Лавка древностей

«Конь и его мальчик», или как Льюис переписал Книгу Исхода и притчу о Промысле

2026-04-28T17:57:15.870Z

Действие повести «Конь и его мальчик» происходит в период правления Питера, Сьюзен, Эдмунда и Люси Певенси — в так называемый Золотой век Нарнии. Это единственная книга цикла, где главные герои — не дети из нашего мира, а коренные жители вселенной Льиса. Здесь автор показывает путь к Аслану изнутри — глазами язычника, выросшего в мире ложных богов.

Если «Племянник чародея» пересказывает Книгу Бытия, то «Конь и его мальчик» — это сложный гибрид Книги Исхода, эпизода с Фомой Неверующим и даже истории вавилонского царя Навуходоносора, приправленный античными мифами и восточными сказками. В письме 1961 года сам Льюис охарактеризовал тему книги как «призвание и обращение язычника».

Повесть начинается в Калормене — южной земли, которая напоминает смесь Османской империи, Персии и арабского халифата из «Тысячи и одной ночи». Главный герой, мальчик Шаста, живёт у рыбака, который относится к нему как к рабу. Однажды ночью с ним заговаривает конь Игого — и выясняется, что конь говорящий, родом из Нарнии, где животные свободны и равны людям. Так начинается побег на север, в Землю обетованную.

Cюжетная линия Шасты — почти дословное следование библейской истории Моисея. Как и Моисей, Шаста — найдёныш. Его в младенчестве спасли с тонущей лодки (как Моисея нашла в корзинке). Он вырастает в «земле рабства» — Калормене, который Льюис сознательно стилизует под библейский Египет: тираническая власть Тисрока (фараона), множество богов (главный — Таш), система рабства и угнетения. Шаста бежит на север, в Орландию и Нарнию, которые соответствуют Земле обетованной и одновременно «небесному Иерусалиму».

Если в «Исходе» Моисей вёл за собой народ, то Шаста бежит один (потом с Аравитой). Моисей — пророк Бога, а Шаста в начале пути даже не знает имени Аслана. Льюис показывает, как Бог ведёт человека, который о Нём ничего не знает. Каждый шаг Шасты — результат невидимой лапы льва.

Самый яркий эпизод Исхода в повести — переход через пустыню. Льюис не случайно делает пустыню главным испытанием героев. Это отсылка и к сорокалетнему странствию израильтян, и к духовной «пустыне», через которую проходит всякая душа на пути к Богу.

Когда герои уже готовы погибнуть от жажды, они находят огромный след льва, из которого бьёт ключ. В Библии Моисей ударяет в скалу — и из неё течёт вода (Исх. 17:1–7). Здесь же «скала» — это след самого Аслана. То есть вода — благодать, исходящая от присутствия Бога. Шаста пьёт, и этот эпизод символически перекликается с евангельским образом «живой воды» (Ин. 4).

Шаста не знает Аслана, но Аслан всё время рядом: он был львом, который разгонял шакалов; он был котом у гробниц и защищал его от всех тревог; он подталкивал лошадей страхом, чтобы они бежали быстрее. Всё это Льюис собирает в одну точку в конце книги.

Шаста жалуется на свою судьбу, а лев объясняет, что именно Он был рядом в каждый трудный момент. На вопрос «Кто ты?» Аслан трижды отвечает: «Я это Я» (в оригинале — «Myself, Myself, Myself»). И каждый раз голос звучит по-разному: глубоко, весело и — когда Шаста жалуется на боль — шёпотом.

Бог открывает Моисею Своё имя: «Я есмь Сущий» (Книга Исхода, 3:14). В древнееврейском это звучит как «Я буду тем, кем Я буду». Льюис переводит это в нарнийский контекст: Аслан есть абсолютное бытие, Он стоит за всеми событиями.

Бог является Шасте, но путь к этому явлению лежит через страдания, ошибки и непонимание. Льюис показывает, что Промысл не всегда приятен — иногда Бог является как «жуткий лев», который гонит вперёд и наносит удары.

Игого — говорящий конь из Нарнии, который долгие годы жил в Калормене, притворяясь немым и глупым. Он много знает об Аслане, но это знание строится только на слухах. Он боится Аслана и, в сущности, сомневается в Его реальном присутствии. Когда лев наконец является всем четверым (Шасте, Аравите, Игого и Уинни), Игого не решается приблизиться: Бог не может быть просто зверем. И тогда Аслан говорит ему:

«Подойди ближе, бедный, гордый, испуганный конь… Не смей не осмеливаться. Коснись меня. Понюхай меня. Вот мои лапы, вот мой хвост, вот мои усы. Я — настоящий Зверь.»

Это почти дословная параллель с эпизодом из Евангелия от Иоанна (20:27), где воскресший Иисус говорит Фоме: «Подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в рёбра Мои; и не будь неверующим, но верующим»

Бог не отвергает сомнение, если оно честное. Фома не был изгнан за своё неверие — ему дали прикоснуться. Игого тоже получает это разрешение. Разница только в том, что Шаста (язычник) получает откровение через слово («Я есмь Сущий»), а Игого (тот, кто знал, но не верил) — через осязание. В пастырском богословии это называется «разные пути к вере», и Льюис мастерски их противопоставляет.

Аслан наносит царапины на спину Аравите, потому что она, сбегая из дома, подмешала снотворное рабыне своей мачехи. Рабыню за это высекли десятью ударами плети. Аслан оставляет на спине Аравиты десять царапин — ровно столько же, сколько было ударов.

«Удар за удар, боль за боль, кровь за кровь», — говорит лев. — «Тебе нужно было узнать, каково это.»

Это принцип талииона — ветхозаветного возмездия равным — «Око за око». Она искренне не понимала, что её удобство может стоить кому-то крови. Аслан не убивает её и не калечит — он оставляет шрамы на память о том, что люди не вещи. Ты не можешь простить по-настоящему, пока не почувствуешь боль другого.

Принц Рабадаш — главный злодей повести. Он горд, жесток, влюблён в свою власть и готов уничтожить Орландию ради трона. После поражения в битве он отказывается от милости Аслана, богохульствует и призывает своего бога Таша.

И Аслан превращает его в осла. За этим стоит целый клубок мифологических и библейских параллелей.

Первая из них — это Навуходоносор из Книги Даниила (глава 4). Гордый царь, который сказал: «Вот Вавилон, который я построил силой моего могущества», — был наказан: семь лет жил как зверь, ел траву, и его тело орошалось росой. После смирения он вернул человеческий облик. Есть также «Золотой осёл» Апулея. Во II веке римский писатель Апулей создал роман о превращении в осла — за глупость и любопытство.

В Средние века осёл — это обязательно упрямство, глупость и низменность. Но одновременно — смирение (Христос въезжает в Иерусалим на осле). Рабадаш получает унижение именно как осёл — чтобы он познал, что такое быть «низшим» в его понимании.

После превращения Рабадаш получает прозвище «Вислоухий». Если он когда-либо отойдёт от алтаря Таша дальше, чем на десять миль, он снова станет ослом — на этот раз навсегда. Его языческий бог Таш почему-то не слышит молитв маленького тирана.

Название повести также построено не просто так. Конь духовно более зрелый, хотя и более гордый. Конь «имеет» мальчика как свою ответственность. Он ведёт его. Но в конце именно мальчик (Шаста) вырастает и становится королём, а конь смиренно признаёт свою неправоту. В Царстве Божием (и в Нарнии) первые становятся последними. Конь на первом месте в названии — потому что он должен научиться смирению, прежде чем уступит место Шасте.

Помимо библейских аллюзий, Льюис активно использует античные и восточные мотивы.

Шаста и его брат-близнец Корин — это отсылка к близнецам из греческой мифологии. Один (Корин) — кулачный боец, другой (Шаста / Кор) — связан с лошадьми. В древнегреческом мифе Кастор был укротителем коней, а Полидевк — непобедимым кулачным бойцом. Льюис берёт эту пару и вписывает в христианский контекст: братья разделены при рождении (как и многие сказочные близнецы), а затем воссоединяются, чтобы править вместе. Это символизирует единство силы и мудрости.

Ташбаан здесь представляет собой смесь Османской империи (титул Тисрока, гаремы, визири, фраза «да живёт он вечно»), персидской поэзии и арабских сказок. Восточные мотивы в книге очевидны, тот же образ Игого перекликается с «эбеновым конём» из «Тысячи и одной ночи».

Примечательно, что если посмотреть на структуру повести, то Шаста проходит все стадии мономифа: зов к приключению — встреча с Игого; пересечение порога — бегство из Калормена через пустыню; испытания — жажда, страх, встреча со львом; апофеоз — встреча с Асланом и узнавание своего истинного происхождения; возвращение — коронация и правление.

Льюис, конечно, не следовал Кэмпбеллу сознательно (мономиф был описан позже), но он интуитивно использовал древнейшую структуру сказки и эпоса.

«Конь и его мальчик» — это повесть о том, что Бог ведёт человека даже тогда, когда человек не знает Его имени. Это история о том, как гордость превращает короля в осла, а смирение — раба в короля.

Льюис берёт библейские мотивы и смешивает их с античными мифами, восточными сказками. Всё это показывает читателю, что путь к вере — это не гладкая дорога с указателями, а пустыня, где каждый шаг может оказаться ошибкой, но каждый шаг уже учтён Львом.

В конце Шаста становится королём Кором. Но главное преображение происходит не в коронации. Оно происходит в тумане, когда мальчик говорит Льву: «Я не знал, что это был Ты». И слышит в ответ: «Ты знал Меня — немного, но знал». Ведь вера начинается не с катехизиса, а с узнавания Бога в собственной боли.

Превращение Франца Кафки

2026-04-18T14:28:22.044Z

Некоторые произведения, пусть даже крошечных размеров, очень сильно меняются в зависимости от времени прочтения. Будучи подростком, я видела просто фантастическую историю, граничащую с ужасом, о превращении человека в жука.

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лёжа на панцирнотвердой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами».

Будучи студентом, я воспринимала эту повесть в совершенно иных оттенках. Во время чтения у меня постоянно стоял образ человека с ограниченными возможностями, получившего инвалидность после внезапного болезни или в результате несчастного случая.

Посмотрите на Грегора. Его тело изменилось, он не узнаёт свой голос. Он уверен, что в этой болезни нет ничего нового и необычного, просто простуда – сейчас отлежится, и всё будет как прежде. Привязанный к постели, он не хочет верить, что на самом деле нет возможности даже встать, как прежде. Одним словом, продолжает жить так, словно ничего не изменилось. А превращение как таковое происходит не с ним, а с его семьей. Это им нужно свыкнуться с тем, что сын и брат больше не будет прежним. Грегор со временем занимает всё меньше и меньше пространства. Люди, которые раньше паразитировали на нем, вынуждены теперь сами со всем справляться. А Грегор и не замечает того, что его теперь воспринимают как-то иначе.

Когда же я ознакомилась подробнее с биографией писателя, повесть заиграла новыми красками.

Нередко случается так, что творцы не могут прокормить себя одними лишь книгами, даже если позднее становятся классиками. Одним из таких несчастливцев стал Кафка. Почти 15 лет он просидел в бюро страхового ведомства, составляя отчёты об отрубленных пальцах рабочих и споря с фабрикантами о категориях риска. Но эта же ненавистная работа подарила ему идеи для прозы: лабиринт без выхода, где власть невидима, а человек виноват просто потому, что существует. Родился этот лабиринт именно на службе – сначала в австро-венгерской, а потом и в чехословацкой бюрократической машине.

Кафка окончил юридический факультет Немецкого университета в Праге в 1906 году и получил докторскую степень. После краткой практики в судах и адвокатских конторах, он в ноябре 1907 года устроился в итальянскую страховую компанию Assicurazioni Generali. Рабочий день длился с 8:00 до 18:00 – «убийственный график», как он сам писал в письмах. Через девять месяцев, в июле 1908-го, он уволился. 30 июля того же года Кафка поступил в Полугосударственный институт страхования от несчастных случаев рабочих Королевства Богемия (позже – Чешских земель) на улице На Поржичи. Здесь он проработал до 1 июля 1922 года, когда, после шести лет болезни, прогрессирующий туберкулёз вынудил его уйти на пенсию.

Кафка продел путь от младшего до старшего секретаря. Он занимался оценкой рисков на фабриках, расследованием травм, но также защищал рабочих: писал анонимные статьи о безопасности на производстве, требовал введения защитных механизмов, вёл апелляции против предпринимателей и составлял ежегодные отчёты. Начальство его ценило, ведь Кафка был аккуратен, трудолюбив и медленно, но верно продвигался по служебной лестнице.

Сам Кафка и его отец Герман называли эту службу Brotberuf – «хлебной работой», то есть тем, что кормит, но не радует. В дневниках и письмах он постоянно жалуется: «ужасная двойная жизнь», «офис отнимает лучшие часы», «я не могу писать, потому что весь день думаю о конторе». После смены он обедал, спал несколько часов, ужинал с семьёй и садился писать в 23:00 – часто до 2–3 ночи, а иногда до 6 утра. Литература для него была главным делом жизни, а служба – неизбежной обузой.

Семья Кафки не была богатой. Отец, выходец из нищеты, преуспевший торговец галантереей, требовал от сына стабильности. Кафка жил с родителями до 34 лет, потом снимал комнаты неподалёку. Работа давала надёжный доход и независимость от родительского кошелька. Герман Кафка видел в сыне продолжение своего успеха. Литературу он считал несерьёзным занятием. В знаменитом «Письме отцу» (1919, 47 страниц, так и не отправленном) Франц подробно разбирает, как отцовская тирания лишила его веры в себя и свободы выбора. «Ты всегда давал мне понять, что путь, который ты выбрал, – единственно правильный», – писал он. Служба в государственном учреждении была для Германа гарантией «приличной жизни», чувства сына его мало заботили.

Когда Грегор Замза просыпается и понимает, что он жук, первое, о чем он думает: «Надо идти на работу, я же опаздываю!» Он работает коммивояжёром, постоянно в разъездах, ненавидит дело своей жизни, но на нем висит огромная финансовая ответственность за свою семью. Он зарабатывал для родных, но времени вместе с ними не проводил. Он лишь знал по письмам, как они вместе отдыхают вечерами. И когда Грегор стал жуком, он по-прежнему не смог почувствовать себя в настоящем кругу семьи. Мог лишь наблюдать из темноты своей комнаты, как семья собирается. Как они со временем отдаляются друг от друга, ибо глава семейства вынужден вновь надевать рабочий сюртук и вечером без сил валится в кресло зала.

Он видел, как встречают гостей, как лебезят перед съёмщиками квартиры, как стирают его из своей жизни. Но продолжал верить и ждать. Грегор был единственным, кто действительно слушал игру сестры, он умел наслаждаться музыкой и прекрасным. Даже будучи жуком его по-прежнему тянуло к искусству. Раньше всё замыкалось только вокруг работы, а тут у него появилась возможность, пусть украдкой, но посмотреть на близких. Когда же Грегор умирает от раны, семья обретает свободу, им больше не нужно мириться с жуком дома и можно забыть всё как страшный сон и жить дальше.

Кафка не переносил сюжеты из офиса напрямую. Ему важно было передать самоощущение. Писатель ежедневно видел бесконечную иерархию и череду посредников, обезличенные процедуры и власть, которая существует сама по себе и равнодушна к человеку. Он тонул в отчётах, апелляциях, категориях риска – там, где решение зависит не от справедливости, а от формальностей.

Например, в «Процессе» Йозефа К. арестовывают без обвинения, судят не пойми как и не понятно за что – и вся машина работает без видимого центра. Точно как в его страховом ведомстве: решение откладывается, инстанции множатся, а человек тонет в бумагах. В «Замке» герой К. пытается попасть в недоступный Замок, общается только с посредниками и получает противоречивые распоряжения. Кафка знал все бюрократические тяжбы изнутри: он сам составлял документы, которые определяли судьбы рабочих, но никогда не видел «высшего» смысла системы.

Но в «Превращении» всё это сжато до одного утра. Грегор не ждёт суда – он сам себе и судья, и обвиняемый, и жертва. Работа пожирает человека, превращая его в функцию, а когда функция исчезает – человека стирают. И знаете, Кафка не в первый раз поднимает вопрос о том, что плохое случается со всеми, и не обязательно даже что-то делать, чтобы твоя жизнь в один миг изменилась. Ты можешь проснуться никому не нужным жуком или нести ответственность за преступление, которого не совершал.

Такие вот кафкианские дела.

Донна Тартт «Щегол»

2026-04-08T08:15:44.107Z

В Нидерландах эпохи Золотого века состоятельные хозяева нередко держали в доме щегла в качестве домашнего питомца. Эту птичку обычно содержали не в роскошной золотой клетке, а на специальной открытой подставке или жёрдочке с маленькой деревянной кормушкой в виде ящичка. Щегла приковывали тонкой цепочкой за лапку к этой конструкции, чтобы он не мог улететь или свободно прыгать. Такое приспособление ставили в передней комнате, окна которой выходили на улицу. Представьте: птица каждый день смотрит на природу, думая, что может улететь, но не в силах этого сделать. Щегол служил одновременно украшением интерьера и способом показать соседям: «У меня всё хорошо, уютно и богато».

Путешественник Питер Манди в 1640 году писал, что в голландских домах даже среднего достатка стояли дорогие изящные клетки с птицами среди дорогой мебели, фарфора и картин. Он также упоминал, что в передней комнате среди прочих вещей часто находилась и специальная подставка для щегла. Эти птицы символизировали счастье и удачу, поэтому хозяева их очень любили.

Неудивительно, что многие художники обращались к сюжетам с изображением щеглов. Они появлялись на жанровых картинах голландцев. Карель Фабрициус создал на эту тему настоящую обманку (trompe-l’œil). Кажется, что перед зрителем — живая птица на своей привычной домашней подставке, прямо на штукатурке стены или в оконном проёме. Зритель словно заглядывает в дом соседа и видит эту милую, но прикованную птичку.

«Щегол» (иногда её называют «Крошечная дощечка») Кареля Фабрициуса, написана маслом на дереве в 1654 году. В том же году в Делфте прогремел страшный взрыв порохового склада. Погиб сам Фабрициус, ему было всего 32 года. Уничтожена большая часть города и почти все его работы. Выжил только «Щегол». Фабрициус был талантливым учеником Рембрандта, одним из самых ярких голландцев своего времени. Он оставил после себя почти пустое место в истории искусства.

«Как знать, зачем Фабрициус вообще нарисовал щегла? Крохотный, стоящий особняком шедевр, каких больше не было и не будет? [...] с чего вдруг такой сюжет? Маленькая комнатная птичка? Выбор совсем не характерный для его времени, для его эпохи, когда животных чаще всего изображали мертвыми — на роскошных охотничьих натюрмортах навалены горами обмякшие тушки кроликов, рыба, фазаны, которых потом подадут к столу. И отчего так мне важно, что стена на картине пустая — ни гобеленов, ни охотничьих рожков, никаких тебе декораций — и что он так старательно, так выпукло вывел в углу свое имя и дату, не знал же он (или знал?), что 1654 — это не только год, в который он написал эту картину, но и год его смерти? Веет от этого каким-то холодком дурного предчувствия, будто бы он знал, что эта его маленькая загадочная картинка войдет в то небольшое число работ, что переживут его. Меня неотступно преследует эта живописная аномалия. Почему он не нарисовал что-то более типичное? Не море, не пейзаж, не пьянчужек в таверне — сценку из жизни бедноты, не охапку, черт подери, тюльпанов, а этого маленького, одинокого пленника? Прикованного к насесту. Как знать, что пытался донести до нас Фабрициус, выбрав такого крохотного героя для своей картины? Вот так представив этого крохотного героя нам? И если вправду говорят, что каждая великая картина — на самом деле автопортрет, что же тогда нам Фабрициус рассказывает о себе? Художник, пред чьим талантом преклонялись величайшие художники его времени, который умер таким молодым, так давно и о ком мы почти ничего не знаем? Говоря о себе как о художнике, на подробности он не скупится. Его линии говорят за него. Жилистые крылышки, процарапанные бороздки на перьях. Видишь скорость его кисти, твердость руки, плотные шлепки краски. И тут же, рядом с размашистыми, густыми мазками — полупрозрачные участки, выполненные с такой любовью, что в самом контрасте таится нежность и как будто бы даже улыбка, под волосками его кисти виднеется прослойка краски; он хочет, чтоб и мы коснулись пушка у него на груди, ощутили мягкость, рельефность пера, хрупкость коготков, которые он сомкнул вокруг медной жердочки.

Но что эта картина рассказывает о самом Фабрициусе? Ни слова о том, каким он был семьянином, кого любил и во что верил, ничего о его гражданских или карьерных устремлениях, о том, преклонялся ли он перед властью и богатством. Тут только биение крошечного сердечка и одиночество, залитая солнцем стена и чувство безвыходности. Время, которое не движется, время, которое нельзя назвать временем. И в самой сердцевинке света застрял, замер маленький пленник.»

В семье мальчика Тео, казалось бы, всё хорошо. Он очень сильно любит свою маму и описывает её как талантливого человека, который хорошо разбирается в искусстве и в своём деле. Как только у неё появляется свободная минутка, она с огромным упоением изучает живопись снова и снова, возвращаясь к любимым картинам, чтобы разглядеть их получше и заметить детали, которых раньше не могла увидеть. В дождливый день по дороге в школу они заглядывают в музей. В Метрополитен происходит теракт — явная отсылка к 11 сентября. Погибает мать Тео, самый дорогой и близкий ему человек.

Мальчик выживает, но его жизнь никогда больше не будет прежней. Бабушка с дедушкой его не особо жалуют, отец является только ради денег с накопительного счёта покойной жены. У Тео были свои большие надежды — как у Пипа в диккенсовском романе. И всем им суждено быть уничтоженными. Он привязан к своей картине, не может жить настоящим, не может верить в будущее, потому что постоянно смотрит в прошлое, он к нему прикован, как щегол на своей тоненькой цепочке. И отчасти это делает с ним картина, которую он вынес из музея и не знал, что делать с ней дальше.

Кстати говоря, я никак не могу отделаться от мысли, что весь этот роман Донны Тартт — современная версия Диккенса, Диккенс, если бы он писал в наши дни. Это очень тяжёлая история, жизнеописание небольшого, но важного периода жизни одного человека и людей, которые его окружают. Взять, например, дом Барбуров. Здесь я вижу параллель с мисс Хэвишем. Пыльный богатый интерьер, картины, мебель, артефакты, за которыми ухаживают, но которые давно стали просто частью декора, а не живой жизнью. После потери мужа и сына мисс Барбур тоже фактически запирается в своём доме.

Мальчику сложно держаться на плаву. Он больше не заинтересован ни в учёбе, ни в каких-либо своих амбициях. Он употребляет запрещённые вещества, ему постоянно плохо, и так или иначе его спасением становится Хобби. Его мастерская, доброта и попытки заставить мальчика жить дальше, помочь ему. В доме Хобби время от времени появляется ещё один дорогой сердцу Тео человек — Пиппа. Меня это тоже немного позабавило: главный герой вроде бы и не Пип, как в «Больших надеждах», но он всё равно где-то рядом.

Донна Тартт в романе мастерски подмечает ещё и то, как скоротечна жизнь. Тео наблюдает смерть не только близких взрослых людей, но и молодых, своих ровесников — по тем или иным причинам. Поэтому напрашивается совет, который, наверное, слышал каждый много раз, но иногда он забывается: жизнь скоротечна. И когда ты хочешь с кем-то встретиться, но боишься из-за каких-то глупых причин, просто отбрось все эти причины в сторону. Вдруг этого человека завтра уже не будет.

«Смерть Энди всё ещё была слишком огромна, чтобы осознать… но странно, насколько неизбежной она казалась задним числом, насколько странно предсказуемой, будто у него с рождения был какой-то фатальный дефект… даже в шесть лет на нём уже лежала печать несчастья и ранней гибели.»

Когда мальчик переезжает в Лас-Вегас, он сталкивается с множеством трудностей, потому что не вписывается в общество. Он не может простить отца, ненавидит его новую жену за то, что она украла серёжки его матери, трогала вещи его матери за то, что отец любил именно её. В целом он не понимал образ жизни этих людей, но сам в него и провалился. И отчасти это благодаря Борису — мальчику с русско-украинскими корнями. Сначала я не понимала, зачем именно такой персонаж, а потом дошло: это идеальный мостик к Достоевскому и его «Идиоту». Как ещё лучше подобраться к русской литературе, как не через персонажа, который с этой русской литературой напрямую связан? И в конце книги Борис приходит к интересной мысли: если благие намерения могут наделать кучу зла, то плохие намерения иногда приводят к добру. Ведь именно так в романе и получилось, когда они наконец добрались до картины. И даже когда не веришь, что всё может закончиться хорошо, оно именно так и может закончиться.

«А что если – что если все гораздо сложнее? Что если и в обратную сторону все тоже – правда? Потому что, если от добрых намерений иногда бывает вред? То где тогда сказано, что от плохих бывает только плохое? А вдруг иногда неверный путь – самый верный? Вдруг можно ошибиться поворотом, а придешь все равно, куда и шел? Или вот – вдруг можно иногда все сделать не так, а оно все равно выйдет как надо?
– Что-то я не слишком тебя понимаю.
– Ну… я вот что скажу, сам я лично никогда так вот резко, как ты, не разделял плохое и хорошее. По мне, так любая граница между ними – одна видимость. Эти две вещи всегда связаны. Одна не может существовать без другой. И я для себя знаю – если мной движет любовь, значит, я все делаю как надо. Но вот ты – ты вечно всех осуждаешь, вечно жалеешь о прошлом, клянешь себя, винишь себя, думаешь: “а что, если?”, “а что, если?”, “Как несправедлива жизнь!”, “Лучше б я тогда умер!” Короче, ты сам подумай. А что, если все твои решения, все твои поступки, плохие ли, хорошие – Богу без разницы? Что если все предопределено заранее? Нет, нет, ты погоди – над этим вопросом стоит пораскинуть мозгами. Что, если эта наша нехорошесть, наши ошибки и есть то, что определяет нашу судьбу, то, что и выводит нас к добру? Что, если кто-то из нас другим путем туда просто никак не может добраться?
– Куда – добраться?
– Ты пойми, что говоря “Бог”, я просто имею в виду некий долгосрочный высший замысел, который нам никак не постичь. Огромный, медленно надвигающийся на нас издалека атмосферный фронт, который потом раскидает нас в разные стороны как попало… – Он театрально замахал рукой, будто разгоняя летящие листья. – А может, и не так уж все случайно и безлично, если ты меня понимаешь.»

Основные действия всё-таки происходят в Нью-Йорке. Нью-Йорк — это город, который постоянно меняется. На месте одного города вырастает другой город. И он словно просто продолжает свой путь, потому что каким бы старым, дорогим и прекрасным ни был дом, он может не вписываться в окружающий пейзаж, кому-то не понравиться; его могут продать, и на его месте построят современный комплекс. Даже ужасная катастрофа: вроде бы прогремела на всю страну, а Нью-Йорк её пережил, очистился и продолжил путь.

«Разборка квартиры произошла с тошнотворной быстротой. Это было похоже на то, как мультяшный персонаж берёт ластик и стирает всё в своём доме, или как пчела смотрит, как разрушают её улей.»

Тео вырастает и сам становится мастером подделок в антикварном деле. Продаёт восстановленную мебель как настоящую старину, с фальшивыми историями. Это своеобразное зеркало его собственной жизни. Он прячет правду, прячет всю боль, что в нём таится, даже истинные чувства пытается внутри себя замуровать. Но продолжает отчаянно цепляться за красоту, утопая в какой-то отложенной версии жизни.

Роман постоянно пытается ответить на вопрос: как правильнее всего жить? Как принято или по зову сердца? Потому что зов сердца не всегда ведёт к хорошей и спокойной жизни. Что является подлинным? Что является настоящим? Тео мучается, что отвлёкся на Пиппу перед взрывом, не до конца оценил последние минуты с мамой у картины, а вдруг он мог всё исправить, вдруг это его вина, что мама погибла? Он пытается заглушить свою вину, но это ему особо не помогает. Это лишь временные меры, которые отправляют его на самое дно.

«Но нет, “депрессией” это не назовешь. То был полет в бездну, вмещавшую столько тоски и омерзения, что они становились надличностными: когда тошнотворно, до испарины мутит от всего рода человеческого, от всех человеческих деяний с самого сотворения времен. Уродливые корчи законов биологии. Старость, болезни, смерть. Никому не спастись. И самые красивые люди – все равно что спелые фрукты, что вот-вот сгниют. Но они отчего-то все равно продолжали трахаться, и размножаться, и выпрастывать из себя свеженький корм могильным червям, производя на свет все больше и больше новых страдальцев, словно это душеспасительный, стоящий, высокоморальный даже поступок: подсадить как можно больше невинных созданий на эту заранее проигрышную игру. Ерзающие младенцы, медлительные, самодовольные, хмельные от гормонов мамаши. Кто это у нас такой сладенький? Мимими. Дети орут и носятся по игровым площадкам, даже не подозревая, какие круги ада их поджидают в будущем: унылая работа, грабительская ипотека, неудачные браки и облысение, протезирование тазобедренных суставов, одинокие чашки кофе в опустевших домах и мешки-калоприемники в больницах. И большинство вроде ведь довольствуется тонюсенькой позолотой и искусным сценическим освещением, которые, бывает, придают изначальному ужасу человеческой доли вид куда более таинственный, куда менее гадкий. Люди просаживают деньги в казино и играют в гольф, возятся в саду, покупают акции и занимаются сексом, меняют машины и ходят на йогу, работают, молятся, затевают ремонт, расстраиваются из-за новостей по телику, трясутся над детьми, сплетничают про соседей, выискивают отзывы о ресторанах, основывают благотворительные фонды, голосуют за политиков, следят за “Ю-Эс Оупен”, обедают, путешествуют, занимают себя кучей гаджетов и приспособлений, захлебываются в потоке информации, эсэмэсок, общения и развлечений, которые валятся на них отовсюду, и все это только чтобы забыть, где мы, кто мы. Но под ярким светом ты это уж никак не замажешь. Все – гнилье, сверху донизу. Отсиживаешься в офисе, рожаешь по статистике двух с половиной детей, вежливо улыбаешься на своих проводах на пенсию, потом закусываешь простыню и давишься консервированными персиками в доме престарелых. Уж лучше никогда бы и не рождаться – никогда ничего не желать, никогда ни на что не надеяться.»

И вот путешествие по всем возможным слоям общества тоже заметно перекликается с Диккенсом. Ведь мальчик чего только не видел и где только не побывал. Все роман построен на закольцовках. Взрыв, смерть, катастрофа из прошлого и настоящего перемешиваются. Да даже само повествование по сути начинается с конца. Тео, лежа в отеле Амстердама, находится на перепутье. И после всей истории его жизни до этого момента мы представляем насколько ему сейчас тяжело.

Но всё-таки финал даёт надежду. Как щегол, переживший делфтский взрыв и музейную катастрофу, Тео понимает: всё, что мы успеваем спасти из истории, — это чудо. Искусство остаётся более настоящим, чем многие наши моральные принципы. Оно переживает взрывы, даёт опору и сохраняет в нас свет. И в разгар нашего умирания, когда мы проклевываемся из почвы и в этой же почве бесславно исчезаем, какой же это почет, какой триумф — любить то, над чем Смерть не властна.

И когда мы приучаемся говорить с собой — это важно, важно, когда нам удается пением убаюкать свое отчаяние. Но картина научила меня еще и тому, что мы можем говорить друг с другом сквозь время. И, кажется, мой несуществующий читатель, я хочу сказать тебе что-то очень серьезное, очень настоятельное, и чувствую, что должен сказать это таким настоятельным тоном, как будто мы с тобой находимся в одной комнате. Мне нужно сказать, что жизнь — какой бы она ни была — коротка. Что судьба жестока, но, может быть, не слепа. Что Природа (в смысле — Смерть) всегда побеждает, но это не значит, что нам следует склоняться и пресмыкаться перед ней. И что, даже если нам здесь не всегда так уж весело, все равно стоит окунуться поглубже, отыскать брод, переплыть эту сточную канаву, с открытыми глазами, с открытым сердцем. И в разгар нашего умирания, когда мы проклевываемся из почвы и в этой же почве бесславно исчезаем, какой же это почет, какой триумф — любить то, над чем Смерть не властна. Не только катастрофы и забвение следовали за этой картиной сквозь века — но и любовь. И пока она бессмертна (а она бессмертна), есть и во мне крохотная, яркая частица этого бессмертия. Она есть, она будет. И я прибавляю свою любовь к истории людей, которые тоже любили красивые вещи, выглядывали их везде, вытаскивали из огня, искали их, когда они пропадали, пытались сохранить их и спасти, передавая буквально из рук в руки, звучно выкликая промеж осколков времени следующее поколение тех, кто будет любить их, и тех, кто придет за ними.

«И всегда зима, но никогда Рождества»: как «Лев, колдунья и платяной шкаф» пересказывает Евангелие

2026-04-06T14:04:30.369Z

Когда мы были маленькими и читали «Хроники Нарнии», мы видели просто увлекательную сказку: говорящих бобров, доброго фавна и битву со снежной королевой. Но если перечитать повесть уже будучи взрослым, то всё будет не столь очевидным.

Четверых маленьких героев к бобрам ведёт не простая птичка, а малиновка — вестник надежды. По легенде, именно она пыталась вытащить терновый шип из венца Спасителя и окрасилась Его кровью.

Без Аслана в Нарнии — «всегда зима, но никогда Рождество». Как только Лев приближается, тьма и холод рассеиваются. Сначала приходит Санта-Клаус, он вручает дары героям — оружие для духовной брани. А затем, чем ближе Аслан, тем стремительнее наступает весна. Тают снега, поют птицы — сама природа радуется Создателю.

«Когда плоть Адама и кость Адама сядут на четыре трона...» Два сына Адама и две дочери Евы — это символ восстановления всего человеческого рода. Питер (как апостол Пётр) становится верховным королём, а четыре трона символизируют полноту и гармонию Царства Божьего, куда призваны простые дети из нашего мира.

Перед тем как отправиться на Каменный Стол, Аслан устраивает вечер. Все едят и веселятся. Но лев хмур, печален и одинок. Все чувствуют, что «хорошие времена заканчиваются». Это прямая параллель с Тайной Вечерей. Иисус знает, что идёт на смерть, и ученики не понимают до конца, что происходит. Аслан знает, что идёт на жертву, и девочки чувствуют лишь смутную тревогу.

Эдмунд предаёт своих ради турецкого рахат-лукума (как Иуда за 30 сребреников). Белая Колдунья требует крови предателя по «Глубокой Магии» — это аналог ветхозаветного закона: «возмездие за грех — смерть».

Девочки не хотят бросать Аслана одного. Они утешают его, пытаются понять, что происходит. Но он лишь даёт наставления. Они прогуливаются по лесу, даже не подозревая, на что идёт Аслан. Это отсылка к Гефсиманскому саду.

Аслан добровольно идёт на смерть вместо мальчика. Его истязают, бреют, над ним хохочут, надевают намордник — это терновый венец и поругание Христа. Его убивают на Каменном Столе (Голгофа). Каменный стол — это ещё и отголоски Ветхого Завета и сюжета с жертвой Авраама.

Есть «Ещё более Древняя Магия», о которой Колдунья не знала. Если невинный добровольно умирает за предателя, Смерть не может удержать его.

Происходит землетрясение, стол трескается (как разорвалась завеса в Храме). Девочки (Люси и Сьюзен) приходят оплакивать тело и снимают верёвки — это жёны-мироносицы. Аслан воскресает с новой, красивой гривой — символ новой жизни, победы над смертью.

После воскресения Аслан не просто радуется. Он идёт в замок Колдуньи и дышит на каменные статуи. Они оживают. Вспомните: «Бог вдунул в лицо его дыхание жизни» (Бытие), и Воскресший Христос дунул на учеников, сказав: «Примите Духа Святого». Аслан освобождает пленников и побеждает зло.

Вся книга — о том, как обычные дети становятся участниками великой битвы добра и зла. Аслан вовлекает их в свою победу (как Христос зовёт учеников следовать за Ним и участвовать в духовной брани).

При этом Льюис не пытается полностью пересказать историю, он пытается ответить на вопрос: «А что, если бы Христос воплотился, умер и воскрес в мире вроде Нарнии?»

«Племянник чародея», или как Льюис пересказал Бытие, смешав его с греческими героями и скандинавскими богами

2026-04-06T07:20:56.424Z

Действие повести «Племянник чародея» начинается в Лондоне примерно в 1900 году.

Двое детей, Дигори и Полли, случайно влезают в эксперименты дядюшки Эндрю, который получил от своей крёстной матери, миссис Лефей, старинную шкатулку из Атлантиды. Сама миссис Лефей была наполовину феей — возможно, это и есть та самая Моргана ле Фей из артуровских легенд. Перед смертью она взяла с дядюшки Эндрю клятву уничтожить шкатулку, потому что не хотела, чтобы кто-то ещё мог попадать в другие миры. Дядя Эндрю, конечно, клятву нарушил. Это первый маленький грех гордыни и непослушания, который потом разрастается в большое зло.

Из атлантической пыли были изготовлены жёлтые и зелёные кольца. Жёлтые переносят в мир между мирами, зелёные возвращают обратно. В мифологии кольцо — древний символ власти и перехода. Достаточно вспомнить Перстень Гига Платона, кольцо Соломона или эльфийские кольца Толкина. Прикосновение к коже активирует пыль, которая помнит путь между мирами.

Дядя Эндрю вынуждает детей прикоснуться к кольцам, и они оказываются в мире между мирами. Времени там почти нет. Льюис создал этот образ, вдохновляясь скандинавским мировым древом Иггдрасиль (у его корней расположены девять миров) и кельтским Иным миром, где год может пролететь как один день. Плюс это своего рода философская пещера Платона: наш мир — лишь тень, а настоящая реальность где-то выше. Лес между мирами — это нейтральный вокзал вне добра и зла. Но именно здесь дети по неосторожности проваливаются в самый страшный из всех миров — в мёртвый Чарн.

Чарн — это огромный пустой город под умирающим красным солнцем. В зале с восковыми фигурами королей и королев застыла в магическом сне последняя правительница — Джадис. Дигори, поддавшись детскому любопытству, звонит в колокол и пробуждает её. Джадис рассказывает, что уничтожила всех живых в своём мире одним‑единственным словом — непростительным словом, чтобы выиграть войну с сестрой. Это своего рода параллель с Содомом и Гоморрой из Библии: город погиб в огне за гордыню и жестокость. А ещё с Вавилоном — великой империей, которая возомнила себя выше небес.

Но стоит также вспомнить, что повесть была написана в 1955 году, всего через десять лет после Хиросимы и Нагасаки. То есть Чарн, по сути, — это разрушенный мёртвый город, уничтоженный ядерным оружием. И, возможно, то самое непростительное слово — это и есть атомная бомба. Одно слово, один приказ — и весь мир превращается в прах. Сама Джадис — это не просто какая-то колдунья, а потомок Лилит, первой жены Адама; в иудейской мифологии Лилит — демонесса и великанша.

Дети по случайности переносят злую колдунью в наш мир, в Лондон. Там она пытается править людьми, потому что возомнила себя великой королевой. Судя по её рассказам, она уничтожила уже далеко не один мир: она путешествует между мирами, принося зло, разрушения и несчастья всем местным жителям. Но в нашем мире волшебство колдуньи не работает, и эта великанша пытается творить зло физически — своими руками. Она пытается управлять дядей Эндрю, отдаёт приказы всем, кого видит. Она не считает людей людьми, она считает их всего лишь рабами, которыми можно легко управлять и повелевать. Оказавшись на улице, она не понимает, почему люди не преклоняются перед великой королевой Джадис, и устраивает потасовку: отламывает кусок железа от фонарного столба и ударяет им полицейского по голове. В этот момент Дигори и Полли хватаются за Джадис и случайно переносятся в новый мир — в ничто. Вместе с ними переносятся дядя Эндрю, а также кэбмен Фрэнк с его лошадью.

И вот посреди этого ничто, этой ужасной, страшной пустоты оказываются наши герои. Буквально через пару страниц происходит нечто прекрасное — сотворение Нарнии. Посреди полного ничто, тьмы и бездны вдруг раздаётся пение. Это Аслан, великий лев. Сначала пение без музыки, потом сразу вспыхивают тысячи звёзд — не постепенно, как в нашем мире, а мгновенно. Потом появляется солнце, из-под лап льва поднимается земля, горы, реки, потом травы, кусты, деревья, и, наконец, из земли выходят животные. Одним Аслан даёт дар речи, других оставляет немыми.

Это почти дословное следование первой главе книги Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю; земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Только Льюис превращает божественное слово в пение. Это соответствует более поздним традициям толкования Бытия. Творение было радостным и там должен а была быть музыка. Аслан поёт, создаёт гармонию, и мир ему откликается. А когда появляются первые животные, он даёт им имена, точно так же, как Адам в Эдеме нарекал имена всем тварям.

Интересно, что Аслан создаёт не одну страну, а сразу два королевства: центральную Нарнию (где будут жить говорящие звери, фавны, дриады и наяды) и южную горную Орландию, которую населяют в основном люди — потомки первого короля и первой королевы — лондонского кэбмена Фрэнка и его жены Хелен. Это отсылка к библейскому «наполняйте землю и обладайте ею». Но здесь же чувствуются и ирландские корни самого Льюиса: он родился в Белфасте, всю жизнь тосковал по зелёным холмам графства Даун и говорил, что именно они стали прообразом Нарнии. В средневековой Ирландии были четыре провинции с верховным королём в Таре — структурно это очень похоже на союз Нарнии и Орландии. Так что здесь очевидно прослеживаются ирландские корни писателя. Когда он видел эти чудесные горы, ему постоянно чудилось, что где-то там и живут великаны и другие чудесные создания.

После сотворения Аслан отправляет Дигори за волшебным яблоком. Сад с яблоней находится далеко на западе; до него нужно лететь на крылатом коне, том самом ломовом коне из Лондона, но Аслан дарует Земляничке (так звали лошадь в мире людей) крылья, и она становится Стрелой. В саду есть золотые ворота, одно из деревьев с серебряными или золотыми плодами и огромная птица, которая то ли спит, то ли просто безмолвствует. На воротах написано: плод можно взять только ради другого, не ради себя.

Джадис уже там — она пробралась в сад первой, съела яблоко ради себя и обрела бессмертие, но стала ещё злее. (исправлен лишний пробел перед точкой) Теперь она пытается искусить Дигори: мол, съешь яблоко сам, станешь бессмертным, могучим, спасёшь маму и вообще будешь великим королём. Это очень сильно напоминает сюжет из книги Бытия, где змей-искуситель соблазняет Еву около дерева познания добра и зла.

Но в отличие от первых людей из Эдема, Дигори вспоминает наказ Аслана и отвергает искушение Джадис. Он берёт яблоко не для себя, а чтобы исполнить волю Аслана. Это маленький акт послушания и жертвы.

Однако если вспомнить древнегреческие мифы, то сад с золотыми яблоками — это ещё и сад Гесперид, где на краю света росли золотые яблоки бессмертия, охраняемые драконом Ладоном и нимфами Гесперидами. Их добывал Геракл в одном из своих подвигов. А в скандинавских мифах есть яблоки богини Идунн, которые дают асам вечную молодость.

Вернувшись в Нарнию, Дигори спасает маму по наставлению Аслана, а затем сажает семечко волшебного яблока, из него вырастает дерево, такое же, что растёт в Нарнии и помнит о ней. Джадис изгоняется на север, где позже станет Белой Колдуньей из книги «Лев, колдунья и платяной шкаф». Так замыкается круг: зло приходит в только что созданный мир из-за человеческой глупости.

Перед возвращением в Лондон Аслан даёт страшное предупреждение. Он говорит, что очень скоро, ещё при их жизни, в нашем мире появятся тираны, которые будут править великими народами и заботиться о радости, справедливости и милосердии не больше, чем Джадис. И что кто-то из их мира может найти секрет, столь же ужасный, как то непростительное слово, — и тогда всё живое исчезнет. Для читателей это был очень понятный посыл, потому что они уже пережили Первую и Вторую мировую войну, видели ужасы, которые в это время происходили, и они же знали о том, как были уничтожены Хиросима и Нагасаки. Но Аслан предупреждает, что всегда очень многое зависит от самих людей: от того, как долго они будут терпеть тиранов, сумеют ли устоять перед соблазном абсолютного оружия. Так Льюис пытается призвать людей одуматься.

Но стоит ещё обратить внимание на дядю Эндрю. Он маленький чародей, который колдует по книжкам: очень трусливый, мелкий, тщеславный. Он думает, что стоит выше правил, проводит опыты на морских свинках и детях, мечтает о магической силе. Его душа слишком сильно занята собой, поэтому он просто не может видеть прекрасное и чудесное в других мирах. Он очень сильно напоминает образ доктора Фауста, который продал душу за запретное знание, и немного — Симона-волхва из «Деяний апостолов», который хотел купить благодать за деньги.

В конце хочется сказать, что фонарный столб и платяной шкаф из второй книги напрямую выходят из первой, потому что платяной шкаф будет сделан из той самой яблони, которую посадил Дигори в саду. А фонарный столб — тот самый необычный — это столб, который вырос из-под земли из-за железки, которую Джадис вырвала в Лондоне. Она попала в землю, и во время сотворения Нарнии эта железка проросла от пения Аслана и выросла в красивый фонарный столб.

Вот такое вот интересное переосмысление книги Бытия. Всё-таки некоторые сказки могут занять умы не только детей, но и взрослых.

Пасха в зарубежной литературе

2026-04-05T09:30:43.623Z

Наверняка каждый замечал, что рождественских историй огромное количество. Рождественские рассказы стали массовым, коммерческим и успешным жанром с уже привычными нам мотивами семейного уюта, тепла, ожидания чуда и обмена подарками. И на этом фоне пасхальные тексты остаются менее заметными.

Они более строги по канону и сосредоточены на богословии. Их сложно назвать легким и сезонным чтивом для ежегодного переиздания и перечитывания, потому что образы, запечатленные в пасхальных историях, зачастую очень сложны и пытаются переосмыслить ценности человечества в целом.

Страстная неделя и сама Пасха сосредоточены на страданиях, смерти, искуплении и воскресении. Эти темы плохо вписываются в бытовую, повторяющуюся форму короткого рассказа для массового журнала. Поэтому Пасху зачастую используют как рамку для тем духовного преображения, жертвы, смирения, а также там, где хочется показать надежду, теплящуюся в кромешном отчаянии.

Несмотря на это, пасхальные мотивы часто появляются в поэзии, романах, коротких рассказах и даже драмах — но чаще как аллегория или структурный приём.

Например, существует замечательная антология «Easter Stories: Classic Tales for the Holy Season». Там собраны практически все классические тексты, написанные по библейским мотивам Нового Завета. В антологии можно найти и Оскара Уайльда, и Сельму Лагерлёф, и Льюиса, и Алана Пэйтона, и Элизабет Гауч, и Уолтера Вангерина младшего, и многих других.

Оскар Уайльд создал короткое стихотворение «On Easter Day». Это одно из самых провокационных изображений Пасхи в поэзии. Уайльд взял за основу петрарковский сонет. Вдохновением послужило посещение Рима накануне. В октаве описывается пышная пасхальная процессия: серебряные трубы гремят над куполами собора, толпа преклоняет колени, Папа Римский, подобно великому богу, несёт на плечах верующих в белой ризе, алом одеянии и трёх золотых коронах. Во второй же части нам показывают Христа, который бродит у одинокого моря, и ему негде приклонить головы. «Лисы имеют норы, и птицы небесные — гнёзда, а Сын Человеческий не имеет места, где преклонить голову/нет Ему пристанища». Христос предстаёт усталым, измученным и пьющим вино, смешанное с солёными слезами человечества.

Уайльд таким образом пытается обличить гордыню и идолопоклонство перед Папой, напоминая, что истинная Пасха — это смирение и жертва Спасителя.

Серебряной трубы раздался гром;
Благоговея, ниц упал народ;
Я видел, как над шеями плывёт
Владыка Рима, схожий с божеством.
Белее пены был покров на нём;
Он, как король, был красным обрамлён;
На голове — блеск золотых корон.
Роскошным Папа в свой явился дом.

Мой разум сквозь века меня унёс
К Тому, кто шёл у моря, одинокий,
И не нашёл пристанища нигде.
«У лис есть норы, птица спит в гнезде.
Я, только я, брожу, сбивая ноги,
И пью вино, соленое от слёз»

Перевод: В. Д. Николаев

Следующим интересным примером является роман Уильяма Фолкнера «Шум и ярость». Сам роман структурирован вокруг пасхальной недели 1928 года. Три из четырёх частей приходятся на Страстную пятницу, Великую субботу и Пасхальное воскресенье. Бенджамин Компсон воспринимается как страдалец, отвергнутый обществом. Ему 33 года. Он пытается спасти семью, но не может этого сделать, его никто не слышит. Джейсон предает свою семью и сестру в Великую пятницу. В заключительной части мы напрямую сталкиваемся с воскресной пасхальной проповедью, где служанка Дилси делится своим взглядом на произошедшее. Фолкнер использует Пасху как параллель упадку семьи Компсонов и всего Юга: предательство, страдание, смерть и неоднозначную возможность возрождения. Роман заканчивается на Пасхе, но вопросы искупления остаются открытыми.

В четвертой части поэмы «Четыре квартета» Т. С. Элиот пытается передать образ Христа как раненого хирурга, который исцеляет человечество через собственные раны. При этом все события он связывает со Второй мировой войной. Пасха здесь — способ показать, как через смерть приходит жизнь.

Рассказ Томаса Харди «Uncapped Good Fridays» («Страстные пятницы без венца») посвящён безымянным жертвам, у которых не было своей Страстной пятницы. Харди напоминает, что страдание Христа повторяется в истории, но не остаётся в памяти. Пасха здесь становится поводом задуматься о скрытом мученичестве.

Известная писательница Сельма Лагерлёф в антологии «Easter Stories» пересказывает легенду о Веронике. Старуха несёт императору Тиберию плат с изображением лица Христа и исцеляет его любовью Христа. В другой притче она рассказывает о серой птичке, которая помогает Христу и получает красную грудку как знак жертвы и милосердия. Автор переплетает евангельские мотивы с народными легендами и тем самым подчёркивает темы жертвы и красоты, рождённой страданием.

Это далеко ещё не всё. Пасхальные мотивы встречаются у Уильяма Шекспира в «Ричарде II», где король сравнивает себя с Христом в Страстную пятницу. В «Фаусте» Гёте пасхальный мотив переплетается с основной линией: встреча с Мефистофелем приходится именно на Пасху, а хор ангелов, поющий о воскресении, и спасает Фауста от самоубийства.

Большая часть «Хроник Нарнии» Клайва Льюиса посвящена библейским мотивам, и в особенности «Лев, колдунья и платяной шкаф» напрямую связан с тем, как выглядел бы Христос, если бы он оказался в другом мире. Но подробнее об этом чуть позднее (будет отдельный пост). В его же рассказе «Смерть ящерицы» также раскрывается тема жертвы и преображения.

Сейчас много работаю с романом Джоанн Харрис «Шоколад». Удивительно, но эта сказочная и лёгкая история также вплетена в пасхальные события. Роше и Рейно ругаются друг с другом в Великий пост, кюре отступает именно в праздник Пасхи, показывая тем самым, что власть старого мира перешла к новому.

Вот и получается, что о Пасхе пишут много, просто мы порой и не задумываемся, какое же большое место она занимает в различных романах. А ведь я перечислила лишь малую часть сюжетов.

Как писатели подрались на вечеринке

2026-03-30T08:21:12.830Z

Вечер 2 ноября 1911 года в Петербурге в писательской среде выдался жарким. В квартире Ходотова собралась большая компания именитых людей. Алкоголь лился рекой, всем было хорошо и весело.

Помимо всех прочих заглянули на огонёк Андреев и Куприн. Они же и были теми, кто затеял драку, которую разнимали потом чуть ли не всем миром.

Андреев

Как вспоминала очевидица Нина Михайловна Гарина, повода для драмы не было ровно никакого. Ни тебе литературных споров, ни зависти, ни едких замечаний. Причина, как это часто бывает в подобных историях, оказалась банальнее некуда: «бабья», говоря языком той самой эпохи.

Андреев, обладая успехом у присутствующей публики, в особенности у дам, неспешно проходил мимо дивана, где расположился Куприн. И тут Александр Иванович, движимый внезапным приступом ревности к чужой харизме, решил поставить подножку.

Андреев споткнулся, полетел на пол, и тут же сверху на него обрушился Куприн. Он яростно начал душить бедолагу.

Скиталец (Сергеев-Петров), сам хозяин — Ходотов — и ещё несколько смельчаков пытались оттащить буяна. Но Куприн, войдя во вкус, раздавал удары направо и налево уже лёжа на полу, не разбирая ни своих, ни чужих. В итоге в лазарет отправились не только Андреев, но и горе-миротворцы.

4 ноября газета «Копейка» опубликовала статью «Избиение Л. Андреева Куприным». Потом и кружки писателей стали писать не самые лестные письма в адрес Куприна, пытаясь ему знатно насолить. Ведь нападать на человека с больным сердцем — низко и подло.

Куприн

На следующее утро Куприн пришёл в себя и позвонил Фальковскому, у которого квартировал Андреев, и попросил передать сожаления. Андреев извинения принял и сказал, мол, бывает, не мы первые, не мы последние.

Спустя годы, когда Леонида Андреева уже не стало, Куприн написал текст «Памяти Леонида Андреева», где отзывается о нём самым наилучшим образом.

О скандальном романе Кейт Шопен

2026-03-30T07:58:42.694Z

Кейт Шопен родилась 8 февраля 1850 года в Сент-Луисе, штат Миссури. Уже в возрасте пяти лет ей пришлось пережить ужасную трагедию — поезд, в котором ехал ее отец, потерпел крушение, и он погиб. Но несчастья не заканчивались. Во время Гражданской войны её сводный брат умер от тифа. В 1863 году она потеряла ещё одного близкого человека — свою бабушку. Казалось бы, хватит горя, но жизнь уготовила ей новые испытания.

С 1855 по 1868 год Кейт училась в Академии Святого Сердца в Сент-Луисе, где развила любовь к литературе. Она читала Вольтера, Джейн Остин, Виктора Гюго и особенно восхищалась Ги де Мопассаном. Она считала, что он в своих романах создаёт настоящую жизнь, а не вымысел, что так было свойственно другим писателям.

В 1870 году, в 19 лет, Кейт вышла замуж за Оскара Шопена, 26-летнего хлопкового брокера из Луизианы. Их медовый месяц прошёл в Европе — в Германии, Швейцарии и Париже, где они стали свидетелями начала Франко-прусской войны. Они безумно любили друг друга, Кейт была счастлива. Муж придерживался прогрессивных взглядов, поэтому супругу ни в чем не ограничивал.

Пара поселилась в Новом Орлеане, где у них родилось шестеро детей. Казалось бы, идеальная жизнь и идеальная семья. Их ждало спокойное прекрасное будущее. (нет)

В 1879 году, после банкротства бизнеса Оскара, семья переехала в Клутьервиль, Луизиана, на плантацию. Там Кейт погрузилась в креольскую и акадийскую культуру, которая позже стала основой её прозы. Вроде бы всё стало налаживаться, но в 1882 году Оскар умер от малярии, оставив 32-летнюю Кейт вдовой с долгами и детьми.

Она управляла плантацией и магазином около года, но в 1884-м вернулась в Сент-Луис к матери. Однако год спустя умирает и она. Кейт этого просто не выдерживает: лишившись поддержки, она обращается за помощью к врачу, и тот советует ей начать писать в качестве терапии.

Пишет она так усердно и продуктивно, что в 1889 году публикуется её первый рассказ, а год спустя — дебютный роман «По моей вине». Роман успеха не возымел, и тут я, пожалуй, даже поддержу публику, потому что этот «кирпичик» был скорее графоманской пробой пера.

Но Кейт не сдается и продолжает писать. В общей сложности писательница опубликовала около 100 рассказов о жизни креолов и акадян в Луизиане с акцентом на женскую долю. Критики были в восторге. Деньги, полученные с её творчества помогали ей твердо стоять на ногах.

В 1899 году выходит её самая известная работа — роман «Пробуждение». Книга шокировала Америку: из каждого утюга кричали, что это ужасно, вульгарно, аморально и так нельзя. Книгу изымали из библиотек, а Шопен исключили из литературных клубов. Спойлер: сейчас книга мало кого сможет удивить, а мотивы главной героини могут показаться вовсе высосанными из пальца. Но так кажется лишь на первый взгляд.

Вставка о романе

Шопен хотела поднять тему женщины, которая отказывается принимать навязанные обществом роли жены и матери, потому что пытается найти себя как личность. Для XIX века такие «изыскания» были почти ересью.

Эдна Понтелье жалуется, что у неё особо и не было выбора. Леонс Понтелье её ценит, любит по-своему, покупает самые дорогие и красивые вещи, чтобы она ни в чём себе не отказывала. Казалось бы, живи да радуйся: расти детей, содержи дом. Но в какой-то момент ей стало этого мало. Она начала думать о смысле жизни: «Зачем мне всё это? Настоящая ли я в том положении, в котором оказалась?» Жизнь стала походить на какую-то бессмысленную адскую гонку, смысл которой она больше не понимала.

«Замуж за Леонса Понтелье она вышла по чистой случайности, послужившей причиной для многих браков, как бы они ни выдавали себя за волю судьбы. Познакомились они в самый разгар ее великой тайной страсти. Он сразу влюбился, как это часто бывает с мужчинами, и сделал Эдне предложение со всей искренностью и пылом. В целом он ей нравился, а его безоговорочная преданность льстила ее тщеславию.»

Она вспоминает свои юношеские увлечения (кавалерийского офицера, трагического актёра), а потом встречает Роберта Лебрена. Он начинает занимать все её мысли. Это не её муж, не отец её детей, не хозяин дома. Роберт ничего «практичного» для неё не сделал, но именно с ним ей хочется проводить время. Она пытается подавить это чувство, но у неё плохо получается. И в какой-то момент эта добропорядочная женщина начинает делать то, что ей хочется, а не то, что «нужно» по общественным правилам.

Захотелось прийти на завтрак в пеньюаре — она пришла. Захотелось покачаться в гамаке — она легла и покачалась. Захотелось выйти в сад в неположенное время или пойти к гостям, с которыми ей действительно интересно поговорить, — она пошла. Во всём этом она начинает просыпаться, пробуждаться и понимает, что она — как птичка в золотой клетке. У неё есть всё для «счастья», но настоящей счастливой она себя не чувствует.

Она возвращается к живописи, начинает много рисовать. Мужу это не нравится: он говорит, что соседка занимается музыкой лучше, чем она рисует, и что дело женщины в первую очередь — содержать дом, а потом уже думать о себе. Эти слова очень сильно ранят Эдну.

«– Как глупо со стороны матери и хозяйки целыми днями пропадать в мастерской, когда нужно следить за благополучием домашних!
– Я хотела порисовать. Кто знает, когда еще найдет настроение.
– Да бога ради, рисуй! Только не позволяй дому лететь в тартарары! Возьми, к примеру, мадам Ратиньоль: она занимается музыкой, но и хозяйство не идет прахом. А ведь из нее музыкант лучше, чем из тебя – художник».

Она и детей своих особенно не любит в традиционном смысле: может проводить с ними время без особого удовольствия, хочет отправить их куда-нибудь, чтобы им было хорошо. По сути, она бросает традиционную материнскую роль.

«Словом, миссис Понтелье не принадлежала к разряду прирожденных матерей. Судя по всему, тем летом на Гранд-Айл подобные женщины составляли большинство. Сложно было их не заметить: они сновали с места на место с распростертыми крыльями, готовые в любую минуту защитить своих драгоценных птенчиков от любых невзгод, истинных и воображаемых. Детей они ставили на пьедестал, а супругов обожествляли и полагали святой обязанностью уничтожить в себе всякий намек на личность.»

«Ради детей я пожертвовала бы несущественным: деньгами, жизнью, а вот собой – нет. Не знаю, как еще объяснить. Я и сама только начала это осознавать, мне постепенно открывается правда, понимаешь?».

Эдна решается накопить самостоятельно денег (от продажи эскизов, выигрыша на скачках и небольшого наследства от матери), чтобы снять себе отдельное скромное жильё и жить отдельно от мужа и детей. Она хочет заниматься тем, чем хочет, и не чувствовать стыда за то, что влюбилась в другого мужчину, хотя продолжает частично существовать за счёт средств мужа.

«Я устала следить за нашим громадным домом. Я все равно там чужая, будто он и не мой вовсе. И потом, с ним много забот. Приходится держать уйму слуг. Я устала с ними возиться.»

«Эдна и сама до конца не понимала, но все прояснилось само собой, стоило ей молча посидеть и подумать. Нарушив верность мужу, она отказалась от его щедрот. Она не знала, что будет, когда он вернется. Вероятно, объяснение – должен ведь он ее понять! Все как-нибудь само решится, однако, чем бы дело ни кончилось, она решила больше никому не принадлежать – никому, кроме себя самой.»

Но жизнь устроена иначе, она не может продолжать жить как ей хочется, сколько ей заблагорассудится. Общество считало, что это маленькая прихоть нежной женщины, оно обязательно пройдет и она снова станет нормальной. Но оно не проходило.

«Птица со сломанным крылом билась в воздухе – трепеща, кружась, и наконец, падая к воде».

Эдна пытается взлететь, но в конце понимает, что общество не готово дать женщине полную свободу. Она не хочет ни возвращаться в клетку, ни жить в ней «по правилам».

Возвращение к биографии

Об этом романе вспомнили только после смерти писательницы, в 1960-х годах, благодаря переизданиям Пера Сейерстеда. Она возродилась как предтеча Вирджинии Вулф и модернизма.

После запрета романа Кейт не сломалась и продолжила писать эссе, стихи и рассказы. В общество она вернулась довольно быстро. Что самое характерное, жила она за счёт своего писательского труда и сама заботились о детях, храня верность покойному мужу до конца жизни.

В 1904 году 54-летняя Шопен посетила Всемирную выставку в Сент-Луисе. День был жарким, женщина переутомилась, а вечером пожаловалась на головную боль. Ночью случился инсульт, Кейт впала в кому и через два дня ушла из жизни, оставшись в истории литературы как женщина, которая заговорила о других женщинах, их проблемах и свободе, сексуальности, желаниях, талантах и о том, что жизнь у женщины может быть совсем другой, отличаться от того, что было принято в обществе.

Исповедь «неполноценного» человека

2026-03-24T06:11:24.296Z

В аннотации к книге указано, что сам автор после того, как написал её, бросился в канал Тамагава.

Осаму Дадзай (настоящее имя — Сюдзи Цусима) — один из выдающихся японских писателей XX века, известный своими автобиографическими произведениями на темы отчуждения, саморазрушения и человеческой неполноценности. Его творчество сочетает влияние Достоевского, Акутагавы и традиционного жанра «ватакуси-сёсэцу» (роман о себе), отражая личные переживания депрессии, зависимости и попыток самоубийства.

«Неполноценный человек» якобы написан автором по тетрадям кого-то другого, а не его самого, но роман выглядит крайне автобиографичным.

Дадзай родился 19 июня 1909 года в богатой аристократической семье в префектуре Аомори. Он был восьмым выжившим ребёнком; детство прошло под присмотром прислуги из-за занятости отца-политика и болезни матери.

В романе автор пишет, что хозин тетрадок (Ёсико) был крайне болезненным ребёнком, родился в сельской местности района Тохоку и впервые увидел поезд, когда был уже довольно взрослым.

Не знал я и того, что значит голодать. Нет, это выражение я употребляю не в том нелепом смысле, какой дает понять, что я рос в зажиточном доме, – мне вообще было невдомек, что такое чувство голода. Как ни странно, даже когда в животе бывало пусто, я этого не сознавал. И в младших, и в средних классах, стоило мне вернуться домой после уроков, домашние принимались хлопотать вокруг меня: «Есть хочешь, небось? Мы-то помним, каково это – возвращаться после школы совсем голодным. Может, аманатто? Есть и кастелла, и булочки» – и я, по натуре всегда стремясь угождать, бормотал, что есть хочу, брал с десяток аманатто, набивал рот, но так и не понимал, почему меня считают голодным.

В словах «не будешь есть – помрешь» я не улавливал ничего, кроме неприятного стремления припугнуть меня. Этот предрассудок (даже сейчас я не могу не считать его отчасти предрассудком), тем не менее, всегда возбуждал во мне тревогу и страх. «Без еды люди умирают, поэтому зарабатывают на еду, потому что без еды умирают» – для меня не существовало слов более непостижимых и невразумительных, и вместе с тем своими отголосками создающих такое же ощущение угрозы, как эти.

Зачем он живёт и почему — этот вопрос персонаж задаёт себе с самого детства. Он не знает, как вести себя в обществе, он боится его, поэтому, чтобы преодолеть свой страх, притворяется. Рисует себя озорником и шалопаем. Любит подшутить над всеми, видеть чужой смех, но сам радости как таковой не испытывает. Оценки у него хорошие, поэтому он без проблем поступает в университет.

В школе я удостаивался уважения не столько потому, что родился в богатой семье, сколько по той причине, что «успевал» в учебе. С малых лет хилый, я пропускал месяц-другой, а то и чуть ли не целый учебный год, но когда еще слабый после болезни приезжал в школу на рикше и пробовал сдать годичные экзамены, то оказывался самым, что называется, «успевающим» в классе. И даже когда был здоров, я совсем не занимался: в школе на уроках я рисовал мангу и тому подобное, а на переменах показывал нарисованное одноклассникам и смешил их пояснениями. На сочинениях я, несмотря на замечания учителя, упорно писал одни только юмористические истории. Потому что знал: на самом деле моих уморительных сочинений учитель втайне ждет с нетерпением. Однажды я, как обычно, написал о том, как оплошал: в поезде, когда мать взяла меня с собой в Токио, пописал в стоящую в проходе вагона плевательницу (хотя во время той поездки назначение плевательницы для меня уже не было секретом. Я сделал это намеренно, изображая детскую наивность), причем придал повествованию нарочито грустный оттенок, и поскольку ничуть не сомневался, что рассмешу учителя, незаметно последовал за ним в учительскую, увидел, как он, едва выйдя из класса, нашел среди остальных сочинений мое, начал читать его, посмеиваясь, еще пока шагал по коридору, дочитал сразу же, как только вошел в учительскую, расхохотался так, что сделался пунцовым, и я, воочию убедившись, что он предлагает почитать мое сочинение другим учителям, загордился собой.

Вот ведь озорник.

Мне удалось добиться, чтобы меня считали озорником. Удалось избежать участи человека, пользующегося уважением. И даже тот факт, что в моем табеле наряду с высшими отметками, десятками по всем предметам, значились то семерки, то шестерки по поведению, служил моим домашним лишним поводом для бурного смеха.

Но по натуре я был не озорником, а его полной противоположностью.

Вот и наш писатель в 1930 году умудрился разругаться со своей семьёй из-за романа с гейшей и поступить в университет Токио на французскую литературу, но не окончил его, увлёкшись литературой, алкоголем и проститутками.

А что же герой книги? Да в целом университет его особо не радовал. В какой-то момент распродал все свои вещи, кроме формы. Много пил, гулял и проводил время с продажными женщинами.

Мне хотелось поступить в художественную школу, но отец давно решил, что я продолжу образование и в будущем стану чиновником, и я, получив этот приказ и не сумев возразить ни словом, безвольно подчинился. За четыре года охладев к школе с сакурами у моря, я не стал переходить в класс пятого года обучения, и после того как закончил четвертый, сдал экзамен в старшие классы токийской школы, выдержал его и сразу окунулся в жизнь ученического общежития, спасовал перед грязью и грубостью нравов, где о шутовстве не могло быть и речи, раздобыл у врача справку с диагнозом «инфильтративные изменения легких» и тут же перебрался из общежития в городской дом отца, в квартал Сакураги района Уэно. К стадной жизни я был попросту не приспособлен. Меня передергивало от одних только выражений вроде «молодой задор» или «гордость юности», я вообще не мог, так сказать, сохранять приверженность «духу школы». И классы, и общежитие казались подобием свалки извращенных плотских желаний, здесь не имело смысла демонстрировать мое почти идеальное шутовство.

Для меня продажные женщины – не женщины и вообще не люди, они видятся мне слабоумными или сумасшедшими, но в их объятиях я, наоборот, полностью успокаивался и мог крепко уснуть. Все они, что выглядело прискорбно, были начисто лишены страстных желаний. Возможно, этих женщин тянуло ко мне как к «своему», подобному им, и я всегда удостаивался их естественной приветливости, не вызывающей неловкости. Приветливости без расчета, приветливости без попыток навязать свой товар, приветливости по отношению к тому, кто, может быть, больше никогда не придет, и порой ночами мне мерещился у этих слабоумных и сумасшедших женщин нимб Марии.

Однако я, приходя к ним, чтобы сбежать от страха перед людьми и ради смутной надежды на ночной отдых, и развлекаясь с этими продажными «своими», сам не заметил, как от меня начало исходить нечто неприятное; этой, так сказать, «бесплатной добавки» я никак не ожидал, а она постепенно становилась все более очевидной, пока Хорики не указал на нее, к моему изумлению и ужасу, чем вызвал у меня чувство неприязни. Если посмотреть со стороны, то я, грубо говоря, учился на продажных женщинах обхождению со всем женским полом, мало того, весьма в этом преуспел – ведь эта школа наиболее сурова и, видимо, потому действенна, – источал, как говорится, флер «сердцееда», и женщины, причем не только продажные, чутьем улавливали его и слетались ко мне, так что это непристойное и постыдное свойство, приобретенная «бесплатная добавка» затмевала то, что мне удавалось расслабиться.

А потом герой книги совершит первую попытку двойного самоубийства с девушкой, имя которой он забыл. На допросе выясняется, что она была официанткой по имени Цунэко. Он выживет, а она — нет. Прокурор его пожалеет и не выдвинет обвинения, и он отправится в другой город. Начнёт рисовать, начнет исполнять мечту стать мангакой. Как ему как-то сказал его друг: «Ты станешь великим художником, и девушки всегда будут к тебе липнуть». С девушками у героя проблем не будет, а вот рисунки — примитивны.

Ёсико будет много пить, женится, будет продавать свою мангу, но радости всё так же не обретёт. Ударом станет то, что его жену изнасилуют, а он, увидев это, вместо того чтобы помочь, — убежит.

У Ёсико был талант доверять людям. Она ни в ком не сомневалась. В чем и заключалась трагедия.

Боги, ответьте: доверять – это преступление?

Осквернение самой Ёсико в меньшей степени, чем осквернение ее доверия к людям сделалось для меня с тех пор источником почти невыносимых мучений. Такому человеку, как я, способность которого доверять людям подорвана вплоть до отталкивающей робости и вечного заискивающего стремления заглядывать в лица окружающих, непорочная доверчивость Ёсико казалась освежающей, как водопад Аоба. Одной ночи хватило, чтобы превратить его в мутные сточные воды. И вот итог: с той ночи Ёсико начала переживать из-за каждой смены моих настроений, какой бы ничтожной она ни была.

– Эй! – окликал я ее, и она, вскидываясь, казалось, не знала, куда девать глаза. Сколько бы я ни смешил ее, как бы ни паясничал, она вела себя робко, нервозно и обращалась ко мне, невпопад пользуясь формами вежливости.

Неужели все-таки преступление проистекает из сердца, полного непорочной доверчивости?

Начнёт пить с новой силой, будет кричать: «Мне бы туда, где нет женщин!» А потом и вовсе подсядет на морфиновую иглу. Загремит в психлечебницу и там прервёт своё повествование.

Герой терял свою человечность всю свою жизнь. Отношения с отцом были тяжёлыми, ему было одиноко, он пытался понять себя, но вместо этого провалился в круговорот алкоголя, разврата и запрещённых веществ. Его пытались спасти, но делали недостаточно. Возможно, он и сам не хотел быть спасённым.

А что до самого писателя, то Дадзай также имел имел многолетние проблемы с алкоголем и морфином, также проходил лечение в лечение в психиатрической лечебнице, а потом стал открытым коммунистом.

Что до женщин, то первый брак в 1930 году с гейшей Ояма Хацуё закончился разводом в 1935-м после её измены и его попытки передозировки снотворным. Во втором браке с учительницей Митико Исихарой (с 1939/1941) родилось трое детей: Соноко (1941), Масаки (1944) и Сатоко (Юко Цусима, писательница, 1947); также был внебрачный ребёнок Харуко. Последний роман с Томиэ Ямадзаки оказался последним.

Сказать прощай писатель хотел много раз, но каждый раз ему что-то мешало:

1929 год (19 лет): перед экзаменами в университете — передозировка снотворным из-за нервного срыва; инцидент списали на случайность.

1930 год: двойное самоубийство с официанткой из бара на Гиндза — прыжок в море после скандала с гейшей Бэнико и выписки из семейной книги. Девушка погибла, Дадзай выжил, но после всю жизнь винил себя в её смерти.

Есть интересная цитата из романа:

Я вздрогнул. В глубине души Хорики воспринимал меня не как честного человека, а как потерявшего всякий стыд несостоявшегося самоубийцу, зажившегося на этом свете, как безмозглый призрак-обакэ, так сказать, «ходячий труп»; когда я осознал, что он «дружил» со мной лишь для того, чтобы использовать как только можно ради собственного удовольствия, это меня, естественно, не обрадовало, но вместе с тем, сообразил я, неудивительно, что Хорики видит меня таким: если еще давным-давно, в детстве, мне уже недоставало свойств, необходимых, чтобы считаться человеком, пренебрежение даже со стороны Хорики вполне могло оказаться заслуженным.

1935 год: передозировка снотворным после измены первой жены Хацуё и неудач в литературе и работе. Развёлся, попал в больницу.

1937 год: с любовницей на горячих источниках Минами — снотворное и верёвка на заснеженной горе (описано в рассказе «На горе Обасутэ»); неудача.

1947–1948 годы: передозировка снотворным на фоне туберкулёза, алкоголизма и войны; последняя — успешное утопление с Томиэ в Тамагава 13 июня 1948 года.

Семья писателя на пропажу среагировала быстро. Они знали о наклонностях этого человека, поэтому мешкать не стали, но в этот раз всё-таки опоздали. На его письменном столе остались рукопись «Гуд бай» с авторской правкой, письмо-завещание, адресованное жене Митико, игрушки детям и стихотворение Сатио Ито.

Новость вызвала сенсацию в послевоенной Японии, а пресса иронично отмечала, что тела нашли в день рождения Дадзая. «Исповедь неполноценного человека» стала бестселлером, её рассматривали как предсмертное послание читателям. В его честь в Японии даже установили «День поминовения вишен» (19 июня) идея взята из его рассказа «Листья вишни и флейта», чтобы каждый год вспоминать Дадзая. Популярность выросла за рубежом благодаря экранизациям.

Дадзай написал около 140 рассказов, повестей и эссе. Самые известные:«Поезд», 1933; «На закате дней», 1936), «Беги, Мелос!» (1940), «Закатное солнце» (1947), «Исповедь „неполноценного“ человека» (1948). Последними стали «Вишни» (1948), «Жена Вийона» (1947), «Гуд бай» (1948, последнее).

Роман эмоционально тяжёлый. Вызывает смешанные эмоции, потому что герой словно плывёт по течению. Он — оторвавшийся листик дерева, который упал в воду и которого несёт в жуткий водоворот, из которого ему не суждено выбраться. Ему кажется, что он меньше, чем человек, и никогда не впишется в общество.

«Смерть домохозяйки»

2026-03-13T19:37:36.727Z

Казалось бы, что нам может рассказать обычная кулинарная книга? Ну, очевидно, рецепты вкусных блюд, которые мы когда-нибудь обязательно приготовим. Сара Даниус увидела в этом по долгу своей службы нечто иное. Ей нужно было взглянуть на кулинарные книги Bonniers с 1960 по 2010 годы и понять, а что в них отличается. Выяснилось, что очень и очень многое.

В 1960-е домохозяйка была настоящим «ангелом смерти» — хладнокровно убивала, свежевала, потрошила угрей (прибивая гвоздём и стягивая кожу плоскогубцами), омара (расчленяя живьём) и кролика (сдирая шкуру, как чулок), всё это подробное описание свежевания разного рода животных сопровождалось подробными фото; к 1980-м насилие уже частично вытесняется за кадр, животные приходят полуобработанными, а смерть постепенно уходит на второй план и присутствует уже не в кровавом месиве; к 2000-м и 2010-м рецепты с живыми угрями, омарами и свежеванием кроликов исчезают вовсе — мясо покупают готовым, упакованным, а кухня теряет всякую «мужественность», ту грубую власть над жизнью и смертью, которая раньше была нормой; цивилизация прогрессирует, пряча жестокость на бойнях и в индустрии, превращая общество в «нацию смиренных лицемеров».

Сара Мария Даниус (5 апреля 1962 — 12 октября 2019) — шведский литературный критик, специалист в области литературоведения и эстетики.

Предлагаю ознакомиться с отрывками из эссе:

Домохозяйка правит вовсе не в раю. Она правит в Аиде. Исчезло вовсе не то волшебное создание, которое утешало, пекло булочки и варило компот. Исчезла домохозяйка, которая была мясником-забойщиком. Ангелом смерти. Виртуозом пыток. Та, что довела до совершенства искусство отчленения жизни от смерти. Исчезла та, что сжимала в руке кухонный нож.

Говоря короче, современная шведская кухня вовсе не страдает от недостатка женских добродетелей. Напротив. Современной шведской кухне недостает мужественности.

И это еще не всё. Со временем мы превратились в нацию смиренных лицемеров.

Вам потребуются: перчатки резиновые рифленые (одна пара), молоток обычный, один-два гвоздя, молоток деревянный, плоскогубцы, остро наточенный нож.

Что это затевается? Предумышленное убийство? Или кого-то собираются распять? Нет, всё это нужно, чтобы приготовить вареного угря с рисом и соусом карри.

Это очень вкусное блюдо. Домохозяйка знает. Поваренная книга издательства Bonniers за 1960 год сообщает:

Угорь чрезвычайно живучий. Прежде чем снять с угря кожу, его нужно оглушить или перерезать хребет. Возьмите деревянный молоток (например, для отбивания мяса) и сильно ударьте по голове угря, предварительно поместив ее на прочную и подходящую по величине доску.

Это, повторим, 1960 год, и все солидарны в том, что природу нужно укрощать во имя цивилизации. Так что угрю суждено умереть. От чьих рук? Ответ очевиден. Тон поваренной книги объективен и деловит, домохозяйка тоже деловита. Все нужные инструменты у нее под рукой, как у хирурга: «Острым ножом сделайте прокол на голове угря между глаз, но будьте осторожны — кровь угря содержит вещество, которое в определенных условиях может вызывать воспаление».

Равнодушная к судьбе угря, поваренная книга дает дальнейшие указания:

Прибейте угря гвоздем или держите его крепко, используя бумажное полотенце, тряпку или рифленые резиновые перчатки — чтобы не выскользнула голова. Подцепите надрезанную кожу и потяните — предпочтительнее всего плоскогубцами. Сначала тяните осторожно, а затем всё сильнее, чтобы полностью удалить кожу.

Всё это слишком сложно, да? Для того и существует поваренная книга — она поможет! Не только расскажет, но и покажет — весь процесс продублирован в серии черно-белых фотографий. Вот женские руки в запачканных кровью резиновых перчатках решительно стягивают кожу с угря, прибитого гвоздем к стенке. Если до этого момента вы не знали, что такое dirty realism, — теперь знаете.

Издание 1983 года тоже дает рецепт вареного угря с рисом и соусом карри. Кроме того, предлагается угорь заливной. А еще угорь копченый. Плюс жарено-копченый. А также угорь с яблоками. И угорь с тимьяном.

Но цивилизация уже сделала шаг вперед. В шестидесятые разделка угря была делом грязным, а с точки зрения угря — и вовсе аморальным. Но вот уже общества по защите животных поднимают голос.

На цветном фото — очищенный от кожи угорь, и никаких упоминаний о деревянных молотках для отбивки мяса, проколах между глаз или прибивании гвоздями к стенке. Угорь представлен на фото не целиком. Белого больше, чем черного. Он скорее похож на обычную рыбу, которая лежит себе спокойно на чистых, не запятнанных кровью руках повара. И никаких резиновых перчаток. Смерть чиста и эффективна. Она, если можно так сказать, всегда случается «за кадром». А в поваренной книге 2002 года рецептов с угрем нет вовсе. Никто уже не ходит в рыбный магазин за свежим угрем; вместо этого в супермаркете покупают кусок копченого угря, дома нарезают его тонкими ломтиками и укладывают на бутерброд. Вот и славно, говорит поваренная книга.

А в поваренной книге 2010 года не упоминаются даже бутерброды с копченым угрем. Угорь кончился, ловля угря запрещена, домохозяйка умерла. Цивилизация сделала еще один шаг вперед.

Домохозяйка готовится к небольшому званому ужину. Она листает поваренную книгу, и ее внимание привлекает омар в белом вине. Домохозяйка приобретает живого, шевелящего конечностями омара.

Для данного блюда омара нужно расчленять живьем. Домохозяйке это хорошо известно. Она берет остро наточенный нож и вставляет острие в середину поперечной канавки на голове омара. «Воткните нож на несколько секунд и крепко держите омара», — поучает поваренная книга. И добавляет деловито: «Омар может бить хвостом и извиваться».

Когда омар больше не извивается, домохозяйка отсекает ему хвост. После чего разбивает клешни, вынимает желудок и кишки.

Затем домохозяйка выступает в новом обличье. Вместо мясника-забойщика на сцену выходит Сирена. Достает сотейник. И вот уже готовое блюдо подано на стол во всем своем великолепии: мясо омара в густом соусе из лука-шалота, томатов, рыбного бульона, оливкового масла, чеснока, коньяка, белого вина, лимона и кайенского перца, и всё это сдобрено сливочным маслом.

В издании 1983 года также есть рецепт омара в белом вине. Но не бойтесь — никто теперь не предстанет в облике мучителя животных. Сражение домохозяйки с живым сырьем теперь превращено в обработку. Живой омар представлен в тексте как неодушевленный предмет, не способный двигаться и испытывать страх смерти.

Хотя в другом рецепте всё же содержится намек на то, что сырой продукт может быть до некоторой степени живым — тогда дается совет умертвить омара, положив его в кастрюлю с холодной водой, и медленно довести воду до кипения. Писать о дальнейшем трудно. Разве не является нашему внутреннему взору образ омара, который пытается вскарабкаться на край кастрюли и молит о пощаде и милосердии? Не стоит беспокоиться, уверяет поваренная книга 1983 года: «Омар впадает в анабиоз при температуре от 26 до 35 градусов, и потому ничего не чувствует».

В поваренной книге 2002 года нет ни одного блюда, для которого омара нужно было бы разделывать живьем. Захотелось омара в белом вине? Нам ужасно жаль, но такого рецепта больше нет. Приносим свои извинения.

Тем не менее, в книге всё же объясняется, как готовить омара. Его нужно погрузить «головой вперед» в кастрюлю с кипящей водой. Вот и всё. И ни слова о том, что кто-то может бить хвостом, извиваться или впадать в анабиоз. Закройте глаза и забудьте об этом, говорит поваренная книга.

Также и в поваренной книге 2010 года не стоит искать указаний насчет того, как разделать омара живьем. Такого рода рецепты навсегда отправились на свалку истории. Никто уже и не вспомнит то шикарное блюдо с мудреным названием. Никто не вспомнит и о домохозяйке. А что же мы, сегодняшние? Мы сохраняем душевное равновесие. И варим омара, прежде чем его разделывать.

Террин из кролика — отличная закуска. Домохозяйке это известно. И вот она читает рецепт. Один кролик, 250 г вареной ветчины, 125 г сала, 200 г постной свинины, 200 г телятины, 2–3 столовые ложки коньяка, 1 зубчик чеснока, 4 яйца, тонкие ломтики бекона, лавровый лист, тимьян, соль, специи.

Но прежде чем домохозяйка сможет приступить к приготовлению блюда, кролик должен быть освежеван и выпотрошен. Домохозяйка надевает передник. Поваренная книга 1960 года дает следующие указания:

Прежде чем свежевать кролика, его нужно подвесить на крепкой веревке. Острым ножом надрежьте кожу на задних лапах вокруг коленных суставов и осторожно потяните вниз — так, чтобы можно было крепко ухватиться за края руками. В районе брюшной полости разорвите кожу от внутренней поверхности бедра до головы. Стяните шкурку.

Засим поваренная книга самым обыденным тоном подводит итог: «Когда кролик освежеван, отрубите голову и лапы».

Инструкция сопровождается тремя черно-белыми фотографиями кролика, подвешенного вниз головой. На первом фото виден только кролик, но уже на втором появляется и домохозяйка. Она голыми руками решительно тянет кожу кролика вниз, обнажая мышцы и сухожилия. На третьем фото кролик уже освежеван.

Поваренная книга 1983 года предлагает такие блюда, как кролик, тушеный в красном вине, кролик, запеченный в духовке, и даже (почему бы нет?) кролик с перцем по-немецки. Возможно, домохозяйка купит уже освежеванного кролика, а возможно, и нет. Поваренная книга по этому поводу соблюдает полный нейтралитет. Если домохозяйка предпочитает неосвежеванного кролика — что ж, поваренная книга готова предоставить пошаговую инструкцию с фотографиями. Кролик предстает перед нами в цвете, однако план слишком крупный, так что мы видим не всего кролика, а лишь его части. Он уже как бы и не животное вовсе. Всё самое страшное случилось до того, как кролик попал домохозяйке в руки.

Текст, однако, брутален:

Сделайте надрез в районе паха и аккуратно потяните кожу вниз, следя за тем, чтобы она отслаивалась равномерно вокруг всей тушки. Затем стяните кожу, словно чулок. Дойдя до передних лап, нужно сломать их в суставах, снять шкурку целиком и обрубить задние лапы в районе коленного сустава. Теперь кролика можно выпотрошить, нарезать на куски и готовить.

В поваренной книге 2002 года нет вообще никаких инструкций по свежеванию кролика. Ни текстовых, ни визуальных. Лишь убогий рецепт блюда с прозаическим названием «Жаркое из кролика».

Домохозяйка давно сменила охотничьи угодья. В поваренной книге 2010 года эта тенденция закрепляется окончательно. Никому и в голову не приходит свежевать кролика. Вообще никого свежевать не нужно.

И как же быть нам, сегодняшним пользователям поваренных книг? Можно приготовить что-нибудь вроде «Филе кролика в медовой глазури с кориандром». И когда мы отправимся в магазин за мясом кролика, нам даже и спрашивать не придется, освежеван ли он. Вам выпотрошить кролика? Да, пожалуйста. Может быть, нарезать? Было бы здорово, спасибо.

Bonniers cookbook 1962 г.