

карандаш прыгает дальше — это он уже сам. шапка с помпоном выходит через чур огромной. улыбка тоже. но он не стирает, рядом рисует мелкое сердечко, похожее на случайность. но карандаш задерживается на нём дольше, чем нужно.

справа — близнецы. два одинаковых человека, выведенных почти под копирку. разве что характеры до ужаса разные и не в особо хорошие стороны.

ники старается, но всё равно выходит по-разному: у одного линии мягче, шарф аккуратный; у второго глаза — просто короткие чёрточки, а шарф болтается, ведь ему всё равно. между ними — расстояние ровно в один палец. так будет правильней и «каноничнее».

он пишет над ними: «БЛИЗНЕЦЫ». и вспоминает ситуацию, от которой смех подкатывает в глотке. хоть и дураком остался именно он.

— ты в варежках, — говорит эндрю и тычет в реального аарона.

тот опускает взгляд на свои новые варежки. чёрт.

— в долгу не останусь, — обещает близнец и забирает их, зачерпывая снег прямо с перил.

запоздалый испуг ники качается где-то внутри вверх тормашками и не знает, стоит ли ему падать вообще. а самое главное, когда — сейчас или через секунду.

воздух щиплет нос. снег скрипит под ботинками, а варежки теперь будут мокрыми. зараза.

эндрю же уже присел. снег сминается резко, ком выходит неровный, с острыми краями. красивой формы он не добивается — это лишнее. он взвешивает снежок в своих руках и тут же швыряет.

попадание точное. прямо в яблочко!
ники вскрикивает слишком громко и валится назад с треском, будто подкошенный — ведь сидел на балконе второго этажа. из его кармана вылетают конфеты и трагично втыкаются в сугроб.
— убит, — констатирует Эндрю.

бетси кричит из окна что-то про холод и простуду, но голос тонет в смехе и хрусте снега.

ники мысленно поднимается, отряхивается и возвращается к листу. над всеми он ставит точки — снег. много снега. над близнецами рисует маленькое облачко и приписывает: «им обоим холодно, но они не признаются даже при конце света».

в углу листа появляется ещё одна надпись. крупная, перечеркнутая и замазанные краской раз десять: «СЛАДКИХ СНОВ»

тоже воспоминание об украденных конфетах, за которыми пришли потом мстить. и плевать, что эндрю всегда терял свои заначки по собственной вине.

ему до сих пор никто не верит, что белки воруют его сладости когда он гуляет с рене.

стрелочки ведут к двум одинаковым фигуркам, выводя их в кружок, похожий на моток шерсти.

— сладких снов вам, — говорит ники легко и очень беззаботно.

аарон даже не поднимает головы со своего рисунка. у них, все таки, общее занятие в этот рождественский вечер.

— у меня диабет, придурок.

эндрю криво ухмыляется рядом. ники смеётся — громко, искренне, так, что в груди становится больно.

это всё шутки. злые, ребяческие, братские. они просто рисуют семью, собранную из разных кусочков пазла с неподходящими гранями. это их семья — очень странная в выборе оперения, но от этого не перестающая быть чем-то родным.

ники еще раз смотрит на дом ещё секунду, сверяет с их настоящим, вытягивает руку, воображая себя знаменитым да винчи (быстро переобувается на его счет) и дорисовывает дверь.

потом — стирает её. не до конца: остаётся тень, ластик не слишком хорошо в вытирании того, что выводилось по несколько раз с сотнями усердий. зато теперь дверь здесь точно была.

карандаш застывает, в бумага в этом месте становится серой, затёртой и почти что убитой.
ники ничего не подписывает. он просто обводит контур дома толще, чем нужно. снова.

снаружи снег идёт дальше.

фитиль догорает

2025-12-14T15:48:54.780Z

— элоди, — последняя буква тянется твёрдым мармеладом и лопается в зубах.

моро в ответ только мычит, не отрываясь от новых нот, которые раздали к очередному выступлению. её друг по хору прожигает собеседницу взглядом и пытается вытянуть ответ на неозвученный вопрос — если не словами, то магией.

— как ты в хор попала-то?

— искала мармелад, — девочка закусывает уже давно не подающий признаков целостности карандаш, пробегает взглядом по ещё одной строке и вычёркивает партию, предназначенную старшим.

— врёшь ведь.

карандаш падает на лист с глухим, окончательным стуком.

— с чего это? я правду говорю.

чистую правду. просто она у неё всегда начинается не там, где стоило бы. точки расставлять правильно так и не научилась.

и в голове снова стала скакать белка.
голос друга распадался и, в конце концов, вовсе ушел на периферию воспоминаний.

тогда она была меньше.
а мармелад, на честный и детский взгляд, огромным. и еще невыносимо вкусным. его купил брат на их общие, долго собираемые деньги. они разделили его поровну сразу же в магазине и оттягивали каждый кусочек подолгу. элоди тогда отошла всего на минуту — оставила брата у прилавка, посмотреть вокруг, вдохнуть чужой, еще не совсем приевшийся сердцу городок.

а потом, не пойми откуда, выбежала белка и выхватила мармелад так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась — воровала сладкое у зазевавшихся девочек. элоди даже не сразу поняла, что произошло. только липкая пустота в ладони и хвост, мелькнувший между кустами.

— эй!

моро сорвалась с места, не думая вообще ни о чём. как и всегда, впрочем.

ветки кустов, в которые ей удалось забрести, хлестали ее по рукавам, подошвы скользили по влажной земле, сердце билось где-то в горле — от злости, от смеха, от странного ощущения, что это ужасно важно: вернуть себе своё. белка была быстрой. но элоди — до детских колик упрямой.

стоило почти догнать вора, как она врезалась в кого-то прямо на повороте.

это было не больно — удар смягчила болоньевая куртка и огромный шарф преграды. ощущение было такое, будто она налетела на тёплую стену.

— не ушиблась?

перед ней стояла девочка постарше. с невозможно спокойными чертами лица. миловидными, прямо как в мультиках. мармелад был у неё в пальцах, слегка надкусанный.

— белка мармелад украла, — выдохнула элоди и ткнула пальцем в кусты, куда уже давным-давно запрыгнула без пяти минут воровка.

девочка посмотрела туда, потом на мармелад, потом снова на элоди и еще пару раз на кусты — и вдруг улыбнулась, слегка склонив голову в бок. радужные кончики волос выбились из-под нежно-лилового шарфа.

— держи, — сказала она легко. — она всё равно не любит клубничный.

так элоди познакомилась с рене.

рене жила рядом с церковью. знала, где ступеньки скрипят громче всего и в какое время лучше прятаться от колокольного звона. знала каждую белку и звала их по именам.

оказывается, у нее тоже как-то раз украли сладости. и у ее друга, тоже, не раз и не два. но сколько не лови, именно ему, вечно хмурому, они их не отдавали. «тебе повезло», произнесла она тогда.

элоди называла рене сестрой — просто потому, что так было легче объяснять остальным, почему она теперь всегда рядом с ней.

эл бегала за рене хвостиком.
садилась рядом.
смотрела, как та поёт, и повторяла за ней — точно игрушка с голосовым датчиком.

а потом как-то незаметно приволокла в эту компанию и жана. он сперва ворчал, делал вид, что ему всё равно, но всё равно остался. так они и стали чем-то цельным. пускай никто и не нашёл для этого подходящего слова.

через несколько месяцев элоди предложили место в хоре. и глаза у неё загорелись так, что этого невозможно было не заметить. потом были уговоры, общее давление, осторожное согласие родителей — и месяц до первых выступлений.

предрождественских.

церковь для элоди всегда пахла свечами и хвоей. воздух дрожал, как натянутая струна. она стояла рядом с рене — слишком близко, но иначе не могла — и смотрела, как в зале медленно оседает тишина.

она пела, иногда забывая слова. срывала голос, забывая где и как стоит его поменять. фальшивила в моментах и смеялась от неловкости вместе с другими.

а рене пела ровно, держала мелодию, будто протягивала руку сквозь звук. ангельскую руку. ведь сама по натуре, по общему мнению в округе, являлась его воплощением.

и когда орган брал последний аккорд, элоди вдруг понимала:

вот оно.

вот оно — её детское счастье, её восторг, её «здесь и сейчас». её…!

а на фоне горела башня. фитиль догорал и тлел перед глазами. красиво.

и щелкает он так, как зубы и неестественно вывернутые пальцы. а еще скалится что-то очень твердое на языке. и…

— эл? — доносится где-то у входа в церковь голос рене.

мысль не успевает оформиться во что-то ясное. оно, судя по всему, и к лучшему.

— уже бегу! — ей стоит спеть с рене снова. но уже в кругу таких же потерянных детей и белок. а еще оленей, которых они с жаном встретили пару дней назад.

ей нужно еще много всего сделать, пока снег не морозит запястья и босые ноги.

леденцы и письма родителям с привкусом сладости

2025-12-13T18:42:50.278Z

красные дорожки отпечатков босых ног тянутся за двумя детьми, вышедшими из глубин серебряной воды и умытыми шепчущими ветрами. они вьются шерстяным клубком, надеясь соткать себе клыки — несмотря на безрукость — и съесть сразу двоих.

дети держат кресты прямо за пазухой. сжимают сильнее, когда ставни захлопываются с грохотом, а за деревянными каркасами сыплются проклятия.

их клянут в чём-то неясном. в отсутствии чего-то конкретного. в недостающем кусочке общего детского пазла — пропажу которого заметили все, кроме них.

и они не могут
понять.

п-о-н-я-т-ь. по-нять. что…

— снег будет и тебе могилой, — мурлычет голос, оплетённый ветром и сладостью во рту. — брат.

четыре слова кружатся страхом: вертятся, прыгают, водят одинокий хоровод вокруг того, что никто не хочет понять. упрямятся.

четыре слова не исчезают — лишь отступают, как отступает холод, если бежать.

и элоди бежит.

срывается первой, потому что ногам вдруг становится аномально мало земли.

снег охотно принимает её прыжки — хрустит, смеётся, разлетается в стороны. зовёт поиграть. принимает эстафету у маленькой девочки.

она скачет быстро и неуклюже, почти по-заячьи.

в этом нет ни смысла, ни плана — только острый, ребяческий адреналин. он ощущается как первый вдох после долгого нырка.

в карманах шуршат леденцы и носовой платок — после недавней простуды насморк всё ещё мучает её. колготки промокают стремительно, за ними — штаны. никак не наоборот.

— элоди! — зовёт брат. в его голосе больше смеха, чем приказа.

он бежит следом. следы становятся глубже, красные дорожки теряются. снег начинает переписывать их историю, стирая и сказку, и проклятие.

лес принимает их без вопросов.

ветки цепляются за рукава, стараясь удержать. снег щёлкает пастью, где-то рядом обнажаются клыки. все шепчут что-то своё — но уже не пугают.

элоди оборачивается на бегу и почти врезается в дерево. улыбка — слишком большая для лица, глаза — слишком живые для только что произнесённого «могилой».

и именно в этот момент она замирает: минует опасность и выходит из поля зрения брата — хотя бы наполовину.

она падает на колени, не издав ни звука. будто тормоза отключили насильно: тело всё ещё давит на педали, пытаясь уйти под грунт, исчезнуть.

элоди скрывается за деревьями — на полшага, на толщину ствола, — и жан уже набирает воздух, чтобы окликнуть её, вернуть, одёрнуть, сказать хоть что-нибудь.

но воздух не выходит.

кто-то резко хватает его за рукав и тянет вниз, за сугроб, так неожиданно, что он едва не падает лицом в снег. ладонь тут же закрывает его рот.

— тихо, — шепчет элоди, почти смеясь дыханием. — спугнёшь ведь.

она — клубок восторга и напряжения. натянутая струна.

осторожно, едва-едва, элоди тянется вперёд и выглядывает из-за сугроба. глаза у неё сверкают так, будто она только что выиграла что-то очень важное — и никому об этом не скажет. даже под страхом смерти. разве что брату. ведь брат — её опора и хранитель самого сокровенного.

жан медленно повторяет за ней и замирает.

между деревьями, на небольшой поляне, стоит олень.

— он такой же, каким нил и описывал!

жан полностью согласен с восторгом младшей сестры. именно такой, каким его описывал их общий друг — и жаль, что тогда в это слабо верилось. теперь жан точно первым делом побежит на крыльцо хэтфордов и будет лепетать об увиденном наперегонки с сестрой.

это было их любимым.

сбивчивые рассказы в кругу родных людей, от которых теплело в груди. сердце делало десятый кульбит за секунду, а желание говорить — говорить — говорить и кричать только нарастало. оно копилось специально для таких моментов: на чердаке чужого дома, среди пледов и подушек, самодельных светильников и гирлянд из-под жестяных банок.

олень вовсе не сказочный — без венцов, без обещанного сияния, как у «патронуса» из книжки. просто большой, тёплый, дышащий. бок поднимается и опускается, из ноздрей выходит пар.

глаза — тёмные, внимательные и, на удивление, спокойные — скользят по лесу, не цепляясь за детей.

потом из-за его ноги появляется второй — неуклюжий оленёнок, будто собранный наспех.

он торопится, сбивается с шага, спотыкается о собственные ноги, стараясь не отстать от предполагаемого родителя.

забавный.

и почти сразу за ними выходит третий — ещё крупнее первого, тяжёлый, замыкающий процессию, как точка в конце предложения.

время снова ломается.

ни жан, ни элоди не двигаются. им кажется, что лес на мгновение принял их — не как гостей и не как зрителей, а как крошечную ошибку в собственном узоре. не целый пазл — всего лишь фрагмент, который случайно оказался на своём месте.

секунда тянется. потом ещё одна.

в этой тишине нет ни слов, ни ругани, ни того, от чего они бежали. только дыхание. снег. и медленное, уверенное движение вперёд.

в их небольшом пригороде дети пропадают пачками — убегают прямо в «нарнию» и не хотят возвращаться. они пишут письма родителям, упрекают их, немного — себя, а потом уже лесных духов, не дающих спокойно спать под дуплом.

дети нынче исчезают по повиновению снега.

но моро бегут, сдирая запёкшуюся кровь с ресниц и пяток, — бегут, чтобы рассказать увиденное родным и нилу. усесться на крыльце и лепетать о своём.

лишь бы успеть.

лишь бы не забыть.

ведь завтра у элоди вместе с рене — выступление в хоре. скоро сочельник, а подарки ещё не упакованы полностью.

лишь бы успеть до восхода солнца всё на свете.

остановить время на долю секунды, не доходя до горизонта,

и вернуть их —
хотя бы в качестве компенсации.

треть конфет за одно спасение

2025-12-03T02:50:40.465Z

мороз в этот раз оказался недругом. он жёг сетчатку, рвал в клочья щеки и нос, а еще не разрешал дышать. казалось, вот-вот, и любое слово, сказанное вслух при нём — рассыпится в ледяную крошку под ноги. если постараться, получится наскребать на снежок.
на непредвиденный случай — вдруг понадобится собственный язык склеивать обратно.

Эндрю, пряча замерзшие руки в карманы куртки, аккуратно вышагивал по протоптанной дорожке, стараясь минуть все препятствия. не получалось. зеркально тонкий и злорадный лёд, как бы специально вырастал прямо у него под ногами. он злился. Эндрю — вместе с ним.

он выполнял очень важное поручение. в любой другой день бы с радостью прокатился по протоптанной дорожке, разодрал бы колени и вернулся с охлажденными, полными россыпью красных звезд, руками — но не сейчас. сейчас он аккуратно нес болтающийся на запястье пакет с молоком. как мама и просила — трех процентный, стоимостью как пачка треть его любимых конфет и в синевато-жёлтой упаковке. пакет был увесистым и слишком жидким. эндрю таких упаковок боялся, они ему были противны даже на ощупь.

но это было поручение (героическое, специально для него) от мамы. поэтому подойти к его выполнению эндрю решил досконально. он аккуратно вышагивал каждый намеченный им шаг, приближаясь к дому и попутно собирал все ледышки. они — его препятствие. прямо как у марио на старенькой приставке.

раз шаг, два шаг, три - два шага и никак не назад. импровизированный марш провозгласил своим знаменем плотно завязанный шарф, конец которого развевался на ветру. экипировка полководца была теплой, пуховой и очень-очень душной. шлем давил на виски, на которых что-то всё ещё крутилось.

раз шаг, два шаг, и…

а третий убежал. прямо под громкое шуршание и всхлипывание, доносящееся со стороны мусорных баков.

мама просила не смотреть в тёмные углы. мама говорила — там ничего нет. мама говорила, что…

закончить перемолку всех слов Би не получилось. всхлипывания перешли в тихое рыдание, мимо которого, Эндрю уверен, пройдет любой взрослый, а ребенок испугается.

мама говорила, что он супер герой. защитник. он не ребенок, который испугается. и не взрослый, который пройдет мимо, уповая на то, что его предшественник сзади — поможет беззащитному ребенку. и так цепочка сложится еще годами безразличия. это плохо. очень и очень плохо.

мусорный баки неприятно пахнут, стоит подойти к ним вплотную. эндрю морщится, утопает в теплом шарфе еще больше и замечает свернувшийся клубок в три погибели, рядом — еще один клубок. он поменьше и пушистый.

он стоит, заледеневший, потому что клубок — человеческий. и потому что пушистый клубок — нет. пушистик — живой и крошечный. дрожащий так сильно, что кажется, будто он вибрирует от холода, как телефон по утрам.

— эй?.. — выходит почему-то тихо. почти без воздуха. почти без буквы «й».

человеческий клубок дергается. поворачивает голову. свет падает так, что половину лица невозможно разглядеть, но глаза — сразу. блестящие, как у тех игрушечных кукол, что закрывают глаза, если их положить, и открывают — если поднять.

только эти так не закрываются, и на ресницах плотным одеялом лег иней.

— не подходи… — всхлипывает Робин.

та самая Робин, которая сидит на переменах у окна и рисует на запотевшем стекле маленьких человечков. та самая, что никогда не плачет при других. та самая, что однажды дала ему леденец «чтобы щёки не были такими серьёзными».

— …не подхожу, — говорит он поспешно, хотя сделал уже шаг, сам того не заметив. пакет с молоком недовольно плескается на запястье. ревностно напоминает о себе, бьёт по бедру.

робин вытирает нос рукавом, почти злится. по-глупому и очень комично. прячет подбородок в варежку, как черепашка голову в панцирь.

— он замёрзнет.

маленький мокрый комочек, похожий на то ли ветошь, то ли свалявшийся шарик шерсти. он дрожал, подрагивал, едва стоял на лапках, а в глазах — огромных, блестящих, будто нарисованных — отражался весь мир в миниатюре: и дом, и снег, и их двое.

— котёнок… — выдохнул Эндрю.

— котёнок, — подтвердила Робин. и голос её стал мягким, как тёплое молоко.

ветер трепал котёнку спину, поддувал под брюшко, норовя унести обратно, но тот стоял. стоял и смотрел просительно. выбирал, можно ли верить.

эндрю смотрит на котёнка в ответ. крошка. у него даже уши ещё не стоят как следует, и хвост скручен вокруг туловища, как мокрая верёвочка.

котёнок пытается пискнуть — выходит только клочок воздуха.

и что-то в эндрю в этот момент проясняется, словно он наконец нашёл спрятанную силу в игре. ту, что открывается только тем, кто не боится заглянуть под мусорные баки.

— надо забрать его, — решает он вслух.
робин поднимает на него глаза — морские, округлённые, как пуговицы на хлопковой рубашке.

— но он… — она запинается. — я не могу. мама… не разрешит. и у меня… у меня руки холодные. я его уроню.

и действительно: варежки у неё тонкие, белые только на одной стороне, а с другой — серо-коричневые от снега, на который она, похоже, уже давно опиралась.

эндрю оглядывается на пакет с молоком. поручение. важное.
но котёнок — он ведь тоже… поручение? от того, что живое и маленькое надо спасать.

— я понесу, — говорит он строго, как взрослые говорят по телефону и тянет руки к котёнку.

он крошечный. легче, чем снег. легче, чем голодная птица. почти невесомый — если не считать того, что он дрожит так, что кажется, дрожат и кисти эндрю.

котёнок пытается вдохнуть глубже, но выходит жалобный, почти беззвучный писк.

робин поднимается, утирает ладонями колени и уже не выглядит клубком. теперь она солдат, который готов идти в разведку, но притворяется, что просто гулял где-то неподалеку.

— ты… ты молодец, — тихо говорит она. — настоящий.

эндрю моргает. так, несколько раз — быстро. выдавливает из ресниц остатки мороза.

— какой настоящий? — бурчит он. — просто котёнок мерзнет. и ты.
робин фыркает. кажется, впервые за последние полчаса.

— я не мерзну, — возражает она. — я плакала.

— идём, — решает эндрю, крепче прижимая котёнка. — надо домой. я его погрею. потом принесём назад, если… ну… если мама скажет.

робин кивает. очень серьёзно.

— если твоя мама скажет «нет»… — она думает секунду, морщит нос. — то мы всё равно его спрячем.

— где? — удивляется эндрю.

робин заговорщицки улыбается. почти опасно.

— у меня есть место.

и они идут рядом, пока котёнок тихо дышит под курткой. снег хрустит. мир, кажется, не такой уж и злой, каким был пять минут назад.

и только пакет с молоком покачивается на запястье — поручение выполнено, хоть и с задержкой. и дополнением, которое, на радость двум новым друзьям, будет принято с объятиями и лаской.

маленький защитник

2025-12-02T06:39:11.993Z

есть дети, которые рождаются для зимы. есть дети — которые эти самые метели, вьюгу и сугробы никогда не видели. но мечтают. всей грудью, весь маленький свой мир напрягая, лишь бы впервые увидеть, как снег падает на них и оседает — как пепел. такие верят, что снегопад — это и есть настоящее новогоднее чудо, которое должно случиться именно с ними, именно сейчас, именно в этом дворе.

есть дети и другого сорта: те, что зиму недолюбливают. они надувают пунцовые от холода щёки; сопят, выплевывая облака мороза; возмущённо трут шершавой пряжей замороженный нос… а через час уже резвятся в снегу так, будто и не злились вовсе.

детям это можно. детям, на самом-то деле, всё можно — им всё равно, что будет потом. они ведь из чистой воды. еще не ледышки и даже не снег. они дети морей и лесов, дети снегопадов, переодетые в снежинки на утренник.

впервые увидеть снег — будто заново открыть мир. он поворачивается под другим углом, меняет грани, рёбра, внутренности. там, где прежде органы немели от холода, никто не выплёскивал их наружу, никто не наступал на горло в попытке выдавить всё содержимое.

с рассвета ветра гремели на всю округу: «дети облаков возвращаются!» они кружили в белых вихрях, и среди них оказался ещё один ребёнок — сын зимы, никак не морей или лесов, хоть глаза его и мерцали чешуйчатой лазурью и пахли многолетней хвоей; скорее, это был цвет самого раннего утра.

его звали Нил. он был совсем мал, когда впервые увидел снег. стоял на пороге, вцепившись в мамину руку, и смотрел, как белые точки танцуют в воздухе… а потом вдруг сорвался — так стремительно! — и бросился к сугробам, будто этот мир был ему знаком давным-давно. будто он уже понимал его язык, как понимают сложение и вычитание. читал его знаки, как читают буквы в первой книге.

и теперь, спустя долгое время, он видит снег снова.

— мама, он опять идёт! снег идёт!

небо дарит им хлопья, похожие на маленькие письма. Нил охотно ловит их ладошками — смеётся. не может поверить, что белые леса действительно существует.

— мам! мам! — Нил машет рукой, чуть ли не взлетая от активных прыжков. ну точно снежинка. — научи делать ангелов!

он бегает по заднему двору, ждёт Мэри, у которой шаги тонут в снегу, напоминая Титаник. снег летел ей прямо в лицо, в старательных попытках сцепить кожу с костей.

— ложись вот так… руки в стороны… и двигай. видишь?

он прыгает рядом и старается зеркалить её уверенные движения. выходит скудно, они суетливые, но очень старательные и заставляющие смеяться обоих. снег попадает в волосы, за воротник, в рукава, нос, рот и далее по списку. тает на ресницах, давая возможность глотнуть и задохнуться тот час.

— у меня получилось? — спрашивает Нил, вскакивая на ноги.
искренний, маленький ребенок. до такой степени светлый, что сердце каждый раз сжимается. он смирно ждет одобрения и все просто потому, что любит делить радость.

любит делить её с ней.

— очень красивый ангел, — делает вердикт Мэри, оглядывая их следы. — самый красивый из всех, что я видела.

и Нил тянет руки. улыбается во все молочные, где-то отсутствующие, зубы. Мэри в ответ подбрасывает его вверх, кружит, расправляет его крылья и встряхивая недавно появившиеся перья.

— я летаю! летаю! я теперь супер мэн! — смеётся он, а щёки и нос у него красные-красные, как тот самый алый плащ героя из любимых комиксов, купленных на деньги, которые он «копил на школьный обед», но потратил на мечту.

ветер усиливается, налетает резко, и мамина шапка — давно уже сползшая — наконец сдаётся и улетает в никуда.

но Нил ведь супергерой? маленький, но настоящий: защищающий любимых и всегда первый, кто бросается на помощь. он выпрыгивает из объятий и на ходу ловит шапку в рыхлом снегу, поднимает, прижимает к груди и несётся к Мэри, громко крича ветру, с явной угрозой:

— не забирай мою маму!

потому что мама у него одна.
самая сильная, самая тёплая, самая лучшая.
и он никому её не отдаст — даже этому одинокому ветру, что срывает шапки с прохожих, в поисках себе нового товарища.

а Мэри смеётся.

так звонко, так по-настоящему, что Нил замирает на секунду: кажется, ветер унес с собой не только шапку, но и то невидимое, тяжёлое — то, что мешало ей смеяться так раньше.

— я никуда от тебя не денусь, мой маленький защитник, — говорит, присаживаясь перед ним.

мама щипает его за щёку, целует горячий от мороза лоб. её поцелуи — тёплые, мягкие, как сами снежинки, что тают на языке.

Нилу хочется, чтобы этот момент длился вечно. чтобы он никогда не заканчивался. лишь бы всё было так, как того хочет мама. лишь бы каждый день видеть ее улыбки. Нил готов оттеснить своё старое желание и загадать новое — об улыбках и счастливом ветре.