Переживу | медиа о ПТСР

Когда и как впервые были описаны симптомы ПТСР?

2025-03-23T08:59:07.766Z

В наше время ПТСР - диагноз, который врачи ставят чаще всего военным и жертвам насилия. Очень разные травмирующие события могут вызвать это расстройство: участие в военных действиях, потеря близкого человека, аварии, даже обыск. Просто посмотрев на человека нельзя понять, есть у него ПТСР или нет. “Невидимые раны” могут мучать людей годами. Но когда врачи обратили внимание на этот недуг? Как начали ставить диагноз?

ПТСР в древности

Самые древние записи о симптомах, похожих на ПТСР, были сделаны во времена времен Ассирийской династии (1300-609 гг. до н.э.) в Месопотамии (территория современного Ирака). Уже три тысячи лет назад описывали, как воины якобы видели и слышали призраков тех, кого они убили. Древние люди верили, что так духи творят месть.

И в литературе было обнаружено множество упоминаний случаев, напоминающих ПТСР. Например, отрывок из пьесы Шекспира "Генрих V":

Мой милый, отчего замкнулся ты? {...}

Что отбивает у тебя охоту

Привольно жить, спокойно есть и спать?

Зачем ты стал смотреть так часто в землю

И вздрагивать, когда сидишь один? {...}

На днях к тебе вошла я. Ты дремал,

Шепча во сне о битвах и доспехах. {...}

На лбу твоем блестели капли пота, {...}

И на лице менялось выраженье.

Ты перекашивал свои черты,

Как будто с болью сдерживал дыханье.

Первая мировая война

По ходу истории человечество сталкивалось с ПТСР множество раз. Но на болезнь обратили внимание только во время Первой мировой войны. От артиллерии до химического оружия, тогда появились невообразимые ранее способы убийства. Сотни тысяч солдат из разных стран, сталкиваясь с реалиями войны, завоевывали себе ПТСР.

В 1917 году немецкий психиатр Роберт Гаупп писал:

Артиллерийские бои декабря 1914 года заполнили наши госпитали большим количеством невредимых солдат и офицеров, страдающих психическими расстройствами. С тех пор их число росло с огромной скоростью. Сначала эти солдаты были госпитализированы вместе с остальными, но вскоре нам пришлось открыть для них специальные больницы. Теперь большая часть наших пациентов - психиатрические. Основными причинами недуга являются испуг и беспокойство, вызванные взрывами снарядов и мин, а также вид искалеченных или мертвых товарищей. Результатом являются состояния внезапной немоты, глухоты, общего тремора, неспособности стоять или ходить, эпизоды потери сознания и судороги.

Снарядный шок (Shell shock) - так называли спектр ментальных травм, проявившихся у солдат во время Первой мировой. В первые годы войны считалось, что расстройство вызвано физическими повреждениями нейронов. Но со времен стало очевидно, что от снарядного шока страдают даже те, кто не бывал на линии фронта. В результате врачи все чаще стали подчеркивать психологические факторы как достаточную причину для срыва.

Больных пытались лечить разными способами. Сначала их эвакуировали в тыл, но это приводило к ухудшению состояния и даже к развитию инвалидности. Четверо из пяти солдат, отправленных в тыл из-за снарядного шока, никогда не возвращались на фронт. С другой стороны, солдаты, лечившиеся в прифронтовом госпитале, имели высокую вероятность вернуться в строй. Это объясняли наличием эмоциональной поддержкой со стороны товарищей. Так же было замечено, что прогноз был лучше, если выздоравливающие солдаты оставались в обстановке военной иерархии, а не в более спокойной больничной обстановке. Таким образом, к концу 1916 года эвакуации стали редкими, и вместо этого пациентов лечили в передовых центрах. Эта практика проводилась и во время Второй мировой войны.

Вторая мировая война

В первые годы Второй мировой войны считалось, что солдаты, страдающие от того, что сейчас мы бы назвали ПТСР, уже имели проблемы с психическим здоровьем до прихода на фронт. Призывники стали проходить психологический отбор. Их отклоняли от службы, если они имели умственные недостатки. Считалось, что такие недуги потенциально могли стать причиной срыва в бою.

Однако, по ходу войны выяснилось, что невозможно предсказать стойкость солдата к психологическим травмам. Более полумиллиона военнослужащих США перенесли своего рода психический срыв из-за боевых действий. Сорок процентов медицинских увольнений во время войны были связаны с психиатрическими травмами. Подавляющее большинство из них вызваны тем, что сейчас бы называлось ПТСР.

Именно вид жестоких убийств и разрушений травмировал солдат. Известно, что среди американских военнослужащих только каждый шестнадцатый (всего миллион человек) видели настоящее длительное сражение. Именно эта группа была больше всего подвержена психологическим травмам. Они - те, кто видел войну с самой страшной ее стороны.

После окончания войны солдаты возвращались домой. Городская жизнь сильно отличается от фронта - здесь ничего не взрывается, дома стоят целые, нет нужды выживать каждый день. Сон в удобных кроватях, хорошее пропитание и ежедневный теплый душ играют свою роль.

Но военнослужащие привыкли постоянно быть настороже, оглядываться по сторонам. Их организм приучился вырабатывать больше адреналина. Им непросто влиться в спокойный, равномерный ритм обычной жизни. В послевоенное время появилось множество мотоклубов и гоночных соревнований, сформированных ветеранами. Так они добавляли экстрима в свои будни.

Конечно, кто-то быстро привыкал к обычной жизни. Но большинству приходилось некоторое время адаптироваться. У одних снарядный шок проходил по возвращении домой, а другие годами страдали от его симптомов.

ПТСР как диагноз

Война во Вьетнаме, длившаяся с 1955 по 1975 год, породила новую волну ветеранов. По оценкам, 700 000 ветеранов — почти четверть всех солдат, отправленных во Вьетнам с 1964 по 1973 год — нуждались в той или иной форме психологической помощи. У них были схожие симптомы - флешбеки, бессонница, отстранение от общества. Многие начинали пить или употреблять наркотики. Было замечено, что у женщин, подвергшихся сексуализированному насилию, проявляются те же симптомы.

В итоге в 1980 был введен термин Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Двенадцать лет спустя он войдет в Международную классификацию болезней (МКБ).

Сегодняшнее определение ПТСР очень широко. Оно диагностируется у переживших сексуализированное насилие или нападение, кризисы и операции, стихийные бедствия, утрату близкого, массовые расстрелы, несчастные случаи и многое другое. Мучительное повторное переживание травмирующих событий во снах, мыслях или воспоминаниях, эмоциональное оцепенение и избегание стимулов, напоминающих о травме, а также постоянное состояние повышенного возбуждения свойственны людям с ПТСР.

Сейчас есть разные способы лечения ПТСР. Их эффективность доказана учеными. Лучший - психотерапия. С ее помощью человек прорабатывает травму, вследствие чего она становится менее болезненной.

Также существует медикаментозное лечение. Часто его совмещают с психотерапией. Таблетки помогают уменьшить проявление симптомов ПТСР, но нужно быть очень внимательным, принимая их. Их влияние на организм сильно варьируется между пациентами. Одни могут вам помочь, а другие - нет. При медикаментозной терапии за состоянием пациента следит специалист.

В нашем телеграмм-канале вы можете найти больше информации о симптомах и лечении ПТСР.

Автор: Даша Туман

Как лечат ПТСР в лучшей больнице Европы? Проект «Переживу» поговорил с одним из бывших пациентов берлинской клиники «Шарите»

2025-03-09T13:32:52.799Z

«Шарите» занимает целый квартал в центре Берлина. Это одна из самых старых и самых больших клиник в Европе. По разным рейтингам больниц, «Шарите» входит в топ-5 лучших медучреждений мира.

Я пожил во многих странах, переехал из России сначала в Израиль, потом ездил по Европе и в итоге остановился в Германии. Всё началось после моего возвращения из Израиля, где периодически были обстрелы. Я знал, что у меня уже есть ПТСР, но казалось, что после терапии он уже прошёл и волноваться не о чем. Я даже перестал пить свои антидепрессанты, жизнь в Германии очень успокаивала меня, думал, что они мне больше не нужны и я полностью пришёл в норму.

Как только я вернулся в свой город из поездки в Израиль, я понял, что симптомы тоже вернулись. Когда я видел белые полосы в небе от самолётов, мне казалось, что это летят ракеты. В потоке людей мне было страшно: казалось, в нас сейчас начнут стрелять, иногда так у меня начинались панические атаки. Ещё самолёты ночью для меня также выглядели "куполом" ПВО, которое что-то сбивает. Я сразу понял, что это вернулся уже будто бы забытый ПТСР и обратился в неотложную помощь Шарите — у меня не было времени проходить все положенные инстанции, чтобы попасть к хорошему психиатру по немецкой страховке, а не за свой счёт. Поэтому я пошел в неотложку Шарите и сказал, что мне очень плохо, флешбэки и я не знаю что с собой сделаю.

Это даже были не шутки, у меня то и дело появлялись безумные идеи: то поехать в Польшу гулять ночью по какому-нибудь городу, то просто не возвращаться домой, то ещё что-то. Плюс появился селфхарм (нанесение себе увечий, - прим.ред.) — так получалось «отвлечься».

Мне нужно было не просто направление, а амбулаторное лечение или стационар, так как антидепрессанты действуют не сразу, а мне было слишком плохо. В первый раз, когда я пришел, меня направили в специальное берлинское НКО Transver, где помогают иммигрантам с записью к нужному врачу, дают переводчика, решают бюрократические вопросы. Но там была запись с русским переводчиком только через месяц, а я не мог так долго ждать.

Я вновь пришел в неотложку и попросил, чтобы они всё же помогли. Мне сложно было даже просто ходить по улице, было страшно до паники. Чего именно я боялся, я не понимал, но точно знал, что мне нужна срочная помощь. Спустя час разговора с психиатром и нескольких часов ожидания, меня решили положить в стационар (проще говоря в дурку).

Меня провели в палату, там было два немца, примерно мои ровесники. Мы с ними не особо общались, я не так хорошо знаю язык. Да и они были депрессивные и тихие, надоедать не хотелось. Последующие несколько дней меня толком не трогали, только начали постепенно давать мои прежние антидепрессанты.

Палата

Об условиях

Выглядело всё как санаторий. Можно выбирать что есть из большого меню, причем дают реально вкусную и хорошую еду. Если ты не наелся, можно попросить ещё. В общем доступе всегда бесконечное количество бутылок с водой, можно брать сколько хочешь. Есть кофе, чай, его тоже можно брать в любое время.

Как выглядела еда

Палаты на разное количество человек, есть на двоих, есть большие на троих. В каждой находится индивидуальный туалет и ещё один просто на этаже, если соседи заняли твой. Душ также свой. Розетки, шкафы и сейфы — это, конечно, само собой в палате. Ещё выдают всё необходимое: носки, средства личной гигиены, одежду. Раз в два дня в палате убирают.

Меня отдельно позабавило, что ключи и открывалки дверей выдавали на верёвочки на шею. Я долго прикалывался с друзьями, с которыми общался по видеосвязи, что руководство больницы, в отличие от российских "дурок", прямо оставляет возможность для суицида. Впрочем, потом оказалось, что при сильном усилии эти верёвочки расстегиваются и повеситься на них нельзя — я не проверял, конечно, просто у меня есть привычка вертеть что-то в руках при тревоге и я так дёргал эту верёвочку.

В стационаре был внутренний дворик, где можно было гулять в любое время, можно было выходить курить. Я даже слышал, что курящим сама больница даже выдавала сигареты.

Из некоторых секций можно было свободно выходить в город, но у нас был закрытый блок (меня хотели положить в открытый, но там не было места). Впрочем, меня всё равно отпускали спокойно, я выглядел нормально и не был "буйным" — нужно было просто подойти к персоналу и попросить открыть дверь. У меня не было случаев, когда меня не выпускали, разве что в первые пару раз спрашивали куда и с кем я иду.

По поводу "буйных" — у нас в целом таких не было. Единственный прям странный человек — девушка арабской внешности, которая просто ни с того ни с сего начинала кричать на немецком «это ананас» и бегала с таким криком по коридору, пока за ней бегал сопровождающий её врач. Иногда ещё подходила ко всем и спрашивала всё ли нормально. Вот это было странно.

Как именно лечат?

В расписании было практически всё для счастья. Арт-терапия (рисование), крафт-терапия (ручная работа, самоделки), музыкальная терапия, йога, спорт. Это не принудительно, иногда только заходят «ведущие» эти курсы врачи, уговаривают пойти, но можно и отказаться, если не хочется.

Кабинет крафт-терапии

Раз в неделю проходит общая встреча с психиатром, это как бы прогулка в город всем вашим отсеком. Психиатр по очереди подходит к каждому пациенту, спрашивает комфортно ли ему общаться конкретно в этом месте или лучше пройти ещё, и так начинается приём: вместо приема в больничном кабинете, разговариваем на улице, конкретно мы ходили в парк поблизости. Иногда так идёт несколько врачей. Они спрашивают о самочувствии, причинах ПТСР, узнают, как выглядят флешбэки.

Также раз в неделю приглашают на встречу с психологом, который также расспрашивает о болезни и состоянии, но уже в кабинете. На все встречи приглашают переводчика, это тоже бесплатно.

Есть ещё англоязычные групповые сессии, у меня на таких встречах был поляк и итальянец, но я не так уж силён в английском и поэтому мало участвовал в беседе. Там выбирали какую-то тему разговора (условно: что вы будете делать после выписки) и каждый делился своими мыслями.

Сколько это стоило?

Всё лечение было полностью бесплатно, но за каждый день в стационаре нужно было заплатить по 10 евро — наверное, чтобы не использовали его в качестве жилья на крайний случай, но это только мои предположения. Единственное, за что кроме этого иногда просят деньги — за ваши поделки, которые вы хотите забрать с собой (если оставить в больнице, платить не надо). В основном это около 1-5 евро, в зависимости от предмета. Мне, например, было интересно плести корзинки. Меня научил врач-преподаватель это делать, если бы я стал забирать, то моя вышла бы около двух евро. Так что тут скорее цена расходников.

Лечение же по страховке обошлось мне бесплатно. И питание, и все анализы, и психолог, и таблетки — в общем, всё. Точную сумму, в которую вышел мне стационар, я не знаю. Предполагаю, что это несколько десятков тысяч евро: может, около 20 тысяч (около двух миллионов рублей).

Есть ли результаты лечения?

Точно да. Состояние точно стабилизировали, хотя и сначала оставалось на уровне «не ужасно, но так себе». Потом стало приемлемо, сейчас, спустя несколько месяцев, я вновь в норме. Также мне сняли таблетки, которые назначал ещё врач в России. Оказалось, что они вызывают сильное привыкание и пить их на постоянной основе нельзя. Так что мне назначили просто антидепрессанты, которые были у меня и раньше. В итоге только антидепрессанты оказались выигрышным вариантом, мне гораздо лучше, чем было "до", даже на тех же таблетках.

Я в целом не ожидал какого-то изменения, каждый раз переживаю, что попаду на плохого специалиста — вибрации вселенной всякие и прочий антинаучный бред. Но сейчас, с помощью терапии и медикаментов, мне действительно в разы лучше. Я бы даже сказал, что я чувствую себя также, как и до ПТСР, ну и конечно получше прошлого лечения, которое у меня оставалось ещё из России. Хотя там тоже быстро подобрали неплохой вариант.

У меня была уникальная возможность, конечно, но если у вас также есть вариант лечиться в Германии, этим определённо нужно воспользоваться.

Сэмми Джабраиль о ПТСР

2025-02-18T11:44:01.335Z

Сэмми Джабраиль — модель, девочка-киборг, автор блога о жизни с инвалидностью. Человек, переживший страшную автокатастрофу, и нашедший в себе силы помогать справиться с инвалидностью другим. Мы поговорили с ней о посттравматическом синдроме и опыте его преодоления.

фотография: instagram semmi_djabrail

Что со мной произошло

В 2017 году мы с другом попали в автокатастрофу: он не справился с управлением, и мы врезались в отбойник. Я сильно пострадала. Мне оторвало ногу, переломало кости. Реанимация, кома, пять клинических смертей.

Я старалась преодолеть последствия катастрофы, как могла, но моя психика не справилась. Через год я познакомилась с Андреем Курпатовым (известный психотерапевт и автор книг по этой теме — Ред.). Он определил у меня клиническую депрессию и направил в свою клинику. Там со мной пообщался психотерапевт и поставил диагноз ПТСР.

О моем состоянии

Когда я просыпаюсь, абсолютно все вокруг, каждый миллиметр пространства источает тревогу. Я всё время пребываю в состоянии очень близкой угрозы. Мои переживания, поверьте, совершенно неописуемы. Это всепоглощающий страх. При этом я понимаю, что все мои тревоги — вымышленные. Они эфемерные, но ощущаются как реальные.

Срабатывает режим «бей, беги или замри» — и чаще всего это «беги». Я постоянно куда-то бегу, хотя физически у меня такой возможности нет.

Мне очень сложно сконцентрироваться на чем-то. Сложно заставить себя что-то делать. Это состояние со мной всегда. Еще эмоциональные качели: то у меня подъём, то, наоборот, спад. И так постоянно. С этим приходится жить.

Мой мозг постоянно возвращается в состояние, когда кажется: ситуация совершенно безвыходная. И этот страх всегда со мной.

Со всем этим ты забываешь, как жить — у тебя режим выживания. Мне тридцать пять. Оглядываясь назад, я понимаю, что совершенно не помню, в какой момент я жила. Это было как будто бы так давно… Это страшно. Лучше до этого не доводить.

фотография: instagram semmi_djabrail

О важности своевременной помощи

Когда у меня уже был кризис после автокатастрофы, я долго не понимала, что я на краю и нужно заняться психотерапией. Если бы я только знала, что своевременное обращение к специалисту поможет мне в будущем, то не стала бы мучиться.

Сейчас у меня стабильная медикаментозная терапия, без которой я, к сожалению, не могу жить. Мне приходится принимать таблетки. Каждый раз, когда я спрашиваю врачей, есть ли у меня шанс больше не принимать препараты, они отрицательно качают головой.

Если бы я обратилась за помощью сразу, сейчас мне не нужны были бы медикаменты — только психотерапия. И я бы могла спать без лекарств.

Завидую, когда вижу, как кто-то просто устал и вырубился. Я так не могу. Если я не приму снотворное, я буду лежать до самого утра с открытыми глазами. Приходится с этим жить. В этом столько личной трагедии, даже не описать.

Все боятся обращаться за помощью не потому, что это сложно, а потому что всё ещё живут предрассудками. Кажется, что депрессия только у слабых людей, которые не справляются сами. Но это не слабость, а болезнь и диагноз.

Очень важно объяснить человеку, что поход к психотерапевту — это не признание в собственной слабости. Когда ты ломаешь руку, ты идёшь к врачу, и он накладывает тебе гипс. Тут то же самое — ломается психика, и нужно поставить гаечки, закрутить винтики, чтобы всё работало как раньше.

Мы не виноваты, что с нами это происходит. Нужно разрешить себе помочь.

Если у вас есть какая-то психическая проблема, лучше решать её сразу. А не доводить до состояния, когда она станет хронической или неизлечимой как у меня.

И если уж дошло до того, что нужны медикаменты, не беспокойтесь — современная терапия отличается от средневековых методов.

Многие боятся зависимости, но есть проверенные схемы отмены препаратов. Люди не бросают лекарства внезапно, сходя с ума от синдрома отмены, а постепенно снижают дозировки до нуля по заранее разработанному графику.

Лучше сразу пройти медикаментозную терапию в течение полугода, вылечиться и дальше жить как обычно.

фотография: instagram semmi_djabrail

О техниках борьбы с тревогой

Я всё время боюсь, что случится какой-то тотальный пиздец. Я страдаю и мне очень тяжело. Но я всё равно продолжаю жить.

Мне нравится диалог из кино:

— Вам что, совсем не страшно?

— А это поможет?

Каждый раз оказывается, что тревожиться бессмысленно: чаще всего эти страхи просто не оправдываются.

Хорошая техника борьбы с тревогой — посмеяться над ней. Например, начинаешь себя накручивать: «Меня уволят с работы, закончатся деньги, всё будет плохо и я умру». В этот момент стоит представить себе все это, посмеяться и объяснить себе, что всего этого быть не может. Достаточно подумать:

«Ну вот действительно, возьмёшь и на улице окажешься! Ну что за бред? Ты же знаешь, что такого не может быть. Ты не допустишь этого».

Когда смеёшься над своей тревогой, то понимаешь, какая это глупость. Мне это действительно помогает.

Еще выручает простая и всем знакомая техника: говорить себе, что есть только настоящее, где ты находишься, а прошлое и будущее уже не важны.

Обычно мы страдаем не из-за происходящего сейчас, а из-за попыток заглянуть в будущее и постоянного анализа прошлого.

фотография: instagram semmi_djabrail

Еще мне хорошо помогает не прогнозировать, а планировать. Если в будущем есть что-то важное, чего я боюсь — беру блокнот, где всё записываю уже много лет, и вношу туда планы на ближайшие несколько дней. В моменты тревоги я говорю себе:

«Стоп! Это же попытка оценить будущее. Но я не знаю, что будет даже через минуту, как я вообще могу предсказывать? Сэм, не прогнозируй, планируй. Не прогнозируй, запятая, планируй, точка. Никаких прогнозов»

Я осознаю бесполезность этого занятия, и тревога прекращается. Планирую, записываю в блокнот и выполняю то, что необходимо. Как говорил Рузвельт: «Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть».

О поддержке друзей

Окружение и поддержка — это невероятный бонус в преодолении травмы. После автокатастрофы мои друзья не понимали, что со мной происходит. Всем казалось, что у меня просто плохое настроение. Никто не мог меня вытащить из непрекращающегося панического состояния. Мы слишком малообразованны в вопросах нашей психики и её нарушений, поэтому никто не мог меня поддержать.

фотография: instagram semmi_djabrail

Сейчас мои друзья уже знают, что у меня ПТСР. Они стараются, говорят слова поддержки, что всегда будут рядом со мной. Иногда это помогает.

Каждый из нас выбирает свою политику поведения — и для меня проще быть одной. Это плохо, но я слишком самодостаточна. Так или иначе, так я справлюсь лучше: мне тяжело видеть, как мои близкие страдают из-за того, что страдаю я.

Итоги

Я искренне надеялась, что ПТСР пройдет и я восстановлюсь. Но этого не произошло. Я живу и понимаю: у меня не просто ПТСР, у меня еще целой, нахрен, ноги нет.

Я живу одна, мои родственники очень далеко и нет близких друзей рядом. А я одна со всем этим пиздецом. Приходится спасаться самой. Использую какие-то техники, рационализирую, отделяю страх от реальности, зёрна от плевел.

Очень улучшает положение финансовая стабильность. Я боюсь, что из-за инвалидности окажусь на улице — и никто мне не поможет. Несмотря на наличие блога, аудитории, окружения, семьи и прочего. Финансовая подушка придает ощущение относительной стабильности в будущем.

С ПТСР нужно жить. И я пытаюсь, как могу. Изо всех сил. Окружение, финансовая стабильность и социальный комфорт — важные факторы, чтобы ПТСР или тревожное расстройство не усугублялось.

Записал Станислав Должницкий

«Любой звонок в дверь сразу же вызывает панику»: я пережила три обыска, эмиграцию и не могу избавиться от тревоги

2025-02-12T12:22:48.567Z

Наиля Муллаева — независимый репортер и активистка из Казани. В марте 2022 в ее квартиру пришли с обыском, что сильно повлияло на жизнь и ментальное состояние девушки. Наиля эмигрировала в Ригу, прожила там год и вернулась в Россию — но так и не смогла избавиться от постоянной тревоги. Наиля рассказала, что пережила, испытывает сейчас и о каких решениях жалеет. А мы попросили психолога прокомментировать ее историю.

В материале присутствует ненормативная лексика

Как у меня прошел обыск

Я из семьи финансистов. Училась на экономическом. После окончания вуза я работала в банке на хорошей должности очень долгое время, почти шесть лет. Тогда я ненавидела эту работу, но сейчас вспоминаю с любовью. Банк — это такая система, где в отличие от некоммерческих организаций и журналистики все очень дисциплинированно и организованно. Люди ответственнее. К тому же, в банке у меня была хорошая зарплата, стабильный доход и возможность карьерного роста. В сферах, в которых я работаю сейчас, такого нет.

До 2021 года я часто читала либеральные медиа, но я не ходила ни на какие акции и мероприятия. А когда появились новости про отравление Навального, это стало для меня триггером. Штабы Навального анонсировали пикеты в Казани. Я решила пойти. Там мы познакомились с некоторыми ребятами, и благодаря им я постепенно вовлеклась в общественную деятельность. Потом стала работать в одном медиа корреспондентом. Я не буду называть конкретные издания, потому что сейчас у них определенный статус.

6 марта 2022 года ко мне пришли сотрудник уголовного розыска, два эшника (эшник — сотрудник главного управления по противодействию экстремизму МВД РФ — Ред.) и один ФСБ-шник. Случился мой первый обыск.

Было ужасно страшно. Я никогда не сомневалась, что со мной такого не произойдет: я — обычный региональный корреспондент, особо не высовывалась, ни с кем не конфликтовала. Ну вот, случился обыск. Я была сильно не готова.

Сотрудники сразу спросили телефон. Я сама его отдала. Прятать абсолютно бесполезно — всем очевидно, что он есть. Если его захотят найти, они найдут. Далее они осмотрели всю квартиру от самой дальней комнаты до выхода. Это заняло три-четыре часа. Я следила за сотрудниками, чтобы они ничего не подкинули.

Помните фотографию комнаты Надежды Буяновой, пенсионерки-педиатра? Там где оба дивана завалены бумагами и ее вещами? У меня квартира после обыска выглядела совсем не так, как у нее. Все было лучше, ничего не было раскидано.

Ко мне не применяли насилия, не хамили и вообще особо не жестили. Мне кажется, им просто было меня жалко. В самом начале обыска на эмоциях я послала нахуй одного сотрудника, и он отреагировал очень спокойно. Попросил не хамить, не сказал ничего оскорбительного в ответ.

Во время обыска я даже помыла голову, накрасилась. Хотелось это сделать что бы скинуть стресс, наверное. Очень не люблю грязные волосы, они меня раздражают.

Мне было ужасно страшно. Я боялась не самого обыска, а вероятности уголовки и попадания в СИЗО. Я ни разу не сильный человек и не хотела бы сидеть там ни дня.

Фотография материалов дела Наили

Как я уехала в Ригу и почему вернулась

Следующие пять месяцев, с марта по август, были одним из самых эмоционально тяжелых периодов в моей жизни. Я практически ничего о нем не помню.

Я решила уехать из Казани за границу. Слушала каких-то экспертов в медиа, которые говорили что экономике России осталось три месяца. Еще повлиял общий тревожный фон в журналистских, активистских и политических чатах. Казалось, что в России все развалится, а меня посадят.

Множество моих знакомых тогда уехало в Латвию. Я узнала что там правительство выдает гуманитарные визы для журналистов. Это стало для меня стимулом уехать именно в Ригу.

Уже через неделю я получила латвийскую визу и морально готова была уезжать. Но ехать без денег я боялась, а их было немного. Нужно было разобраться с вещами и продать недвижимость.

Я продавала квартиру пять месяцев. Даже сейчас я чувствую себя нервно, если жду какое-то важное письмо или сообщение. Мне нужно чтобы ожидание побыстрее закончилось. А когда не понимаешь сколько еще ждать, когда нет четких сроков, а от решения зависит целый этап твоей жизни — это вообще кошмар. Очень сложно сконцентрироваться на других вещах. Все это время я существовала в режиме ожидания и мечтала, чтобы это закончилось.

Мне было очень хреново, меня часто посещали суицидальные мысли. Я стала заедать стресс и набрала около 10 килограммов. Кошмар.

Продать квартиру в тот момент было очень тяжело: ставка была огромной, а рынок стоял — никто не понимал, что делать. В итоге продала жилье дешево, и это было глупо. Но когда я получила деньги, я выдохнула: понимала, что сейчас уеду.

Я перебралась в Ригу. В течение года дважды приезжала в Россию по личным причинам, и оба раза у меня проходили обыски по месту регистрации, в квартире родителей. Теперь я очень боюсь утренних звонков в дверь или домофон — это просто ужас. Я всегда уверена, что это снова пришли сотрудники полиции.

После второго обыска меня задержали и осудили на семь суток по митинговой статье (20.2 КоАП РФ). Я тогда в свой личный канал репостнула информацию о проведении в Казани митингов против мобилизации. За это меня посадили в спецприемник в центре Казани. Там меня никто пальцем не тронул и даже не хамил, но я все равно не хочу вспоминать об этом больше никогда. Это было ужасно. Знаю, что многие активисты достаточно просто переносят опыт административного ареста. Я же в первые два дня плакала без перерыва. Это был такой период, когда разных оппозиционеров задерживали на некоторое количество суток и в течение этого времени готовили фактуру по уголовному делу. Мой самый главный страх был, что на меня заведут уголовку.

Сидеть было неприятно, грязно, неудобно. Там была женщина, которая курила раз в 15 минут. Это очень маленькое закрытое помещение, без вентиляции, без окон. А я не курю. Там постоянно был дым повсюду.

В 2021 году я участвовала в январских акциях в поддержку Навального. Тогда многие выходили с пониманием, что есть вероятность сесть. Конечно, я тоже понимала и легко на это шла. Сейчас я бы, скорее всего, не решилась.

В Риге, напротив, я почти не чувствовала тревоги — понимала, что там ко мне никто не придет. Единственное, о чем я беспокоилась, — что мне могли не продлить визу. Одна знакомая из Казани, которая тоже жила в другой стране, жаловалась, что ей скучно. «В России ты привык к постоянному достаточно высокому уровню стресса. Когда ты живешь в безопасных условиях в другой стране, тебе кажется, что что-то не так», — говорила она. Я была с ней согласна.

Постепенно я стала понимать, что в России мне лучше. Рига — прекрасный город, и я желаю Латвии всего наилучшего. Но мне так и не удалось почувствовать себя дома. Я привыкла жить в своей стране, мне хотелось туда. Я очень скучала по семье. Без них было сложно. Меня стали раздражать однообразные разговоры эмигрантского сообщества. С ними было тупо некомфортно. А еще я хотела уйти из журналистики и заниматься другими вещами. Тянуло домой.

В Латвии у меня не было ни ВНЖ, ни права на работу — хотелось бы немного других условий. Наверное, это очень инфантильная позиция. Я понимала, что нужно интегрироваться и выходить за рамки эмигрантского сообщества, но я не прикладывала достаточно усилий, чтобы общаться с другими людьми. И наверное, если бы я не уехала с грузом тревоги на плечах, моя эмиграция прошла бы гораздо лучше.

Часто эмигранты рассказывают истории о том, как уехали и теперь счастливы. Я же уехала, и у меня ничего не получилось. Мне хотелось домой. В сентябре 2023 года я вернулась в Россию. Когда я пересекла границу, меня увели на допрос. Я очень сильно нервничала и думала, что меня увезут в СИЗО. Но меня отпустили.

Сотрудники центра "Э" у двери Наили

Как я живу сейчас

Я не уверена, что у меня есть ПТСР — могу только предполагать. Но мне кажется, что у меня нестабильное эмоциональное состояние. Определенные события вызывают у меня сильную тревожность: сердце начинает биться чаще, становится чуть сложнее дышать.

Любой звонок в дверь или в домофон в первой половине суток сразу же вызывает панику, и день на 100% потерян. Ненавижу всех, кто может случайно ошибиться домофоном, особенно утром. Даже когда я жду доставку, мне немного некомфортно. Целый день беспокоиться из-за звонка курьера — это неадекватно.

В Казани мне в десять раз страшнее, чем в любом другом городе. Мимо спецприемника вообще не могу ходить — меня сразу «флешбечит». Чтобы не тревожиться, я переехала в другое место. Здесь меня не знает никто из силовиков, ни разу не было проблем — правда, я больше ни на какие политические акции не хожу. Я часто бываю в Казани, но буду ли туда возвращаться — не знаю.

У меня есть дурацкая привычка нагружать себя, а не успокаивать. То есть я думаю о худшем сценарии, вместо того чтобы решать проблему. Из за этого тревожность собирается по крупицам со всех сторон. Но неизменно главная ее причина — профессиональная деятельность: я продолжаю работать журналистом. Если не убрать этот фактор, то избавиться от беспокойства из-за постоянного чтения новостей и «ругачек» внутри оппозиции, мне кажется, невозможно.

Если бы не военные действия, я бы, наверное, осталась работать в банке или в бьюти-индустрии. У меня все было прекрасно. Я же ушла с работы и полностью погрузилась в журналистику, из-за чего у меня сильно ухудшились жизнь и быт — стало меньше денег. А еще я постоянно в нервном состоянии, меня очень просто встревожить.

Грустно, когда ради общего дела выбираешь новую профессию, меняешь привычную жизнь, а потом оказывается, что все старания были напрасны. Никто эту жертву никогда не оценит. Оно вообще того не стоило.

Еще мне очень жаль, что я продала квартиру. Меня немного грызет вина за мой необдуманный отъезд в Ригу. Я не распланировала, как буду жить дальше, принимала эмоциональные решения. Причем тогда мне было 27 лет — уже не пиздюшка, что-то должно было быть в голове.

Случившееся в марте — первое в моей жизни большое эмоциональное потрясение. Я не знала, как с ним справиться. У нас не очень глубокие отношения с мамой, но стоило хотя бы у нее спросить, что делать.

Тогда у меня не было близких отношений с людьми, которые умеют поддерживать. Мы неплохо друг к другу относились, но просто не могли подобрать слова. Очень важно найти людей, которые умеют разговаривать, быть рядом с нежным и любящим человеком и самому быть таким, не обесценивать чужие страдания.

Таких приятелей я нашла только этим летом. Они были готовы говорить и говорить со мной про одно и то же — а ведь людям надоедает постоянно слушать нытье. Очень благодарна, что они не уставали от меня и были рядом.

А еще, несколько месяцев назад я стала заниматься спортом. Меня это радует. Оказывается, спорт действительно помогает справиться с стрессом и почувствовать себя лучше.

Я не ходила к психологу, потому что не хотела обсуждать профессиональную деятельность с незнакомым человеком. Я ему не доверяю. Хотелось рассказать все в деталях, но в моем случае невозможно не затрагивать нежелательные организации. Надо было идти в Риге. Но тогда я тревожилась гораздо меньше уже.

До 2022 года я думала, что ходить к психологу незачем — сама во всем разберусь. Это полный бред. Нужно иди к специалисту, особенно — если ты инфантильный человек, который впервые столкнулся с большим таким потрясением.

Если бы я пошла к психологу уже тогда, я бы не приняла некоторые глупые решения и гораздо проще прожила бы тот момент. Ни в коем случае нельзя совершать финансовые действия в эмоционально нестабильном состоянии — сначала нужно привести себя в норму и успокоиться. Теперь же проблемы накопились, и разбираться в них мне в десять раз сложнее. Будь я более подкованной, я бы уже 6 марта 2022 года позвонила специалисту.

Через полгода я ухожу из профессии. Сейчас я держусь только на том, что через шесть месяцев у меня начнется нормальная жизнь.

Комментарий психолога

По этому рассказу я не могу уверенно определить состояние героини и поставить ей диагноз. У меня возникает множество уточняющих вопросов, которые можно было бы задать на личной встрече.

ПТСР — не единственное состояние, способное возникнуть из-за стрессового события. Например, при неоднократной повторяющейся травматизации может возникнуть длительная острая стрессовая реакция. Ее признаки похожи на ПТСР: болезненные переживания, реакции на специфические раздражители вроде тревоги из-за звука дверного звонка.

Большинство людей после острой стрессовой реакции приходят в норму через несколько месяцев. Но после травмы велика вероятно развития и других расстройств. Например, тревожного расстройства, при котором тревога постоянна и сопровождает все повседневные события. Или же диссоциации — измененного восприятия себя, времени и жизни.

Все это мешает человеку нормально жить, чему-то радоваться и чувствовать себя безопасности, хотя он пережил травмирующее событие много месяцев назад. Если мыслить ясно, спокойно работать и налаживать быт невозможно, конечно, нужна работа с психологом. При этом подойдет не любой специалист, а с дополнительной подготовкой для работы с травмами и стрессом.

Важно не забывать и о «ретравматизации» — сознательном или бессознательном возвращении в ситуацию травмы. В первом случае человек возвращается в то место, где все произошло, или воссоздает похожие условия. Он надеется вернуться в ситуацию и как бы пережить ее заново, правильно. В бессознательном же сценарии человек словно случайно повторяет тот же опыт, но не испытывает облегчения — напротив, только «наступает на те же грабли».

Даже рассказ о пережитом может вызвать ретравматизацию. Поэтому травмотерапевты часто предостерегают родных и друзей пострадавшего от предложений вроде: «Расскажи, тебе легче станет».

Дарья Туман

«Смотрю на птиц в небе — и кажется, что это те самые снаряды»: история девушки, которая пережила начало военных действий в Харькове и столкнулась с ПТСР

2024-12-17T14:06:44.825Z

В феврале 2022 года Елена (имя изменено по просьбе героини) училась в одном из университетов Харькова. Она провела месяц в осаждаемом городе, где пережила обстрелы, голод и переболела коронавирусом. После она переехала в Белгород и обнаружила у себя симптомы ПТСР.

Для «Переживу» девушка рассказала, из-за чего у нее возникло расстройство, как она решилась пойти к психологу и что помогло ей вновь вернуться к жизни.

«Помню только смутные картинки, как летят снаряды»

Я родилась в Луганской области в небольшом поселке городского типа, там же провела детство. События 2014 года *Вооруженный конфликт на Донбассе начался в апреле 2014 года* нас не коснулись. В 17 лет, в 2021 году, я поступила в университет в Харькове и поехала туда учиться. Там меня и застала «СВО». Не могу сказать, что увидела слишком много, но для моей психики этого было достаточно. Хотя, может, это и самообесценивание.

Утром 24 февраля мне написал мой молодой человек. Он предложил выехать вместе с ним и его семьей на Западную Украину. Я ответила, что мне нужно посоветоваться с родителями. Буквально через полчаса он сообщил, что они уже на заправке на выезде из Харькова. Считаю, что он меня бросил.

Я планировала поехать домой к родителям 25 февраля. Но когда все началось, они убедили меня остаться в Харькове. Думали, что так будет безопаснее и вуз о нас позаботится. На деле руководству университета было на нас все равно, и мы разбирались сами.

С нами остались только несколько вахтерш и староста общежития, который выступал за старшего и много нам помогал. В первый же день нам сказали спуститься в полуподвальное помещение спортзала. Постепенно мы оборудовали там убежище. Сами перетащили матрасы и холодильники с верхних этажей, протянули ниточку из переходников до розетки на первом этаже, чтобы заряжать телефоны. В спортзале мы ночевали и проводили почти целый день. Подниматься на верхние этажи разрешали только раз в день, если не было ракетной опасности. Так я научилась мыться и мыть голову буквально за 5 минут.

Изначально нас было около сорока человек. Больше половины из нас заболело коронавирусом, и я в том числе. Лежали с температурой, иммунитет ослаб на фоне стресса, еще и таблетки заканчивались — приходилось делиться лекарствами друг с другом.

Ходил слух, что если кто-то из парней выйдет на улицу, его заберет в плен российская армия. Поэтому в магазины ходили в основном девочки. Однажды я с другими студентками пошла за покупками и попала под обстрел. Помню только смутные картинки, как летят снаряды.

Цены на хлеб и подобные продукты задрали. Первостепенные товары в панике раскупили, на полках остались одни чипсы. Очереди в магазины и аптеки были километровые — по три-четыре часа в них стояли, на холоде, снаружи магазина. Раздается воздушная тревога — и надо бежать в укрытие, поэтому иногда возвращались ни с чем.

Очереди в магазины. Фото героини.

Ситуация была безвыходной, и нам пришлось вскрыть комнаты уехавших студентов, чтобы забрать оттуда еду и лекарства. Университет не выдавал гуманитарку, пока мы не начали жаловаться и освещать это в СМИ. И то передали конфеты какие-то, а не продукты — просто смешно! Потом привозить нам помощь стали волонтеры.

«Я была уверена, что всё: это конец»

В Харькове я провела почти месяц. Каждый воспринимал происходящее по-разному. Кто-то уверял, что все будет нормально, но у меня мир рухнул. Я была уверена, что всё: это конец. Мне не хотелось есть и пить, мне не хотелось жить. Вернее, жить очень хотелось! Но все, что я делала для жизни, я делала не для себя. Я знала, как переживают мои близкие, и понимала, что должна выбраться ради них.

Мы с другими ребятами много общались: играли в настольные игры, вместе готовили, просто разговаривали. Беда нас очень сблизила, я наладила отношения даже с теми, с кем была в ссоре. Но при этом я ощущала, что каждый был сам за себя. Я чувствовала невыносимое одиночество, ведь мои самые близкие люди были далеко. Мои друзья уехали — кто в Европу, кто на Западную Украину. Я понимала, что я больше их не увижу, хотя при прощании они убеждали меня, что мы скоро встретимся. Увы, интуиция меня не подвела, наши дороги и правда разошлись.

Чтобы не сойти с ума, я поддерживала связь с молодым человеком. Они с семьей были на Западной Украине, где ничего не происходило, кроме наплыва беженцев. Им выдавали гуманитарку — и он мне жаловался, мол, там какой-то чай не такой. А я думала: «Боже ты мой, бедный!». Это хоть как-то меня развлекало.

Я все время чувствовала невыносимую слабость и мечтала заснуть, чтобы хотя бы как-то отвлечься от реальности — но тревога, мысли и обстрелы не давали. К тому же, постоянно звонили близкие. Они волновались, как я, потому что в украинских СМИ часто бывали вбросы, якобы в наш университет попало, нас завалило. Было очень страшно.

Многие горожане прятались от обстрелов и ночевали в метро: спали на полу и в пустых вагонах, которые сотрудники метро оставили специально для этих целей

В конце марта к нам пришла украинская тероборона и сказала: «Ребята, мы здесь будем жить». Военные заняли средние этажи и намекнули, что нам надо переместиться в другое место. Я позвонила родителям и рассказала, что не знаю, где жить. Тогда мама нашла женщину, которая пустила нас со знакомой переночевать. Мы добирались до нее на такси за безумные деньги. Водитель вез нас, над головой висели снаряды, а банковский перевод не проходил — и мужчина матерился, что высадит нас прямо под обстрелом.

На следующий день мой папа и его знакомый на свой страх и риск приехали в Харьков меня забрать. Мне были известны случаи, когда моих знакомых расстреливали, поэтому я не понимала, доедем мы или нет. Было известно, что по машинам могут стрелять, если в ней едут мужчины. Мой папа прицепил табличку «Дети» — тогда мне было 17 лет. Не знаю, спасло ли нас именно это, но мы успешно прошли несколько военных проверок — и русских, и украинских.

«Мне казалось: все, сейчас в меня прилетит, и я умру»

Все то время, что я была в Харькове, в моем родном поселке было сравнительно безопасно: только украинские военные разбомбили мосты. Российские зашли уже при мне и провозгласили «ЛНР».

Когда я приехала на родину в конце марта, то испытала облегчение и чувство, что я в безопасности. Старалась больше общаться с близкими, по которым очень соскучилась. Но при этом вообще ничего не понимала. Папа пытался со мной говорить о политике и обсуждать происходящее, а я вообще не осознавала, что случилось и зачем. Ощущала себя подавлено, много спала. Тогда же дистанционно рассталась с молодым человеком, что тоже было стрессом.

Несколько дней я провела дома, а после мама предложила ехать в Белгород. Мои многочисленные родственники в России тоже стали звонить и уговаривать: «Приезжай к нам, надо же как-то дальше жить, учиться, это [конфликт], наверное, еще долго будет». Я согласилась, почти не думая, и уже в начале апреля переехала в Белгород.

Там я поселилась у сестры и поступила. Все мои основные документы, включая аттестат, остались в Харькове. У меня была только копия зачетной книжки, подтверждавшая, что я сдала первую сессию. Но ко мне отнеслись с пониманием и без проблем зачислили на курс: буквально на следующий же день я подключилась к дистанционным парам. Спустя месяц я переехала в общежитие, а позже — сняла квартиру.

В Белгороде, как только я оказалась в относительной безопасности, у меня начали проявляться первые признаки ПТСР. Постепенно они прогрессировали. Я ощущала тревожность, была в подавленном состоянии. Поняла, что все воспоминания об этом периоде словно затертые. У меня никогда в жизни не было проблем с памятью, и это меня очень испугало.

Появились флешбеки: смотрю на птиц в небе — и кажется, что это те самые снаряды, которые летели у меня над головой в Харькове. Когда мы ночевали у маминой знакомой перед отъездом из Харькова, из еды у нее была только картошка. Помню, как мы сидели с фонариками и ее чистили во время ракетной тревоги. Теперь сразу вспоминаю то время, когда жарю картошку или вижу, как кто-то это делает.

Еще одним триггером стал темно-зеленый. Так получилось, что в те дни я носила одежду в основном этого цвета. Сейчас стараюсь избегать его в гардеробе, а когда вижу темно-зеленый на других — чувствую отторжение. Новый костюм, в котором я уезжала, я подарила знакомой. Всего раз его надевала.

В марте 2022 года я на повторе слушала группу «Три дня дождя». Когда одна из тех песен попалась мне почти год спустя, у меня началась паническая атака. Долгое время эти треки ассоциировались только с Харьковом. Я решила с этим бороться, потому что это достаточно популярные песни, и они все равно будут мне попадаться. Слушала их до тошноты, пока ассоциация не прошла.

От новостей или сработки ПВО у меня тоже случались панические атаки. Мне казалось: все, сейчас в меня прилетит, и я умру. Помню, по вечерам я приходила в свою комнату в общежитии — и меня словно накрывало волной, я начинала задыхаться… Было настолько плохо, что я ложилась на пол, смотрела в потолок и ждала, пока это пройдет. И длиться это могло часами.

Симптомы обострялись в одиночестве, поэтому я старалась как можно больше времени проводить с людьми и делиться своими проблемами и мыслями. Мне казалось, что никто меня не слышит и не понимает. Хотя, на самом деле, так оно и было. Мои собеседники только делали вид, что разделяют мои переживания — а после сразу переводили беседу на свои проблемы. Они просто не могли меня понять.

Мои родственники видели, что я в подавленном состоянии, и советовали обратиться к специалисту. Преподаватели тоже предлагали бесплатную психологическую помощь при вузе. Но долгое время я игнорировала симптомы — мне казалось, что все нормально.

«Медицинское заключение помогло мне убедиться, что я не сумасшедшая»

Осенью 2022 года я осознала, что ситуация стала критической. Меня накрывало негативом, появились суицидальные мысли. Я понимала, что надо обратиться к специалисту, но долго не могла решиться. Казалось, что это бесполезно и ничего мне не даст. Наконец, в конце осени я пошла к университетским психологам. Уже на втором сеансе мне выписали направление к психотерапевту.

Воспользоваться им я не решалась до середины зимы: казалось, что если я обращаюсь к психотерапевту — значит, все, крыша поехала. С первым специалистом мне не повезло — он не провел обследований. Я сразу же обратилась к другому, и он диагностировал мне ПТСР.

Я догадывалась об этом диагнозе, но медицинское заключение помогло мне убедиться, что я не сумасшедшая. Что у меня действительно есть проблема, а не я выдумала ее, как мне многие говорили.

Весной 2023 года у меня была попытка суицида. Причем такая неудачная, что мне сразу за нее даже стало стыдно! И тогда я поняла: «Хватит, меня уже тошнит от самой себя. Все, что было — то было». Надо было поставить цель и двигаться дальше.

Когда я так решила, рядом сразу появились люди, которые мне помогли. Родственники тоже поверили, что я не выдумываю свои проблемы, и меня поддержали. Я начала ходить на тренировки и на йогу, старалась много гулять, начала налаживать социальную жизнь, нашла работу. Постепенно научилась контролировать панические атаки: когда меня накрывает, я стараюсь чем-то себя занять.

Я прорабатывала попытку самоубийства с психологом и анализировала, почему я это сделала. Пришла к выводу, что после пережитого я умерла внутри. Моя психика восприняла произошедшее, будто жизнь закончилась и началось какое-то выживание неизвестно зачем.

Занятия с психологом очень помогли. Главное, что они мне дали — ощущение, что меня внимательно и без осуждений слушают, которого так не хватало. Мне было необходимо выговориться, это позволило отпустить ситуацию.

Часто окружающие не понимают, как важно не осуждать и не обесценивать то, чем делится человек с ПТСР. Бывало, мне заявляли: «Ну, у тебя же все близкие живы и здоровы, радуйся!». Нельзя так говорить! Важно выслушать, быть рядом и показать, что жизнь продолжается несмотря ни на что. А еще — посоветовать обратиться к психологу и объяснить, что это не страшно и не стыдно.

Тем, кто столкнулся с ПТСР, я советую не прятаться от своих чувств. Важно осознать: да, это произошло, но я продолжу жить дальше. Не закрывайтесь в себе, обращайтесь за поддержкой к окружающими, а если они не понимают — лучше лишний раз сходить к психологу. Не нужно бежать от проблемы, от нее не убежишь. Стоит ее принять и бороться.

Автор текста: Вероника Остапенко.

ПТСР в кино

2024-12-05T20:13:17.576Z

Роль ПТСР в кинематографе часто сводится к сюжетным декорациям. К примеру весь первый сезон сериала «Острые Козырьки» строится вокруг судьбы ветеранов Первой Мировой Войны, страдающих от навязчивых флешбеков и не нашедших себя в мирной жизни. Или сага об интеллигентном людоеде Ганнибале Лекторе, превратившимся в зверя после того, как в детстве он потерял всю свою семью при чудовищных обстоятельствах. Но больше меня интересует кино, которое исследует посттравматический синдром, когда он становится ключевым событием в повествовании. Я сделал для вас небольшую подборку фильмов, посвящённых ПТСР, или которые мне было интересно смотреть через призму этого явления.

«Рэмбо. Первая Кровь»

режиссёр: Тед Котчефф

Кино бесхитростное, с очевидным моральным посылом. Однако не упомянуть его было бы несправедливо. Но попробуйте пересмотреть его не как боевик, а как историю травмированного войной человека. Что если бы этот фильм снял Алексей Балабанов?

Представьте: где-нибудь, скажем, в Кемерово, менты принимают на улице солдата срочника, только что демобилизованного с первой чеченской, даже не потому что тот смахивает на бродягу, а просто потому что могут. У парня ПТСР. Ледяной душ из пожарного шланга, решётки на крошечных окнах полицейского участка и унизительная нагота перед ухмыляющимися истязателями напоминают ему об армейских буднях и личном зиндане замкомвзвода, вырытом в целях повышения дисциплины, и его триггерит.

Дальше рассказывать бессмысленно, лучше Балабанова такую нашу жизнь все равно никто не снял бы. Ну и, само собой, Баширов, Серебряков, Гаркуша где-нибудь в эпизоде. Безысходность, грязь, мертвечина и алкогольное безвременье.

Композитор Юрий Лоза. Куда без него.

Голливудская классика, на которую стоит

посмотреть под другим углом.

«Снайпер»

режиссёр: Клинт Иствуд

«Снайпер» Клинта Иствуда — реальная история американского солдата-снайпера, воюющего в Ираке, и о том, как его тревога за жизнь родного брата, простого пехотинца, перерастает в синдром спасателя. Со временем чувство долга и стремление защищать близких во что бы то ни стало приобретает болезненные и неуместные в мирной жизни формы. Найдя успокоение в помощи таким же, как и он сам, травмированным войной людям, герой войны погибает от рук того, кого пытался спасти.

И это было бы вполне заурядное кино, если бы не то, как был преподнесён трагический финал фильма. Зритель видит убийцу лишь мельком, даже не успевая осознать исходящую от него опасность. Иствуд намеренно обезличивает зло, не указывает зрителю, кто здесь плохой парень. Он проклинает саму войну и то, что она делает с людьми.

Прекрасное кино о героизме, травме и преодолении.

«Братья»

режиссёры: Сюзанна Бир (2004)/Джим Шеридан (2009)

«Братья» — пример того, что травмирующим событием может являться не столько пережитое насилие, сколько собственные действия, имевшие чудовищные последствия. И тут у меня для вас есть маленький подарок: целых два фильма с одним названием. Первый 2004 года, снятый Сюзанной Бир, и его ремейк ирландца Джима Шеридана, снявшего свою гомериаду в 2009. Бир для эстетов, Шеридан для любителей голливуда. И тот и другой по своему хороши.

Это история чуть тоньше, чем травма войны. Она про предательство и слабость, про ненависть к себе и одиночество. То, что герою повествования приходится совершить, чтобы спасти свою жизнь — превращает эту его жизнь в ад. Такой стремительный путь от спасителя к убийце разрушает его. Чувство вины деформирует восприятие героя настолько, что он ищет оправдания собственных грехов в поступках окружающих.

Фильм предупреждение: никто не должен

оставаться один на один со своей травмой.

«Обыкновенные Люди»

режиссёр: Роберт Редфорд

«Обыкновенные Люди» Роберта Редфорда — классическое кино с молодым ещё Дональдом Сазерлендом. Редкий пример повести об исцелении. Взгляд на чувство вины в иной, нежели история о «Братьях» Сюзанны Бир, оптике.

Юноша, тихий интеллигентный мальчик, корит себя лишь за то, что выжил в результате трагедии, в которой погиб его старший брат. Неудавшееся, по счастью, попытка покончить с собой приводит его в кабинет психотерапевта. И если в «Братьях» герой винит себя за деяние совершённое, то у Редфорда он невинен, как агнец, что не мешает ему ненавидеть себя.

В фильме нет динамичных сцен и насилия, напряжение передаётся зрителю через диалог врача и пациента, где последний требует ответов, инструкции к собственной жизни, и, в конце концов осознаёт, что знает все ответы сам. Параллельно развивается не менее важная сюжетная ветка, повествующая о терзаниях родителей юноши, где каждый по своему переживает горе.

Воодушевляющий фильм о принятии себя и

о важности выражать свои чувства.

«29 Пальм»

режиссёр: Брюно Дюмон

«29 Пальм» французского режиссёра Брюно Дюмона — Запредельно чудовищная, откровенная и при этом медитативная артхаусная история о том, как потеря тщательно артикулированной мужественности приводит к безумию, убийству, а потом и самоубийству.

Каждым новым планом транслируя зрителю физиологичность отношений молодой пары, Дюмон в ключевой сцене заставляет физически чувствовать эмоциональный срыв. Эта резкая смена фокуса — сильнейший приём, бьющий убаюканного меланхоличной сменой декораций зрителя под дых. Отдельно замечу, что Дюмон снимает только непрофессиональных актёров, что только подчёркивает его режиссёрскую работу. Кино не для всех! Советую его с осторожностью, потому что в фильме присутствуют сцены сексуализированного насилия. Если для вас это является триггером, от просмотра лучше отказаться. Однако сама картина чрезвычайно ярко иллюстрирует ПТСР без прикрас и интерпретаций.

Кино об уязвимости и о том, как бессилие порождает жестокость.

Станислав Должницкий