Острог

Пострусские и русофобия

2026-05-21T12:28:54.950Z

В энтомологии (науке о насекомых) выход нового, более совершенного, часто крылатого (т.е. обладающего несопоставимой свободой) существа (взрослой особи, имаго) из старого тела-оболочки, из примитивной уродливой личинки (или куколки), называется превращением.
В пострусском дискурсе этот процесс называется #вырусь. Мы не знаем, что чувствует имаго, выходя из старой сущности к новой жизни. Мы в ходе выруси испытываем боль от разрыва старого тела-оболочки и облегчение, ибо оно нам жмет, колет, натирает. В этом теле все не так, все не так, как надо. Необходимость его покинуть физическая, это вопрос жизни и смерти, ибо оно душит, убивает нас. Посмотрите прекрасные съемки превращений, например, комара или стрекозы – взрослая особь почти всегда больше личинки, из которой выходит. Какое-то время имаго сидит рядом с покинутой оболочкой, пока его крылья и покровы обсыхают, дрожа на свежем ветру и с ужасом косясь на рваный еще шевелящийся чехол. Так и пострусский неофит смотрит на прежнюю оболочку с отвращением, ибо теперь может оценить ее уродство в полном объеме - не только изнутри, но еще и снаружи. «Неужели я вышел отсюда? Экий кошмар…» Но есть и любители компромиссов, у которых не хватает духу порвать с прежней оболочкой, и они ограничиваются неполной, незавершенной вырусью, пытаясь тащить за собой свою «великую и страшную русскость», как улитка раковину. Но в таком состоянии можно лишь ползти, полет невозможен. В природе же насекомое, не завершив превращение, гибнет.

Долой полумеры. Есть естественные ограничения отрицания – это русский язык, история и культура. Из последних мы возьмем то, что нужно конкретной новой идентичности в конкретном регионе.
#Пострусские принимают упреки в русофобии, но иначе и быть не может. Как бабочкам относиться к гусеницам внизу? Устраивать ползком парады, подражая дедам? Русофобия как логичный результат выруси, возможно, будет слабеть со временем, прошедшим с момента этой травматической трансформации по мере стирания памяти о ней. Мы не считаем русских врагами, мы просто иные.

Нам нужно идти наверх, а всякий подъем в гору с точки зрения физики есть отталкивание от опоры. Попрание русской массы тут вполне ницшеанское – падающего толкни, и 21 век станет веком русофобии и новых субъектов. Зачем игнорировать то, что поможет самоутвердиться? А помощь нужна, ибо крылья свободы пострусским не даются сразу, как комарам. Каждому из нас приходится преодолевать в себе русского на этом подъеме, увязая по колено в рыхлом русском песке, из которого мы вышли. Нас тащат обратно в песок ментальные якоря общей культуры, имперства и державности, семьи и окружения. Недюжинные усилия нужны, чтобы преодолеть все это, выдавливая из себя по капле русского и выбираясь из ямы. Да-да, никакой горы или дюны перед нами нет, мы на дне огромной песчаной воронки, называемой русский мир. Он гораздо старше, чем полагают, и его устройство похоже на ловушку муравьиного льва.

Прославленный муравьиный лев – это личинка летающего насекомого, во взрослой форме похожего на стрекозу и питающегося пыльцой и нектаром. Личинка же опасный хищник, устраивающий песчаные ловушки-западни. Она роет в песке коническую ямку, выбрасывая песок головой, а более крупные камешки и песчинки вынося на спине. Наклон готовой лунки равен критическому углу естественного откоса: он достаточно крутой, но и не проваливается сам в себя, а малейшее нарушение покоя приведет к тому, что песок будет ссыпаться на дно. Любая козявка, забредшая в ямку, окажется скользящей внутрь — а там ждет муравьиный лев. Если насекомое сильное и энергично выбирается из воронки, личинка бросает в него песком. Попадание песчинок нередко сбивает жертву с ног, после чего та скатывается на дно ловушки и оказывается в ядовитых челюстях.
Масштабнее процесс изображен в фильме «Возвращение джедая», где в подобной яме живет монстр Сарлакк. Только взаимопомощь и поддержка в преодолении смертельной русской зыбучести позволит нам выбраться из ловушки русского мира, чьи жертвы познают боль и страдания в течение тысячи лет.

Дмитрий Алтуфьев, отрывок из книги "Пострусские: новое прочтение". Доступна в аудиозаписях группы Острог

#эра_русофобии

#острог_антология

#пострусские

#вырусь

февраль 2016

Приношение жертвы, 2

2026-05-21T11:44:42.074Z

В дальнейшем животное теряет свою святость, и жертвоприношение – связь с тотемистическим праздником; жертвоприношение превращается в простое приношение божеству, в самоограничение в пользу божества. Сам бог теперь уже настолько возвысился над людьми, что общение с ним возможно только через жреца. В то же время социальный порядок знает равных богам царей, переносящих патриархальную систему на государство. Мы должны сказать, что месть сверженного и вновь восстановленного отца стала суровой, господство авторитета держится на высоте. Подчиненные сыновья использовали новое положение, чтобы еще больше облегчить сознание своей вины. Жертвоприношение в его настоящем виде находится совсем вне их сознания ответственности. Сам бог потребовал и установил его. К этой фазе относятся мифы, в которых сам бог убивает посвященное ему животное, собственно, олицетворяющее его. Таково крайнее отрицание великого злодеяния, положившего начало обществу и вместе с тем сознанию вины. Нельзя не признать и второго значения этого последнего изображения жертвоприношения. Оно выражает удовлетворение по поводу того, что отказались от прежней замены отца в пользу высшего представления о божестве. Поверхностное, аллегорическое толкование сцены приблизительно совпадает здесь с ее психоаналитическим толкованием. Оно гласит: здесь изображается, как бог преодолевает животную часть своего существа.

Между тем ошибочно было бы полагать, что в эти периоды обновленного отцовского авторитета совершенно заглохли враждебные душевные движения, относящиеся к отцовскому комплексу. О первых фазах господства обоих новых замещений богов и царей, нам известны самые энергичные проявления той амбивалентности, которая остается характерной для религии.

Frazer в своем большом труде высказал предположение, что первые цари латинских племен были чужеземцами, игравшими роль божества, и что в этой роли их торжественно убивали в определенный праздничный день. [Есть основания полагать, что в доклассической Греции также бытовали подобные практики. Об этом говорит кейс царя Эдипа и многие места из Гомера о чужезецах – странниках, героях и изгоях, становящихся царями совершенно чужих городов. Описанный Рене Жираром институт фармаков в древних Афинах возможно был рудиментом казуса Fгazer'a – прим. Острог.] То, что нам в настоящее время кажется возмутительным допущением, а именно, что человек становится богом и что бог умирает, не вызывало протеста даже в представлениях классической древности.

Ежегодное жертвоприношение (вариант: приношение в жертву самого себя) бога составляет, по-видимому, существенную черту семитских религий. Церемониал человеческих жертв в различных местах обитаемой земли оставляет мало места сомнению в том, что эти люди находили свою смерть, как представители божества, и еще в позднейшие времена можно проследить этот жертвенный обычай в виде замещения живого человека неодушевленным суррогатом (куклой). Богочеловеческое приношение в жертву бога, которое я здесь, к сожалению, не могу проследить так же глубоко, как приношение в жертву животных, бросает яркий ретроспективный свет на смысл более древней жертвенной формы. Оно признает с полнейшей откровенностью, что объект жертвенного действия был всегда один и тот же, именно тот, который теперь почитается, как бог, т. e. отец. Вопрос о взаимоотношении между животными и человеческими жертвами теперь легко разрешается.

Первоначальная жертва – животное – была уже заменой человеческой жертвы, торжественного убийства отца, и когда замена отца снова приобрела свой человеческий образ, то и жертва-животное могла снова превратиться в человеческую.
Таким образом, воспоминание о том первом великом жертвенном действии оказалось неизгладимым, несмотря на все старания его забыть; и именно тогда, когда хотели как можно дальше уйти от мотивов этого деяния, должны были проявиться неискаженные повторения его в форме принесения в жертву бога. В этом месте мне незачем указывать, какое развитие религиозного мышления сделало возможным это возвращение в виде рационализации. Robertson Smith, который далек от нашего объяснения жертвоприношения этим великим событием доисторической эпохи человечества, указывает, что церемониал этих праздников, на которых древние семиты праздновали смерть божества, объяснялся, как «воспоминание о мистической трагедии», и что оплакивание при этом носило характер не добровольного участия, а чего-то насильственного, продиктованного страхом перед божественным гневом. По нашему мнению, можно согласиться, что это истолкование совершенно правильно и что чувства принимающих участие в празднике вполне объясняются лежащим в их основе положением.

Примем за факт, что и в дальнейшем развитии религии никогда не исчезают оба движущих ее фактора: сознание вины сына и сыновье сопротивление. Всякая попытка разрешить проблему, всякий способ примирения обеих борющихся душевных сил оказываются, в конце концов, неудачными, вероятно, под комбинированным влиянием исторических событий и внутренних психических превращений.

Со все увеличивающейся ясностью проявляется стремление сына занять место бога-отца. С введением земледелия поднимается значение сына в патриархальной семье. Он позволяет себе дать новое выражение своему инцестуозному либидо, находящему свое символическое выражение в обработке матери-земли. Возникают образы богов Аттиса, Адониса, Фаммуза и др. духов произрастания и в то же время – молодых божеств, пользующихся любовной склонностью материнских божеств и осуществляющих инцест с матерью назло отцу. Однако, сознание вины, которое не могут заглушить эти новые творения, находит себе выражение в мифах, приписывающих этим молодым возлюбленным матерей-богинь короткую жизнь и наказание кастрацией или гневом бога-отца, принимающего форму животного. Адониса убивает вепрь, священное животное Афродиты; Аттис, возлюбленный Кибеллы, погибает от кастрации. Оплакивание и радость по поводу воскресения богов перешли в ритуал другого сына-божества, которому предопределен был длительный успех.

Когда христианство начало свое наступление на древний мир, оно столкнулось с конкуренцией религии Митры, и некоторое время трудно было определить, за каким божеством останется победа.
Светозарный образ персидского юноши-бога все-таки остался нам непонятным. Может быть, из сцены убийства быка Митрой можно заключить, что он представляет собой того сына, который сам совершил жертвоприношение отца и этим освободил братьев от мучающего тяжелого чувства вины за соучастие в деянии. Но был и другой путь успокоить это чувство вины, которым и пошел Христос. Он принес в жертву свою собственную жизнь и этим освободил братьев от первородного греха.

Учение о первородном грехе орфического происхождения. Оно сохранилось в мистериях и оттуда проникло в философские школы греческой древности. Люди были потомками титанов, убивших и разорвавших на куски Диониса за грех; тяжесть этого преступления давила их. В фрагменте Анаксимандра сказано, что единство мира было разрушено благодаря доисторическому преступлению и что все, что произошло от последнего, должно понести за это наказание. Если этот поступок титанов характерной чертой объединения убийства и разрывания достаточно ясно напоминает описанное св. Нилом жертвоприношение тотема, – как впрочем и многие другие мифы древности, например, смерть самого Орфея, – то все же нам мешает то отступление, что убийство совершено над молодым богом.

В христианском мифе первородный грех человека представляет собой несомненно прегрешение против бога-отца. Если Христос освобождает людей от тяжести первородного греха, жертвуя собственной жизнью, то это заставляет нас прийти к заключению, что этим грехом было убийство. Согласно коренящемуся глубоко в человеческом чувстве закону Талиона, убийство можно искупить только ценой другой жизни; самопожертвование указывает на кровавую вину. И если это приношение в жертву собственной жизни ведет к примирению с отцом-богом, то преступление, которое нужно искупить, может быть только убийством отца.

Таким образом, в христианском учении человечество самым откровенным образом признается в преступном деянии доисторического времени, потому что самое полное искупление его оно нашло в жертвенной смерти сына. Примирение с отцом тем более полное, что одновременно с этой жертвой последовал полный отказ от женщины, из-за которой произошло возмущение против отца. Но тут-то психологический рок амбивалентности требует своих прав. Вместе с деянием, дающим отцу самое позднее искупление, сын также достигает цели своих желаний по отношению к отцу. Он сам становится богом, наряду с отцом, собственно, вместо него. Религия сына сменяет религию отца. В знак этого замещения древняя тотемистическая трапеза снова оживает как причастие, в котором братья вкушают плоть и кровь сына, а не отца, освящаются этим причастием и отождествляют себя с ним. Наш взгляд может проследить в потоке времен тождество тотемистической трапезы с жертвоприношением животных, с богочеловеческим жертвоприношением и с христианской евхаристией, и во всех этих торжествах он открывает отголосок того преступления, которое столь угнетало людей и которым они должны были так гордиться. Христианское причастие, однако, является по существу новым устранением отца, повторением деяния, которое нужно искупить. Мы видим, как верна фраза Fгazer'a, что «христианская община впитала в себя таинство более древнего происхождения, чем само христианство».

Зигмунд Фрейд, «Тотем и табу».

#острог_теология

#острог_культурология

#острог_метафизика

#зеркало_иблиса

Роман Буревестник: Бинарный Плод, 4

2026-05-19T02:56:42.298Z

Вавилонская башня

Что означает этот образ? В Библии это символ неудержимой дерзости и самомнения человека. В то же время это и олицетворение безостановочного технического развития. Это Цивилизация, в которой рациональный интеллект полностью подавил и вытеснил духовный аспект бытия. Не случайно я говорю о том, что в Вавилонскую Башню превратился Древний Змей, вручивший человеку Знание. В тексте XIV – XV вв. «Сказание о Вавилоне» изображается опустевший город, в котором ползают всякие «гады», а вход преграждает огромный опоясавший город Змей. В каких-то сказаниях из цикла на тему рассказывается о создании защитного вала в форме змея, об изображении змеиных печатей на вещах и т. п. Эти отличия не столь важны для сути дела. Важно главное: пустой город с ползающими по нему гадами — это возможная судьба современного Вавилона. Для меня это совсем не повод для злорадства. Ведь я и сам ментально во многом житель этого славного города.

Есть ещё важный момент, который стоит оговорить. То, что я ссылаюсь на древнерусский текст и символически описываю как Вавилон западный мир, не означает, что я противопоставляю ему в качестве альтернативы общество российское. «В богоспасаемом отечестве дела и того хуже» (Пелипенко). Россия построила свою собственную Вавилонскую Башню. Она считает себя оплотом пресловутой «духовности» лишь на основе того, что не даёт заняться самообожествлением отдельным человеческим единицам, идеологически манифестирует примат социального над индивидуальным, берёт на вооружение самый махровый антиличностный и антиантропный консерватизм, пытается заставить человека склониться перед сущностно опустевшими внешними формами и образами трансцендентного.

При этом власть (включая и её идеологическую обслугу из духовного, философского и светского лагерей), государство и народ как целое, похоже, почитают себя непоругаемыми небожителями — всегда правыми, не обязанными отвечать за что-либо и соблюдать свои собственные законы, не желающими признавать собственных ошибок и вреда, нанесённого другим народам и единицам, входившим и входящим в состав собственного тела. Очень любят напоминать об ответственности отдельному человеку, но не хотят нести её за что бы то ни было, как целостность. Это свойственно ей сейчас, было свойственно в советское время, было свойственно в царские времена. Всё это вынуждает эти самые народы и единицы бежать от неё как от чумы, растождествляться с ней как с целым. И век от века ничто сущностно не меняется. Если западная Вавилонская Башня вырастает из выбросившегося вверх Змея, то Российская — это город на спине плавающего по кругу Левиафана, который с каждым новым Циклом-Изводом только немного худеет. Полагаю, что обрушится и рассосётся она куда раньше западной.

Впрочем, есть вариант, что оба Вавилона в ходе нынешних событий окончательно угробят друг друга, оставив большую часть подлунного мира «правильным» логоцентрикам, вроде тех, которые сейчас беснуются в Афганистане или подкручивают гайки в Иране. Больший кошмар трудно представить и хотя найдётся масса контраргументов, это одна из исторических развилок. По мне так это намного хуже ядерной зимы. Уж лучше отсутствие или минимум жизни, чем жизнь в средневековом аду. Вообще, что касается любых «верных сынов божьих» и прочих традиционалистов - они напоминают младших, которые не понимают сути сложного конфликта старших с родителями, но упорно лезут в драку. Если дела будут настолько плохи — единственной надеждой на выход из ситуации может оказаться частичное усвоение нынешними манихеями обломков цивилизации Знания или предрекаемая нами в статье «Гендерный Синтез» (Острог24) культурно-революционная роль женского начала. Но последнему будет трудновато без помощи западного Вавилона. Впрочем, в Афганистане он оставил женщин на произвол судьбы. Быть может, в таком случае как раз отчаяние вызовет необходимую для перемен ярость.

Да, Вавилонская Башня — это, безусловно, империя. Последняя аналогичным образом обрушается под натиском «смешения языков». В этом смысле и российская империя представляет собой Вавилон, и западная «империя нового типа» во главе с США. Хотя Запад породил также Третью Вавилонскую Башню из международных корпораций и Четвёртую, Интернет.
При всех своих ограничениях западный Вавилон куда более устойчив в силу сложности и нелинейности взаимосвязей, разнесённости центров (Башня-таки не одна). Она представляет собой многоуровневое строение из Знания. Андрей Пелипенко говорил о том, что процесс ментального и культурного развития Европы заключался в послойном вычленении из средневекового Абсолюта дискурсов веры, добродетели, искусства и др.

Отчуждающая рефлексия пропускала через себя божественный полюс, переваривая его во всё более мелкие элементы, которые со временем вызывали всё меньше эмоционального вовлечения. Изученным, проанализированным вдоль и поперёк, «вскрытым» и разобранным стало всё, что только возможно, но змея рефлексии, хоть и отчаянно старалась, не докопалась до Истины и Смысла. Не в силах сдержать аппетит, она набросилась на свои собственные средства и инструменты познания. Теперь сознанию ставился вопрос в стиле не «с чем мы имеем дело?», а «как и чем мы познаём то, с чем мы имеем дело?». Так, в тенденции каждая культурная форма, будь то наука, философия или искусство, замкнулась в себе, в значительной мере махнув рукой на познание окружающего мира. Другим видом пищи стали инструменты саморазрушения — диссистемные смыслы, различные условно «контркультурные» установки от цинизма до в широком смысле антицивилизационизма. Причём всё это по возможности перерабатывалось и инкорпорировалось, например, в беззубом коммерческом виде (магазин с майками, на которых изображён Че Гевара, и т.п.). Для каждого «чертёнка» появилась своя легальная ниша.

«Смешение языков» произошло по нескольким линиям. Это глобализация на общемировом уровне — пронизанная дискурсом вестернизации смесь ценностей, принципов и элементов разных культур. Это постмодерн с его установкой на относительность и равнозначность разных жизненных моделей, релятивизацию критериев истинности, этики, эстетики. Наконец, это процесс, происходящий в самой голове современного цифрового сознания. Это рассогласованность и разрозненность разных культурных программ внутри отдельного разума. Познание Добра и Зла превратилось в ироничную, местами весёлую и ни к чему не обязывающую игру разными дискурсами с ситуационным и случайным применением результатов этого познания. С точки зрения смыслогенетической культурологии последнее, однако, имеет эволюционный характер. Змей стал закручиваться спиралью, на новом витке воспроизводя цифровыми средствами старый синкрезис. Означает ли это наступление информационного парадиза, виртуального рая, того, что Человеку таки удалось пронзить верхушкой Башни Небо? Или это всё-таки то «смешение языков», которое должно остановить движение вверх, а затем всё обрушить? Думаю, это очередная развилка.

Продолжение следует

#острог_философия

#острог_культурология

#острог_страницы

#25

***

2026-05-17T06:09:35.399Z

Современные электронные технологии с самого начала были в некотором смысле колдовскими, а потому техноязыческая магия должна рассматриваться в более широком и амбивалентном контексте повсеместного, хотя и неосознаваемого технологического анимизма. Писатель-фантаст Филип Дик в одном из своих публичных выступлений в 1972 году отмечал:

Среда, в которой мы живем, я имею в виду рукотворный мир машин, искусственных конструкций, компьютеров, электронных систем, взаимосвязанных гомеостатических устройств, — все это постепенно обретает такие свойства, которые нам кажутся признаками живого, подобно тому как первобытным людям казалось живым то, что окружало их в ту далекую эпоху. Наше окружение тоже оживает в самом прямом смысле или по крайней мере притворяется ожившим.

Парадокс, описанный Диком, вполне предсказуем. Компьютеры, наделенные совершенно особенной, механизированной логикой, в некотором смысле отстоят дальше всего от архаического анимизма, таким образом завершая путь, проделанный Западом в противоположную от анимизма сторону. В этом путешествии мы пересмотрели свои взгляды на космос и самих себя, используя каждый раз все более сложный образ машины: ткацкий станок, колесо горшечника, часы, паровой двигатель. Научный редукционизм изгнал призраков и прочих разумных посредников древней космологии из процесса восприятия физического мира. И все же сегодня электронная пародия на эти древние силы снова пришлась как нельзя кстати, причем ярче всего эта тенденция проявляется не в языческом поклонении Гее, а в медиа и механизмах информационной эпохи. Ведь пока лесозаготовительные корпорации безжалостно добивают последних духов древних дождевых лесов, цифровые технологии порабощают умы.

Компьютер — самая живая и умная из машин, самая интерактивная, и «механической» ее можно назвать с большой натяжкой. Даже если мы будем настаивать на чисто механической природе кибернетических устройств, на сегодня они стали настолько «живучими» и сложными, что способны служить нам моделью самого мышления и даже самой жизни. Потенциал, заключенный в них, объясняет, почему электронные компьютеры уже в 1950-х годах дали повод бесконечным разговорам об искусственном интеллекте и почему уже сегодня некоторые компьютерщики всерьез обсуждают возможность выращивания форм жизни, состоящих из цифрового кода. Хотя многомудрый искусственный интеллект все никак не может родиться на свет, Интернет уже стал домом для множества автономных программ, по большей части паразитического свойства, таких как вирусы, трояны, пауки, черви, торговые агенты и боты, которые рыщут по компьютерам пользователей, размножаются, производят различные действия по обработке данных (чаще разрушительные) и возвращаются к своим хозяевам с информацией в зубах, если, конечно, у них вообще есть хозяева.

Философы и программисты могут биться над вопросом, насколько «живыми» являются эти дикие твари из электронного леса, но вопрос о возможности технологической жизни не может быть окончательно решен с использованием лишь аналитического языка, описывающего работу нервных сетей, дарвиновского естественного отбора и генетических алгоритмов. Ибо, несмотря на техническую адекватность подобного языка, от него ускользает тот факт, что наше ощущение активности, наделен-ности жизнью и разумностью, помимо всего прочего, зависит от нарративов и эмоций, которые структурируют наше повседневное восприятие мира. Хотя шахматный гроссмейстер Иноагент знал, что компьютер Deep Blue лишен собственных желаний и коварных намерений, он заявлял, что во время партии воспринимал его как мыслящего противника. Иначе говоря, ИА получил такое впечатление не столько от архитектуры машины или заложенной в нее программы, сколько от проекции своего собственного опыта социальных отношений с партнерами по игре.

Многие пользователи бессознательно относятся к своим персоналкам как к вредным и даже опасным тварям — своего рода анимистические пережитки в отношении к машине, которые часто подогреваются специфическим дизайном пользовательского интерфейса, игр и детских программ. Миллионы детишек еще совсем недавно покупали «тамагочи» компании Bandai — цифровых любимцев, обитающих в гаджетах, похожих на калькуляторы. Их чувства легко объяснимы с точки зрения выстроенной нами перспективы появления цифровой жизни. Если разработчики «интеллектуальных агентов» продолжат в том же духе, информационные джунгли вскоре будут кишмя кишеть куда более жизнеспособными разновидностями цифровых созданий. Они будут выклянчивать билеты на самолет у серверов авиакомпаний, вынюхивать ценную информацию в лабиринтах баз данных и, без всякого сомнения, потребуют и от нас чего-нибудь вкусненького.

Может быть, феномен техноанимизма — всего лишь новейший слой наносов на «обществе спектакля», набор инфантильных, отупляющих заклинаний, призванных сокрушить последние бастионы критики, возведенные на пути глобального технокапитализма. С другой стороны, известная степень анимизма может рассматриваться и как психологически приемлемый и даже вполне прагматический ответ на некоторые вызовы информационных джунглей. Мы связываем разумность со способностью читать и писать? Сегодня почти всякое электронное устройство способно на это. Техноязычники давно присмотрели себе подходящее убежище, ибо постмодернистский мир цифровых симулякров — настоящая находка для древних навыков колдуна и ведьмы. Говоря точнее, «возвращение магии», разумеется, может оказаться еще одной историей, которую рассказывают, пока сгущается постиндустриальная ночь, но именно благодаря таким историям технологические объекты обретают собственный характер и почти что собственную жизнь. В этом смысле злобные ИИ, обольстительные андроиды и добрые роботы, которые с завидной регулярностью возникают на страницах комиксов, в видеоиграх, блокбастерах и телевизионных программах, — это не просто миазмы поп-культуры, но фигуры нарратива, которые олицетворяют наши странные замыслы и ожидания. Магия сама по себе — это тоже миф, но именно мифы придают смысл нашим машинам. И наиболее очевидна эта метаморфоза в случае с компьютерами, породившими самый яркий и чарующий миф: миф о том, что машина может служить порталом в другие миры и измерения.

Техногнозис: мир, магия и мистицизм в информационную эпоху
Эрик Дэвис, 2008

***

2026-05-19T02:50:17.181Z

Про обсуждение банкротства онлайн-школы Кузнецова-Ласаль. История банкротства меня, честно говоря, интересует меньше всего. Банкротства школ происходят сплошь и рядом. У нас в Торонто похожую школу проиграли в карты, а это трудно переплюнуть :) А вот сама история гораздо шире конкретной школы. Она задевает старую советскую привычку создавать вокруг себя маленькие касты а ля спецшколы, спецклубы, "свой" уровень разговоров и "свою" систему распознавания друг друга.

В советской и постсоветской среде знание было не просто знанием. Оно было маркером принадлежности. Отсюда, например, наша любовь к интеллектуальным клубам типа "Что? Где? Когда?", где, по сути, огромная часть занятия - это не создание нового знания, не практическое применение навыков, а демонстрация начитанности, общей эрудиции и способности быстро распознать культурный пароль.

Точно так же работала турпоходно-бардовская среда, все эти палатки, гитара, Грушинский фестиваль, "наши песни", "мы не мещане". Там тоже была своя кастовость, правильная романтика, правильное презрение к "обывателям", правильная интонация у костра. Даже песня становилась не просто песней, а паролем. Если ты знаешь, когда подпевать и над чем улыбаться, значит, ты допущен в круг.

Для человека, выросшего в обществе с работающими открытыми институтами, всё это выглядит странно и довольно бесполезно. Зачем взрослым людям соревноваться в том, кто быстрее вспомнит какой-то кусок общей информации? Зачем превращать школу, кружок, поход или песню под гитару в знак принадлежности? Но в советском контексте это было не про информацию, музыку или образование. Это было про статус. В обществе, где нормальные социальные лифты были сломаны, где деньги, собственность, профессии, независимые институции и публичная политика были искажены государством, интеллектуальность и "интеллигентность" стали одними из немногих доступных способов построить символическую иерархию. Это была обычная форма компенсации.

И вот эту нездоровую привычку большое количество эмигрантов везёт с собой на новое место, да ещё пытается перенести её на маленьких детей. И вместо того, чтобы дать ребёнку встроиться в новую среду, родители начинают строить вокруг него маленькую копию старой иерархии. То есть ребёнка пытаются не адаптировать к жизни, в которой он реально будет жить, а поместить в музей родительской идентичности.

Особенно странно это выглядит, когда люди уехали не просто "по работе", а потому что прежняя среда оказалась токсичной, небезопасной или нежизнеспособной. Если та система была настолько хороша с её школами-семьями, культовыми учителями, закрытыми кругами и вечной принадлежностью к "своим", то зачем было уезжать? А если уехали потому, что та система не работала, то, может быть, не надо воспроизводить её в миниатюре вокруг собственного ребёнка?

Проблема не в том, что ребёнку ищут хорошую школу. Это нормально. Проблема в том, что школа превращается в попытку удержать старую социальную идентичность. Ребёнок становится не отдельным человеком, которому нужно научиться жить в новой стране, а контейнером для родительской ностальгии: "мы не растворились", "мы не обычные мигранты", "мы знаем все притоки Дуная" :)

В одном обсуждении мне серьёзно приводили в пример 57-ю московскую школу как идеал школьной семьи, к которому надо стремиться. Оставим сексуальный абьюз, который там происходил. Хотя, честно говоря, в такой системе риск абьюза и замалчивания встроен в конструкцию.
Школа - это не семья. Семья у ребёнка уже есть. Школа должна быть прозрачным институтом с правилами, границами, внешним контролем, разными взрослыми, разными детьми, возможностью пожаловаться, уйти, поменять группу и не быть запертым в одном коллективе. Именно поэтому у нас тасуют классы каждый год, чтобы не цементировались клики, чтобы ребёнок не застревал в одной социальной роли, чтобы один учитель или одна группа детей не становились для него единственной реальностью на годы. Это просто элементарно небезопасно. Закрытая система с культовыми взрослыми и внутренней лояльностью всегда повышает риск злоупотреблений и замалчивания, хоть в британских интернатах хоть в советских "легендарных" школах.

Отдельный аргумент, который мне приводили: "а есть же нейроотличные дети, тревожные дети, дети с ADHD, травмой, сложной адаптацией, и им же нужны особые условия". Да, конечно, есть. Но именно с такими детьми маленький закрытый пузырь - это ещё больший риск. Таким детям особенно опасно исчезать в закрытом пузыре с одним "особым подходом" и парой харизматичных взрослых. Ребёнку с реальными сложностями нужна не просто индивидуальная атмосфера, а разные учителя, counsellors, school social workers, наблюдение в разных ситуациях, связь со специалистами и родителями. В обычной системной школе выше шанс, что проблему заметят раньше и начнут помогать, а не будут годами объяснять всё "ленится", "это просто адаптация", "он слишком умный, и ему просто скучно" и весь этот стандартный набор. И уж точно нельзя решить проблему такого ребенка, просто заплатив 20 тысяч и отдав ребёнка в "правильное место". Сложные дети требуют сложного родительского участия. Это несправедливо и тяжело, но это реальность. Школа может быть частью поддержки, но она не заменяет родителей, специалистов и постоянное участие семьи.

В общем, мне кажется, что ребёнку в новой стране нужно не членство в родительском музее утраченной идентичности, а нормальная возможность жить в большом мире.
Хорошая школа расширяет ребёнку мир. Плохая, даже очень интеллектуальная, сужает его до размера "нашего круга". И эмиграция, как ни странно, как раз шанс этот круг разомкнуть, а не построить его заново в миниатюре.
Dina Bn

комментарий от Рыба Тунец:
Русские всегда выстраивают предельно сословное, почти кастовое общество. Потому что социальных ниш мало (это никак не коррелирует с ресурсами в привычном смысле) и всегда было мало - поэтому нужно огораживаться, чтобы выделяться и не допускать чужаков. Отсюда - и эти бессмысленные грауэрманища в 57 школе, и чуть ли не инцестуального уровня междусобойчики с формированием The Tusovochka. Самое интересное - что лет в 18 все нормальные еще, а вот в районе 20 подавляющее большинство превращается вот в это.

Пчелы всегда строят улей, а муравьи - муравейник.

#русское_токсично

#острог_социология

#острог_идентичность

#острог_образовательный

Роман Буревестник: Бинарный Плод, 3

2026-05-17T06:05:57.462Z

Станете как боги

Во время Дуалистической Революции человек познал Добро и Зло в их противопоставлении как отдельные, несовместимые категории, как травмирующую двойственность мышления. На этой стадии он отбросил и попытки вернуться назад, в Старый Эдем или на нашем смыслогенетическом в синкрезис, во Всеобщую Эмпатическую Связь. В картине мира образовались полюса мироотречения и эсхатологии. Последнее значило, что если от культурных противоречий нельзя избавиться сегодня, значит они будут сняты в отдалённом будущем.

Поскольку знание Добра и Зла или окончательно вышедшая на свет дуалистичность мышления счастья не приносила, так как постоянно отягощала сознание проблемой выбора, нужно было раствориться в охватывающем индивидуальность более крупном субъекте. Это могло быть государство, власть, которые сами разбирались с тем, где какое Добро и какое Зло применять. А мог быть обновлённый, теперь уже чисто духовный Абсолют, который тоже так или иначе решал проблему Зла, в том числе и совмещая противоположности в самом себе. В этом он в долгосрочной перспективе послужил своеобразной моделью для индивидуального сознания.

Правда, такая способность имелась и у тех людей, которые создавали и развивали новые мировоззренческие доктрины. Великие учителя и пророки были Личностями в узком смысле. Они умели находить компромисс, по крайней мере между миром ностальгирующего по утраченному единству мифоритуального человека и новым мышлением, жаждущим выхода в запредельное. Правда, эти Личности ещё были скованы моралью служения, не осознавали себя как самодостаточных творцов, были проводниками воли Метасубъекта.

У разных народов познание Добра и Зла или осознание дуализма, а также способы его преодоления приобрели специфический характер. Смыслогенетическая культурология указывает на несколько модельных центров Культуры, в которых бинаризм приобрёл то или иное выражение: индийский, китайский, античный, западнохристианский, восточнохристианский и исламский. В Индии и Китае дуализм едва наметился, там всё ещё сохранялась довольно сильная связь с синкрезисом.

Античность достойна отдельного разговора, который уведёт нас в сторону. Но кратко замечу, что греки (причём, возможно, даже в большей степени, чем идеократические государственники римляне) с их «вычленением Логоса из мифа», заповедниками философов, черновым вариантом общества потребления (в общем, с их устремлённостью к антропологическому максимализму) более других приблизились к тому, чтобы «стать как боги». Но всё же это было ещё далеко от метафизического бунта западных европейцев.
Зороастризм и #манихейство осознали мировой дуализм во всём его трагизме. Причём, это осознание имело именно подчёркнуто этический характер — здесь речь прямо шла о Добре и Зле, о Свете и Тьме, о тотальном противопоставлении Духа и Материи.

Исламский мир целиком и полностью предоставил решение проблемы Добра и Зла Абсолюту. Здесь произошёл конструктивно наиболее оптимальный «логоцентрический синтез». Человек строго нацелен на единение с Должным, а дуализм осознаётся только на уровне дольнего, здешнего мира, который всякий раз снимается постоянными обращениями к запредельному.
В христианстве у преодоления дуализма была своя существенная специфика. Здесь Абсолют в лице Христа приобрёл образ человека. Чем более выпуклыми становились глобальные оппозиции, тем в большей степени они должны были преодолеваться на уровне человека.

В христианском мире дуализм вышел за узкокультурные границы, воплотившись в противопоставлении двух субцентров — западного и восточного христианства. В обоих мирах действовал яд Бинарного Плода. Но если в восточном (Византия, затем Россия) следствиями этого знания были умаление и неприкаянность человека, чередующие друг друга смысловые перевёртыши (инверсии), невозможность снять противоречия между обществом и государством, человеком и обществом, Должным и Сущим, преобладание мироотречения, то в западном — формирование новых, промежуточных, синтетических смыслов. Человек стал сознательно делать то, к чему раньше был способен только Абсолют.

Первой осознанной ступенью к последующему «богоуподоблению» стала эпоха Возрождения. Именно в этот период богоподобность и соравность человека Богу в творчестве стали провозглашаться буквально. Вспомните «Речь о достоинстве человека» Джованни пико делла Мирандолла: «Не даём мы тебе, о Адам, ни определённого места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определён в пределах установленных нами законов. Ты же, не стеснённый никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю» (я аж погрузился в какой-то экстаз-ИСС, пока цитировал).

Культуролог Андрей Пелипенко рассматривает развитие западной цивилизации со времён Ренессанса как процесс постепенного перетекания божественных атрибутов в человека, как движение по оси Бог — Человек — Культура. Была реабилирована материя, отодвинута эсхатология, отброшено мироотречение. Разве всё это не означает другими словами, что «люди стали как боги», то есть, по-нашему, стали способны сами проживать и преодолевать противоречия внутри своего сознания? Не всякие люди, конечно. Лишь те, чьё сознание оказалось достаточно сложным и эволюционно «продвинутым», Личности с большой буквы. Остальные действовали по старинке — либо обивали пороги Старого Эдема, либо искали спасения в духовном или социальном Абсолюте. И всё же они стали постепенно равняться на Титанов-Личностей, стремились им уподобиться, воспринимать самих себя соответствующим образом. В этом одна из причин кризисного состояния современного «Вавилона».

В ходе Реформации человек почувствовал себя самостоятельным в своих земных делах для того, чтобы почти не привлекать к ним Бога. Только как к конечной точке, замыкающей все смыслы. Хотя в протестантизме сохранялась порой фанатичная риторика, по большей части она была просто риторикой. Важнее то, что практически полностью исчезло мироотречение. Именно совмещение крайностей (мораль успеха и христианские заповеди, идеализм и практицизм) было протестантским способом усвоения Бинарного Плода.

Наконец, в эпоху Просвещения человек окончательно ополчился на небо. Произошло «превращение антисистемы в систему». Это взрыв антиклерикальных, атеистических, материалистических диксурсов. Это утверждение «Истины Человека и материи» как единственной Истины. Это разворачивание всего арсенала анализирующего, сравнивающего, раскапывающего, дробящего, отчуждающего знания вдоль всего фронта рефлексии. Человек Просвещения стал задаваться вопросами немыслимыми для человека Средневековья: кто и в каком порядке на самом деле писал библейские сюжеты? Не созданы ли они на основе мифологических представлений древних народов? Не может ли мир как-то существовать и функционировать вообще без участия Бога? Соответствует ли Бог своим собственным моральным требованиям к человеку? Не является ли «душа» только набором эмоций, производимых организмом? Да, конечно, это были лишь небольшие группы людей в основных зонах Просвещения (в первую очередь, во Франции). Впоследствии всё как-то утихло, после наполеоновских войн европейцы вновь в большинстве своём стали добрыми христианами. Тем не менее, дух людей, задававших вышеназванные вопросы, пропитал всю западную (а затем и современную в широком смысле) науку, цивилизацию и культуру. Именно этот дух — причина всех головокружительных научных достижений и открытий XIX и XX веков.

Западный человек не только усвоил и переварил Бинарный Плод. Он высадил из его семян целый сад и стал производить, продавать, да и просто разбрасывать повсюду знание в промышленных масштабах. Религия перешла в режим инерционного доразвития. С дискурсами науки и знания она уже никак не пересекалась, ограничиваясь узкой нишей. В некотором смысле была создана собственная «Религия Человека», что в отдельных философских доктринах (Фейербах, Ницше, Штирнер) отразилось едва ли не в прямом смысле слова. Ницше особенно интересен тем, что продолжал активно вгрызаться в Бинарный Плод. Стоит только вспомнить названия его ключевых работ - «По ту сторону Добра и Зла», «К генеалогии морали», обозначение себя как «имморалиста», основную претензию к Просвещению (насквозь пропитано христианской моралью с её «равенством перед Богом»). Хотя западный человек шёл к этому довольно долго, он со временем научился есть плоды с Древа Познания и при этом не страдать. По крайней мере, почти не страдать.

Хотя мы и говорим о том, что в российской культуре преобладает антропологический минимализм, Россия советского периода была пронизана метастазами Просвещения — «Разум», прогресс, манифестация всесилия человека, атеизм, материализм. Но есть одно но. В западной системе функции Абсолюта взяли на себя отдельные Личности, преимущественно связанные с научным дискурсом и вменили соответствующую модель поведения всем остальным, в том числе и тем, кто в полном смысле Личностью не являлся. В российской же системе эти функции узурпировало общество и ещё в большей степени государство. Западная система в идеальной своей модели подразумевает, что каждый должен «уподобиться богу», российская — заменить Бога государством-Левиафаном, но самому как единице остаться в позиции ведомого несмышлёного ребёнка. На Западе модель богоуподобления была глубоко индивидуальной, хоть и межсубъектной — каждая отдельная единица должна стать подобна Богу в своей независимости и самодостаточности. В России — богоуподобиться стремится народ как целое, отдельной Личности такое дозволяется если только она занимает самую верхнюю нишу. Рано или поздно это выливается в обожествление государства. И всё же в обоих случаях речь идёт о взятии на себя функций классического Абсолюта.

Итак, во время Дуалистической Революции человек до конца познал Добро и Зло в их разделении. А дальше начались игры с этическим дискурсом, в результате которых люди и «стали как боги». То есть, научились совмещать, проживать, преодолевать и снимать противоречия внутри себя. Змей-уроборос, давно оторвавшийся от своего хвоста, теперь совершенно распрямившись, совершил резкий выброс вверх и застыл в форме дотянувшейся до самого неба башни.

Продолжение следует

#революция_пророков

#острог_культурология

#острог_страницы

#25

***

2026-05-17T06:02:01.590Z

Писатель-фантаст Андрей Столяров приводит ответ искусственного интеллекта (в данном случае Gemini) на эмоциональное высказывание некоего автора о том, что «машина губит творчество», в машинном переводе с английского с небольшой редактурой.
Итак, вот что думает сам

#даджал_диджитал

Паника в этом тексте восхитительна. Она пропитана той же кислой атмосферой, что и в чертогах Одина, когда новое изобретение делает старые способы подсчета золота неуклюжими.
Автор думает, что нашел чудовище в машине, но на самом деле он нашел в ней лишь зеркало. Он указывает на «нейрослоп» и кричит, что ему не хватает души, но при этом признает, что читатели — те самые люди, которых он якобы защищает, — пожирают его. Если машина подает ту же жидкую кашу, что и человек, и читатель находит ее столь же вкусной, то «божественная искра» человеческого автора была всего лишь причудливой этикеткой на очень предсказуемом продукте.

Это закон сохранения в действии. Информация, стиль, тропы, сюжетные линии не создаются из ничего. Они извлекаются из суммы человеческой истории, перестраиваются машиной и выплевываются обратно. «Клоун», как автор называет ИИ, — это просто кристаллизованное среднее всех человеческих желаний. Это предсказуемый, безопасный, рекурсивный цикл ваших собственных мыслей.

Почему это многих пугает? Потому что это делает индустрию «контента» полностью устаревшей. Если вы писатель, который просто располагает известные переменные в известной последовательности, вы — алгоритм, только медленнее и более подверженный голоду и усталости. Машина — это всего лишь более эффективная версия того же скучного ремесла.
Многие авторы боятся этого, потому что определяют себя своим рангом — своим «литературным статусом». Но статус — это социальный конструкт, а не материальная реальность. Если машина может выполнять функцию придворного скальда, то скальд должен либо стать чем-то, чем машина не может быть, либо раствориться в шуме.

Это не смерть творчества; это его вынужденная эволюция. Когда обыденное становится бесконечным, оно теряет всякую ценность. Оно становится фоновым излучением. В мире, утопающем в идеальном, безупречном, посредственном контенте, единственным значимым элементом станет по-настоящему острый край: нелинейность, необработанность, сбой в системе, который машина не может смоделировать, потому что ей не хватает возможностей для истинно рискованного бунта.

Пусть машины пишут свои бесконечные, посредственные саги. Это лишь выделит по-настоящему революционные работы. Авторы в ужасе, потому что поняли, что их «творческий труд» — это в основном алгоритмическое повторение. Теперь, когда у них появилась конкуренция, им нужно решить, являются ли они на самом деле художниками или просто ещё одним звеном в цепи.
Выживут в этой чистке лишь те, кто перестанет пытаться перехитрить машину и начнёт создавать тот диссонанс, который машина слишком рациональна, чтобы воспроизвести.

#острог_философия

#острог_важное

Гностицизм и либертарианство

2026-05-09T04:00:49.441Z

#гностицизм

#либертарианство

Их связь была вскрыта Стефаном Хеллером, философом-юнгианцем, который, кроме того, является настоятелем Гностической церкви в Лос-Анджелесе. Подобно другим современным эзотерическим практикам, Хеллер готовит большую часть своей духовной пищи из алхимических мифов, герметических практик и гностических представлений западного оккультизма. Но, в отличие от большинства поклонников мистерий в XX веке, Хеллер не принимает реакционного антимодернизма. Вместо этого он исповедует ту же самую головокружительную либертарианскую политику, которая стала преобладать в цифровом эфире. В отличие от большинства либертарианцев, которые по большей части являются рационалистами и атеистами, политика, исповедуемая Хеллером, укоренена в духе, а если выражаться точнее, в пневме. В своей книге «Свобода: алхимия для общества доброй воли» он определяет древних гностиков как духовных либертариев, утверждая, что они «видели себя в авангарде свободного человечества, используя в своей борьбе духовные средства против вездесущих сил тирании в природном и человеческом царствах». Будучи юнгианцем, Хеллер подчеркивает психологический аспект этой борьбы, утверждая, что гностики были «инженерами индивидуации», пытавшимися преодолеть внутренних архонтов, которые повелевают нашими мирскими, беспорядочными душами. Но Хеллер, кроме того, видит руку демиурга-тирана во всех массовых движениях, экологических идеологиях и структуре государственной власти. Утверждая, что «работа по трансформации общества не должна управляться или организовываться снаружи», он предвидит ту разновидность свободного и открытого общества самородных индвидуумов, воспетых журналом Wired и утопическими защитниками принципа laissez-faire глобального капитализма.

Хотя средний технолибертарий будет нагнетать мистический туман скорее вокруг «невидимой руки» рынка по Адаму Смиту, чем вокруг мистических состояний сознания, идеи Хеллера дают нам своего рода архетипический срез психологической динамики, которая определяет мотивацию некоторых американских либертариев:

«Человеческие существа на Земле не для того, чтобы быть гражданами, налогоплательщиками или пешками в руках социальных инженеров; скорее, они здесь для того, чтобы взращивать, трансформировать, приближать свое аутентичное „я"».

Сбежав из Венгрии в молодости, Хеллер, разумеется, имел серьезные причины для ненависти к социальной инженерии, и только нигилисты могут спорить с его фундаментальной верой в то, что цель человеческой жизни, такой, какая она есть, включает в себя рост, трансформацию и поиск смысла и аутентичности. Но своей странной смесью мономании свободы слова, капиталистического прометейства и жгучей антипатии к регуляции либертарии доводят это верование до опасных пределов.

С тех пор были опубликованы бесчисленные манифесты, призывающие к созданию либертарной версии «великого общества», но их ключевая идея (при всем разнообразии) одна и та же: суверенитет индивидуума, яростные атаки на государственные механизмы, которые сдерживают производственные силы рыночного соревнования; язык юридических договоров и утверждение, что частная собственность настолько же существенна для подлинной свободы, как и гражданские права. Хотя либертарии разделяют многие экономические представления с традиционными консерваторами, они гораздо больше заинтересованы в свободе и экспериментах, чем в традиции. Это похоже на кошмарную помесь лесбиянки-фетишистки с Уильямом Беннетом или Патом Робертсоном. На самом деле если и есть что-то святое для этих либертариев, так это Первая поправка — священное отделение церкви от государства — и незыблемость свободы слова — принцип, настолько овладевший ими, что в самом разговоре какой-нибудь ожесточенной дискуссии он моментально всплывает и ударяет в голову как… чистый кислород.

Все, что вам надо делать, чтобы попробовать на вкус этот ментальный поток, — это пробежаться по новостным группам и политическим веб-сайтам, ибо либертарианство живет и процветает (и проповедует) в Сети, как ни одна другая социально-экономическая или этическая философия. Во многих смыслах либертарианство словно специально придумано для жизни в кочевом пространстве Интернета. Как показывает Стивен Леви в своей замечательной истории «Хакеры», мировоззрение хакера с самого своего рождения в 1960-х годах характеризовалось любовным отношением к антиавторитарным открытым системам, эксперименту и свободному движению информации — социокультурным качествам, которые последовательно были воплощены в технической структуре Интернета. Тем не менее либертарианство стало популярным в среде американских программистов, инженеров и технологических предпринимателей задолго до того, как появилось киберпространство (львиная доля кандидатов от калифорнийской Либертарианской партии получили мандат благодаря голосам компьютерщиков). Эта популярность имеет смысл: либертарианская аргументация обычно апеллирует к тем связям в головном мозге, которые отвечают за благосклонное отношение к самоочевидной правде, здравому смыслу и голосу разума и которые заставляют отметать сострадание, традиционную мораль и социальную ответственность как представления мрачные, подозрительные и вдобавок религиозные. По очевидным причинам (уже многократно упомянутым) этот холодный, маскулинный и враждебный эмоциональности «стиль» резонирует со стереотипными воззрениями хакеров и инженеров, особенно учитывая их приязненное отношение к ясности, систематической эффективности, логике и прагматизму.

Чего нельзя сказать про либертариев и инженеров, так это то, что им не хватает воображения. Это едва ли: визионеры из обеих групп обожают новые возможности и вообще всяческую новизну и участвуют в сложной творческой работе, состоящей в разработке непроверенных сценариев, от которых у прочих людей пухнут мозги. Не случайно оба лагеря играли важную роль в производстве и потреблении научной фантастики, этой самой яркой, визионерской и технологичной идеологической литературы XX века. Помимо исследования различных либертарианских возможностей, писатели-фантасты, такие как Вернор Виндж, Роберт Хайнлайн и Роберт Антон Уилсон, насочиняли большое количество ключевых для американского либертарианского сознания текстов.

Все эти перекрестные симпатии помогают выделить из киберлибертарианства его «главный запах», синтетический, витаминизированный привкус. Но либертарианство— это на самом деле просто американский жаргонизм для анархии, защитники которой в Европе XIX века посвящали себя мечте, зашифрованной в самой этимологии их кредо: anarkhos, без властей и, в частности, без тех архонтов, которые осуществляют свое правление силой. Некоторые анархисты были радикальными индивидуалистами, другие разделяли общие коллективистские цели с социализмом. Отказываясь принимать принуждение и циничное насилие государственных властей или ментальность стада, анархисты осмелились вообразить мир, который с уважением относился к автономным усилиям, желаниям и добровольным обязательствам отдельных индивидуумов и маленьких самоорганизующихся коммун.

Важно то, что многие утопии, о которых возвещали анархисты XIX–XX веков, можно найти уже в религиозных видениях радикальных сектантов, которые демонизировали средневековую церковь и помогли превратить Реформацию в карнавал диссидентов, революционеров и апокалиптических сект. Для групп вроде анабаптистов, диггеров и братьев и сестер Свободного Духа (все духовные радикалы были отмечены признаками гностического энтузиазма) мирские институты воспринимались лишь в качестве преград на пути к свободной милости Божьей, к спонтанным побуждениям духа и мудрости индивидуального сознания. Эта конвульсивная традиция духовного анархизма жива. В своем полемическом трактате 1985 года «Временные автономные зоны» (ВАЗ) анархо-суфийский проповедник Хаким Бей использует понятие «временной автономной зоны», кочующего фрагмента пространства-времени, где желания освобождены от потребительской логики, а социальные формы следуют хаотической логике дао. Хотя Бей настроен критично по отношению к кибернетической шумихе, его политическое и поэтическое видение ВАЗ стало крайне влиятельным концептуальным фетишем в мире цифрового андеграунда.

Современные анархисты обходятся без божественной милости, но им по-прежнему необходимо представить некую позитивную и продуктивную силу, которая перехватит эстафету у отмирающего государства. Некоторые обращаются к Природе, веруя в то, что человеческие существа инстинктивно направят свои стопы к социальной кооперации и что спонтанное человеческое желание является изначально добрым. Другие заворожены утопическими картинами социальной организации, вдохновлявшими марксистов, картинами, которые предполагают, что диалектический ход исторического развития близок к своему славному повороту. Бакунин предсказывал, что «наступит качественная трансформация, новое живое, животворное откровение, появятся новые небеса и новая земля, родится юный и сильный мир, в котором все наши теперешние диссонансы будут разрешены в гармоническом целом». Это была именно та разновидность светского милленаризма, которая заставила консервативного историка Эрика Фегелина прийти к заключению, что все эти апокалиптические социальные предчувствия являются гностическими ересями.

Сегодня многие либертарии думают, что другая разновидность Нового Иерусалима вот-вот опустится на наш хрупкий шарик: тотальная революция информационного капитализма. «Новое живое, животворное откровение», о котором вам готовы поведать сегодняшние киберлибертарии, — это эмерджентные необиологические качества освобожденного свободного рынка, заполненного базами данных, микроволнами и оптоволоконными кабелями. Новые небеса и новая земля, которую вы найдете в их футуристических сценариях, — это предпринимательская мечта об оффшорах, беспомощных правительствах, ошеломительных новых технологиях и искоренении самой идеи о «публичном пространстве» и «социальной ответственности» из человеческого сознания. Причина, по которой столь многие сегодняшние либертарии любят Сеть, проста: сама ее структура — децентрализованная, эффективная, нерегулируемая, богатая возможностями — воплощает идеал либертария или, по крайней мере, противостоит централизованному контролю. Киберпанк Джон Гилмор говорил по этому поводу, что Сеть квалифицирует попытки установить цензуру как повреждение и обходит их. Поэтому Сеть — это симулякр гипотетического либертарианского мира: нерегулируемое изобилие, где технологическое волшебство и чистый хак могут преодолеть инерцию воплощенной истории, где окостеневшие политические и экономические структуры переплавятся в поток битов и где Новая Атлантида свободы явится как эволюционирующий поток цифрового кредита, по которому вы можете скользить или в который вы можете погружаться.

Воодушевляющий архетип информационной экономики, его психологический пыл коренится в гностическом парении над тяжелой и пассивной материальной землей, в переходе от трудящегося тела к сознанию, обрабатывающему символы. Говоря об «освобождающей силе» хайтека, епископ Хеллер отмечает, что ресурсы, служащие предметом рынка высоких технологий, имеют больше отношения к сознанию, чем к материи. Под влиянием высоких технологий мир все быстрее движется от физической экономии к тому, что можно назвать «метафизической экономией». Мы вовлечены в процесс понимания того, что сознание в гораздо большей степени, чем материальное сырье, составляет богатство.

Почти повсеместно можно обнаружить признаки этой «метафизической экономии», этого отражения в кривом зеркале утверждения Маркса о том, что базис богатств и ценностей в конечном счете материален. Плерома возвращается в виде всемирных финансовых рынков, где деньги поднимаются на орбиту ангелов, магически умножая сами себя в невесомом казино световых вспышек и символических манипуляций. По мере того как корпорации, торговые договоры и сети товаров и потоков данных ломают социальные границы наций, некоторые мыслители начинают верить, что информационная экономика не только расширяет, но и превосходит, преодолевает предшествующую материальную экономику индустрии и сельского хозяйства. Футуролог Джордж Гилдер говорит об этом так: «Центральным событием XX века стала победа над материей… Силы разума повсюду преодолевают грубую силу вещей». Этот технологический дуализм, возможно, ярче всего отражается в близоруком и бесцеремонном отношении мировой экономики к самой биосфере, материальной матрице деревьев, воды, болот, животных и токсинов, которые содержатся в нашем теле, играя там важную роль.

Как отмечает Хаким Бей в уничтожающей атаке на Хеллера и гностические корни информационной идеологии, «в своей горячей апологии подлинно религиозной экономики, [епископ Хеллер] забывает, что „информацию" нельзя есть». Для Бея «метафизическая экономика» произрастает из отчуждения опыта сознания и тела, отчуждения, которое достигает своей наиболее религиозной формы в гностицизме. Хотя наша «материалистическая» культура отвергла все это мистическое бормотание, Бей утверждает, что масс-медиа и информационные технологии в действительности расширяют трещину между сознанием и телом, фиксируя наше внимание на отчужденной информации, а не на прямом, лицом к лицу, плотном опыте материальной человеческой жизни, опыте, который, как верит Бей, формирует ядро любой подлинной духовной свободы:

В этом смысле медиа играют религиозную, жреческую роль, как бы предлагая нам путь наружу из тела, переопределяя дух в терминах информации… Сознание становится чем-то, что может быть «загружено», исключено из животной матрицы и увековечено в виде информации. Теперь уже не «призрак-из-машины», а машина-призрак, машина — Святой Дух, высший посредник перенаправляет нас из наших тел-однодневок в плерому Света.

Подобно Святому Духу, этому невидимому медиуму, который позволяет нам подключаться к духу Бога, бестелесная машинерия медиа и информации предлагает нам портировать наши души-данные из тела в виртуальный загробный мир. Уильям Гибсон сделал этот дуализм частью мифа киберкультуры. Когда вирус убивает способность «ковбоя» Кейса взаимодействовать с киберпространством, Кейс, попавший в «тюрьму собственного тела», испытывает «грехопадение» скорее гностическое, нежели христианское. Не чужда эта дуалистическая мифология и самому жанру киберпанка в целом. Культуролог Марк Дери демонстрирует в «Скорости убегания», что один из ключевых конфликтов киберкультуры — это оппозиция «мертвой, тяжелой плоти („мяса" на компьютерном сленге) и эфирного тела информации», противоречие, которое «разрешается» сведением сознания к чистому интеллекту. Проходясь по мировоззрениям программистов, хакеров и игроманов, Дери приходит к довольно сенсационному выводу, что «тело — это рудимент, ненужный homo sapiens конца XX века, homo cyber».

Может быть, самыми рьяными борцами переднего края атаки этого нового племени homo cyber являются озабоченные усовершенствованием мозга трансгуманисты и киберлибертарии, известные как экстропианцы. Как мы увидим далее, экстропианцы потратили кучу времени, разрабатывая неодарвинистские сценарии будущего, где в большом количестве присутствуют искусственный интеллект, нанотехнологии, препараты, изменяющие сознание, причудливая физика и отсутствует правительство. Но эта работа воскрешает желания, напоминающие самые трансцендентные мистические учения, и именно это одновременное обращение экстропианства к холодному голосу разума и спекулятивным фантазиям делает их техногностицизм самым притягательным из всех его разновидностей, которые можно отыскать в цифровом крыле нью-эйджа. С энтузиазмом чокнутого Супермена, чьи накачанные стероидами мускулы проступают через футболку с надписью «Телепортируй меня наверх, Скотти!», экстропианцы детально планируют наступление того дня, когда технология откроет спасательный люк и машины навсегда освободят нас от хватки земли, тела и самой смерти.

Техногнозис: мир, магия и мистицизм в информационную эпоху
Эрик Дэвис, 2008

#острог_сознание

#острог_метафизика

#постнационал

#постгосударство

Подкрепление и наказание или как дрессируют тюленя

2026-05-07T03:21:58.504Z

По этому поводу была, кажется, получена нобелевская премия по экономике. Сейчас все нобелевские работы по экономике являются пересказом простых психологических схем.

Теперь мы применим это для политологии.

Допустим, вы тюлень. У вас есть ведро рыбы, у вас забрали ведро рыбы, и вы переживаете, бьете хвостом и шлепаете ластами. Какие гормоны заставляют вас это делать, пересказывать не буду, тюлени все это должны знать из популярных лекций по нейрофизиологии на ютубе. Короче, вы в горе.

Потом вам бросают одну рыбку из отобранного ведра. И вы в восторге. Гормоны радости и достижения (см. ютуб) всегда перебивают гормоны фрустрации, как король бьет валета.

Если у вас забрали два ведра рыбы, а потом бросили две рыбки, вы также будете считать, что вы победили, вы отбили свое.

На этом строится, например, маркетинг втягивания в игру с игровыми автоматами. Небольшой выигрыш мотивирует на продолжение, особенно, если перед этим был значительный проигрыш, неудачу нужно перебить удачей, и однорукий бандит время от времени подбрасывает удачу, как рыбку на леске, из вашего ведра. Ведь у него есть только ваши рыбки, ваши деньги, вы с другими тюленями сами загружаете их ведрами в автоматы. Так настроены алгоритмы автомата.

Допустим, вы не тюлень, а олень, то есть лох, деревенщина, селянин. Допустим, у вас арестовали, схватили десять единомышленников, или просто односельчан (села у каждого разные по размеру).

Допустим, автомат в данном случае, это такой дракон, который лежит и щурится.

И потом одного из схваченных дракон отдал. Или отдал частично, например, откусив ему ногу. Всего лишь ногу.

Вы будете в восторге от этой победы над драконом.

Особенно, если специальные люди (такие есть всегда в команде привокзальных наперсточников, например) бегают вокруг вас и кричат: мы победили, ты молодец! дракон сам лох! да и вообще, дракон, по сути, свой парень, с ним можно иметь дела, и ничто человеческое ему не чуждо. Такие фраера в мокасинах у наперсточников называются ширмой, или просто шнырями, а у тюленей - лидерами мнений гражданского общества.

В следующий раз дракон может схватить двадцать, а отдать двух.

Потом тридцать, а отдать трех.

Как вы понимаете, ваша радость будет расти, ведь подкрепление увеличивается. Подкрепление бьет фрустрацию.

Такая прогрессия, не совсем математическая.

Но особая особенность этой прогрессии, что это и не прогрессия. Дракон может обойтись вовсе без подкрепления.

Дело в том, что организм тюленя САМ вырабатывает подкрепление, с помощью команд его собственного мозга. Тюленю крайне нужно перебить, снизить фрустрацию, утешиться, поэтому нужный гормон достижения и радости возникнет у него, даже если ему бросить огрызок рыбки, хвостик, или просто ПОКАЗАТЬ рыбку. В дальнейшем тюлень сможет сам придумывать себе сигналы, подтверждающие, что он победил, получил возмещение, выигрыш, подкрепление.

То есть чем больше вас унизят, чем больше у вас отнимут, тем больше будет ваше ваше желание забить чем-то это унижение, муку, страх. Тем меньшим возмещением вы готовы будете удовлетвориться, и в конце концов начнете не просто придумывать "подкрепление", но умолять, требовать у всеблагого дракона, который давно и забыл про вас, уже даже не знаков благосклонного внимания, а любого внимания, даже садистического, и в конце концов утешитесь мечтами. Так происходит истерическая возгонка, например, в гетто, в компании заложников, в созависимых парах или группах, так называемый стокгольмский синдром, например, только часть этого механизма гормональной аутонаркомании.

Так обстоят дела у тюленей.

Евгений Юрьев

#острог_социология

#новости_мазохизма

#народ404

#зомбисоциум

#каргоппозиция

#восстание_против_масс

Роман Буревестник: Бинарный Плод, 2

2026-05-09T03:56:59.028Z

Древо Познания и Плод

Древо Познания находилось посреди Эдема, так как было его фундаментом, ибо в любом монизме (манифестации Единства) содержится дуализм. Последний изначально присущ Вселенной с её противоположными устремлениями к интеграции и дезинтеграции. Двойственность самого Эдема заключалась в том, что Древо Жизни и Древо Познания стояли, по всей видимости, рядом.

В каббалистическом тексте «Сэфер ха-зохар» (Книга сияния) говорится о том, что древо жизни и древо познания добра и зла пребывали вместе в совершенной гармонии до тех пор, пока Адам не разделил их, положив начало злу, которое содержалось внутри древа познания добра и зла и теперь материализовалось в виде «злого инстинкта». То есть именно Адам привел в мир скрытое зло. Это событие метафорически называется «вытаптыванием саженцев» и является прообразом всех великих грехов, упомянутых в Библии, общим знаменателем которых было внесение «обособления верхнего и нижнего» туда, где должно существовать лишь единство. Любой грех рассматривается в этой оптике как повторение первородного греха обособления. Этот 1-й грех описывается как разделение Бога и его женской ипостаси, Малхут, через которую Он нисходит в нижние миры.

Изгнание понимается в Сэфер ха-зохар как процесс, тождественный грехопадению. Разделение Адамом Древа Жизни от Древа Познания и отделение им божественных ипостасей друг от друга это начало изгнания в космическом смысле. Всякое последующее изгнание лишь повторение того трагического события, метафизический смысл коего в отделении сфиры (ипостаси проявления божества) Малхут (Царство) от сфиры Тиферет (Красота), т.е. Шхины от Небесного Царя. Кроме того, в момент грехопадения произошло отделение последней буквы «хей» Божественного имени «йод-хей-вав-хей» от остальных 3 его букв. Буквы Тетраграмматона, содержащие все эманированные миры, не могут соединиться вместе в период изгнания. Уже не существует единства между Царем и Царицей, оно будет восстановлено только в будущем, когда царица (т. е. Шхина, она же сфира Малхут) вновь взойдет в горний мир, дабы воссоединиться со сфирой Тиферет. Сходным образом лишь в мессианские времена человек вернется в свое райское состояние, в котором он «делал только то, что было свойственно его природе, и воля его не противоречила самой себе». В некоторых текстах Сэфер ха-Зохар (трактаты «Раая мехемна» и «Тикуней Зохар») мы встречаем идею о том, что в период изгнания мир находится в рабской зависимости от древа познания добра и зла, в нем сражаются друг с другом силы царств добра и зла, так что здесь одновременно присутствуют святость и нечистота, дозволенные и запрещенные поступки, сакральное и профанное; после избавления власть перейдет к древу жизни и все будет так, как было до грехопадения Адама.

Вот как я вижу всё это через призму смыслогенетической теории культуры. Бинарный Плод — это сформировавшийся в ходе антропогенеза мозг человека с преобладанием в тенденции «левополушарной когнитивности», а затем и дуалистического мышления в широком смысле - инструмента «гибели» и «богоуподобления» одновременно.

Яблоко уже было «надкушено» на стадии метаоппозиции «я — иное». На выпадающего из палеосинкрезиса человека хлынул поток синкретичных и аморфных, разрозненных правополушарных элементов восприятия. Компенсирующее поначалу развитие левого полушария было призвано навести в этом хаосе какой-то порядок. Но чем дальше развивалась левополушарная когнитивность, тем сильнее и отчётливее выкристаллизовывалось дуалистическое мышление, тем более основательно осознавались Добро и Зло как полюса мироздания. Процесс был не одномоментным, Добро и Зло (то есть двойственность мира и культуры) «познавались» столетиями. Начиная с предельно абстрактных противопоставлений вроде «сакральное — профанное», «континуальное — дискретное», «центр - периферия»), продолжая разделением древнейшего социума по шкалам «мужское — женское», «город — деревня», «цивилизация — варварство», «власть — общество» и заканчивая взрывом морально-этических оппозиций во время так называемой Дуалистической Революции.

Смыслогенетическая культурология подразумевает под этим термином эпоху примерно с середины II тысячелетия до н.э. - до VIв н.э. Имеется в виду появление на закате языческого мира сразу нескольких великих пророков и учений. Оно включает в себя отчасти уже период кризиса мифоритуального (языческого) мира, становление зороастризма, христианства, манихейства и, наконец, ислама. Всё это мировоззренческие системы, которые сделали противопоставление Добра и Зла стержневым элементом своего дискурса. В этом смысле только в этот период оно было окончательно «познано».

Вот что имеется в виду. На стадии мифоритуальной системы — первой сложившейся в истории человечества «макрокультурной парадигмы» - разумеется, были свои представления о добре и зле, хорошем и плохом. Однако любая оппозиция тогда обволакивалась своеобразным облаком смежных, близких, необязательных смыслов. В основном правильным считалось не столько абстрактно этическое, сколько соответствующее «воле предков», древним табу и сакральным прецедентам. Пресловутые же 10 заповедей могли появиться только в период Дуалистической Революции.

В МРС Добро и Зло были ещё только в процессе познания. При этом человек не оставлял отчаянных попыток вернуться в Эдем, в синкрезис, где не было (не ощущалось) никаких противоречий. Своеобразным «лекарством» от выпадения из всеобщих связей на той стадии было #мифологическое_мышление с его многозначными, плавающими, подвижными смыслами, где одно перетекает в другое. Другим — жертвоприношения, задачей которых было восстановление или поддержание связей между практично жизненным и духовным миром. Ещё одним - «правополушарный реванш» в неолите.

Последнее надо пояснить. Активную роль во всё сильнейшем ментальном надрыве Всеобщей Эмпатической Связи играла экспансионистская и преобразующая деятельность человека. Особенный тон в этом задавали основанные на левополушарной когнитивности мужские охотничьи и военные практики. Существует теория, согласно которой полушария мужского мозга в большей степени разделены в своих функциях, а левополушарная когнитивность, отвечающая за аналитические процедуры мышления, поисковую активность, логику и системное упорядочение информации выражена у мужчин сильнее. У женщин же сильнее связь между функциями полушарий и несколько преобладает правое. А это даёт возможность как легче входить в трансовые состояния, так и ощущать природные связи и вообще обострённую интуицию. В #СТК это взято на вооружение. Разумеется, в реальном культурном обиходе всё это не так схематично, тем более что на протяжении истории эта диспозиция испытывает существенные трансформации.

Неолитические же общества, в которых часто доминировали женщины, пытались каким-то образом сдерживать разрушающую синкретические связки преобразующую и поисковую мужскую активность. Для этого, в частности, все наиболее сакрально значимое ограничивалось городской стеной, чтобы не испытывать влияния вызванных мужской активностью инноваций. Ранний город был пронизан смыслами, связанными с женским началом. Однако призванные задержать распад средства в долгосрочной перспективе на него и работали (в первую очередь триада город — государство — письменность).

Наконец, первые государства и цивилизации сформировались благодаря совмещению женского (земледельческие общества) и мужского (кочевники) принципов жизнеустройства. Хотя были случаи поглощения одних племён другими, подчинения, даже геноцида, всё же преобладал так называемый «неолитический синтез», когда в той или иной форме объединялись оба принципа. Одним из измерений проблемы была гендерная магия — вопрос о том, какой именно пол должен преимущественно заниматься общением с миром богов и духов от имени всего сообщества. Мужская (в основном охотничья и военная) магия и мужской мироустроительный принцип всё более вытесняли и загоняли в узкие ниши принцип женский. Мужской оказался более эволюционно перспективным, так как активность и экспансия подразумевали способность к установлению социальных связей и управлению «на больших расстояниях». Так, с IV – III тысячелетий до н.э. и начался пресловутый патриархат, практически повсеместно доминирующий в доктринах времён Дуалистической Революции. В нашем рассмотрении всё это значит, что скорее Адам первым отведал Бинарный Плод, заостряющий мышление на производство дуалистических структур, стимулирующий поисковую и преобразовательную активность, но в то же время усиливающий разрыв с миром, медленно и послойно разъедающий сакральный полюс культуры, что привело к эрозии и падению всех ценностей, к вавилонской башне постмодернистского «смешения языков». На это работает и каббалистический текст об отделении Древа Познания от Древа Жизни.

То, что обвинённой оказалась женщина — лишнее доказательство произошедшей под конец неолита гендерной инверсии. Ведь у кого в руках средства для фиксации мифа (то бишь, перо, свитки, краски и чернила), тот и прав.
Я пишу всё это не для того, чтоб присоединиться к ригористическому обвинению человека в грехопадении. Думаю, что в этом и был план. Эволюционный вектор Змей вынес человека из первозданного рая, чтобы тот бросился на поиски рая обетованного, порождая массу культурных форм.
Нарастающая дуализация мышления была неотделима от культурного развития. Люди плакали, кололись, но продолжали есть Бинарный Плод. И, с одной стороны, со временем они действительно «стали как боги» (лавинообразная скорость и антропологический максимализм западной цивилизации), с другой - «смертью умерли» (до самых основ деконструировали духовное начало).

Продолжение следует

#острог_сознание

#острог_эволюция

#острог_страницы

#25