Острог

Дмитрий Запольский: ПОЛЕЗНЫЙ ПАЦИЕНТ

2026-07-04T09:56:33.811Z

Андрей всегда боялся девушек. Он знал что с ними делать в течение нескольких часов до и минут двадцати после, но дальше не знал. В процессе он все время сдерживал ход событий и контролировал свое естество. Когда становилось можно - отпускал. И получалось как-то очень тускло и тупо: как стрельба из автомата по броне: трещины только в краске, зачем палил - только патроны тратил. Зачем!? Когда все падало, а в этот экзистенциальный вопрос вставал, он приходил в ужас от содеянного и страшно напивался. Девушки его за это обожали: по Андрюше никто не сох, потому что через его капроновую палатку и спальник на двоих прошли практически все ничейные. Ну или не очень чьи-то. То есть он был как бутерброд: вроде перекусил и можно спокойно идти дальше. Это было весьма обидно - только присмотришь себе юную красотку, пристроишься сбоку, приобнимешь, типа чтобы удобнее было ей сидеть на бревнышке возле костра, облокачивайся, давай на меня, я буду тебе как спинка кресла, а она передвигается поближе к Андрюхе. Опять мимо... Эх!

Компания была большая и разночинная. Студенты от меда до консерватории, врачи, художницы и реставраторы, один офицер-аналитик ГРУ в звании майора, прикидывающийся просто кладовщиком, фотограф, аспирант филфака и сталевар. Тот самый, с советских плакатов чумазый здоровенный усатый чувак в брезентовой робе с железной хренью в руках: на одном конце крюк, а на другом загогулина, типа как на ключах. Ну или на банке импортной ветчины - нацепишь эту загогулину на жестяной язычок торчащий, аккуратненько так, нежно; проденешь поглубже и вращаешь: ремешок накручиваешь постепенно, наблюдая удлинение розовой полоски по кругу. Главное в этом деле не увлечься, не порвать, не сломать, а то потом придется охотничьим ножом банку резать, а это уже наверняка кровь, бинты, ахи-охи девиц, все трезвеют срочно и вообще кайф сломан: сколько потом не пить, все равно - не тот эффект.
В общем, сталеваром был сам Андрей. Ему было двадцать два года, он работал на Кировском заводе и получал целую тысячу рублей в месяц. Все до последней копейки тратил на водку и походы. Энергии у него было, как у атомного реактора - только топливом служил не изотоп урана, а этанол. По-моему, никто не видел, чтобы Андрей ел. Он только закусывал. Понемногу, но каждый стакан.
Возможно, девушки не привязывались к Андрюхе еще и потому, что он очень специально пах. Вот как в метро пахнет - карболкой, только еще противнее. То ли это такие феромоны избыточные, то ли метаболизм этилового спирта в его организме происходил не как у всех, но перегаром несло у него не изо рта, а от ног, от рук, от одежды и даже лыжного костюма. Но это версия. Возможно, даже галлюцинация. Или проекция. . Хотя мылся Андрей каждый день и одежду менял. И пил добротный продукт, не паленку дешевую, не шмурдяк "три топора", даже не свой любимый медицинский спирт, подкрашенный "Рижским бальзамом"... Парадокс!

Кстати, он нигде никогда не учился. После восьмого класса английской школы. Но был удивительно образованным человеком, читал тысячи книг и знал философию от античности до Маркса и Маркузе, владел поразительными знаниями поэзии и литературы, играл на пианино и, само собой, на гитаре, писал музыку под пушкинские стихи, знал наизусть всего Арсения Тарковского и изучал историю императорского дома. Ну и естественно читал Улисса в оригинале и сравнивал перевод Лонгфелло Бунина со своим. (У Бунина было все-таки лучше с ритмом)

На заводе был горячий цех и в нем было действительно жарко. Я как-то напросился в Андрею на работу, хотелось увидеть работу сталевара. И это было сильное впечатление: мартеновскую печь, еще горячую, обсыпали внутри белой магнезией, варщик заходил внутрь, где температура была минимум градусов двести-триста, затаскивал туда какие-то картонки, фанерки, тряпки, чтобы при заправке металла они сгорая, не пропускали жидкую сталь в зазоры между кирпичами, в общем, процесс выглядел совсем не так, как в кино. Я думал, что сталеварами называются все причастные к этому адскому процессу, но оказалось, что варит сталь только один человек-дирижер, а толпа каких-то мужичков в робах - подручные, черные от копоти доходяги, которым сталевар что-то орет, они открывают какие-то заслонки, двигают вверх ржавые, засыпанные белой пылью рычаги в человеческий рост, где-то едет портальный кран с ковшом, несущим очередные тонны чугунных болванок, огромная танковая башня на гусеницах зачерпывает это и въезжает своей рукой в вагину топки, осеменяет присадками, оттуда со стоном вырывается расплавленный сияющий расплав в ореоле невыносимо яркого пламени, грохот, рев, жара, вонь, скрежет и снова волны обжигающего жара. И потом они идут пить соленую газированную воду.

Андрей проработал на Кировском заводе года так до 1985-го, пока однажды в душной воскресной электричке, на которой компания возвращалась после чудесной двухдневной пьянки на берегу Вуоксы, у Андрея не разорвалось сердце. Дело было под Приозерском, поезд шел без остановок, так как все вагоны были забиты, как в токийском метро в час пик, туристы стояли плечом к плечу и Андрей просто в какой-то момент блеванул на плечо подружки и начал оползать на заплеванный пол вагонного тамбура под лязг и шипение сцепки. Девчонка его быстро сообразила, что это инфаркт и в течение часа вдувала воздух в мертвое тело, а весь тамбур ритмично давил на грудную клетку с одной стороны и на спину с другой. На Финляндском его вынесли и на руках толпой потащили в медпункт. Там фельдшерица нашла адреналин, сделали внутрисердечно, вызвали скорую, оказалось - живой. В больнице Кировского завода положили в реанимацию. И провалялся там полгода.
Был Андрюха сталевар, а стал инвалид. Двигаться не мог, ходить, говорить - поражение мозга от клинической смерти. Пока через несколько месяцев кто-то из приятелей не решил его порадовать самогонкой. Андрюха, причмокивая, выпил из чайничка грамм двести и встал с койки. Сам. И сказал медсестре: «Позови-ка, родная доктора, мне домой пора, я поправился!» И поехал на такси домой, на проспект Ветеранов. На «Кировский завод» обратно его взять не могли по здоровью, но «горячий стаж» для досрочной пенсии он уже успел наработать. Поэтому открыл небольшую фирму по шитью туристского снаряжения: рюкзаки из добротного капрона по западным выкройкам, палатки, спальники, пуховки, куртки-штормовки. Нанял ставших к тому времени безработными приятелей из своей компании, художников, инженеров, врачей, архитекторов. Купил десять оверлоков, арендовал подвал, послал жену в Китай за застежками-молниями (а к тому времени он успел жениться на девочке Свете, которая его откачала). В общем, к середине девяностых он прилично поднялся. Не так чтобы вот совсем, но жить было можно и на водку хватала более чем. Только одна была проблема: после инфаркта не помогала ни виагра, ни женьшень, ни китайские пилюли: ни-че-го! Андрей стал больше пить, поймал белочку и согласился на госпитализацию в психушку, после неудачной попытки, когда веревка, вполне крепкий капроновый репшнур, порвалась под его стодвадцатикилограммовой тушей. Я сначала думал, что это имитация суицида была, но андрюхина жена убедила - нет. Он действительно решил - она нашла его утром в коридоре под турником, без сознания, с разбитой головой и сдавленной шеей, в лужи крови. Услышала удар падающего тела. Вот же повезло бабе! Второй раз спасла! Много раз я прокручивал в голове эту мизансцену, не доверяя ее словам, но все сходилось - Андрей не имитировал, не хотел чтобы его вытаскивали из петли и жалели, он просто ушел в окончательную депрессию.
Пока он лежал в палате с зарешеченными окнами, мастерская в подвале сгорела. Когда закормленный галоперидолом и зотепином, он вышел из ворот психбольницы и вяло поплелся поддерживаемый женой к метро «Удельная», уже давно был двадцать первый век и пенсия. Андрею было сорок семь лет. И ему казалось, что он несчастный неудачник на свете. Но водка опять спасла его: он бросил таблетки и стал снова пить, постепенно приходя в себя. Правда теперь каждый вечер он ловил свою белочку: теряя все смыслы, все нити реальности, он падал на диван и смотрел свой сериал. В нем были и поручики из 1812 года, и герои Айзека Азимова, и он, Андрей в образе Йона Тихого. И бабы, бабы, бабы, которых он ласково любил. И он испытывал в этой параллельной реальности всю глубину счастья, всю умиротворенность удовлетворения, которой у него в этой нашей вселенной никогда не было, увы, алкогольдегидрогеназа делала свое черное дело и утром он просыпался, не помня ровным счетом ничего. Нейролептики ему заменяла водка, но пенсии не хватало. Жена тоже стала болеть, нашли опухоль, операция, химия, лучевая терапия, ремиссия. Работать она могла только библиотекарем и домашним диспетчером. Андрей начал учиться ставить гипрок и напросился помощником к своему давнему приятелю-бригадиру. Ремонтировали квартиры, офисы, плитку клали, потолки вешали. Но в две тысячи восьмом узбекская конкуренция окончательно вытеснила Андрея с рынка. И тут случилось чудо: кто-то рассказал им с женой, что в почти заброшенном новгородском поселке продается здание школы. Здоровенная изба с десятью комнатами, пятью печами, электричеством, газом, скважиной и вполне в приличном состоянии. С тридцатью сотками земли. От железной дороги три километра. До магазина - пять, до больницы - десять. И стоит всего-ничего: двести тысяч рублей. Тогда это было примерно шесть тысяч долларов. И Андрей бросил клич по приятелям-друзьям: скиньтесь! И скинулись, кто по тысяче рублей, кто по тридцать. Приятель из Германии купил мебель, друг - машину выбракованного гипрока. Андрей переехал в свое имение и стал жить, как настоящий барин. Но самое интересное, что в школе каким-то чудом оказался оптоволоконный кабель высокоскоростного интернета и модем. Видимо школу перед закрытием по какой-то программе информатизации образования подключили к сети за бюджетный счет и забыли отключить. У Андрея был неплохой комп, он любил игрушки-стрелялки, а тут вообще все летает! Канал широкий, как тоннель под Ла-Маншем!
Зимой на огороде делать нечего, жена уехала в санаторий, он и стал сутками зависать в интернете, благо самогонный аппарат работал отлично, самогон менялся на сахар у местных, которым заморачиваться с брагой в стиралке было трудно, так как шланги горели, а Андрей заморачивался и освоил двоение: получался отличный продукт! И фактически даром - сырье местная гопота воровала из вагонов, точно зная, какой товарняк сколько будет стоять и в каком вагоне заветный сахар.

В общем, жизнь была красота! Если бы не одна проблема: любопытный Андрюха освоил сеть Tor. И серфя на волнах даркнета, наткнулся впервые в жизни на то, что его восхитило. На обнаженных детей. И он впервые в жизни смог испытать удовлетворение, которое запомнил. Как обезумевший, он скачивал на жесткий диск детские фотографии, даже не порно, а просто обнаженные тела. Каждая картинка давала ему глоток свободы от условности, он воспрял и помолодел, похудел и стал меньше пить. И когда приехала жена, произошло настоящее чудо - он ее захотел! Впервые за двадцать пять лет у него было ощущение, что он не жирная улитка, все время стремящаяся забраться в свою алкогольную раковину, а живой здоровый и счастливый мужчина.
У них был медовый месяц. Не второй, а первый, настоящий медовый месяц, когда они, как Адам и Ева увидели друг друга. И это было самым ярким переживанием их жизни.
Но добро восторжестовало: школу брал спецназ ФСБ. Даже вертолеты садились на картофельное поле. Грязного педофила Андрюху и его сообщницу-жену положили на деревянные щелястые крашенные доски лицами вниз, обыскивали дом, сарай с кудрями, снимали на видео, расспрашивали. Ну вежливо в принципе, не били особо, просто приложили прикладами пару раз и штурмовыми ботинками в живот попинали. У Светы какой-то шов разошелся внутри, ее сразу в больницу отправили на машине, довезли, кстати, умерла она уже в реанимации. Естественной, как написали смертью. Ну а Андрея хотели в суд на арест, но тут пена изо рта, выгнуло его и глаз уплыл на щеку. В общем, не повезли в суд: даже псковский судья такого не арестует - овощ ведь совсем. Возбудили дело, опросили соседей, отдали компьютер на экспертизу. И закрыли потихоньку, получив благодарность. Начальник райотдела и следователь даже на повышение пошли. А поставщики сахара решили сами самогонку на Андрюхиной ферме варить, да сожгли ее случайно по пьяни. Андрюха в неврологическом интернате лежит. В одной из палат, где все воняют. Главврач говорит, чтобы санитарки его переворачивали и мыли хоть раз в три дня: пенсия у него, как у сталевара 16000 рублей в месяц и поступает на счет интерната. Очень полезный пациент!

#антиантропная_цивилизация

#русская_матрица

#острог_арт

Федор Соннов: Нищета сциентизма, 2

2026-07-04T06:32:13.292Z

Рецензия на трактат Бориса Поршнева «О начале человеческой истории. Проблемы палеопсихологии»

#острог_рецензии

#острог_антропология

#острог_страницы

#25

Стремление увидеть в ритуалах отражение материальных феноменов — давняя и застарелая болезнь сциентизма. Анализируя генезис образа дракона, Пропп упоминает устаревшие еще в его время концепции, авторы которых видели в мифологическом змее реликтового динозавра, с ним-то якобы и могли встречаться люди в древности. Поршнев делает огромный шаг назад в сравнении с Проппом, выискивая реликтов уже в образе снежного человека. Целая глава трактата посвящена исследованию реликтовой экосистемы пещеры Тешик-Таш в Узбекистане. Таким образом, Поршнева с полным основанием можно назвать пещерным сциентистом: он в буквальном смысле искал в пещерах и горах подтверждение своей теории, не нашел — и вернулся к анализу культурных практик: «Этот процесс невозможно эмпирически описать, так как ископаемые данные бедны, его можно реконструировать только ретроспективным анализом более поздних явлений культуры — раскручивая их вспять, восходя к утраченным начальным звеньям» (стр. 390). Собственно, все доказательства контактов людей с палеоантропами в его трактате сводятся либо к произвольной трактовке художественных образов вроде приведенного выше примера с кариатидами, либо к свидетельствам натуралистов прошлого, которые можно понимать двояко. В XVII веке был найден юноша, видимо, брошенный или потерявшийся в детстве и прибившийся к овечьему стаду. Именно так считал Николас Тульп, наблюдавший его в Амстердаме, куда тот был доставлен из Ирландии. Поршнев видит в этой находке реликтового троглодита. Как же согласовать это утверждение с тем, что в своем трактате он постоянно подчеркивает наличие волосяного покрова на всем теле троглодитов? Поршнев отмахивается от досадного противоречия как от мухи: «волосы на теле ему, видимо, кто-то опалил» (стр. 417).

Такое отношение автора трактата к фактам, не соответствующим его концепции, не единично. А. Гуревич, знавший Бориса Поршнева лично, вспоминает: «Я был свидетелем того, как он заказал одной молодой особе подобрать научные доказательства — ссылки, чтобы его высказывания не выглядели голословно. Подобрать ничего не удавалось, и эта молодая особа была настолько бестактна (я допустил это выражение, поскольку речь идет о моей жене), что, придя к профессору, изложила ему свои критические соображения. Он или пренебрег ее мнением, или не счел возможным для себя спорить по существу. И это не помешало ему опубликовать свою книгу, продукт его странного творчества» . Речь идет о другой монографии Поршнева, который больше известен как историк. Впрочем, пробовал силы он и в психологии, и в физиологии, и в других науках, постепенно подбираясь к своему opus magnum, написанному на стыке разных дисциплин и производящему впечатление скорее фантастического романа, чем научной монографии. К глубинной связи между этими жанрами я еще вернусь, а сейчас отмечу, что пренебрежительное отношение к фактическому материалу — «хлебу» ординарного ученого (А. Гуревич пишет, что «ремесло нашей профессии со всеми его трудностями его никогда не привлекало; его обобщения — строго говоря, не обобщения конкретного материала, а идеи общего порядка, к которым потом уже подгонялся материал истории, долженствовавший их не проверить и не изменить, уточнить или даже опровергнуть, но иллюстрировать, подтвердить» ), сочеталось у Поршнева со сверхчеловеческим статусом, который он приписывал сциентисту: «Ученому всё дозволено — всё перепроверить, всё испробовать, всё продумать, недействительны ни барьеры дипломов, ни размежевание дисциплин» (стр. 16). Но как доказать, что сциентист не дрожащая тварь, зарывшаяся в горах фактического материала, а тот, кто право имеет? Необходимо найти точку, в которой будет схвачена и проявлена сущность человека, а тот, кто это сделает, подтвердит уже собственный сверхчеловеческий статус. Отсюда зацикленность на вопросе антропогенеза, отсюда огромная роль, которая приписывается естественнонаучному подходу в его решении: «Решение спора должно исходить прежде всего от естественных наук. В силах они или бессильны с достаточной полнотой объяснить особенности жизнедеятельности высших приматов до Homo sapiens, как и объяснить его появление? Если в силах — ничто не вправе их лимитировать» (стр. 12).

#Сциентизм неотделим от прогрессизма. Вот и Поршнев понимает историю как непрерывно ускоряющийся и уплотняющийся прогресс: «…первое звено — царство полной несвободы, ибо отсутствие частной собственности и эксплуатации, классов и государства вовсе не означает, что доисторический человек хоть в ничтожной мере властен над вещами и своими действиями; человек тут еще много более раб, чем при рабстве […] На противоположном, полюсе прогресса, при коммунизме — торжество разума и свободы» (стр. 22-23). Поршнев уверен, что модель такого движения — экспоненциальная кривая, которую мысленно можно продолжить в прошлое. Рано или поздно она упрется в нулевую точку — она-то и кажется Поршневу моментом антропогенеза.

Вот мы и подошли к тому вопросу, который был задан в самом начале: сциентизм через Поршнева заявляет претензию на способность собственными силами разгадать тайну антропогенеза. Но в итоге мы видим лишь крайнюю точку, в которую поршневская экспонента упирается — за ней провал, слепое пятно в гносеологии. Пропп, намного раньше разглядевший эту пропасть, предпочел отойти в сторону. Поршнев замирает перед ней, не в силах перепрыгнуть или хотя бы навести устойчивый мост, начинает оглядываться по сторонам — и обнаруживает, что первым сюда дошел основатель европейского сциентизма: «Это старое размежевание, ведущее начало со времен Декарта. Он, один из великих зодчих материализма, в то же время был решительно за прерывность, за бездонную пропасть» (стр. 38) между человеком и животным. Уже несколько столетий секулярная наука пытается то перейти декартову пропасть мелкими шажками эволюционизма, то обогнуть ее хитрыми извилистыми тропами диалектики. Поршнев увидел на дне пропасти обитателей — антилюдей и антиживотных — которых и объявил недостающим промежуточным звеном между животным и человеком. Но зияющий гносеологический провал никуда не делся, а значит, антропогенез остался неразрешимой в рамках этой парадигмы загадкой.

Продолжение следует

Философии в России просто не существует...

2026-07-02T10:08:03.065Z

Николай Сергеевич Плотников (род. 1966), научный сотрудник Института философии Рурского университета (Бохум, Германия). Специалист по истории немецкой и русской философии XIX-XX веков. Автор монографий: "Philosophie in Russland. Tendenzen und Perspektiven" (1998, в соавторстве); "Жизнь и история. Философская программа Вильгельма Дильтея" (2000), "Gelebte Vernunft. Konzepte praktischer Rationalitat beim fruhen Hegel" (2004). Соредактор ежегодника "Исследования по истории русской мысли".

"Русский журнал": Николай Сергеевич, что вы можете сказать о современной русской философии? Какими именами она может быть представлена?

Николай Плотников: При характеристике состояния философии в России мне приходит в голову замечание Гегеля о той "странной картине", что являет собой "образованный народ без метафизики", подобный разукрашенному храму без святыни. Можно добавить в развитие этой метафоры то, что по храму все еще бродят толпы жрецов и производят какие-то ритуальные действия, предназначение которых непонятно ни им самим, ни собравшейся публике. Если говорить без метафор, то, на мой взгляд, философии в России, как организованного дискурсивного пространства, просто не существует. Есть локальные и даже весьма продуктивные группы, никак не связанные между собой ни по проблематике, ни по интересам, ни по пониманию задач философии. Диалог между ними почти невозможен, а следовательно, невозможно и формирование того поля общих вопросов, которые определяют "интеллектуальную повестку дня" в академическом сообществе. Предпринимаются попытки диктовать ее сверху, но таким образом она не возникнет, поскольку философия развивается вопреки авторитетам. Есть еще гигантская машина по производству дипломированных преподавателей философии, но она работает совершенно вхолостую - никакого прироста знания в ней не возникает.

РЖ: К русской философии вы применяете термин "философия для внутреннего пользования". Возможна ли "русская философия для внешнего пользования", принимая в расчет тех авторов, которые вынуждены больше публиковаться за рубежом, чем в России?

Н.П.: Формулу "философия для внутреннего употребления" я применил для характеристики той аргументативной стратегии, что направлена на иммунизацию собственной позиции от рациональной критики. Весь дискурс так называемой русской философии построен на заявлении: "У нас все иначе!". (Даже институционально это выражается в том, что русскую философию преподают на отдельных кафедрах и в отдельных курсах.) На это растрачиваются чудовищные интеллектуальные и прочие ресурсы с ничтожным результатом. А никакого другого и не может быть. Просто потому, что философия, начинающая с того, что заявляет о своих национальных привилегиях в дискурсе, с самого начала игнорирует правила языковой игры, называемой "философия". Можно согласиться со Шпетом, что в данном случае "русский" в словосочетании "русская философия" значит то же, что "поддельный". "Русская философия" на экспорт - явление того же порядка. Вопрос в том, какие формулируются проблемы и какие предлагаются решения, а выражены они по-русски или по-английски - это второстепенный вопрос, хотя и небезынтересный.

РЖ: Вы являетесь соавтором книги "Философия в России. Тенденции и перспективы", изданной на немецком языке. Могли бы вы в виде аннотации рассказать об этой книге?

Н.П.: Некоторые ключевые тезисы этой книги я изложил по-русски в статье "Советская философия: институт и функция" (Логос, 2001, #4). В книге была предпринята попытка рассмотреть позднесоветскую философию как дискурсивно-институциональный феномен, сознательно отвлекаясь от вопроса о "выдающихся философах". Это было реакцией на сложившийся в 1990-е годы жанр самооправдания, когда говорилось: "Да, в целом советская философия - это была уродливая идеологическая система, но были отдельные ниши, в которых можно было заниматься философией относительно свободно, а также некоторые выдающиеся философы, мыслившие наперекор системе (далее следовал набор из пяти-десяти фамилий с Мамардашвили, Ильенковым или Лосевым во главе)". Причем говорившие это относили себя, как правило, либо к обитателям ниш, либо к ученикам, близким коллегам и друзьям этих выдающихся философов, снимая с себя ответственность за участие в "идеологической системе". Между тем если вы откроете какой-нибудь продукт советского официоза, например книгу Г.Л.Смирнова "Советская философская наука", то найдете в нем среди прочих также и те пять-десять фамилий, только теперь уже как пример того, чем гордится официальная советская наука. Только в такой ситуации могло получиться, что, например, книгу Ю.Н.Давыдова с уничтожающей критикой "Франкфуртской школы" сам автор мог рассматривать как осуждение (между строк) советской системы, а советская система - рекомендовать эту книгу к переводу в ГДР как выражение официальной философской линии. Этот дискурсивный феномен позднесоветской философии, который своей институциональной структурой, аргументативными установками и шкалой когнитивных ценностей до сих пор определяет современное состояние философии в России, и был предметом моего исследования. Для постижения этого феномена нужно рассматривать историю не с точки зрения лиц, а с точки зрения учреждений, если воспользоваться старой интеллигентской формулой. А нынешний дискурс о советской философии протекает пока в жанре индивидуально-биографических самооправданий. Мне известен лишь один пример беспощадно честного самоанализа - небольшая статья В.В.Бибихина "Для служебного пользования" - о той интеллектуальной и моральной двусмысленности, которую воплощала в себе культура ИНИОНовских реферативных сборников, бывших для большинства интеллектуалов чуть ли не идеалом нишевой философии. А ведь никто иной как Бибихин был виртуозом в этом жанре. И он признал, что функция рациональной критики отсутствовала начисто и в этих нишах. Это - общее свойство советского дискурса, вопреки тому, что "критика и самокритика" была одним из его главных лозунгов.

РЖ: Как вы оцениваете вклад советской философии? В какой мере он не ограничивается достижениями марксистской философии и ее разновидностей - диамата и истмата?

Н.П.: Я считаю, что вклад этот сейчас еще не может быть оценен, потому что нужно попытаться выразить существо проблем советской философии в другом языке, а эту работу пока никто не проделал. Можно переформулировать, скажем, проблемы так называемой диалектической логики в язык лингвистического прагматизма и посмотреть, что окажется в сухом остатке советского дискурса. Ведь довольно наивно представлять его себе как некое догматическое целое. Георг Лукач в своей "Эстетике" описал марксистское философствование как некий парадокс: в марксизме еще нужно создать эстетическую теорию, но, будучи создана, она раскроет лишь то, что в зародыше уже содержалось в трудах Маркса и Энгельса. Понятно, что пространство интеллектуального маневра, открывающегося благодаря такой установке, весьма обширно. Поэтому нет смысла с порога отвергать всю историю советской философии. Здесь имеются затруднения лишь вкусового характера - никто, по свидетельству коллеги Эдварда Свидерского, не готов рассуждать о советской философии в каком-либо ином жанре, кроме "критики идеологии".

РЖ: Если бы вы написали книгу "Философия в Германии. Тенденции и перспективы", то о чем бы она была? Какие бы имена фигурировали в ней?

Н.П.: Я принимал участие в написании немецкого учебника "Философия в послевоенной Германии", где мне досталась глава о герменевтической философии. Но писать такого рода тексты - неблагодарное занятие, при котором целые пласты аргументации приходится загонять в короткие формулы. В философии сейчас происходит смена поколений, и контуры обсуждаемой проблематики вырисовываются лишь постепенно. Безусловно, будет происходить дальнейшая "смычка" аналитической и континентальной (герменевтической) философии. Также проблемы этики и социально-правовой философии будут и дальше стоять в центре внимания. Новым мощным трендом является "философия духа", которая, однако, ничего общего с немецким идеализмом не имеет, а скорее должна называться нейрофилософией. Но на другом полюсе возникает новый интерес к философии религии. Имена же в философии существуют как аббревиатуры концептуальных подходов.

РЖ: Согласны ли вы с таким тезисом, что за последние пятнадцать лет русская философия так и не смогла отрефлексировать свой советский опыт, то и дело сталкиваясь с рецидивами ресоветизации (С.С.Хоружий)?

Н.П.: Согласен, только с тем уточнением, что никакой десоветизации в философии не произошло. Ни институционально, ни концептуально. Соответственно и "ресоветизации" быть не может. Советский период - это не просто прошедшая историческая эпоха, а целый пласт языка и мыслительных привычек, размазанный по сознанию всего населения. И приобретающий какой-то мифический характер в сознании поколения, социализовавшегося уже в постсоветский период. Если раньше каждый советский человек мог указать авторство цитаты "сознание - это осознанное бытие", то ныне мне приходилось встречать утверждение, что это пословица. Рефлексия советского опыта для нас все еще форма саморефлексии, каковая со времен Сократа является наиболее трудным, но и наиболее философским занятием.

РЖ: Какой "изм" вы предвидите после краха философии постмодернизма? Может быть, пришла пора для новой метафизики?

Н.П.: "Измы" к философии не имеют никакого отношения. Это форма ее идеологической примитивизации. Кроме того, ни какой-то особой философии "постмодернизма", ни ее "краха" я не встречал. Имели место разного рода попытки рефлексии того, что было названо "эпохой постмодерна". Но философский результат их был, по-моему, незначителен. К тому же мыслить в историцистских категориях - довольно рискованное предприятие: только что тебе казалось, будто наступил конец истории, ан нет - история вдруг повернула вспять. Попытки всякий раз оказаться на гребне исторического процесса сродни озабоченности тем, живем ли мы уже в эпоху "развитого социализма" или еще только "построенного в целом". Как замечал Кант, историю может предсказывать лишь тот, кто ее делает, но иллюзия того, что историю может кто-то делать, слава богу, умерла вместе с советским экспериментом. Что же касается метафизики, то она ведь никогда окончательно не "умирала", несмотря на многочисленные сообщения о ее смерти. Варианты "критической метафизики" развивались и в аналитической философии, и в позднем неокантианстве (представители которого в Германии были активны еще в 1970-е годы), и в феноменологии. Так что концептуальный потенциал метафизики по-прежнему присутствует в дискурсивном пространстве современной философии, хотя, конечно, и не в форме традиционной "реалистической" или "религиозной" метафизики. Впрочем, последователей Шеллинга или Ганса Йонаса в философии тоже достаточно. Вопрос лишь в том, смогут ли они найти такие новые аргументы в защиту своих концепций, которые помогут обосновать новые решения современных проблем в философии.

РЖ: Как вы относитесь к гуманитарному "манхэттенскому проекту" прорыва России на интеллектуальные рынки мира (О.А.Матвейчев)?

Н.П.: Я очень мало слышал об этом проекте, но то, что слышал, не представляется мне серьезным. О каком прорыве на интеллектуальные рынки мира можно говорить, когда еще не выполнены элементарные домашние задания! Ведь если рассуждать "по гамбургскому счету", то в России нет элементарных основ философской культуры, способных обеспечить преемственность дискурса, не говоря уже о том, чтобы обосновать новизну "интеллектуальной технологии", способной заинтересовать "рынки мира". Нет ни одного приличного издания Аристотеля, учитывающего гигантский мировой опыт его толкования и перевода. Большинство русских переводов Гегеля подготовлено по безнадежно устаревшим изданиям. Но ведь даже ни одного критического собрания сочинений русских философов подготовлено не было. А пока орды дипломированных философов разглагольствуют о самобытной русской духовности; лишь одна специалистка почти в одиночку готовит критическое собрание сочинений Владимира Соловьева, завершение которого может затянуться на десятилетия. Присутствие России на мировом культурном рынке можно наблюдать в области музыки, шахмат и всего того, где была и осталась сильная школа. Или в математике. А в области философии известен разве что только "русский нигилизм".

К тому же если говорить о "рынках мира", то нужно учитывать и "интересы покупателей". Один американский философ, посетивший РГГУ в рамках организованной мной конференции о Дильтее, очень интересовался новыми достижениями философии в России и спрашивал у российских коллег: "А какие новые интерпретации "Критики способности суждения" у вас есть?" Этот вопрос можно задать и авторам идеи "интеллектуального прорыва".

РЖ: Немецкая философия всегда пользовалась популярностью в России. Немецкие философы смотрели на русских как на своих верных учеников. Возможна ли обратная ситуация, когда русская философия сможет влиять на немцев, у которых с философией в последнее время большие проблемы?..

Н.П.: Я ничего не слышал о том, что у немцев с философией большие проблемы. По всем доступным мне критериям оценки, дело обстоит как раз наоборот: число диссертацией увеличивается, число специальных журналов и монографий тоже, конгрессы немецкого философского общества собирают все больше участников. Даже число студентов, несмотря на введение платы за образование, растет. В Бохумском университете на философском факультете уже не редкость, что на семинар записывается от пятидесяти до восьмидесяти студентов. Что же касается влияния, то это ведь только в России могла влиять немецкая философия только по той причине, что она - немецкая. В Германии можно наблюдать влияния лишь определенных философских программ или подходов, например, различных вариантов британской лингвоаналитической философии или французских версий феноменологии. Да и в этих случаях отношения ученичества вряд ли имеют место. Если в России появятся аргументативные стратегии, дающие новые убедительные решения проблем, скажем, персональной идентичности или значения языковых выражений или отношения свободы и справедливости, тогда можете быть уверены, что они окажут свое влияние.

РЖ: Смогли бы вы написать альтернативную историю как всемирной, так и русской философии?

Н.П.: Смог бы. Только в случае русской философии нужно написать сначала "обычную" историю, именно как историю мысли, а не как беспорядочное перечисление отдельных философских позиций, что мы имеем на настоящий момент во всех прежних "Историях русской философии". Есть пока лишь только отдельные фрагменты такой истории, представленные трудами Шпета, Чижевского, Койре, Флоровского или Зеньковского. Впрочем, после Гегеля и Хайдеггера писать историю философии - это сугубый анахронизм.

#острог_философия

#острог_концепт

#русология

Арт Эрик Булатов. То-то и оно

***

2026-07-02T10:02:03.178Z

Пока не видел ни одной англоязычной профессиональной работы по античной философии, вышедшей после 2000 г., в которой платоновские термины ἰδέα / εἶδος передавались бы как «идея», «мысль» или «понятие». Как я уже писал, конвенциональный перевод сейчас — form, т.е. «форма, вид». Думаю, ни один серьезный журнал не пропустит статью, в которой ἰδέα / εἶδος будут переводиться и пониматься как «идея». Тем более примечательно, что в русскоязычной среде я пока не видел ни одной работы, в которой ἰδέα / εἶδος не передавались бы как «идея». Долго ли еще будет продолжаться историко-философское насилие над философией Платона и последующих греческих платоников?

Я уже рассматривал эту тему в серии постов на канале, см.: №1, №2, №3, №4, №5, №6. Оказалось, что и А.В. Лебедев — носитель современного греческого языка — прямо говорит: ἰδέα / εἶδος в древнегреческом языке не означало «идею», «представление» и так переводить их нельзя. Замечу, что это не какая-то оригинальная философская интерпретация и не попытка раскопать «глубинное» философское значение; нет, именно в самом прямом и обычном смысле эти слова и до Платона, и у Платона, и после Платона означают «вид», «форму» или «облик». Они не означают «мысль», «представление» или «мнение» (для чего у греков есть другие слова — ἔννοια, νόημα, ἐνθύμημα, γνώμη, δόξα и пр.), поэтому мнимый «объективный идеализм» Платона — это, по сути, плеоназм. Ведь «форма» или «вид» прежде всего «объектны», они «видны»: форма лица, носа, форма стула и т.д. В расширенном смысле это может быть «форма» яблок, растений, лиц и даже поступков, т.е. их «вид» = «класс» (например, «нос такой-то формы», «эта форма носа встречается у таких-то народов», «действия такого-то вида» и т.д.): форма «оформляет», «объемлет» и «содержит». Без схватывания этого смыслового узла философия Платона и весь последующий платонизм кажутся чем-то экстравагантным и в значительной мере бессмысленным. Платон выглядит как плохой софист, который (почему-то) выбирает понравившиеся ему «мысли» или «представления» и конструирует из них особое «царство мыслей-идей», которые теперь нужно каким-то окольным путем «соединить» с вещами.

Особенно иронично (и в чем-то трагично) то, что прочтение ἰδέα / εἶδος как «идея» или «представление» — прямо противоположно замыслу Платона. Если оставить в стороне религиозные мотивы, то можно сказать, что Платон вводит ἰδέα / εἶδος в философском значении с целью полемики с софистами: эти понятия призваны выполнить функцию «отведения» от индивидуальной «мысли» или мнения-доксы — функцию, прямо противоположную новоевропейской «идее». Будучи пифагорейцем и продолжателем элеатов, Платон говорит: хорошо, есть «мнения», «представления», «кажимости», т.е. докса; вам «кажется» одно, мне «кажется» иное и т.д., но ведь никто не будет отрицать, что есть форма этой-вот вещи или форма (~ класс) объектов и событий — в конце концов, мы ведь используем слова осмысленно, чтобы общаться и говорить правду или ложь (см. «Кратил»); давайте и возьмем эту «форму» как устойчивый стандарт, меру, по которой мы будем судить обо всем остальном. Да, «формы» вещей нестабильны, они то рождаются, то уничтожаются, но ведь ситуативно они есть, т.е. укоренены в чем-то устойчивом. Иначе говоря, ἰδέα / εἶδος указывают как на видимую «форму» (например, форму носа красивого мальчика), так и на мысленную «форму»; да и в видимом, на самом деле, мы мыслим «форму» вещи, а не ее «текучесть». В самой же мысли есть не только «форма», но и «содержание», т.е. — у более поздних платоников — «умная материя», которую оформляет эйдос.

Переводя ἰδέα / εἶδος как «идея», т.е. ставя телегу (более позднее значение) впереди лошади (основного, ведущего значения) люди вкладывают в мышление Платона, ровно обратное тому, что он мыслил, т.е. «представление», «доксу» (полемически изображенных) софистов. Да, благодаря Платону ἰδέα / εἶδος сильнее развили значение «мысленной формы», особенно в узусе платоников, но «форма мысли» — это не «мысль (вообще)» и тем более не «(всякая) мысль», «образ» или «мнение».

ТГ N мнение

#острог_философия

Фото: Строительство дирижабля Гинденбург, 1930 год, Германия.

РУССКАЯ МАТРИЦА: ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ, 6. Окончание

2026-07-01T06:40:40.540Z

Андрей Пелипенко

Здесь мы подходим к вопросу о втором обозначенном в начале статьи контексте – внешнем, общемировом. Очевидный факт, что Россия существует не сама по себе, а в общемировом контексте, часто недооценивается, а то и вовсе игнорируется: похоже, риторика изоляционизма оказывает ещё и некоторое подсознательное воздействие. Однако, чтобы понять, что происходит с Россией, без обращения к общемировым процессам не обойтись.

На протяжении долгого времени Запад был для российского либерала светом в окне, твёрдым берегом ценностей и смыслов, т.е. едва ли не некой метафизической альтернативой РМ. Для многих, впрочем, таковым он остаётся и сейчас. Но неумолимая историческая динамика добралась и до Запада. Подробно о его нынешнем кризисе здесь поговорить не удастся. Ограничусь лишь важнейшими тезисами.
Нынешний кризис – это не кризис отдельных обществ, а всей макрокультурной системы, пришедшей в I тыс. до н.э. на смену Древнему миру, и которую уместно назвать логоцентрической. Подробный разговор о генезисе и свойствах этой системы здесь невозможен, но нельзя не упомянуть главное. Мир, в котором сакрализованное Слово/Логос служило духовным Абсолютом и источником реальности, распадается. Слово исчерпало свои культуротворческие возможности, и постмодерн подвёл под ними черту. Слово, погружаясь в энтропию релятивизма, более не является ни двигателем культурной динамики, ни маской самой Культуры. Логоцентрические дискурсы, от книжной культуры в целом до религии, философии, науки и искусства, отмирают или маргинализуются. Одни быстрее и заметнее, другие – медленно и подспудно. Но, как говорится, процесс идёт, и повернуть его вспять невозможно. Перерождается и сама человеческая ментальность. В русле, грубо говоря, «правополушарного реванша» рождается новый культурно-антропологический тип – постлогоцентрический, носитель своеобразной новой естественности. Но и о нём сейчас подробный разговор невозможен.

Финалом, финишной прямой 2,5-тысячелетней логоцентрической эпохи явилось 500-летнее господство Западной культурно-цивилизационной системы. Если отбросить метафизический стереотип, что актуальная для внутреннего наблюдателя культура существует «вообще-и-навсегда», то нетрудно увидеть, что послевоенная трансформация Запада – не результат каких-то краткосрочных конъюнктур, а имеет гораздо более глубокие причины . А именно: исчерпание логоцентрической культурной парадигмы и порыв к выходу за её пределы. Из этого следует множество разнообразных и исключительно важных выводов. Но в любом случае следует иметь в виду, что независимо от того, каким путём пойдёт эволюционный мейнстрим, прежнего Запада, который для российского либерала-гуманиста был вожделенной целью, больше не будет. Устойчивость миража твёрдого берега – вопрос времени, причём ближайшего.
Из этого следует, что ориентация Русской Европы на Старую Европу и, в широком смысле прежний Запад, становится всё более зыбкой и беспочвенной. Такие, казалось бы, незыблемые точки опоры, как права человека, всеобщее избирательное право, институциональные принципы представительной демократии и т.п. фетиши придётся волей-неволей отбросить, ибо европеизм только в том случае может иметь надежду на историческое будущее, если сделает решительный поворот от постмодерна к нереализованным потенциалам Модернити. Хотя, судя по состоянию общественного сознания нынешнего Запада, надежда на такой поворот невелика. Да, тенденции есть: поднимается бунт против леволиберального истеблишмента с его безумно-самоубийственной толерантностью, пресловутой политкорректностью и мультикультурализмом. Но не поздно ли? Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Двигаясь в своём эволюционном фарватере по пути построения уникальной антропно (персоналистски) ориентированной культурно-цивилизационной системы, Запад дошёл до края, и теперь мы наблюдаем единственный пока в истории кризис антропоцентрической, а не социоцентрической системы.
Если хотя бы Центральная Европа сумеет вырваться из смертельного пике саморазрушения, то это даст Русской Европе пусть призрачный, но всё же шанс. Главный вопрос в том, по силам ли постимперской цивилизации породить хотя бы относительно жизнеспособные формы за пределами РМ? Хотелось бы ответить «да», но веских оснований для такого ответа недостаточно. Гипотетическая Русская Европа, как слабое образование, вряд ли победит давление двух факторов: дурной наследственности РМ и системного кризиса Западного мира. Саму же РМ на обломках квазиимперии может ожидать долгая жизнь после смерти. Этот беспокойный и суетливый зомби станет свидетелем или даже немножко участником борьбы за «русское наследство», которая будет иметь место в любом случае.
Утратив геополитическую и государственно-институциональную почву, РМ как культурный и ментальный феномен может догнивать на построссийском пространстве достаточно долго. Даже неопределённо долго. Но в общеисторическом масштабе это догнивание не выйдет за пределы малозначительного периферийного явления. При этом этнос носитель скорее обречён на вымирание и растворение, нежели на устойчивое воспроизводство в изоляции.

Таким образом, можно подытожить: век между 1917 и 2017гг. стал для РМ финишной прямой – эпохой её наивысшего могущества, надлома и катастрофы. Породить из своего чрева ещё одну хотя бы относительно жизнеспособную матрёшку более мелкого калибра, по всей вероятности, не получится. Во-первых, иссякают ресурсы, а во-вторых, степень ментального раскультуривания и обнажения лежащих в основе РМ примитивных программ насилия и господства столь велика, что ещё одно её преображение/переформатирование просто трудно себе представить. Русское Должное не реанимируемо. Путь деградации ещё не пройден до конца, но пройдены все развилки, и свет в конце тоннеля не появится. Скорее кончится тоннель.
Оптимисты-прогрессисты ввели в оборот поверхностный мем о «возвращении на столбовую дорогу развития человечества». А дорога эта, разумеется, ведёт к свободе, демократии и гуманизму. Но дело даже не в том, что РМ ни на какую дорогу возвращаться не способна и не желает, а в том, что и дороги такой нет и никогда не было, как не было никогда единого человечества. В контексте нынешнего системного кризиса такие универсалистские обобщения выглядят особенно жалко. Нет никакой столбовой дороги, а есть самостоятельно эволюционирующие кусты больших культурно-цивилизационных систем (форм). И если есть у них нечто общее, то разве что направление развития: от простого – к сложному, от меньшей внутренней дифференциации к большей, от меньших уровней свободы самореализации – к большей, от менее высокой жизнеспособности – к более высокой. Есть и некоторые другие критерии, но то – отдельная тема. Каждая из систем по-своему решает ключевую антропологическую проблему: соотношение социального и индивидуального (персонального). Последние десятилетия показали, что присущая Западу атропоцентрическая парадигма решения этой проблемы – не универсальна. Свидетельство тому – провал большого модернизационного проекта и системный кризис самого Запада, имеющий, прежде всего, экзистенциальное и антропологическое измерение.

Испытав невероятный взлёт усложнения в конце прошлого и начале нынешнего века, мир берёт тайм-аут и проваливается в более чем закономерный в таких случаях процесс вторичного упрощения. Это не значит, что дальнейшее усложнение отменяется: просто для него требуется основательная расчистка. В мире, с точки зрения эволюционной динамики, которая, как ни прискорбно, совершенно безразлична к вопросам гуманизма и морали, накопилось очень много лишнего, тормозяще-избыточного: производств, социальных структур, форм, институтов, информации, идей и, среди прочего, как это ни цинично звучит – самих людей. Но выжить хотят все, и потому силы упрощения отчаянно наступают по всему фронту. Их противостояние тенденциям дальнейшего усложнения приобретает глобальный характер. Дилемма проста и жестока: либо ценой основательной расчистки прорыв на следующий виток усложнения, либо провал в тотальное упрощение, консервация и глобальное торможение эволюционной динамики. Первый вариант сулит решение проблем, которые современный мир решить не в состоянии, но требует не меньше чем антропологической революции, на которую способна лишь весьма небольшая часть населения наиболее развитых стран. Второй вариант, снимая экзистенциальное напряжение, гарантирует деградацию и откат к рецессивным культурно-цивилизационным формам.

РМ, следуя свой природе, разумеется, стоит на стороне сил упрощения, хотя и не возглавляет их: в авангарде здесь оказывается воинствующий ислам. Но участие в общем наступлении на лагерь усложнения даёт РМ некоторый дополнительный ресурс: главным образом, геополитический и психологический. Немного, но всё же. Следует также учитывать, что прямое силовое столкновение между простым и сложным в тактическом измерении часто выигрывает простой. Сейчас мы наблюдаем момент, когда мир сложности постепенно оправляется от первых тактических поражений и медленно перестраивается для более адекватного реагирования. И хотя победа его не предрешена, она всё же более вероятна, чем разворачивание корабля эволюции в обратном направлении. Если такое возможно, то любые разговоры о каких-либо закономерностях в истории просто теряют смысл. Иное дело, что Запад, каким мы его привыкли видеть и понимать, скорее всего, «битвы титанов» не переживёт, и эстафета усложнения перейдёт к другим народам и культурам. Прежде всего, дальневосточным. Похоже, наступает их время.
Что же до России, то её будущее незавидно. Бытие в РМ исчерпывается, а иных форм бытия она не знает. Разве что призрачная Русская Европа. Увидим…

#острог_антропология

#логоцентризм

#зомбисоциум

#острог_важное

#избыточные

#острог_культурология

#пострусские

#острог_страницы_

выпуск №14

РУССКАЯ_МАТРИЦА: ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ, 5

2026-07-01T06:33:58.955Z

Андрей Пелипенко

Закат и смерть культурных систем неизменно сопровождается печальным и пугающим феноменом: своеобразным «безумием культуры», точнее, её носителей. Оценивая под этим углом зрения состояние российского социума, трудно избежать определения: коллективное безумие. Отказывают, казалось бы, самые базовые культурные рефлексы. Одной лишь многолетней и целенаправленной отрицательной селекцией, и последовательным ухудшением «человеческого материала» этого не объяснить, хотя, разумеется, значение этих факторов огромно. Но они – не следствие неких частных исторических обстоятельств, а один из аспектов объективного процесса саморазрушения системы.

Если взглянуть на ситуации метафизически, то можно обнаружить простую логику. Во всех эволюционирующих системах, в том числе социокультурных, постоянно противоборствуют две силы: экспансии, расширения, ассимиляции нового материала, захвата ресурса и энергии, и противоположная – устремлённая к ограничению, оформлению, стабилизации и равновесию. В культурах вторая сила, среди прочего, представлена феноменами закона и морали. Они могут существовать в оболочке мифоритуальных традиций и религий, или, как в современных обществах, в самоадекватном виде. Но в любом случае без этих сдерживающих и оформляющих начал общество неизбежно скатывается в бездну иррациональной, инстинктивной агрессии, безудержной экспансии и волюнтаризма. Сначала разграничение полюсов мироздания приобретает примитивно-манихейский вид дихотомии: мы – они. Затем закономерным образом начинается внутренняя война всех против всех. Так действует код самоуничтожения переживших свою эпоху, но не желающих этого признавать культур. Это мы и наблюдаем в нынешней России.

Черты массового когнитивного диссонанса проявляются в том, что если в обычном состоянии, я-сознание пребывает в каждый момент лишь в каком-то одном из секторов ментальности, то в нынешнем безумно-возбуждённом состоянии оно мечется между этими секторами, силясь обнаружить себя сразу в нескольких. Этим объясняется нелепо-гротескное и незаметное для самого сознания сочетание архаичнейшего мифологизма с огрызками рационализма и логики, обывательского прагматизма с помпезными призраками умершего Должного. Шизофренический плюрализм картины мира оказывается сшит из совершенно несовместимых представлений. Сознание мучительно цепляется за симулякры, тени, фантомы традиционных репрезентаций логоцентрического Должного и, ловя и шифруя пустоту, проваливается в бездну агрессивной депрессии. Откуда иначе такая детская обида на весь мир, переходящая в уже отнюдь не детскую, доходящую до исступления и истерики злобу? Это не следствие пропаганды. Последняя лишь оформляет смутные интуиции, хотя, разумеется, и создаёт мощное суггестивное поле, засасывающее неискушённые рефлексией умы. А таковых в культуре, где рефлексирующая личность всегда была маргинальна, большинство. Что ж, тем хуже для большинства. Кстати, вопрос о том, как спасти это самое большинство, пора с повестки дня снять. Оно не просит о спасении и не заслуживает его. Рефлексирующему меньшинству следует озаботиться лишь своим собственным спасением, предоставив атомизированное, деморализованное и морально растленное население своей закономерной исторической судьбе. Это не цинизм, но всего лишь очищенный от интеллигентских предрассудков здравый смысл. А цинизм, в конце концов, – это всего лишь здравый смысл без обёртки лицемерия.

Так что же меньшинство, не поражённое параличом воли, вялостью, пассивностью и безразличием, как проявлениями безумия культуры? В сложившийся ситуации у этой категории есть лишь два сценария будущего. Первый: уйти в историческое небытие вместе с обезумевшим большинством. И второй: в ситуации неизбежной дезинтеграции постимперского целого, добиться развода Русской Европы (т.е. себя) с Русской Азией. Чтобы этот вариант обрёл хотя бы некоторую вероятность, следует раз и навсегда забыть о прекраснодушных планах реформирования, рефедерализации, переформатирования на демократической основе всей России как целого. Надо, наконец, признать очевидное: вытащить Россию из исторического тупика можно (и то чисто теоретически) ценой столь же глобальных тектонических трансформаций, какие имели место в 1917г. При этом были бы необходимы широкомасштабные репрессии против целых социальных слоёв и многочисленных паразитических групп. Но силы, которая могла бы это осуществить, нет и не предвидится. Код самоуничтожения, действуя в обход сознания исполнителей, набирает темп, и продолжает свою работу, и из сегодняшнего дня даже теоретической возможности остановить стремительную деградацию общества не просматривается.

Что же до развода, то он должен осуществиться не символически, а совершенно конкретно, с проведением чётких границ. Да, в практическом плане такой вариант просматривается весьма смутно. Но иных путей для Русской Европы нет.

#кризис_адекватности

#психочума

#психотизация_россии

#острог_страницы

#14

Продолжение следует

РУССКАЯ_МАТРИЦА ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ, 4

2026-07-01T06:24:23.343Z

Андрей Пелипенко

Никогда до эпохи сталинизма РМ не достигала такого могущества и мирового влияния. Никогда в топку идеократического проекта не бросался такой колоссальный ресурс, и никогда манящая идея всемирного господства не казалась столь близкой и достижимой. Но именно в эпоху сталинизма и произошёл роковой перелом: прежде всего, в человеческом измерении. РМ надорвалась экзистенциально и демографически. По некоторым направлениям СССР ещё продолжал по инерции наращивать могущество, но ситуация в целом переломилась: началось неостановимое движение к упадку.

Признаки этого упадка слишком хорошо описаны в обширной литературе, и нет нужды лишний раз к ним возвращаться. Всё, хоть и с опозданием, но объяснено. Проблема, однако, в том, что любые размышления о будущем строятся, прежде всего, на как бы само собой разумеющемся приоритете политико-экономических факторов. То ли каинова печать пресловутых «базиса-и-надстройки» никак не сотрётся, то ли вместо неё намертво приросли новые постпозитивистские шоры – в конечном счёте неважно. Важно, что самый важный «русский вопрос» – это не вопрос о ценах на нефть, не вопрос пресловутых «реформ», и не осточертевшее пошло-кухонное: «кто будет?». Главный вопрос – о судьбе РМ. А это – сфера не экономики, и не политики, а культуры, в широком её понимании, а более узко – культурного сознания, ментальности. Здесь особое значение приобретает смерть традиционного русского Должного, которую можно условно связать с событиями 1991г. Не столь важно в конечном счёте кто, зачем и почему, принёс советскую идеологию в жертву своим шкурным интересам. Важно то, что она была не просто каким-то необязательным приложением к выморочной системе социальных отношений, а последним аутентичным оформлением РМ. Уже в 90-е начались смехотворные попытки искать «национальную идею», а в нулевые развернулась оголтелая вакханалия симулякров, нацеленная на обратное превращение фарша в мясо: склеивание РМ. В условиях смерти Должного все эти потуги рождают лишь смешную и нелепую эклектику. Смешно, впрочем, лишь если смотреть на всё это с безопасного расстояния. На наших глазах происходит ничто иное как полная гибель культурной системы и уход образующего её этноса с исторической сцены. Ни больше, ни меньше. Дополнительно обосновывать этот тезис не стану, ибо все, кто готов его психологически принять, уже сделали это на основании огромного количества самых разнообразных фактов. Тех же, кто не готов, убеждать бесполезно.

РМ умирает, как вирус, и тянет за собой в могилу организм, в котором живёт. Поэтому ответ на вопросы типа: как спасти Россию, как остановить деградацию общества, как вылезти из болота и что-то там возродить, один: никак. История не знает ни одного случая обратимости инволюционных и деградационных процессов такого масштаба. Теоретически такую обратимость, хоть и с трудом, но можно как-то представить. Но в нашем случае реальность не даёт никаких оснований для подобных фантазий. Вопрос об исторической жизнеспособности России – это вопрос о ресурсе РМ. Его окончательное исчерпание означает уход России из мировой истории и исчезновение русского этноса. Ситуация становится очевиднее с каждым годом, и на повестке обозначается по сути единственный вопрос: окончательная смерть или очередное переформатирование? Будет ли предстоящий виток деструкции действительно последним или будет до конца отработан византийский сценарий, когда разношёрстные представители развалившейся квазиимперии вновь собьются в русских на сужающихся шагреневых просторах во имя воссоздания Третьего Рима, которому не быти?
Оснований для уверенного ответа пока недостаточно. Однако скорее всего РМ ждёт не переформатирование, а инерционная жизнь после смерти.

Русское Должное умерло, и это – свершившийся факт. Потуги жрецов умершего бога реанимировать имперский миф, в который не верят сами, выглядят безобразно и жалко. Можно со всей определённостью сказать, что ресурс противостояния РМ усложняющемуся миру с его прагматизмом, релятивизмом, утилитаризмом и консюмеризмом исчерпан полностью. И хотя в своём противостоянии личностно (антропно) ориентированному и усложняющемуся миру РМ не одинока, участие в «коалиции упрощения», которой предводительствует агрессивный исламизм, самой РМ мало что сулит. Да, по миру катится новая шовинистическая волна, да, общий кризис логоцентрической культуры требует пересмотра самых основ сложившегося в «цивилизованном мире» мировоззрения. Да, персоналистски ориентированный Запад сам находится в глубоком системном кризисе, который ещё неизвестно к чему приведёт. Да, Клио немного подыгрывает РМ, одаривая её скупыми улыбками. Но обольщаться не стоит. РМ по сути уже мертва, хотя, превратившись в суетливого зомби, никак не может с этим примириться. Эта межеумочная, угарная стадия РМ проявляется не только в стремительной и обвальной деградации всего, что обычно связывают с достижениями цивилизации, но прежде всего с состоянием умов.
Никогда прежде фундаментальная для РМ идея господства не подавалась миру в столь откровенно неприкрытом виде, а традиции тотального насилия и подавления личной свободы не провозглашались определяющими ценностями. Никогда ранее огромные массы людей с безумным вожделением наркомана не бросались в пучину раскультуривания, архаизации и воинствующего аморализма. Никогда ещё на фоне поразительного равнодушия к своей судьбе общественное сознание (если здесь уместно это определение) не претерпевало столь глубокой ремифологизации. В 1917г. миф крестьянской утопии, сохранив свою архаичную основу, был всё же переформатирован в миф утопии научно-технократической, которая несла хоть и отчаянно завиральный, но позитивный образ будущего. По смерти Должного позитивные образы будущего невозможны, а потому концепт будущего в РМ на нынешней её стадии отсутствует. Будущего у РМ нет. Впрочем, в современном мире можно жить и без будущего. Но недолго.

#острог_культурология_14

Продолжение следует

***

2026-06-28T15:13:41.513Z

Основная ошибка уважаемого Бориса Поршнева, рецензию на труд к-го мы начали выкладывать, на наш взгляд заключена в предположении, что палеантропы: хищные суггесторы и их жертвы - были разными животными. Т.е. резко отличались друг от друга. Потому Поршнев и искал всю жизнь реликтовых гоминоидов в лесах и на горах.
Между тем в животных заложены опасение и страх к иным видам как эволюционная фича, необходимая для выживания. У людей это называется ксенофобия - и чем больше отличаются друг от друга виды и подвиды человека - тем больше ксенофобия, боязнь чужого. И если это звериное чувство сильно даже сейчас, при мировой расовой конвергенции, то на заре человечеств оно должно было быть еще сильнее.

В мире насекомых паразиты, проникающие в социальный организм муравейника, например, стремятся максимально слиться с окружающими и не выделяться, используя для маскировки мимикрию, химию и даже трупы социальных насекомых. В этой же логике хищный суггестор, паразитируя на общине людей, может преуспеть только будучи неотличим. Другой он только по своим навыкам, скиллам внушения.

Недавно мы выкладывали в кинозале фильм "Нечистая сила". Помните ту троицу: Щербатый, Башмак и Корыто? Мы не черти - прямо утверждали они. А сила их состояла в суггестии - непреодолимом внушении морока, создающего магический фон в обычных жизненных ситуациях. Еще один пример - карельская троица из эссе Д. Алтуфьева "Беломор-пленэр". Это не какие-то черти, а совершенно осязаемые люди, однако обладающие суггестией и интердикцией практически по Поршневу, способные погружать прошеных и непрошеных гостей в совершенно сказочный контекст, буквально иную реальность, которая та - да не та.

И в ней они могут ощутимо меняться сами, создавая пласты фольклора про оборотней и прочих мистических существ, трансформирующихся и сбрасывающих кожу - или менять восприятие окружающего, расширяя сознание спутников и становясь Проводниками, как в фильме "Сталкер", например. Добрая треть сюжетов культового сериала "Секретные материалы" создана именно на этом. Успех этого канадской малобюджетной саги вызван помимо прочего подбором и игрой актеров в главных ролях. Самая паранормальная пара телеагентов является зеркальным отражением нормы. Малдер являет собой классический тип "худая нервная брюнетка", а Скалли - асексуальный мужской тип материалиста, которому остался шаг до сумасшедшего ученого навроде Дока из "Назад в будущее". По Вейнингеру это идеальная пара, пусть инвертированная, но нас занимает не это. Просто Малдер с преобладанием правополушарного влияния стал главным медиумом, архичувствительным к суггестии, а Скалли с левополушарным - дежурным скептиком. Впрочем, мы отвлеклись.

Знаток нечистой силы Гоголь отмечал, что в присутствии человека нечистая сила говорить толком не может, предпочитая на разные лады повторять слова наблюдателя. Здесь прямая параллель с текстом Поршнева и речевом контакте. Однако это не значит, что современного потомка суггесторов можно вычислить по бедной речи - в своей бытовой ипостаси он ничуть не отличается от других. Скорее напротив, искать нужно среди например поэтов, использующих заклинательные и невербальные посылы, вводящие в транс напрямую через эмотику - и разумеется такие поэты редко состоят в Союзе писателей, чаще это маргиналы и самородки.

Еще одна страта - это городские шаманы. Тут вообще ошибиться трудно, ибо если такой сабж не шарлатан, то он точно суггестор. И к этой страте относятся, разумеется, гадатели и толкователи снов. Помните сказку Шварца "Тень" - или два поставленных по ней фильма? Ученый Теодор-Христиан и его злой двойник Христиан-Теодор на самом деле один человек, мимикрирующий суггестор. Тени находятся в родстве ко снам - и потому он рассказывал Принцессе сны - но не свои, а ее. Сны это эфемерные создания подсознания, и человек чаще всего не в состоянии не то что понять, а даже просто вспомнить и рассказать свой сон. Тем не менее, сны крайне важны - это все знают. И тогда знаток, способный восстановить ваш сон лучше вашего и истолковать его, становится ведущим.

Дмитрий Алтуфьев

#острог_сказки

#острог_исследования

РУССКАЯ_МАТРИЦА: ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ, 3

2026-06-28T14:20:00.555Z

Андрей Пелипенко

Итак, чем явилось отмеченное столетие в аспекте имманентного развития России? Написано об этом очень много, поэтому скажу лишь о самом главном. «Переформатирование» РМ в 1917г., на мой взгляд, не может быть описано ни в терминах модернизации, ни архаизации: парадоксальным образом эти противоположные процессы сочетались. Но ни один из них не отражал глубинную суть трансформации. Когда православный монарх сменился обожествляемым вождём, образ народа-богоносца – образом «избранного» класса-гегемона, дьявол получил имя мировой буржуазии, идеократический проект всемирного православного господства преобразился в проект мировой революции, а парадоксальная имперская смесь изоляционизма в сочетании с агрессией РМ вступила в стадию своего наивысшего подъёма. Уникальность бытования РМ в советский период выражается в том, что здесь она явилась в наиболее самоадекватном и незамутнённом виде, очищенным как от феодальных традиций, так и от буржуазного духа европейского Модерна.

Драматическое противоречие советского периода в том, что перманентное стремление РМ к тотальному господству недостижимо в принципе, но иллюзия достижимости в коммунистической утопии была сильна, как никогда. Причём её отчаянная абсурдность и мифологичность, трогательно обёрнутые в наукообразную форму марксизма-ленинизма, лишь усиливали реалистичность миража. Миф – это не то, чего нет в реальности, но то, на что живо откликается душа. Душа человека РМ воспряла и уверовала в то, что для её прорыва в коммунистический рай не существует вообще никаких непреодолимых препятствий. Всё подвластно волящей себя воле: и законы общества, и законы природы, и законы логики. Не говоря уже обо всём остальном. Сыграло свою роль и присущее РМ мироненавистничество. Этот безумный энтузиазм: у одних строить коммунизм, а у других – терпеть всё, что этому строительству сопутствовало, и стал тем роковым обстоятельством, в силу которого система надорвалась. Но это стало понятно позднее, когда угар выветрился и сменился ностальгией.

Квинтэссенцией РМ не только в советский период, но и вообще, служит #сталинизм. В этом явлении все черты РМ собраны в предельно сгущённом и наиболее ярко выраженном виде. Сталинизм – полное и идеально завершённое воплощение РМ, что и объясняет живучесть сталинского мифа.
Предельно кратко напомню, о каких чертах идёт речь. Это, прежде всего, особый статус власти. Она:
– иррациональна,
– вне всякой морали,
– вне любых законов, даже ею самой придуманных,
– для верификации своего статуса непременно совершает ритуальные злодейства,
– признаёт субъектом только самоё себя, тогда как всё остальное – объекты её воздействия.

При этом важнейшими из общих свойств культуры в РМ служат:
– антиантропность,
– максимальный социоцентризм,
– безраздельное господство мистического Должного,
– мобилизационно-прорывная организация всех сторон жизни,
– имперство,
– сочетание глубокого, и даже архаизующего традиционализма с элементами военно-технической модернизации,
– сердцевиной и скрытым до поры под разнообразными идеологическими и пропагандистскими обёртками психическим фундаментом РМ служат идеи господства и насилия. Иные формы культурного самозаявления и самоутверждения в РМ развиты слабо и постоянно испытывают системное давление.

Перечисление можно продолжить, но уже достаточно ясно, что данная модель самоконструирования культуры ничего общего не имеет с всё более персоналистски ориентированной культурной моделью Запада. РМ и Запад – системные антиподы, что не исключает ни многообразия связей, ни своеобразного друг в друге отражения. А главное – комплементарного взаимодействия в масштабе долгого исторического времени.
Никогда до эпохи сталинизма РМ не достигала такого могущества и мирового влияния. Никогда в топку идеократического проекта не бросался такой колоссальный ресурс, и никогда манящая идея всемирного господства не казалась столь близкой и достижимой. Но именно в эпоху сталинизма и произошёл роковой перелом: прежде всего, в человеческом измерении. РМ надорвалась экзистенциально и демографически. По некоторым направлениям СССР ещё продолжал по инерции наращивать могущество, но ситуация в целом переломилась: началось неостановимое движение к упадку.

#острог_культурология

#антиантропная_цивилизация

#острог_страницы

#14

Продолжение следует

РУССКАЯ_МАТРИЦА: ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ, 2

2026-06-28T09:50:24.236Z

Андрей Пелипенко

Человеку, как известно, свойственно заблуждаться. Если говорить о заблуждениях не бытовых, а мировоззренческих, то источник их следует искать не только в несовершенстве человеческой природы, которая никогда не была и не будет иной, а в суггестивных способностях самой культуры. Выступая по отношению к человеку как постоянный и безжалостный источник репрессии, культура в то же время компенсирует свою репрессивность мощным внушением чувства защищённости, а также сложного комплекса идей и настроений, который с долей иронии можно назвать историческим оптимизмом. Сколь ни велико было бы у человека недовольство текущим положением дел, культура на уровне глубинных психологических установок блокирует осознание своей смертности в историческом времени, отвечая на смутную метафизическую тревогу человека разнообразными формулами вроде: всё будет хорошо, всё наладится, всё вернётся на круги своя, и т.д. и т.п. Внушения эти столь сильны, что даже мысль о собственной смерти для человека более переносима, чем мысль о смерти культуры, которую он гонит от себя всеми силами и, как правило, ценой потери адекватного восприятия действительности. Особенно в закатные эпохи.
Эта, казалось бы, отвлеченная преамбула имеет, однако, самое прямое отношение к историческим судьбам России, точнее, Русской матрицы (РМ).
Чтобы понять и оценить значение того, что произошло с Россией в эпоху ускоряющегося уплотнения исторического времени между 1917 и 2017 гг. и, тем более, представить её (России) будущее, необходимо включить события этого периода в два контекста: имманентной логики исторической динамики Руси/России, с одной стороны, и общеисторических процессов, с другой. При этом следует не упускать из виду, что эти два контекста имеют значительную область пересечения.

Что касается первого, то гуманитарная мысль последнего времени немало продвинулась в положительном направлении: научилась называть вещи своими именами, сорвала обёртки, и избавилась от ряда застарелых иллюзий, а главное осознала, наконец, нынешнее положение дел как закономерное. Голоса отчаянных релятивистов, убеждённых, что никакой «ментальности» не существует, и говорящих: «создайте в России условия, и будет как в Финляндии», несколько поутихли. Да, и на сакраментальный вопрос о том, почему создать условия всё никак не получается, они по-прежнему не отвечают. Потому что ответить нечего. Впрочем, позиция тех, кто с оттенком унылого фатализма твердит о генетической предрасположенности русских к имперству, страху, холопству, рабству, изоляционизму, агрессии и вообще к тому социальному порядку, который мы имеем счастье наблюдать, тоже выглядит слабо. Все апелляции к генам – не более чем метафора; ничего подобного генетика не обнаруживает. Но это не значит, что межпоколенческая трансляция культурного и социально-поведенческого опыта осуществляется только путём научения, и может быть произвольно прервана или существенным образом изменена. Будь это так, прошлый опыт можно было действительно «обнулить» и начать жизнь с чистого листа. Но всякий раз приходится признавать, что существуют некие незримые каналы, по которым квинтэссенция прежнего исторического опыта передаётся новым поколениям. Хоть гены здесь и ни причём. Этот канал трансляции можно было бы назвать культурно-полевой индукцией, о природе которой следует говорить отдельно. Но не стану углубляться в теорию. Разве что один штришок. «По умолчанию» принято считать, что социокультурные программы более высокого уровня устанавливаются поверх более архаичных и примитивных, и в ситуациях инволюционных откатов «слетают», обнажая архаическую основу ментальности. Однако более внимательный взгляд замечает, что здесь можно говорить скорее о горизонтальной схеме, нежели вертикальной. Похоже, что более сложные программы устанавливаются не поверх архаичных, а, условно говоря, рядом с ними, создавая соседние секторы ментальности – ячейки культурного сознания. Если так, то в ходе рецессивных процессов новоустановленные сложные программы никуда не слетают, а просто оттесняются, говоря языком гештальтпсихологии, с позиции фигуры в позицию фона. Будучи неактуальными и невостребованными, они теряются в тени коллективного подсознания. Иное дело, что скачковое переключение массового сознания от программ сложных к простым осуществляется намного легче, чем наоборот, и тому есть свои причины. Но в принципе, быстрое переключение между секторами сознания возможно, и история даёт немало примеров такого переключения.

Продолжение следует

#русская_матрица

#острог_культурология

#острог_страницы

#14

Фотопроект Донбасс-Шоколад, Арсен Савадов