The Economist. Статья Андрея Мельниченко: «Почему расколотая Россия опасна для всего мира».

2026-07-10T19:17:02.241Z

Великие войны начинаются не там, где гремят первые выстрелы. Линия фронта — это лишь точка, в которой накопившееся давление в конечном итоге прорывается наружу. К этому моменту фундамент уже разрушен: утрачены язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание дозволенного и способность воспринимать другую сторону как часть единой системы, а не как угрозу, подлежащую уничтожению. Когда эти связи рвутся, политика больше не управляет событиями — она идет у них на поводу.

Конфликт на Украине — именно такой случай. Он многослоен: это и трагедия народов, веками живших в общем историческом пространстве, и конфликт между Россией и Западом — спор за территории, альянсы, историческую память и будущее мироустройства.

Но в основе всего этого лежит куда более глубокий сбой: современный мир утратил механизм, который некогда позволял ведущим державам сосуществовать в рамках единой системы безопасности, не оспаривая статус друг друга. Когда этот механизм ломается, морализаторские формулы начинают подменять собой архитектуру, а наказание ошибочно принимают за стратегию.

Я не политик и не идеолог. Политики оперируют волей, идеологи — верой. Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов, их превращение в удобрения и электроэнергию, логистика, структурирующая эти потоки, и долгосрочные временные горизонты. Такие системы равнодушны к декларациям. Они функционируют до тех пор, пока сохраняются критически важные связи, и разрушаются, когда повреждаются несущие конструкции. Поток подобен реке: его нельзя отменить волевым решением. Его можно перенаправить, но он не исчезнет. Я пытаюсь описывать мир как физик — таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким его хотелось бы видеть.

Моим формирующим жизненным опытом стала Чернобыльская катастрофа 1986 года, произошедшая недалеко от города, в котором я родился. Она служит доказательством того, что сложная система, аккумулирующая в себе колоссальные объемы энергии, не прощает просчетов или высокомерия. Цепочка незначительных событий может перерасти в катастрофу прежде, чем кто-либо осознает происходящее. Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции; это абсолютное ограничение, за пределами которого сама задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, подобный подход является единственной приемлемой формой ответственности.

Когда суверенитет становится проблемой

Центральный парадокс нынешнего момента заключается в следующем: спрос на международную безопасность никогда не был столь высок, однако институциональная инфраструктура, созданная для ее обеспечения — нормы, контролирующие органы, рамки общей легитимности, — никогда еще не была столь слабой. В таких условиях возникает соблазн рассматривать суверенитет противников как источник нестабильности. В данном эссе утверждается обратное: разрушение суверенитета не решает проблему безопасности, оно уничтожает единственный механизм, с помощью которого эту проблему можно решить.

Украина — это не просто поле битвы между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившие страшную цену. Украинский суверенитет реален. Однако безопасность Украины, построенная на перманентном отрицании суверенной субъектности России, является столь же нестабильной.

Сосед с понятными интересами и предсказуемой ценой за выполнение своих обязательств представляет собой совершенно иное качество безопасности, нежели сосед, ведомый реваншизмом или чувством осажденной крепости. Устойчивый мир требует суверенитета с обеих сторон — не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только полноценные субъекты способны заключать жизнеспособные соглашения.

Россия сегодня обладает суверенитетом: она принимала и продолжает принимать решения самостоятельно. Это не оценочное суждение, а констатация факта. Россия определила свои жизненно важные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несет последствия собственных решений.

Нынешний западный дискурс относительно послевоенной России, при всем разнообразии его политических упаковок, преследует одну цель: уничтожение этого суверенитета или его радикальное ограничение. Логика вполне понятна. Если российский суверенитет воспринимается как угроза, то его ликвидация кажется решением проблемы.

Эта логика подкрепляется примерами из недавней истории. Интеграция послевоенных Германии и Японии в западный мир на долгое время привела к искоренению реваншизма среди побежденных держав. Данная аналогия несовершенна — Россия не является побежденной державой, чье правительство пало, — однако глубинная надежда остается прежней: страна, лишенная стратегической автономии, в конечном итоге примет правила тех, кто её этой автономии лишил.

В таком подходе кроется глубочайшая ошибка. Суверенитет является необходимым условием для любой стабильной архитектуры глобальной безопасности. Это не значит, что суверенитет гарантирует стабильность; действия суверенной страны могут влиять на безопасность других. Но без него создание такой архитектуры попросту невозможно. Прочный мир нельзя заключить с просителем, поскольку проситель не несет подлинной ответственности за свои решения. Любая сделка, заключенная в таких обстоятельствах, приведет не к долгосрочному миру, а лишь к временной паузе между фазами конфликта.

На Западе обсуждаются четыре сценария для послевоенной России. При всем их политическом разнообразии каждый из них влечет за собой утрату или урезание суверенитета, тем самым разрушая единственный механизм, благодаря которому вообще возможно ответственное поведение.

Первый сценарий предполагает униженную Россию, прозябающую на периферии Запада. В долгосрочной перспективе это породит агрессивный реваншизм. Версальский мир был не созданием порядка, а лишь накоплением отложенной энергии. Россия — это не Веймарская Германия, и современный мир не воспроизводит буквально 1920-е годы, однако структурная логика сохраняет свою силу: если суверенитет крупной исторической нации сломлен, он редко исчезает бесследно. Он возвращается в еще более опасной форме.

В рамках второго сценария Россия оказывается в орбите влияния Китая. На первый взгляд, китайский путь выглядит простой альтернативой западному: Россия интегрируется в китайские цепочки поставок и получает доступ к рынкам, технологиям и финансированию, предоставляя взамен сырье, географическое пространство и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это напоминает рациональный компромисс. В долгосрочной — просто меняет адрес зависимости.

Россия, казалось бы, сохранит внешние атрибуты великой державы, но в реальности станет внешним контуром китайской стратегии: рынком сбыта для китайских товаров, источником ресурсов, транзитным коридором и буфером, поглощающим направленное на Пекин давление. Россия рискует занять позицию, структурно схожую с той, которую Украина занимает для Запада: зону соперничества, где крупные игроки делают свои ходы. Речь идет не об эквивалентности самих стран, а о логике использования пограничного пространства в интересах другого центра силы.

Однако зависимая Россия представляла бы для Китая сомнительную ценность. Очевидная асимметрия такого союза была бы токсичной: на ней легко выстроить антикитайскую коалицию, соседи Китая начали бы проявлять беспокойство, а внутри самой России это со временем породило бы потребность выйти из подчиненного положения. Поведение Китая уже сейчас показывает, что он это понимает. Он охотно использует свое преимущество, но не стремится доводить его до формальной вассальной зависимости. А недавний болезненный опыт технологической зависимости от Запада означает, что Россия добровольно не согласится на аналогичную ситуацию в отношениях с Китаем.

Третий сценарий — фрагментация России, которая быстро станет неуправляемой. Начнется борьба за ядерный арсенал, ресурсы, границы и историю. Этот сценарий разрушает ту самую целостность, которая делает ядерное сдерживание эффективным. Цена, уже заплаченная в постсоветских конфликтах — включая трагедию на Украине, — делает подобный исход, на мой взгляд, неприемлемым.

Последняя возможность для России — превратиться в крепость: закрытую, мобилизованную, находящуюся в состоянии перманентной осады. Технологии, наука, капитал и общественное доверие не развиваются в условиях бесконечного чрезвычайного положения. Такой порядок не прекращает войну; он превращает конфликт из события в сам способ организации государства.

Формы различаются — системный результат остается неизменным.

Почему истощение не является стратегией

Переговоры работают тогда, когда обе стороны верят, что оппонент способен и готов отстаивать свою позицию до самого конца. Когда одна из сторон приходит к выводу, что противник блефует или попросту неспособен довести дело до конца, она перестает искать решение за столом переговоров. Это не оправдание применения силы в каком-либо конкретном случае. Это описание того, как в действительности происходит дипломатический провал: не только из-за злого умысла, но и из-за взаимного краха доверия к способности сторон держать удар. Понимание этого механизма не тождественно одобрению его последствий.

В глазах России конфликт на Украине — это война против Запада в целом, ведущаяся на западные деньги, западным оружием и с использованием западных технологий. Данное восприятие определяет каждое решение, принимаемое Москвой.

Корни конфликта частично кроются в структурном дисбалансе, который сохранялся в Европе после окончания холодной войны: озабоченности Москвы в сфере безопасности выслушивались, но никогда не воспринимались серьезно. После политических потрясений на Украине в 2014 году Россия пришла к выводу, что возможности дипломатии исчерпаны, и перешла к действиям — сначала в Крыму, а затем, восемь лет спустя, в четырех восточных и южных регионах Украины.

Изначальные цели Москвы не были достигнуты быстро. По мере затягивания конфликта Россия пересматривала то, что она сочла бы приемлемым исходом. Её публично заявленные условия сузились до трех пунктов: признание территорий, на которые Россия теперь претендует согласно своей конституции; юридические гарантии защиты русскоязычного населения; и официальное обязательство Украины соблюдать нейтралитет.

Запад тем временем переформулировал собственную цель. Дискуссия о будущей архитектуре европейской безопасности — которая так толком и не состоялась — была подменена оперативной задачей: истощением. Конкретный смысл этого термина варьируется в зависимости от столицы: одни говорят об ослаблении военного потенциала России, другие — о сдерживании реваншизма, третьи — о сигнале для потенциальных агрессоров в других частях света. На практике конфликт превратился в инструмент затяжного давления на Москву.

Формула «поддерживать Украину столько, сколько потребуется» удобна тем, что позволяет отложить сложный вопрос: какой порядок безопасности должен в конечном итоге установиться в Европе и какое место в нем занимает Россия? Географически боевые действия локализованы на украинской земле; формально воюют сами украинцы. Это устраивает Запад: самые тяжелые человеческие и экономические издержки ложатся на Украину и Россию, в то время как последствия для западных экономик, хоть и ощутимы, оцениваются как вполне терпимые. Однако у этой схемы есть стратегический изъян, который редко выносится на публичное обсуждение.

Вывод, который Москва делает из всего этого, прямолинеен: в нынешних условиях первоначальная цель России — новый европейский порядок безопасности, в котором Россия является полноценным участником, а не объектом управления, — недостижима. Отдельные сражения можно выиграть или проиграть, но войну на истощение саму по себе выиграть нельзя. Она лишь консервирует проблему, вместо того чтобы решать её.

Текущий формат не может продолжаться бесконечно. Ситуация, при которой экономически и технологически превосходящая коалиция обеспечивает армию противника, ограничивая собственное прямое участие, рано или поздно уступит место чему-то другому: либо иной, более прямой форме конфронтации, либо политическому урегулированию. Вопрос не в том, произойдет ли этот переход, а в том, когда именно и на каких условиях.

Ядерное оружие делает этот вопрос экзистенциальным. Сдерживание работает не просто потому, что оружие существует, а потому, что существуют рациональные центры принятия решений, каналы связи открыты и обе стороны понимают, где пролегают границы допустимого. Когда доверие рушится, а эмоции вытесняют расчет, ядерное оружие перестает быть инструментом сдерживания последнего порядка и превращается в фоновую радиацию постоянного риска. Любая стратегия, рассматривающая ядерную эскалацию как управляемое продолжение конвенционального давления, опирается на ложное допущение: будто сложную систему можно подтолкнуть к самому краю и остановить ровно там, где это политически удобно. Реальные системы так не работают.

Само существование суверенитета и взаимное признание необходимости компромисса еще не гарантируют, что соглашение будет достигнуто. Не менее важно и то, в каком направлении этот суверенитет применяется. Будет ли он поддерживать общую систему или разрушит её — определяется прежде всего внутренней политикой государства. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории развития России невозможно решить извне.

То, как Россия ведет свой собственный политический процесс и на какие цели она направляет свой суверенитет, — это вопрос, который может быть решен только внутри самой России, без оглядки на внешние предпочтения. Любая попытка управлять этим процессом извне не просто обречена на провал, но и контрпродуктивна: она разрушает то самое условие — суверенитет, — без которого устойчивый мир невозможен в принципе. Это необходимо принять — не из чувства симпатии к России, а из понимания того, что альтернативы этому признанию просто не существует.

У меня есть основания полагать, что это осознание придет, и эти основания можно понять, лишь объяснив, почему оно не пришло раньше.

Те, кто строил новую Россию — предприниматели, ученые, деятели искусства, спортсмены, профессионалы, создававшие её экономику, её смыслы и её репутацию в мире, — в большинстве своем считали себя интернационалистами. В этом не было ни слабости, ни наивности. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука развивалась по международным стандартам, технологии закупались у лучших поставщиков, права и обязанности регулировались западным правом в западных судах, дети учились в лучших университетах мира, а капитал размещался там, где он был защищен. Этот выбор означал — осознанно или нет — передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что таково было слепое желание. А потому, что правила казались нейтральными, а доступ к ним — открытым для всех.

На протяжении многих лет российские власти предупреждали, что это ошибка. Сторонники глобальной интеграции видели в этих предупреждениях лишь пережиток советского мышления. Время доказало, что они ошибались, — и не потому, что глобализации не существовало, а потому, что она никогда не была нейтральной.

Санкции продемонстрировали это со всей очевидностью. Они были написаны конкретными людьми в интересах конкретных сторон, и они могут быть пересмотрены в отношении других лиц на основании чисто политического решения. Мой собственный опыт столкновения с западными санкциями имеет здесь значение не как личная обида, а как доказательство того, что вся инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены, а права, некогда считавшиеся незыблемыми, растворяются в тот самый момент, когда принимается политическое решение.

Системный эффект санкций оказался гораздо шире их первоначального замысла. Отключение от глобальных систем — финансовых, технологических, юридических, образовательных — поставило креативный класс России перед выбором, которого он никак не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, от которого он уклонялся три десятилетия: как построить свой собственный мир внутри России, по своим правилам и по своим стандартам.

Этот процесс не будет ни быстрым, ни легким. Но он неизбежен, поскольку глобального мира в прежнем понимании больше не существует. Те, кто умеет созидать, теперь выбирают не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, где каждый блок устанавливает свои правила. В этих условиях логика созидания направлена внутрь: строить то, что будет привлекательным — как для тех, кто уехал давным-давно, вместе с распадом Советского Союза, так и для тех, кто уехал недавно, да и для всего русскоязычного мира в целом.

Жесткие ограничения — военное давление, экономические санкции, информационная война — вынуждают быть эффективными. А эффективность возможна только тогда, когда все социальные слои работают сообща. В каждом из них достаточно мыслящих людей, способных осознать, что минимальный общий интерес — сохранение суверенитета — у них совпадает. Со всем остальным они смогут разобраться между собой.

Суверенитет — это вопрос не только для государства. Это важнейший вопрос для всех, кто живет и работает внутри страны: для граждан, бизнеса, институтов.

Для граждан величие страны измеряется не громкостью ее лозунгов, а тем, насколько она защищает интересы своих людей. Люди голосуют ногами и своими жизненными стратегиями. Если страна лишена суверенитета, она рано или поздно теряет тех, кто способен быть её ресурсом, а не бременем.

Бизнесу, ведущему международную деятельность, суверенитет необходим ничуть не меньше. Можно выстраивать сложные структуры владения и составлять контракты в самых продвинутых юрисдикциях. Однако в конечном счете наилучшую защиту договоров и инвестиций обеспечивает стоящее за ними сильное государство. Компании, не являющиеся ни американскими, ни китайскими, сталкиваются с неривлекательным выбором: снабжать крупных игроков ресурсами и рынками сбыта в обмен на защиту либо смириться с ролью локального игрока, находящегося под постоянной угрозой со стороны внешних решений. Суверенная альтернатива — согласование своей стратегии с государством, которое рассматривает крупный бизнес как часть своего стратегического потенциала, — является единственной, которая не требует отказа от собственного будущего. В XXI веке суверенитет государства имеет прямое экономическое измерение: это способность создавать добавленную стоимость внутри собственной юрисдикции и направлять её на укрепление своего собственного, а не чужого суверенитета.

Российское бизнес-сообщество состоит из людей, способных не просто выживать в заданных правилах, но и менять саму среду: проектировать и создавать новые рынки, отрасли и системы управления. В последние десятилетия их отбор шел не по идеологическому признаку, а через конкуренцию, кризисы и реструктуризации — это был отбор тех, кто умеет просчитывать последствия, слышать чужие интересы и находить работающие компромиссы. Их роль в дискуссии о направлении российского суверенитета носит не политический, а созидательный характер; это вопрос не о том, кто управляет, а о том, что строится.

Крупный российский бизнес, инвестирующий в суверенную Россию, со временем станет её неотъемлемой частью. То же самое произойдет и с другими важными институтами. Как следствие, изменится и сама Россия. Если мы будем стремиться к суверенитету, который созидает единство между гражданами и институтами, я надеюсь, что со временем мы исправим все внутренние дисбалансы, за которые мы тоже несем ответственность — уже тем фактом, что когда-то были рады остаться в стороне.

Притягательность предсказуемости

Суверенная Россия не будет удобной для каждой страны. Однако в долгосрочной перспективе она окажется более выгодной, чем любые альтернативы. Выбор для внешних игроков лежит не между дружественной и враждебной Россией. Это выбор между Россией, чьё поведение предсказуемо, и Россией, чья траектория развития неизвестна. В мире, который формируется прямо сейчас, предсказуемость гораздо важнее, чем симпатия.

Внутренняя дискуссия о том, какой должна быть Россия, неизбежна. Но этот разговор должен состояться после завершения военного конфликта и исключительно внутри самой страны.

Выбор, стоящий перед миром, — это не выбор между любовью к России и ненавистью к ней, между наказанием и прощением, между моральной чистотой и политическим цинизмом. Это выбор между двумя вариантами будущего: тем, в котором ведущие державы снова научатся уважать суверенитет друг друга, и тем, в котором каждая из них пытается низвести остальных до положения объектов управления. Второй путь уже привел нас туда, где мы сейчас находимся.

Самое главное сегодня — сделать шаг назад от бездны. Только тогда мы сможем задаться вопросом, как мы у неё оказались и как обустроить этот мир иначе. Это — работа дляследующего поколения. Наша же роль заключается в том, чтобы гарантировать, что у них будет с чем работать.

Андрей Мельниченко — крупный российский промышленник, находящийся под западными санкциями.

@ostorozhno_m

The Economist. Статья Андрея Мельниченко: «Почему расколотая Россия опасна для всего мира».

Когда суверенитет становится проблемой

Почему истощение не является стратегией

Притягательность предсказуемости