Лавка древностей

Немного из жизни Туве Янссон

2026-08-09T10:36:19.180Z

Сегодня, 9 августа, в Финляндии поднимают флаг в честь дня рождения Туве Янссон. Поэтому давайте вспомним, кто она такая и как создавались её самые известные герои.

Туве Янссон родилась в творческой семье в Хельсинки в 1914 году. Отец, Виктор Янссон (он же Фаффан), был скульптором. Мать, Сигне Хаммарштен-Янссон (все звали её Хам), работала художницей-иллюстратором и графиком — причём одной из первых профессиональных художниц-графиков Финляндии: она разработала около 220 финских почтовых марок, её же руке принадлежит множество иллюстраций к банкнотам.

Хам почти всё своё время, свободное и несвободное, проводила за работой, а рядом или на коленках сидела маленькая Туве. Девочка с раннего детства наблюдала за матерью и повторяла движения карандаша, ходят легенды, что она научилась рисовать раньше, чем ходить.

Уже в 14–15 лет Туве помогала матери выполнять заказы — рисовала обложки журналов и карикатуры. У малютки это выходило крайне талантливо. Первые публикации появились уже в конце 1920-х.

Школу мама будущих муми-троллей не любила, она частенько рисовала карикатуры на учителей, те отстраняли её от занятий, а с одноклассниками отношения особо не складывались. Зато она с самого детства знала, что хочет рисовать, и очень сильно любила острова — каждое лето семья уезжала жить на архипелаг в Финском заливе, и эта любовь к морю и маленьким островам осталась с ней на всю жизнь.

Сейчас мы видим в Туве писательницу и создательницу забавных существ. Но сама Янссон всегда считала себя прежде всего художницей. У неё была собственная мастерская — то, чего так долго не могла получить её мать. Хам обзавелась студией лишь в 1933 году, когда дети выросли и семья переехала в Дом художников Лаллукка в Хельсинки.

Как появились муми-тролли

Ещё подростком Туве рисовала странное тощее длинноносое существо с большим носом — то ли чтобы подшутить над братом, то ли просто как забавную закорючку рядом со своей подписью в карикатурах для журнала Garm. Это существо называли снорк, и выглядело оно совсем не мило. Это было тёмное, худое, с огромным вытянутым носом.

Уже известное нам имя оно получило позже — когда Туве уехала учиться в Стокгольм и жила у дяди Эйнара Хаммарштена. По ночам она тайком спускалась на кухню и открывала шкафы в поисках чего-нибудь вкусного и съестного. Дядя заметил это и, чтобы её припугнуть, сказал: если будешь продолжать, к тебе придёт муми-тролль — злобное существо, которое живёт в буфете, трётся холодным носом о ноги воришек и дышит холодом за шиворот. Туве это очень сильно впечатлило, и со временем снорк из её рисунков и муми-тролль из дядиной страшилки слились в одного персонажа. Она рисовала его в альбомах, подписывала им письма и открытки. Со временем, экспериментируя с образом, мы получили того самого круглого, добродушного муми-тролля, каким его знает весь мир.

Книга о муми-троллях родилась во время не самых радостных событий. Вот как сама Туве позже вспоминала этот момент:

«Была военная зима 1939 года. Всякая работа застопорилась, казалось совершенно невозможным даже пытаться рисовать картинки. Возможно, покажется естественным и понятным, что мне внезапно захотелось написать что-нибудь начинавшееся словами: "Жили-были..." Ведь продолжение могло бы превратиться в сказку — это было неизбежно. Но я принесла свои извинения, что обошлась в своей книжке без принцев, принцесс и маленьких детей, а выбрала взамен фигурку-талисман, сердитое существо из шуточных рисунков и назвала его муми-троллем.

Уже наполовину готовое повествование было забыто до 1945 года, когда неожиданно пришел один из моих друзей и сказал, что написанное мною, кажется, детская книжка; допиши, мол, ее до конца и проиллюстрируй, возможно, повесть напечатают.

Мне казалось, что в заглавии непременно должен фигурировать муми-тролль, его поиски папы — по модели поисков капитана Гранта, но издательство непременно желало "Маленьких троллей", чтобы читателям было понятнее.

История эта написана под влиянием тех книг, которые я знала и любила с детства, чуточку — Жюля Верна, чуточку — Коллоди (девочка с голубыми волосами) и т. д. Ну а почему бы и нет?

Как бы там ни было, это был самый первый happy end в моих книгах».

Так появилась первая книга — «Маленькие тролли и большое наводнение» (1945). Люди пока не знали этих милых существ, ведущих богемный образ жизни, поэтому в названии книги они никак не фигурировали.

Книга могла так и остаться незаконченной и неизданной, если бы не друзья Янссон и в первую очередь ее возлюбленный — политик и интеллектуал Атос Виртанен, за которого она хотела выйти замуж (но так и не вышла). Именно он поддержал Туве и неоднократно говорил о том, что история муми-троллей — это детская сказка, которую должен увидеть мир.

Муми-тролли — белые, округлые, с мягкой «велюровой» шерстью и большим носом. Они живут в Муми-долине. Семья всегда рада гостям и празднику, а двери распахнуты для странников. В центре — Муми-мама с бездонной чёрной сумкой, Муми-папа в цилиндре (романтик и сочинитель мемуаров) и сам Муми-тролль. Рядом с ними — свободный Снусмумрик, язвительная Маленькая Мю, тревожные Фильфёнки, коллекционирующие Хемули, молчаливые Хаттифнатты и пугающая Морра. На героев Туве была щедра, поэтому в самих историях их куда больше.

Так как текстов о муми-троллях по-настоящему много и не все они переведены, в их хронологии довольно легко запутаться. Выходили они в следующем порядке:

1945 — «Маленькие тролли и большое наводнение»;
1946 — «Комета прилетает»;
1947–1948 — комиксы о муми-троллях на шведском в газете Ny Tid;
1948 — «Шляпа волшебника»;
1950 — «Мемуары папы Муми-тролля»;
1952 — книжка-картинка «Что дальше? Книга о Мюмле, Муми-тролле и Малышке Мю»;
1954 — «Опасное лето»;
1954–1975 — комиксы о муми-троллях на английском в британском издании The Evening News;
1957 — «Волшебная зима»;
1960 — книжка-картинка «Кто утешит Кнютта?»;
1962 — сборник рассказов «Дитя-невидимка»;
1965 — «Папа и море»;
1971 — «В конце ноября»;
1977 — книжка-картинка «Опасное путешествие»;
1980 — «Непрошеный гость»;
1993 — сборник «Песни долины муми-троллей»;

Сама писательница признавалась, что первые две книги ей было писать легче всего. Внутренний литературный критик пока не взялся за дело. А вот в дальнейшем она даже стыдилась ранних работ, потому что их можно было бы отредактировать и улучшить. Если прочитать все книги об этих странных существах, то можно будет понять две вещи: в этих героях зашифрованы реальные люди и отчасти семья самой Туве Янссон, а также герои меняются, они взрослеют, поднимают зрелые темы, постепенно классическая идиллия превращается в более серьезный и печальный мир. Вот и выходит, что история будет интересной не только детям, но и взрослым.

Туве брала мотивы из разных источников. В первых книгах явно слышны библейские отголоски: великий потоп, нашествие саранчи (в «Комете»), ощущение конца света. Сама Туве в предисловии к первой книге упоминала, что писала под влиянием Жюля Верна и Коллоди, но если внимательно присмотпеться, то запас литературных историй в голове писательницы был громадный. Но всё это она умело переплавляла в свой мир Муми-троллей.

Позже комиксы о муми-троллях стали выходить в лондонской Evening News — сначала как серия историй, а с 1954 года ежедневно. Туве рисовала их несколько лет, но в какой-то момент сильно выгорела. Тогда ей на помощь пришёл младший брат Ларс. Он не имел художественного образования, но тайком выучил её манеру рисования, и с 1960 по 1975 год продолжал комиксы самостоятельно — по количеству выпусков их у него в итоге вышло даже больше, чем у самой Туве.

Летняя книга

Когда Туве устала от муми-троллей, она написала свою первую взрослую книгу — автобиографическую повесть «Дочь скульптора» (1968).

А через четыре года вышла «Летняя книга» (1972) — история о шестилетней Софии и её бабушке, которые проводят лето на крошечном острове. Отец почти всё время где-то на фоне. Мать Софии недавно умерла, но об этом вскользь упоминается лишь один раз.

Герои здесь наделены как положительными, так и отрицательными чертами. Бабушка бывает резкой и ворчливой. София — вспыльчивая, наивная, задаёт неудобные вопросы. Книга умело погружает в эту беззаботную летнюю атмосферу:

«Всю ночь лил дождь, его сменил жар раннего июльского утра. Голые склоны горы уже высохли, но мох в расселинах еще хранил в себе влагу, и все краски казались ярче обычного. Внизу, под верандой, буйствовал настоящий тропический лес, окутанный утренней дымкой. Трава и цветы, как назло, росли так густо, что того и гляди обломишь какой-нибудь стебелек, поэтому бабушка осторожно шарила между цветами, прикрывая одной рукой рот и каждую секунду рискуя потерять равновесие».

Но всё это резко прерывается потерянной челюстью бабушки и расспросами о том, как скоро бабуля отойдет в мир иной. Здесь есть истории о рисунках, о выдуманных приключениях, о настоящих приключениях, об ушедшей молодости бабули, о том, каково это — чувствовать себя стариком, о том, как София и ее бабуля вместе сочиняют истории. Сама книга — это сборник летних рассказов, рассказов о взрослении и об умирании.

Здесь есть даже совершенно потрясающий трактат о букашках и червяках:

«Ему хорошо известно, что если он разорвется, то обе его части будут расти, каждая по отдельности. Но насколько это больно, мы не знаем. Кроме того, мы не знаем, страшно ли червяку, когда его должны разрубить. Во всяком случае, он чувствует, как что-то острое приближается к нему все ближе и ближе. Это называется инстинкт. Кроме того, я считаю, нельзя говорить, что червяку не больно, потому что он такой маленький и внутри у него ничего нет, кроме кишки. Я уверена, что ему все-таки больно, но, может быть, только в первую секунду. Наверное, умному червяку, который сначала вытянулся во всю длину, а потом разорвался посередине, больно не больше, чем нам, когда вырывают молочный зуб. Успокоившись, червяк, конечно, сразу замечает, что стал короче и что вторая половина лежит тут же рядом. Проще говоря, обе половины, извиваясь, ползут каждая в свою сторону. Они не могут снова срастись, потому что так взволнованы, что ничего не соображают. К тому же они знают, что постепенно сами вырастут и станут настоящими червями. Быть может, они смотрят друг на друга и думают: „Фу, какой некрасивый!“ – и поскорее уползают в разные стороны. Всякие мысли не дают им покоя. Они понимают, что у них теперь началась новая жизнь, но как, каким образом она сложится – неизвестно».
<...>
«Скорее всего, жизненные испытания теперь тоже разделились пополам; и вообще, жить стало легче, потому что не чувствуешь себя ни в чем виноватым. Можно сваливать все друг на друга или говорить, что после такого происшествия ты – это уже не ты. Только одна вещь портит дело – между задней частью и передней есть все-таки большая разница. Червяк, он никогда не ползает задом наперед, поэтому-то у него и нет головы сзади. Но раз Бог создал червяка таким образом, что он может делиться надвое и снова вырастать, значит в его задней части есть что-то, чем тоже можно думать. Иначе задней части одной не справиться. Но в ней очень мало ума. И она старается вспомнить, как поступала другая половина, которая всегда была впереди и принимала все решения. А теперь, – продолжала София, сев на кровати, – заднюю часть мучают вопросы: сколько нужно расти? И что отращивать – хвост или голову? И как лучше: ползти позади и увиливать от решения важных вопросов или все решать самому, пока снова не разорвешься? Это было бы здорово. Но может случиться, что червяк привык быть хвостом и уже не хочет ничего менять»

Сначала у книги не было иллюстраций. Туве считала её совсем взрослой и намеренно отделяла от муми-троллей. Лишь спустя несколько лет, в 1976 году, вышло первое иллюстрированное издание — с шестнадцатью рисунками тушью самой Туве. На них нет лиц Софии и бабушки.

Если говорить о самой книге, то последние страницы, связанные с островом и уходом, разбивают сердце. Ты и догадываешься, что тут происходит, и не хочешь верить в это до самой последней строчки. Я прочитала «Летнюю книгу» совсем недавно и нахожусь в исключительно положительном впечатлении. Не могла не поделиться этим, тем более сегодня есть такой приятный повод.

Прообразами героинь стали сама мать Туве, Сигне, умершая в 1971 году, и племянница писательницы София Янссон — та самая, что сегодня возглавляет совет директоров Moomin Characters и хранит наследие тёти. Кстати, в 2024 году по книге сняли фильм с Гленн Клоуз в роли бабушки.

Вот так Туве Янссон прошла путь от карикатур на коленях у матери до мира, который до сих пор утешает и взрослых, и детей. Сегодня отличный день, чтобы перечитать любимые книги или посмотреть невероятно уютное аниме с этими чудными существами.

«Мёртвый Христос в гробу» и Достоевский

2026-08-05T06:22:11.691Z

500 лет назад Ганс Гольбейн Младший написал картину «Мёртвый Христос в гробу», вероятно, по заказу Бонифация Амербаха. Гольбейн стал первым, кто изобразил Христа в тесной нише-гробе, строго параллельно плоскости картины. Тело на полотне истощённое, вытянутое, с видимыми рёбрами и костями. Руки и ноги синевато-багровые, опухшие, с ранами. Лицо обезображено, глаза полуоткрыты, без выражения и уже без зрения, рот приоткрыт. Художник детально прописал признаки начинающегося разложения: трупные пятна, зеленоватый оттенок кожи вокруг ран. При этом полностью отсутствуют нимб, сияние, ангелы, скорбящие или любой намёк на воскресение.

Во времена Гольбейна ни один художник не мог позволить себе столь радикальный отход от традиции без одобрения заказчика. Поэтому Амербах и его друг Эразм Роттердамский, скорее всего, обсуждали точный облик Гроба Господня. Современные им паломники уже сомневались в подлинности так называемой Эдикулы в храме Гроба Господня в Иерусалиме, а Эразм Роттердамский был увлечен темой христианских катакомб. Однако мы до сих пор не можем сказать, было ли реалистичное изображение тела казнённого Христа продиктовано требованиями заказчика или амбициями художника.

Ганс Гольбейн Младший

В 1867 году Фёдор Михайлович Достоевский посетил Базельский художественный музей и, в частности, увидел там картину Гольбейна «Мёртвый Христос во гробе». Его жена Анна Григорьевна Достоевская пишет в своих мемуарах:

«По дороге в Женеву мы остановились на сутки в Базеле с целью посмотреть в тамошнем музее картину, о которой муж от кого-то слышал. Эта картина принадлежала кисти Ганса Гольбейна, изображает Иисуса Христа, вынесшего нечеловеческие истязания, уже снятого с креста и предавшегося тлению. Вспухшее лицо его покрыто ужасными ранами, и вид его ужасен. Картина произвела на Фёдора Михайловича подавляющее впечатление, и он остановился перед ней как бы поражённый. В его взволнованном лице было то испуганное выражение, которое мне не раз случалось замечать в первые минуты приступа эпилепсии. Я потихоньку взяла мужа под руку, увела в другую залу и усадила на скамью, с минуты на минуту ожидая наступления припадка. К счастью, этого не случилось: Фёдор Михайлович понемногу успокоился и, уходя из музея, настоял на том, чтобы ещё раз зайти посмотреть столь поразившую его картину»

(А. Г. Достоевская, «Воспоминания», 1846–1917).

Зал Гольбейна в музее Аугустинергассе, состояние до 1907 года.

В своём «Дневнике» 1867 года Анна Григорьевна подробно описала посещение базельского музея:

«В первой зале нет ничего хорошего, какие-то снимки с картин, не стоящие внимания. Дама приглашала нас войти и указала нам на картину Гольбейна-младшего. Здесь во всём музее только и есть две хорошие картины: это “Смерть Иисуса Христа”, удивительное произведение, но которое на меня просто произвело ужас, а Федю так поразило, что он провозгласил Гольбейна замечательным художником и поэтом. Обыкновенно Иисуса Христа рисуют после смерти с лицом, искривлённым страданиями, но с телом, вовсе не измученным и не истерзанным, как в действительности было. Здесь же представлен он с телом похудевшим — видны кости и рёбра, руки и ноги с пронзёнными ранами, распухшие и сильно посинелые, как у мертвеца, который уже начал предаваться гниению. Лицо тоже страшно измученное, с глазами полуоткрытыми, но уже ничего не видящими и ничего не выражающими. Нос, рот и подбородок посинели; вообще это до такой степени похоже на настоящего мертвеца, что, право, мне казалось, я не решилась бы остаться с ним в одной комнате. Положим, что это поразительно верно, но, право, это вовсе не эстетично, и во мне возбудило одно только отвращение и какой-то ужас, Федя же восхищался этой картиной. Желая рассмотреть её ближе, он стал на стул, и я очень боялась, чтобы с него не потребовали штраф, потому что здесь за всё полагается штраф. <...> Дверь по обыкновению была заперта, и Феде пришлось идти за дамой в другую залу и попросить отворить нам дверь. Она сказала, что сейчас поведёт нас сама в другую залу редкостей. Делать нечего; хоть мы вовсе и не были расположены смотреть на здешние редкости, но от её приглашения невозможно было отказаться, и мы отправились вниз».

В то время Достоевский работал над своим третьим известным романом «Идиот», который впоследствии был написан в Женеве, Веве, Милане и Флоренции (опубликован в 1868–1869 годах как роман-фельетон). В книге он пять раз обращается к впечатлениям от посещения Базельского музея. В трёх эпизодах упоминаются три картины из Художественного музея: «Усекновение главы Иоанна Крестителя» Ганса Фриса, «Мёртвый Христос» Ганса Гольбейна Младшего (в трёх отдельных отрывках) и «Дрезденская Мадонна», которая в то время всё ещё считалась автографом Гольбейна (супруги Достоевские действительно изучали оригинал этой картины в Дрездене несколькими месяцами ранее, а копия Юлиуса Грюдера, незадолго до того попавшая в Базель, вероятно, напомнила им об этой встрече).

Вот как сам Достоевский вводит эту картину в ткань романа в одном из отрывков:

«Над дверью в следующую комнату висела одна картина, довольно странная по своей форме, около двух с половиной аршин в длину и никак не более шести вершков в высоту. Она изображала Спасителя, только что снятого со креста. Князь мельком взглянул на неё, как бы что-то припоминая, впрочем не останавливаясь, хотел пройти в дверь. Ему было очень тяжело и хотелось поскорее из этого дома. Но Рогожин вдруг остановился пред картиной.

<...>

— А что, Лев Николаич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ты в бога или нет? — вдруг заговорил опять Рогожин, пройдя несколько шагов.
— Как ты странно спрашиваешь и... глядишь! — заметил князь невольно. — А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.
— На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного ещё вера может пропасть!
— Пропадает и то, — неожиданно подтвердил вдруг Рогожин. Они дошли уже до самой выходной двери».

В музее Достоевского (в пространстве экспозиции) я увидела над дверью в проходе репродукцию этого полотна и решила о нём написать — всё-таки работа знаковая. Если захочется взглянуть на неё, то москвичи легко могут это сделать.

В своем влиятельном и убедительном анализе Юлия Кристева (1989) вторит Достоевскому и описывает «Мертвого Христа» Гольбейна как картину, в которой «нет обещания Воскресения» и которая «недоступна, далека, не имеет выхода». Зритель сталкивается с «невыносимой тоской перед лицом смерти Бога, слитой здесь с нашей собственной смертью». Оттого картина вызывает неподдельный ужас.

А что вы думаете об этой работе? Какие чувства она у вас вызывает?

Как Наполеон написал любовный роман с собой в главной роли

2026-07-23T06:43:41.224Z

В осенние месяцы 1795 года 26-летний Наполеон Бонапарт, находившийся в Париже на второстепенной канцелярской должности после успешной осады Тулона, заскучал и написал свой собственный фанфик — короткое прозаическое произведение «Clisson et Eugénie» («Клиссон и Эжени»/«Евгения»). Он творил его в период личного кризиса, разрыва помолвки с Дезире (Эжени) Клари и в состоянии «мечтательной задумчивости», как отмечал сам автор. Опус остался незавершённым, к счастью или к сожалению, но всё равно произведение наделено обаятельностью горячих юношеских порывов.

Хронологически текст предшествует женитьбе Бонапарта на Жозефине Богарне (март 1796 года), поэтому нет ничего удивительного в его страданиях об Эжени. Само же произведение — идеализированная, полная самолюбования версия собственной жизни, где Наполеон щедро наделяет героя своими чертами: военным гением, чувствительной душой, разочарованием в славе и жаждой настоящей страсти.

Объём рукописи невелик — около 17–22 страниц в зависимости от подсчёта фрагментов. Известно о нескольких черновиках (по разным оценкам, до пяти вариантов), разрозненных листках с корявым почерком, которые собирали по частным коллекциям от Польши и Москвы до Калифорнии. Полная реконструкция вышла только в 2007 году. Текст представляет собой сентиментальную повесть в духе Руссо («Новая Элоиза») и Гёте («Страдания юного Вертера») с элементами пасторали, эпистолярного романа и романтической меланхолии.

Главный герой, генерал Клиссон, — молодой, талантливый, разочарованный в военной славе корсиканец. Устав от интриг и зависти, он уходит в отставку и на курорте (в Шамвере близ Лиона) встречает двух сестёр — эффектную светскую Амели и младшую Эжени (Евгению). Эжени менее красива внешне, но обладает глубокой, чуткой натурой, которую способен оценить только такой возвышенный герой, как Клиссон.

Наполеон часто будет уходить в самолюбования:

«Склонность к военному поприщу была у Клиссона с рождения. Он мечтал о сражениях с такой же жадностью, с какой его сверстники слушают сказки. Достигнув возраста, когда мужчина берет в руки оружие, он отличился в каждой из военных кампаний, в которых принимал участие. Несмотря на юные лета, любовь к ратному делу и военное счастье вознесли его на самый верх армейской иерархии. И вскоре преодолел все возможные трудности. Удача сопутствовала ему во всем. Однако зависть и прочие низменные чувства, преследующие всякую нарождающуюся известность и сгубившие столько талантливых и дельных людей, сделали его жертвой клеветы. А хладнокровие и сдержанность лишь умножили число его врагов. Величие души назвали гордыней, твердость — дерзостью, а его победы только усиливали решимость гонителей. Служить и далее этим неблагодарным показалось ему отвратительным. Он ощутил необходимость уйти в себя. Впервые ему случилось задуматься над своею жизнью, своими склонностями, положением. Как все люди, он мечтал о счастье, но сумел добиться лишь славы. Эти размышления привели его к заключению, что ему ведома иная любовь, кроме любви к войне, другие склонности, кроме склонности разрушать. Способность пестовать людей, воспитывать их и делать счастливыми стоит больше, чем умение убивать их. Он ощутил потребность поразмыслить над этим, внести ясность в беспорядочную массу мыслей, давно владевших им...»

А вот Клиссон в момент задумчивости:

«Она пристально смотрела в глаза незнакомцу, не в силах оторвать от него взгляда. «Что мучает его, отчего он так мрачен и задумчив? Судя по глазам, это мудрый старик, судя по внешности — томный юноша».

Эжени описана с нежностью, подчёркивающей её превосходство над более «обыденной» сестрой:

«Эжени была словно музыка Паэзиелло, которая приводит в восторг и возвышает души избранных, но совершенно не трогает большинство. Амелия возбуждала к себе любовь юных, тогда как Евгения могла тронуть страстное сердце, что отдаётся любви не от скуки или из духа соперничества, но способно на глубокое и прочное чувство. Первая привлекала поклонников красотой, вторая привязывала их к себе истинным чувством».

Именно Клиссон оказывается единственным, кто способен оценить это качество. Их встреча — мгновенная вспышка родства душ:

«Их взгляды встретились. Их души потянулись друг к другу, и несколько дней спустя они поняли, что их сердца готовы любить. Это была любовь самая пылкая и бережная, какая когда-либо происходила в сердце мужчины. Евгения же, убеждённая, что она создана не для любви и что её удел — дружба, почувствовала, как в её сердце разгорается пламень.»

Далее следует идиллия: семь лет счастливой семейной жизни в деревне, рождение детей, нежные разговоры, единение душ. Клиссон полностью отдаётся любви и забывает о войне:

«Клиссон ни о чём не сожалел, люди с их злословием и дела военные больше не интересовали его. Смыслом его жизни стала Евгения. Они виделись часто. Их души слились воедино; никакие препятствия не могли остановить их, они стали единым целым. Всё, что есть самого достойного в любви, этом нежнейшем из чувств, вся его несказанная сладость наполнила сердца счастливых влюблённых. Доверительные беседы, трогательные излияния, соединение душ, помыслов и сердец, свершающееся по взаимному влечению, естественному и чистому, тихие слезы и прочная духовная связь сулили им счастье».

Но война зовёт. Клиссон возвращается на поле боя, пишет жене трогательные письма. После ранения он посылает к ней друга Бервилля, который соблазняет Эжени. Поток писем от неё прекращается. Финал трагичен, как в его столь любимом «Вертере».

Минуло два часа после полуночи. Всё готово к прощанию с жизнью. Приказы отданы, батальоны строятся. «Сколько крови прольётся здесь завтра! А ты, Евгения, что ты скажешь, что сделаешь, что с тобой станется? Прими мою смерть радостно, прокляни память обо мне и живи счастливо». На рассвете прозвучал сигнал к началу битвы. Огни бивуаков погасли. Колонны тронулись в путь и скоро перешли в атаку, по их рядам гуляла смерть.

«Сколько несчастных оплакивают жизнь и цепляются за неё! Один лишь я хочу покончить с нею счёты. Моей жизнью была Евгения».

Пришло донесение о том, что правый фланг разбит. Противник смял его, в сражение вступил центр. Через некоторое время с поля боя сообщили, что центр держится достойно, но на левом фланге, где находились свежие части, завязалась яростная битва.

«Прощай ты, кого я избрал вершительницей моей судьбы, прощай, подруга моих самых прекрасных дней! Рядом с тобой я познал высшее блаженство. Я устал от жизни и её благодеяний. Что ждёт меня в будущем, помимо пресыщения и скуки? К двадцати шести годам до дна испил чашу эфемерной славы, но благодаря твоей любви моя душа познала истинное наслаждение. Воспоминания о нём разрывают мне сердце. Будь счастлива и забудь о бедном Клиссоне! Обними детей; я надеюсь, что они не унаследуют пылкой души своего отца; иначе люди, слава и любовь принесут им много страданий». Он сложил письмо, приказал вестовому без промедления доставить его Евгении и тут же во главе эскадрона сломя голову устремился в самое пекло битвы, и там, когда победа была решена, пал, сражённый тысячью ударов.

Помолвка с Клари оказалась неудачной, но если настоящему мужчине разбивают сердце, то он садится и пишет роман, в тексте которого любовь идеальна, пока не предаёт женщина, а сам герой остаётся возвышенным мучеником.

Это была не первая литературная проба пера Бонапарта: в молодости он писал эссе о счастье и самоубийстве, корсиканские хроники, политический диалог «Le Souper de Beaucaire». Однако «Clisson et Eugénie» показывает нам императора с другой стороны — как амбициозного, романтичного, уязвимого молодого человека, который уже тогда умел превращать личные переживания в трагическую историю.

Такие вот наполеоновские дела)

Принц Каспиан и тёмные времена

2026-07-20T16:16:13.334Z

Действие повести «Принц Каспиан» разворачивается в Нарнии спустя более тысячи лет после событий «Льва, колдуньи и платяного шкафа». Четверо детей — Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси — призваны в Нарнию волшебным рогом. Они попадают на руины своего бывшего замка Кэр-Паравел и понимают, что мир, который они когда-то спасли, изменился до неузнаваемости и в худшую сторону.

Тельмарины — потомки пиратов из нашего мира, случайно попавших в Нарнию через магическую пещеру, истребили говорящих зверей, дриад, наяд и всех, кто помнил старые времена. Некоторые потомки Старой Нарнии выжили, но вынуждены прятаться в лесах. Здесь напрашивается параллель с Нормандским завоеванием Англии 1066 года: тельмарины, как норманны Вильгельма Завоевателя, пришлый народ, который строит замки, вводит новый порядок, подавляет местную культуру и постепенно сливается с завоёванными.

Сам принц Каспиан предстает перед читателем, как молодой наследник, которого дядя Мираз (узурпатор, убивший его отца) хочет устранить. Каспиан бежит в лес, встречает старых нарнийцев и становится новой надеждой и воплощением законного правителя из рода Адама, который должен восстановить порядок. Ведь только сын Адама может по-настоящему править Нарнией, как в Книге Бытия человек поставлен господином над творениями земными.

Аслан и Старая Нарния считаются сказкой уже даже некоторыми старыми нарнийцами. Для них говорящий лев — это всего лишь сказка, в которую верить могут разве что маленькие дети. Ведь как мог великий Аслан допустить все те лишения и страдания, что пережили настоящие нарнийцы, которых он же и создал? Почему он не пришёл и не помог им всем, когда они так сильно в нём нуждались?

Никабрик рассуждает: раз Аслана когда-то убили на Каменном Столе, то, может, стоит воскресить именно Белую Колдунью. Она когда-то «неплохо относилась к гномам», да и её сила точно поможет уничтожить проклятых тельмаринов. Цель оправдывает средства, так почему бы не обратиться к ведьмам, оборотням и прочим нечистым? Ведь они сильны и точно всем помогут, а то Аслана не дождёшься.

Это напоминает историю, когда моавитский царь Валак нанимает известного прорицателя Валаама, чтобы тот проклял Израиль. Валаам знает волю Божью (не проклинай этот народ, ибо он благословен), но сильно желает награды и несколько раз пытается обойти запрет. И Никабрик, и Валаам ищут то, что поможет достигнуть победы неверными путями: Валаам готов проклясть Божий народ за деньги, а Никабрик готов пойти на сделку с ведьмой, лишь бы разбить врага.

Каспиан же останавливает его и не даёт совершить большую глупость; его вера в Аслана тверда, и он не готов пойти на сделку с совестью и на предательство. Отступничество ради быстрой победы вообще нередко оборачивается злом, вспомним хотя бы жену Ахава Иезавель, которая ввела культ Ваала в Израиле и преследовала пророков, активно распространяя зло, таким образом, внутри Божьего народа.

С Никабриком мы пока не закончили: на нём неплохо так решили отыграться и нарочито сделали его крайне вредным гномом. Он же, как и Саул, отвергнутый Богом, в ночь перед решающей битвой идёт к Аэндорской волшебнице, чтобы вызвать дух умершего Самуила; он ищет ответы у тёмных сил, когда не дожидается ответа сразу от Бога. Никабрик также пытается пренебречь древним запретом на использование тёмных сил. Прагматичное отступничество не ведёт к спасению — вот и Никабрик погибает, пытаясь распространить тёмную магию среди старых нарнийцев. Его убивают, пытаясь остановить темный обряд.

Асланова Курган с Каменным Столом внутри — это одновременно образ Голгофы и раннехристианских катакомб. Напомню, что в «Льве, колдунье и платяном шкафе» Аслан был связан, обрит и убит, дабы искупить грех Эдмунда. Стол раскололся — образ, перекликающийся с разрывом храмовой завесы и расселинами в скалах в момент смерти Христа (Мф. 27:51).

В «Принце Каспиане» над руинами Стола вырос курган с ходами внутри — сам Льюис нигде не объясняет прямо, кто его засыпал: то ли суеверные тельмарины, боявшиеся этого места и старавшиеся стереть память о нём, то ли сами старые нарнийцы, укрывшие святыню от осквернения врагами. Так или иначе, курган в итоге становится убежищем и штабом сопротивления Каспиана и старых нарнийцев.

Здесь уместно вспомнить катакомбы Рима II–IV веков, где ранние христиане хоронили умерших и хранили память о мучениках. Стоит, правда, оговориться, что распространённый образ катакомб как «тайного укрытия» от гонений — это отчасти поздняя романтическая легенда. Историки склоняются к тому, что катакомбы были прежде всего местом погребения, а их расположение властям было в целом известно. Так или иначе место древней жертвы становится центром памяти и сопротивления злу.

Когда Аслан наконец появляется, он пробуждает деревья, зовёт Вакха (Бахуса), Силена и менад. Здесь Льюис соединяет христианство с мифологией, где языческие силы природы (Дионис и его свита) не уничтожаются, а искупляются и ставятся под власть Аслана. Без него они были бы опасны, с ним все эти существа приносят радость и плодородие. Сам Льюис писал, что в языческих мифах есть зёрна истины, которые находят своё исполнение в Христе. Именно благодаря Иисусу язычество очищается и возвышается.

Финальная битва и поединок Питера с Миразом перекликаются с духом средневековых хроник и артуровских легенд о поединках чести. Победа достигается не только мечом и ловкостью Питера, но и возвращением Аслана, пробуждением древней Нарнии. Тельмарины в итоге получают выбор: остаться и жить в мире или вернуться в наш мир через созданный львом проход. Многие остаются, желая жить мирно с говорящими зверями, здесь снова напрашивается параллель с тем, как норманны и англосаксы за несколько поколений слились в единую английскую нацию.

Возможно, наиболее очевидная христианская тема представлена в путешествии Люси в этой истории. Её борьба отражает борьбу всех христиан, которые должны следовать по пути веры и послушания даже перед лицом противодействия. Люси приходится идти против своих друзей и семьи, чтобы следовать за Асланом, который является ей однажды ночью и зовёт её идти за собой через ущелье реки Раш — путём, который другие не могут или не хотят разглядеть.

Когда они отказываются следовать за ней, её сердце разбито, но она остаётся с группой. Когда Аслан приходит к ней во второй раз, Он проявляет к ней сострадание и любовь; здесь Он ясно даёт ей понять, что она должна была следовать за Ним, чего бы это ни стоило. Она осознаёт свою ошибку и получает от Него необходимую силу:

Люси зарылась лицом в гриву Аслана, чтобы скрыться от его взгляда. Должно быть, в его гриве тоже была магия. Она почувствовала в себе львиную силу. Внезапно она села.

– Прости, Аслан, – произнесла она, – я готова.

Теперь у Люси хватило смелости последовать за Асланом, даже если она будет единственной, кто это сделает. «Я все же надеюсь, – сказала Люси дрожащим голосом, – что вы пойдете со мной. Потому что… потому что я все равно должна идти с ним». Она пойдет за Асланом, даже если придется идти одной. Героизм Люси, которая преодолевает эти обстоятельства, перекликается с тремя христианскими темами: осознанием цены следования за Христом (Лк. 14:26–33); опасностями и испытаниями, присущими христианской жизни (Иак. 1:12; Откр. 2:10); и верностью Спасителя, Который приведёт нас домой и от Которого ничто не сможет нас отделить (2 Фес. 3:3; Евр. 10:23; Рим. 8:38–39).

Несколько раз главные герои задаются вопросом, почему Аслан не приходит и не вмешивается в их борьбу, почему они не могут Его увидеть и почему Он так долго отсутствовал в Нарнии. Но их вера укрепляется именно такими обстоятельствами — пока не приходит понимание слов псалма: «Бог! Непорочен путь Его» (в Синодальном переводе — Пс. 17:31). Если пути Божьи «непорочны», то мы можем быть уверены, что всё, что Он делает, и в какое бы время Он ни решил, тоже совершенно. Ведь: «Мы не знаем, когда Он совершит Своё действие. В Своё время, несомненно, не в наше. А пока Он хотел бы, чтобы мы делали то, что можем сами». Христиане «делают» то, что «делают», — живут верой в Сына Божьего, Который возлюбил нас и отдал Себя за нас (Гал. 2:20). Льюис, будучи богословом, это явно хорошо знал и держал в голове, пока в такой вот сказочной форме учил детей непреложным христианским истинам.

«Принц Каспиан» — это повесть о восстановлении веры после долгого периода забвения и угнетения. Льюис писал её в послевоенное время (книга вышла в 1951 году), когда многие в Европе чувствовали себя так же, как старые нарнийцы: древние истины забыты, власть захватили «тельмарины» нового времени. Но, как и в Библии, даже в самой глубокой тьме остаётся остаток верных, которые трубят в рог и ждут возвращения Льва.

Такие вот нарнийские дела, котятки.

«Колпак на мозгу» и «Мы жили в его кишках»: телесные недуги Н. В. Гоголя

2026-07-18T07:16:05.725Z

Много лет Николай Васильевич страдал от мучительных проблем с пищеварением: хронические запоры, чередующиеся с поносами, геморроидальные припадки, «катар кишок» — эти диагнозы преследовали его с ранней молодости и, по его собственному убеждению, отравляли не только желудок, но и разум, мешая главному делу его жизни — творчеству.

Первые тревожные звоночки прозвучали, когда Гоголю едва исполнилось 22 года. В апреле 1831 г. он писал матери из Петербурга с юношеской тревогой:

«Я было вздумал захворать геморроидами и почел ее бог знает какою опасною болезнию. Но после узнал, что нет в Петербурге ни одного человека, который бы не имел её. Доктора советовали мне меньше сидеть на одном месте.

Этому случаю я душевно был рад: оставить через то ничтожную мою службу, ничтожную, я полагаю, для меня, потому что иной, бог знает, за какое благополучие почел бы занять оставленное мною место. Но путь у меня другой, дорога прямее, и в душе более силы итти твердым шагом».

Впрочем, узнав, что это недуг распространённый, он тогда успокоился. Однако уже к 1833 году проблемы вошли в привычку. В шутливом письме Александру Пушкину 23 декабря того же года он сетует:

«Если бы вы знали, как я жалел, что застал вместо вас одну записку вашу на моем столе. Минутой мне бы возвратиться раньше, и я бы увидел вас еще у себя. На другой же день я хотел непременно побывать у вас; но как будто нарочно все сговорилось идти мне наперекор: к моим геморроидальным добродетелям вздумала еще присоединиться простуда, и у меня теперь на шее целый хомут платков. По всему видно, что эта болезнь запрет меня на неделю. Я решился, однако ж, не зевать и вместо словесных представлений набросать мои мысли и план преподавания на бумаг».

Запоры сменялись приступами, желудок, по выражению Гоголя, был «гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно». Из письма из Женевы к Н. Я. Прокоповичу 19 сентября 1837:

Холера, опустошающая теперь Рим, расстроила теперь все мои планы и предположения. Я уже так было устроился и распорядил дела свои, что мог жить в Риме, как у себя дома, куда дешевле того, как жил в Петербурге. Теперь я таскаюсь бесприютно. В Швейцарии всё вдвое дороже против римского. К тому же расположение моей болезни таково, что я не могу теперь забраться в совершенную глушь и против воли должен искать развлечения: я боюсь ипохондрии, которая гонится за мной по пятам. Смерть Пушкина кажется, как будто отняли от всего, на что погляжу, половину того, что могло бы меня развлекать. Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно.

Но самое страшное заключалось в том, что недуг мешал вдохновению. Согласно тогдашним медицинским представлениям, геморрой провоцировал ипохондрию, тоску и «затуманивание» мыслей. В том же письме Н. Я. Прокоповичу Гоголь даёт одну из самых пронзительных и откровенных характеристик своей муке:

«Гемороидальные мои запоры по выезде из Рима начались опять, и, поверишь ли, если не схожу на двор, то в продолжение всего дня чувствую, что на мозг мой как будто бы надвинулся какой-то колпак, который препятствует мне думать и туманит мои мысли. Воды мне ничего не помогли, и я теперь вижу, что они ужасная дрянь; только чувствую себя хуже: легкость в карманах и тяжесть в желудке».

Эта одержимость недугом поражала даже современников. Княжна Репнина вспоминала лето 1838 года в Кастелламаре:

«Мы постоянно слышали, как он описывает свои недуги; мы жили в его желудке».

В письмах эта тема становится лейтмотивом, ведь сетовал он на свои беды чуть ли не каждому. Из Неаполя Погодину 20 августа 1838 года он жалуется:

«У меня забилось сердце, когда я прочитал твою записку, где ты говоришь, что будущею весною будешь в Италии. Итак, мы увидимся. Обнимемся, может быть, еще раз. Благодарю тебя за это. О себе ничего не могу <сказать> слишком утешительного. Увы! здоровье мое плохо! И гордые мои замыслы... О друг! если бы мне на четыре, пять лет еще здоровья! И неужели не суждено осуществиться тому... много думал я совершить... Еще доныне голова моя полна, а силы, силы — но бог милостив. Он, верно, продлит дни мои. Сижу над трудом, о котором ты уже знаешь, я писал к тебе о нем, но работа моя вяла, нет той живости. Недуг, для которого я уехал и который было, казалось, облегчился, теперь усилился вновь. Моя гемороидальная болезнь вся обратилась на желудок. Это несносная болезнь. Она меня сушит. Она говорит мне о себе каждую минуту и мешает мне заниматься. Но я веду свою работу, и она будет кончена, но другие, другие... О, друг! какие существуют великие сюжеты. Пожалей о мне! Но я с тобою увижусь».

Творческие силы таяли, и Гоголь искал спасения в путешествиях, минеральных водах Мариенбада и Гомбурга, диетах, хотя сам же нарушал их, обладая, по воспоминаниям современников, парадоксальным аппетитом. Золотарёв описывал, как Гоголь, уже плотно пообедав, мог заказать новое блюдо за компанию с вошедшим посетителем, что только усугубляло его страдания.

Болезнь заставляла его прибегать к необычным методам. В письме Данилевскому из Рима 16 мая 1838 года он просит помочь с париком, чтобы сбрить волосы:

«Помоги ему, если можешь, выбрать или заказать для меня парик. Хочу сбрить волоса — на этот раз не для того, чтобы росли волоса, но собственно для головы, не поможет ли это испарениям, а вместе с ними вдохновению испаряться сильнее. Тупеет мое вдохновение, голова часто покрыта тяжелым облаком, который я должен беспрестанно стараться рассеивать, а между тем мне так много еще нужно сделать. — Есть парики нового изобретения, которые приходятся на всякую голову, деланные не с железными пружинами, а с гумиластическими».

Николай Васильевич неоднократно подчёркивал, что корень зла находится именно в кишечнике. В воспоминаниях Сергея Аксакова на вопрос о здоровье Гоголь ответил, что «причина болезни его находится в кишках», оставив собеседника в недоумении, ведь внешне писатель казался здоровым.

В письме из Рима 1839 года ученице Балабиной он иронично замечает:

«Говорят, для больного нет большего наслаждения, как встретиться тоже с больным и наговориться с ним досыта о своих болезнях. Они говорят об этом с таким наслаждением, с каким говорят только обжоры о съеденных ими блюдах. Итак, вследствие этого скажу вам о своем тоже здоровье. Здоровье мое non vale un fico[ни шиша не стоит], как говорят итальянцы, — хуже нынешней русской литературы, о которой вы мне доставили в вашем письме известия».

Телесная немощь приобретала в сознании Гоголя мистическое, духовное измерение. В небольшом размышлении под названием «Значение болезней» (1846) он писал:

«Никогда еще телесные недуги не были так изнурительны. Часто бывает так тяжело, так тяжело, такая страшная усталость чувствуется во всем составе тела, что рад бываешь, как бог знает чему, когда, наконец, оканчивается день и доберешься до постели. Часто, в душевном бессилии, восклицаешь: Боже! где же, наконец, берег всего? Но потом, когда оглянешься на самого себя и посмотришь глубже себе внутрь — ничего уже не издает душа, кроме одних слез и благодарения. О! как нужны нам недуги!»

Телесная одержимость просочилась даже на страницы его произведений. В повести «Шинель» (1841) есть упоминания этого недуга у Акакия Акакиевича:

«Итак, в одном департаменте служил один чиновник, чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на-вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что̀ называется гемороидальным... Что̀ ж делать! виноват петербургский климат».

«Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу, да нажил геморой в поясницу. Впрочем нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания».

Гоголь нёс этот крест всю жизнь, не скрывая подробностей своего недуга. Сегодня есть много сомневающихся в том, что такие проблемы действительно были у писателя, называя их обычными фантомными болями на фоне депрессии. Но письма говорят сами за себя: желудок и кишечник не давали покоя Николаю Васильевичу.

Детская сказка, где за тобой охотится тролль с ножом

2026-07-12T17:36:17.530Z

В одной из подборок игр мне встретилась одна, которая обещала дать мне атмосферу милой скандинавской сказки. Я подумала: «Здорово, давайте поиграем». Маленькая шведская студия Dimfrost Studio действительно взяла за основу скандинавский фольклор, но не добрые детские сказки, а именно мрачные северные мифы. В Bramble: The Mountain King старшая сестра уходит ночью в лес, а братишка Олле просыпается и идёт её искать.

Завязка примерно такая: Олле снится кошмар, он просыпается, понимает, что сестры Лиллимор нет рядом, находит свисающую с окна верёвку из простыни. Олле, понимая, что спокойного сна ему уже не видать, идёт по её следам, и вот они уже вдвоём ищут на свою голову приключения.

С первых минут уже кажется, что что-то неладно, потому что, ну серьёзно, какой маленький ребёнок пойдёт ночью в лес? Это всегда оборачивается чем-то не очень хорошим, особенно когда по пути встречаешь огромное количество фигурок из лесных даров в самых необычны местах, тут явно ведьма зарыта. И знаете, изначально всё было очень весело, красиво и мило. Особенно когда вы с Лиллимор прыгаете по мухоморчикам, бегаете по солнечному яркому лесу, помогаете гномикам, знакомитесь с большой жабой и милым великаном. Но… потом появляются тролли, и, как в той присказке, — кровь-кишки, ну вы поняли.

Что касается самой игры, то это 3D-платформер с фиксированной камерой, вроде того, что было в Little Nightmares. Из-за фиксированного ракурса иногда сложно оценить, допрыгнет ли персонаж до соседней платформы и на какой угол вообще нужно отклонить стик, чтобы не влететь в препятствие. Дополнительная ось Z добавляет головной боли, хотя видно, что разработчики старались свести такие моменты к минимуму.

Условно геймплей делится на три типа: спокойное исследование леса с редкими и простыми загадками; испытания с какой-нибудь внешней угрозой — прожектором, от которого нужно прятаться в кустах, или смертоносной волной, от которой скрываешься за укрытием; и боссфайты с двумя-тремя видами атак, которые нужно вовремя читать и уклоняться. Всё это чередуется, чтобы не давать заскучать, хотя ближе к финалу разработчики явно подустали и наделали пары ляпов. Последний босс страдает от кривых хитбоксов больше всего и способен ваншотнуть даже когда, кажется, вышел из зоны его атаки — при в целом неплохом балансе остальных боссфайтов. Я обычно в восторге от Грига, но этот фрагмент игры в какой-то момент чуть не отбил всю любовь к моей любимой сюите.

Grieg: Peer Gynt Suite No. 1, Op. 46: IV. In the Hall of the Mountain King

Зато художественная сторона держит планку от начала и до конца. Стиль отдаёт иллюстрациям к известным детским сказкам, всё сочное, натуралистичное, с фотореалистичным окружением, глубиной резкости и ракурсами камеры, из-за которых ощущаешь себя подглядывающим за героями. Музыка здесь полностью работает на погружение: от лёгких скандинавских мотивов, дарующих умиротворение, до пугающих композиций, пробирающих до костей, а какие тут фоновые звуки леса!

В Bramble: The Mountain King встречается просто огромное количество существ из скандинавской мифологии, и — что приятно — игра сама подталкивает разбираться в них: почти каждое встреченное существо получает свой альбом на 6–8 страниц с отрисованным артом, который озвучивает рассказчица, раскрывая бэкграунд этих мест и тех, кто там обитает. Пробегать их точно не стоит — именно оттуда вытягивается львиная доля той жути и атмосферы, ради которой стоит терпеть местами повторяющиеся загадки и боссфайты.

Необычные существа леса

Сосновый народ

Маленькие лесные человечки, собранные из природных материалов (шишек, веток, каштанов), в игре называются kottefolk — это типичные представители соснового народа. Традиция делать таких кукол своими руками существовала в Дании и Швеции, назывались они попросту каштановыми человечками. Сами по себе это безобидные детские поделки, но их образ немного обезображен тропом ведьм как что-то ритуальное. Сразу возникают ассоциации с «Ведьмой из Блэр» в современном хоррор-исполнении, пусть это всё и выросло из народных оберегов. В скандинавском фольклоре местные лесные духи часто связаны с урожаем и природными циклами, их делали из всего, что найдётся в лесу, для того чтобы призвать духа, дать ему временное тело, чтобы он помог с урожаем и охранял дом.

Взрослые бородатые гномы и маленькие безобидные гномы-дети — это классические tomte, ещё их называют иногда домовыми или лесными духами в красных колпаках. В скандинавском фольклоре они не просто гномики-талисманы. Они могут насмерть забить скотину, завязать хвосты коров в узел или сжечь амбар. Ещё в игре есть прикольные «человечки-малины» — мелкие существа, похожие на ягоды, но с ножками. Их часто загоняют в ограждения как раз эти гномики. Возможно, это какое-то представление о том же сосновом народе, просто в другом облике.

Духи леса и помощники

В игре есть два интересных помощника-путеводителя с огоньком. Первый — это светящийся мячик, которого подбирает Олле и который помогает ему найти нужную дорогу и победить нескольких злодеев, превращаясь в меч. Также в скандинавской мифологии есть Lyktgubbe, он же Фонарный дедушка — дух, который в фольклоре сбивает путников с пути возле болот и виселиц. Здесь есть и блуждающий огонёк, и огромный тролль-библиофил, очень похожий на тролля с иллюстраций Йона Бауэра. Он не раз выводит троллей из тёмного леса, из лабиринтов его собственного сознания. Самое интересное, что Lyktgubbe — один из самых коварных духов, потому что он подстерегает именно в пограничных зонах, которые считались разрывами между мирами, где границы между живыми и мёртвыми размыты. Здесь его частично заменили на помощника и защитника.

Тролли и великаны

В шведском и финском фольклоре встречаются маленькие лесные тролли, но конкретно в Норвегии и Исландии это обычно огромные горные великаны. Они очень глупые, но очень опасные и боятся солнца. Обычно, когда в игре встречаешься с троллем, ничего хорошего не жди — обязательно будет какая-нибудь ловушка, расчленёнка, куча мяса, костей, гниющей плоти и прочих не очень приятных вещей. Кстати, если говорить о скандинавской мифологии, то в некоторых сказках тролли просто разбегаются при восходе солнца, а некоторые вовсе взрываются и разлетаются. Здесь же один из троллей попадается как раз на лучи солнца и превращается в камень.

Здесь также есть симпатяга великан, с которым мы подружимся. Поэтому не все большие существа нам враги.

Дух воды

Одним из самых сильных эпизодов в игре является встреча с музыкантом воды — это Näcken, дух воды, который сидит на берегу, играет на скрипке или флейте и заманивает жертв в озеро. Мелодия, под которую пляшут насмерть в игре, — прямая параллель с гамельнским крысоловом. Но, возможно, здесь также есть отсылка к танцующей чуме: в 1518 году в Страсбурге произошёл массовый психоз, когда толпы людей вышли на улицу и стали танцевать до изнеможения, падая замертво. В игре под мелодию скрипки осмеянный деревней музыкант, которого любила лишь одна девушка, от отчаяния и злобы играет запретную мелодию, убивающую всех танцующих, а потом обнаруживает мёртвой и свою возлюбленную. Затем он, видимо, по фану начинает терроризировать всех проходимцев.

В фольклоре Näcken часто оборачивается прекрасным белым конём, который появляется у воды в туманную погоду. Его спина удлиняется, чтобы вместить несколько людей или детей, и те, кто хочет на него сесть, уже не могут слезть — конь прыгает в воду. Единственный способ сбросить его — бросить между конём и водой кусок стали, тогда его сила сломается. Есть ещё интересные кувшинки, по которым приходится прыгать, убегая от Näckena, — по-шведски они называются «Näckens rosor» (розы Наккена). Это тоже один из элементов водного фольклора. Ну и сама музыка: те, кто её слышат, теряют волю, идут к воде, даже зная, что их ждёт.

Рогатая ведьма

Есть здесь также интересный босс — это Лесная Дева, женщина со стеклянным сердцем на спине, Skogsrå, она же Huldra. В фольклоре это красавица, у которой задняя часть тела полая, как дупло дерева. В мифах она хранительница леса, способная помогать и наказывать. В игре же деревня вместо того, чтобы разобраться с одной конкретной Skogsrå, устраивает охоту на всех темноволосых девушек и целое гонение на ведьм.

В Центральной Швеции и Норвегии часто у этой девы упоминается лисий или коровий хвост, который она тщательно прячет под одеждой. Лесник, заметивший хвост или дупло, мог спастись, но те, кого она заманила вглубь леса, возвращались редко. Считалось, что мужчина, переспавший со Скогрой, теряет часть себя — его душа остаётся с ней, и он становится пустым.

Старуха с граблями

Моя самая нелюбимая часть в игре — это чумная деревня. Здесь есть интересная отсылка к Песте: персонификация чумы в норвежском фольклоре — это седая старуха с граблями или вилами, чьё появление предвещает смерть. В некоторых версиях она несёт метлу, тогда в доме не выживет никто; если же грабли, то несколько человек могут проскользнуть между зубьями и спастись.

Чёрная смерть достигла Норвегии в 1349 году. За год погибло около 60% населения, священники умирали раньше, чем успевали похоронить мёртвых, фермы запустели, целые общины исчезли без следа. Здесь рассказывается история о том, что если ты увидел Песту около дома, то в этот дом нагрянет чума. И каждый человек боялся, что около его дома увидят ведьму с граблями.

Но есть вещь, которая меня немного выбила из колеи, — это зомби-апокалипсис. Ожившие мертвецы, конечно, существуют в скандинавской традиции — это draugar, физически мощная, разумная нежить, обитающая в курганах и охраняющая сокровища, там они могут менять размер, издавать смрад смерти, вторгаться в сны и даже вызывать штормы. Но здесь это скорее зомби-эстетика, потому что существа абсолютно безмозглые, они просто оживают и начинают заражать других жителей, буквально загрызая их. Пройти сквозь них можно очень легко, чисто на стелсе.

Охота на ведьм

В какой-то момент мне даже показалось, что у создателей игры есть какой-то пунктик на повешенных, потому что их здесь будет очень-очень много. Они будут буквально везде.

Что касается реальной охоты на ведьм: в отличие от Германии, Англии, Испании, где счёт казней шёл на тысячи, в Скандинавии массовые процессы тоже случались, просто в меньшем масштабе. Самый известный пример — «Большое смятение», волна охоты на ведьм в Швеции в 1668–1676 годах. Оно началось в приходе Эльвдален в Даларне, когда 11-летняя Гертруда Свенсдоттер обвинила служанку Мэрет Йонсдоттер в том, что та отвела её к перекрёстку и вызвала сатану. Детские показания, обычно считавшиеся глупой выдумкой, в XVII веке внезапно стали абсолютной правдой. В результате в Эльвдалене в 1669 году были казнены 7 человек, четверо — исключительно на основании детских рассказов о похищениях на шабаш в Блокуле. Процесс распространился на соседнюю Мору, где 60 человек были обвинены и 14 казнены, а пиком стал Турсокер в 1674–1675 годах — 71 казнь (65 женщин и 6 мужчин).

Всего за 8 лет случилось около 300 казней. Истерия утихла после 1676 года, когда король Карл XI распустил специальные комиссии и запретил полагаться исключительно на детские свидетельства. Последняя казнь состоялась в 1704 году, последний суд — в 1757, а наказание за колдовство отменили в 1779 году.

Спящая красавица размером с гору

Финальный босс — это Король горы. Я бы сказала, это оригинальная сказка студии, собранная из узнаваемых мотивов: здесь есть долгожданный ребёнок, смерть жены во время родов, магический цветок, гонение на ведьм в поисках лекарства, гибель сына от собственного ослабленного народа, итоговое перерождение убитого короля в чудовище, заточённое добрыми ведьмами. Здесь же есть тролли, которые подчиняются ему и таскают похищенных детей, как часть проклятия. В скандинавских сказках, кстати, тролли часто похищают людей не из злобы, а по договору, выполняя чью-то волю или в попытках заполучить что-то ценное.

Главный источник вдохновения

Если говорить о визуальной составляющей, то ни в коем случае нельзя обойти стороной Йона Бауэра. Этот человек с 1907 года в Швеции выпускал сборник «Среди гномов и троллей». Бауэр работал в эпоху культурного романтизма — движения, которое стремилось возродить национальные культурные идентичности Европы после веков французского доминирования. В Швеции это вылилось в бум спроса на иллюстрации к национальным сказкам, и Бауэр стал главным визуальным голосом. Хотя художник погиб всего в 36 лет, его работы до сих пор остаются визуальным эталоном северной сказки. Они одновременно и мрачные, страшные, и очень приятные глазу. Многие дети видели его иллюстрации в книжках, которые заботливо читали им перед сном.

Пример иллюстрации

В итоге геймплейно Bramble: The Mountain King звёзд с неба не хватает: платформинг и боссфайты местами повторяются и почти не развиваются за 4–6 часов прохождения, а последняя глава явно доделывалась в спешке. Но всё это легко прощаешь ради плотного, насыщенного и по-настоящему жуткого путешествия по скандинавскому фольклору.

Как я сходила на дегустацию вина

2026-07-12T15:08:53.324Z

Вчера попала на мастер-класс сомелье и узнала много нового о самом вине, как его правильно читать и какое напиток нужно выбирать к блюду.

Началось наше путешествие с базовой химии виноделия. Очень многое зависит от того, в какой сезон был собран урожай и сколько в нём сахара:

Мало сахара — дрожжам «нечего есть», брожение останавливается рано, вино получается сухим и лёгким.
Много сахара — дрожжи наедаются до отвала, спирта получается слишком много, в такой среде жить больше они не могут и опять умирают.

Отсюда следует, что сухость или сладость итогового напитка напрямую зависит от того, сколько сахара мы смогли украсить и отвоевать у дрожжей в процессе брожения.

Есть два главных этапа, которые можно назвать «приглашением вина»:

Брожение — превращение сахара в спирт.
Мацерация — контакт сока с кожицей винограда, во время которого из шкурки вытягивается цвет (а вместе с ним и танины, и часть ароматики).

Сами же танины — это то самое вяжущее ощущение во рту, сравнимое с тем, что происходит после поедания хурмы. Именно танины дают структуру красным винам и позволяют им долго стареть.

Многие запомнили от бабушек и дедушек формулу, что красное вино — к мясу, а белое — к рыбе. Но оказывается, что не всё то мясо или рыба, что лежит перед нами.

Например, если у курицы есть хрустящая корочка, то подойдёт именно красное вино, а вот если корочки нет — текстура ближе к рыбе и подойдёт белое. Если перед нами сочный стейк из говядины, то это точно мясо, а вот если это бефстроганов со сливками, то, как ни странно, по логике сочетаемости с вином он работает как рыбное блюдо — сливочный соус меняет всё восприятие. Многое зависит именно от жиров в блюде, поэтому нужно ориентироваться не только на то, что написано в меню, а на текстуру и соус — то есть на то, как блюдо на самом деле будет ощущаться во рту.

Для паштетов, кстати, советуют розовое вино — оно достаточно лёгкое, чтобы не перебить, но достаточно яркое, чтобы не потеряться.

А розовый Прованс отлично идёт с креветками на гриле и с чем-то в духе KFC — приятная карательная горчинка специй хорошо оттеняется свежестью розе.

Не все морепродукты тоже, очевидно, являются рыбой. Ещё нужно запомнить примету, что устриц любят есть в те месяцы, в названии которых есть буква «р», потому что в тёплое время года они размножаются, и висцерального жира, за который мы их так любим, у них крайне мало.

Ещё один забавный факт: хлеб на столе увеличивает ощущаемую спиртуозность вина, за счёт того, как крахмал и текстура хлеба взаимодействуют со вкусовыми рецепторами.

Важно также не путать два занятных слова, которые часто применяют не к месту:

Купаж — смешивание, свойственно коньяку.
Ассамбляж — то же самое смешивание, но для вина. Почти всё вино, которое мы пьём, — ассамблированное, то есть собранное из нескольких сортов или партий.

Оказывается, с вином нужно быть очень нежным и аккуратным. После перевозки бутылке нужно дать «отдохнуть» пару часов, чтобы вино успокоилось, потому что любая тряска очень сильно портит ему «нервы». Открывать бутылку тоже нужно тихо — резкие звуки и движения вино не любит.

Те самые ножки

Что можно сказать о том, что это за вино перед нами, до того, как его попробовали:

Цвет напитка — это его возраст: чем моложе вино, тем более «зелёный» (для белых) или яркий, фиолетовый (для красных) оттенок.
Ножки на стенке бокала — показатель крепости. Если они тонкие и быстро стекают, то вино лёгкое и в нём не очень большой процент спирта.
У хорошего игристого обязательно должен быть красивый перляж — мелкие, ровные, долго не исчезающие пузырьки.
Чтобы оценить аромат, нужно сначала подставить бокал на уровне грудной косточки и медленно подносить его к носу. Когда вино находится прямо у ноздрей, можно открыть рот — тогда аромат раскроется с другой стороны.

Оттенков куда больше, тут лишь основные для наглядности

Дошли до самого весёлого — дескрипторов аромата

Общая палитра ароматов строится по категориям: трава, цветок, ягода, «фенольное перегревание» (более тяжёлые, почти карамельные тона) и животные ноты. Всё, что идёт дальше, пить не стоит. Все эти категории разбиты по степени вызревания ягод, поэтому даже вот аромат ее легко понять, когда именно был собран урожай.

Есть два самых популярных и сложных аромата с забавным названием из категории «животные»:

«Pipi de chat» — «кошачий лоток» — характерная нотка, которую находят в винах из региона Альто-Адидже (в разговоре его в шутку назвали «альпийскими тиграми» — за характер и терруар).
«Спинка мокрого кабана» — колоритное, но вполне узнаваемое описание для бургундских пино-нуаров. Важно пить из большого и широкого бокала, чтобы аромат раскрылся. Для меня было открытием, когда я слушала одно вино из разных бокалов и казалось, что в руках два совсем разных напитка.
Поэтому для принятия вина важна не только температура, но и подходящий бокал, чтобы процесс принес наибольшее удовольствие.

Кошаков не пили, а вот расппорбовать кабанчика дали: Carmen Premier Reserva Pinot Noir

Оказывается, что Новый и Старый Свет довольно просто определить с закрытыми глазами:

Если вкус вызывает образ горы спелых ягод — скорее всего, это Новый Свет (Калифорния, Австралия, Чили): фруктовость на первом плане, минимум земляных и животных тонов.
Если в воображении пробегает олень, проезжает трактор и вообще чувствуется «жизнь» вокруг виноградника — это, скорее всего, Старый Свет (Европа).

Мы обсуждали ещё много интересных исторических детей, связанных с вином. Например, я узнала, что бокалы для вина, известные нам сейчас придумали только в 1960-х, что если бы не Англия, то мы и не узнали огромный ряд вин, в особенности игристых. Даже сейчас считается, что Англия лидирует в производстве игристых вин, в это слишком сложно поверить. Но обо всем этом как-нибудь потом расскажут.

Спасибо, что читаете. До новых встреч!

P.S. А вот тут покажу, с чем успели познакомиться, мало ли кому интересно

Показали целую овощную серию рислингов, попробовали же только очень фруктовый и легкий персик. Вино бледно-соломенного цвета, молодое, персик чувствуется наиболее ярко, но можно отыскать абрикос, яблоки и даже свежие травы.

Weingut R&A Pfaffl Austrian Peach

Чуть посложнее уже был Вионье. Оттенок уже солнечно-золотистый, вкус насыщенный, с тонами персика и манго и ярко выраженной фруктовой палитрой. Довольно свежее.

Вино белое сухое Вионье де Гай-Кодзор

Следующим было конфетное розовое вино. Во вкусе и аромате много фруктовых и цитрусовых оттенков. Очень легкое и приятное.

HAJA ALEGRIACASAL GARCIAVINHO ROSỂ

Пино нуар показала, когда рассказывала о кабанчике выше. А вот пятым товарищем в этой прекрасной компании оказался Piqueras High Altitud Garnacha Almansa. Приятное красное вино, танинность мягкая, яркий фруктовый аромат.

Такие вот дела)

Соль в народных верованиях

2026-07-09T20:59:54.941Z

Соль была одним из немногих товаров, которые нельзя было произвести самим, ее приходилось покупать. Неудивительно, что редкий и жизненно необходимый продукт постепенно оброс магическим ореолом достатка и благополучия. Так, у новгородцев выражение «в солено корыто провалиться» означало оказаться в достатке, а в Воронеже говорили «жить то невдосол, то в недоед», подразумевая жизнь в нужде и впроголодь.

Магические свойства приписывались самим физическим качествам соли. Резкий вкус, белый цвет, зернистая структура, способность растворяться в воде и потрескивать в огне порождали богатую символику. Считалось, что соль предохраняет пищу от порчи. А со временем она же стала ассоциироваться с умом, любовью, дружбой, а также воспринималась как средство, способное защитить человека или, наоборот, ему навредить.

Устойчивое сочетание «хлеб-соль» уже примыкает к множеству ритуалов гостеприимства и благопожелания. Вокруг солонки и самой соли существовал целый свод бытовых предписаний, причём многие из них носили ярко выраженный локальный характер.

По болгарскому поверью, солонку следовало ставить на обеденный стол в первую очередь, иначе дьявол начинал плясать по столу и портить еду. Стол, накрытый для обеда или ужина без соли, на Руси называли кривым. Болгары же верили, что угощение без соли на столе предвещает беду для дома и семьи.

Существовал ряд строгих запретов, зафиксированных в разных регионах. У болгар запрещалось топтать рассыпанную соль. В Полесье существовало табу на то, чтобы ссыпать на землю соль, оставшуюся от обеда. В нескольких регионах верили, что бросать соль в огонь опасно, поскольку это вызовет проклятие, бородавки и болезни глаз. У поляков запрещалось одалживать соль после захода солнца в день святой Вальпургии, а у словаков не одалживали соль накануне больших праздников.

Рассыпанная соль у восточных и западных славян вообще воспринималась как дурное предзнаменование, знак будущей ссоры или разлада в семье. Чтобы нейтрализовать примету, голову присыпали той же солью, а по архангельскому поверью для этого годился сахар. По русскому поверью, тому, кому подают соль, следовало засмеяться.

Количество съеденной вместе соли служило своеобразной мерой близости отношений. Сохранилось множество поговорок о том, что нужно съесть с человеком пуд соли, чтобы по-настоящему его узнать. Сербы говорили, что нужно нализать девять килограммов соли, пока поймёшь человека.

Пища без соли воспринималась как невкусная, безрадостная, а порой и вовсе нечистая, демоническая. Русские говорили, что соли не стоит жалеть, тогда есть веселей, а без хлеба несвятно, без соли несладко. При ритуальном угощении домашних духов им, напротив, специально подносили несолёную пищу, поскольку считалось, что так их легче задобрить, посоленное же угощение могло разгневать демонов.

Избыточное количество соли в еде связывалось с любовной тоской и страстью. По восточнославянским поверьям, пересоленное блюдо означало, что стряпуха влюблена, а человек, не любящий солёного, сам никем не любим. Впрочем, пересоленная пища имела и негативную коннотацию. Русские считали её изнурительной и тяжёлой, доставляющей много неприятностей и причиняющей горе. Поляки говорили, что плоха еда без соли, но плоха и еда пересоленная.

Соль ассоциировалась и с остротой ума, сообразительностью. В разных славянских языках слова, производные от «соли», означают остроумие или самую суть дела, а их отсутствие, напротив, — недогадливость и неопытность. О мудром священнике русские говорили, что у него в голове есть соль. Веря в эту связь, поляки давали новорождённому немного соли сразу после рождения, чтобы ребёнок вырос умным, а также верили, что ребёнок будет смышлёным, если во время крещения ему на лицо попадёт немного соли.

Главная магическая функция этого белого золота в народной культуре была защитной. Соль считалась непреодолимой преградой для нечистой силы, ведьм, порчи, сглаза и болезней.

Кругом, насыпанным из соли вокруг человека, дома или предмета, обозначали границу, которую не может переступить зло. Конкретные практики сильно различались по регионам. Болгары в ночь на святую Анну сыпали соль вокруг дома для защиты от колдуний. От вампира соль, по болгарскому и полесскому поверью, рассыпали вокруг могилы. У поляков было принято сыпать соль вокруг деревни, чтобы остановить наводнение, а на Урале солью обсыпали стадо, чтобы скотина не расходилась.

Особую силу приобретала соль, освящённая в определённые праздники, хотя набор этих праздников заметно менялся от региона к региону. Чехи освящали соль на Богоявление, поляки — в день святой Агаты, где-то это делали в Чистый четверг. В Полесье особенно ценилась соль, освящённая на Пасху. У болгар особую силу имела соль, освящённая на Тодоров или Юрьев день, а также соль, сохранённая от рождественского стола или сочельника. Такую соль ели, зашивали в одежду, носили с собой, бросали в воду для питья, ею обмывали или посыпали оберегаемые предметы.

Путники, охотники, а особенно беременные женщины, роженицы и младенцы, по восточнославянскому поверью, носили с собой щепотку соли для защиты от сглаза. Отправляясь в дальнюю дорогу, архангельские путники сыпали соль на голову или за ухо. Человеку, вызвавшему подозрение в дурном глазе, вслед бросали соль со словами вроде «соль тебе в очи». Русские брали соль большим и безымянным пальцами, делали ею на лбу крест, обводили щепотью вокруг лица и произносили заговор о том, что хлеб да соль никто не сглазит и не изурочит.
Соль сопровождала человека буквально с первых часов жизни, хотя конкретные обряды существенно различались.

По русскому поверью, для ускорения и облегчения родов соль сыпали на порог дома и на углы стола. После родов повитуха в бане терла роженице лоб солью, произнося заговор о том, что соль не боится ни жары, ни отпугнет ни сглаза, ни оговора, а затем бросала соль назад через плечо. Соль обязательно клали у постели роженицы, а кусочек соли зашивали в пелёнку младенца. Роженица, чтобы отогнать демонов, по болгарскому поверью должна была произнести особые слова о том, что её мать соль трёт.

В день рождения ребёнка, а иногда на третий или девятый день после него, в Болгарии, Македонии и восточной Сербии совершали особый обряд соления младенца. Мелко смолотой солью, предварительно помещённой в обувь отца, натирали ребёнка «как рыбу», особенно тщательно в паху, подмышками и между пальцами, после чего пеленали и оставляли на несколько часов, а иногда и на целые сутки. Оставшуюся после этого соль собирали и давали бесплодному животному, а также использовали в любовной магии. Считалось, что такое соление укрепляет суставы, делает кожу ребёнка чистой и прочной, а самого его любимым всеми, чтобы он не пах, как чужак.

В течение первого года жизни для защиты от дурного глаза на голову ребёнка клали несколько крупинок соли, произнося заговор против злого, лихого, завидущего и урочливого взгляда. По дороге в церковь на крещение крёстная мать, по украинскому и белорусскому поверью, бросала назад соль и кусочек камня от печки для защиты от сглаза и нечистой силы.

В свадебной обрядности соль символизировала любовь и служила оберегом молодых от бед, хотя конкретные практики различались в зависимости от региона.

В Сербии невеста, войдя в новый дом, специально сыпала немного соли в кастрюлю, чтобы хорошо жить с мужем. По болгарскому обычаю, после венчания молодым посыпали солью колени, и они слизывали её друг у друга для любви. В Костромской губернии дружка отрезал горбушку от хлеба невесты, круто её солил и связывал с горбушкой жениха. При выходе из дома в церковь на венчание мать невесты, по восточнословацкому обычаю, давала ей мешочек с пеплом и солью, а постель новобрачных кропили водой и солили.

При этом соль могла использоваться и во вред. В севернорусской традиции её подсыпали под порог жениха, чтобы его испортить. Магический предмет мог приносить и благо, и вред в зависимости от намерений.

В погребальных обрядах щепотку соли, завёрнутую в тряпочку или бумагу, по болгарскому и полесскому обычаю клали в руку или на грудь покойника, а затем добавляли в хлеб, которым кормили скотину, чтобы удача и достаток остались в доме. Чтобы покойник не превратился в ходячего мертвеца, по полесским поверьям ему сыпали соль в глаза и на грудь, а по болгарским — просыпали соль через ладони покойника. Дежуривший у гроба, по полесскому поверью, клал соль себе в карман, чтобы уберечься от нечистой силы.

В болгарские поминальные дни, называемые задушницами, соседям раздавали муку и соль, чтобы грехи умерших рассыпались так же легко, как рассыпаются мука и соль.

Роль соли в скотоводческой и земледельческой магии была едва ли не столь же обширной, причём здесь локальное многообразие особенно велико. Освящённой солью закармливали скотину в праздничные дни, чтобы защитить её от порчи, болезней и диких зверей. Конкретные дни для этого сильно варьировались от региона к региону: это могли быть день святой Анны, Сочельник, Рождество, день святого Власия у болгар, Тодоров день, когда особое внимание уделяли коням, Великий четверг или Пасха. По полесскому обычаю соль привязывали к рогу коровы или зашивали в конскую упряжь как постоянный оберег.

Чтобы ведьмы не ходили в хлев, белорусы и поляки обсыпали солью порог или стойло. В Юрьев день, на Благовещение и на Пасху полешуки обсыпали сарай освящённым маком и солью, веря, что ведьма не сможет проникнуть в хлев, пока не сосчитает весь мак и всю соль. На Ивана Купалу дорогу пересыпали освящёнными маком и солью, чтобы ведьмы не отнимали молоко.

При первом выгоне скота польская хозяйка заставляла корову перейти через соль и железо, сыпала соль под порог, на дорогу и на столб ворот, через которые проходят коровы, обсыпала корову солью, произнося заговор о том, что ни медведь, ни волк не съедят и не заденут её коровушку. Чтобы снять со скотины сглаз, её тоже посыпали солью. Полешуки для этого сыпали соль на дверной косяк, читая молитву «Отче наш». Чехи в случае болезни скотины давали ей смесь сушёной полыни, отрубей и соли, а также соль, освящённую на Богоявление.

Соль обеспечивала плодородие полей и защиту посевов. В Полесье освящённую соль подмешивали в семена при севе и рассыпали по полю. В день сева льна или конопли, а также при посадке картошки, на поле клали крестик, освящённый в середине поста, святую воду и соль, свечу, читали над ними молитву. В Юрьев день болгары кропили солёной водой поля льна, заросшие сорняками. В тот же день в Полесье соль закапывали в жите вместе с крашеными яйцами и костями пасхального поросёнка. В день святого Трифона болгары подрезали виноград и несли в поле соль вместе с вином, лепёшкой и вареньем, чтобы виноградник дал плоды, вино и ракию.

Соль использовали и для вызывания дождя. Жители Полесья мочили пасхальную скатерть в воде, обсыпали её солью, бросали соль в колодец и на перекрёсток. Сербы Баната во время засухи опускали в три колодца немного соли, а болгары молились над солью в ходе обряда «пеперуда».

В народной медицине соль применяли для лечения самых разных недугов. От зубной боли соль клали на больной зуб — это делали и русские, и полешуки. Ею же присыпали обожжённые места. От желудочных заболеваний, по полесскому поверью, пили святую воду с солью, освящённой на Пасху, и сыпали соль вокруг пупа. Особое место занимали заговорённые формулы, которые произносили над солью или во время её растворения в воде, ведь болезнь должна была стаять точно так же, как тает соль. По болгарской практике, чтобы вылечить бородавку, её натирали до крови солью, взятой тайком у соседей, а затем эту соль, пропитавшуюся кровью, бросали в еду соседям. Иногда соль, которой натирали бородавки, бросали в огонь и убегали, чтобы не слышать, как она трещит.

В любовной магии восточнославянская девушка, желающая приворожить парня, тайком солила его пищу заговорённой солью. В Сербии женщина надевала рубашку мужа и завязывала в неё немного соли, веря, что, переночевав в рубашке и скормив соль мужу, будет над ним властвовать. Девушка из Вятской губернии клала серебряные монетки и соль в тазик, наливала воду и умывалась, произнося слова о том, что без воды, хлеба и соли жить нельзя, а потому пусть и без неё жить будет нельзя. Белорусы верили, что если тайком обойти человека с щепоткой соли, в нём разгорится любовь.

По соли гадали о погоде, здоровье, судьбе и даже смерти. Один из самых известных обрядов совершался в канун святого Андрея и в канун Рождества. Русская девушка перед сном ела круто посоленную пищу: это могли быть лепёшка, каша, смесь воды, муки и соли или солёная рыба, называемая «пересол» или «солозовка», в надежде, что во сне ей явится будущий суженый и принесёт воды напиться. В Нижегородской губернии парни накануне Рождества делали пересол, клали под подушку смесь хлеба, соли и воды в напёрстке, чтобы во сне явилась невеста.

В Польше в рождественский сочельник хозяйка прятала под тарелками разные предметы, среди них и щепотку соли, и тому, кому она доставалась, предстояли слёзы или огорчения в наступающем году. Такое поверье бытовало и у поляков, и у русских. По другому польскому обычаю хозяйка насыпала соль в ореховые скорлупки, по одной на каждого члена семьи, и если к утру соль в скорлупке таяла, это считалось знаком скорой смерти для того, кому она предназначалась.
В день святого Игната, в канун Рождества или в день святого Трифона восточные славяне брали двенадцать луковых чешуек, которые символизировали двенадцать месяцев, и на каждую сыпали соль. На другой день смотрели, на каком из лепестков осталось больше воды: значит, тот месяц будет сырым. Поляки насыпали соль на хлеб, и мокрый год предвещала та соль, которая к утру растворялась и впитывалась в хлеб.

В Костромской области парни и девушки нагребали из снега четыре кучи, в одну из них клали солонку, а потом по очереди пинали ногой эти кучи. Тот, кто выбивал солонку, по поверью, должен был в этом году выйти замуж или жениться.

В общем, обряды и верования можно перечислять бесконечно долго — настолько они все разные и удивительные. Но одно остаётся верным и общим: соль — всему голова, и без соли приходится совсем туго. Всем соли — в умы, сердца и пищу.

Твердо слабохарактерные французы

2026-06-25T10:36:42.299Z

Я очень долго откладывала знакомство с Франсуазой Саган, начала свой путь с «Здравствуй, грусть» и «Немного солнца в холодной воде». Об этом авторе я слышала много восторженных отзывов, особенно о её поразительном психологизме в работах. Саган вспоминают как девятнадцатилетнюю писательницу, сумевшую взбудоражить общество одним романом (по размеру и содержанию, скорее повесть). Однако, как ни печально, со временем она превратилась из сенсации в профессионального литератора: автора десятков повестей, пьес, сценариев и балетных либретто. Юная романистка выросла.

Франсуаза Куаре (использовавшая псевдоним Саган) родилась в местности Кажар. Девочка превосходила ровесниц по уровню интеллекта, хотя была очень недисциплинированной. Саган, которую Франсуа Мориак назвал «очаровательным монстром», получила благодаря «Здравствуй, грусть» Премию критики, обойдя опытных авторов. «Здравствуй, грусть» стало историей юности самой Франсуазы. Она пронесёт этот образ через года, сохранит в своих воспоминаниях ту частичку счастья, свою юность, о которой чаще всего взрослые люди забывают либо хотят забыть.

Я же запомню эту работу как историю о девочке, жаждавшей страстных поцелуев вместо учёбы и написания диссертации, а также избалованной юной особе с характерной глупостью и вседозволенностью в свои 17 годиков, она росла в среде, где ей всё было можно, где ей не нужно было быть приличной. Она же из-за ощущения безнаказанности разрушает жизни, жалеет об этом, но, кажется, ничему в итоге не научается.

Любовь в современном мире часто принимает на себя роль лекарства, которое способно вылечить души множества людей, поражённых черствостью, жестокостью, безразличием и другими недугами. Однако принимая обличье исцеляющего лекарства, любовь всё же остаётся нежным и в то же время бурным чувством, которое поглощает, опутывает невидимыми нитями, забирает людей в свой сладостный плен. Любовь неотделима от грусти — прекрасного и торжественного чувства. В каждом нашем дне мы способны разглядеть тихие шаги грусти, услышать её прекрасный напев, увидеть на мгновение её лик, озарённый нежно-тусклым светом.

Её дебют поразил современников бесстрашной прямотой и спокойной откровенностью, которые порой сочли проявлением аморальности — неожиданным для начинающего автора. При этом Саган мастерски владела пером: прозрачная строгость стиля, экономия изобразительных средств, точность формулировок. Ей посвящали статьи, она стала литературной звездой, её портреты пестрели на обложках журналов и газет. Со временем она превратилась в символ послевоенного поколения разочарованных французов.

К 1958 году, с выходом третьей повести, стало ясно: успех Саган — не плод рекламной кампании. Её талант попал в нерв эпохи. Появились даже исследования, посвящённые «казусу Саган», где критики пытались проанализировать содержание её книг, определить её место в литературном процессе и в истории поколения, чьё мироощущение она выразила (а может, и исказила — единого мнения не было). Её называли типичной представительницей французской молодёжи, лишённой идеалов, деполитизированной, — ребёнком без отца. Одни видели в этом беспощадный автопортрет, другие, напротив, утверждали, что юность показана здесь не изнутри, а глазами родителей.

После 1958 года ураган сенсаций стих. Саган перестала быть казусом и превратилась в обычного литератора. В рецензиях появился привкус разочарования: первые повести так и остались лучшими. Каждая новая книга или спектакль получали отклики, но были и более, и менее удачные, порой балансирующие на грани пошлости, удерживаемые лишь высоким мастерством, классической завершённостью и изяществом стиля.

Тема Саган — смутная тоска. «Здравствуй, грусть» вызывает множество противоречивых чувств. Отношение человека к главным героям, событиям и обстоятельствам варьируется на протяжении всей повести. Это история наслаждения юностью — тем, что стремительно теряет свое очарование, превращаясь в зрелость, видением мира, разделенного только на плохое и хорошее. В мире юной героини существуют лишь два цвета: белый и черный, без каких-либо оттенков. И именно этими цветами она создает свое творение на большом холсте жизни. Ведь только в семнадцать можно быть «безоблачно счастливой».

Эта двоякость есть и в «Немного солнца в холодной воде» с одной стороны перед читателем предстает высокая одухотворенность, с другой — порочность и разврат, с одной стороны — цельность и самоотверженность, с другой — духовная и моральная нестойкость, с одной стороны, любовь, с другой — животное самодовольство наслаждающегося своей удачливостью самца. Жиль уничтожает Натали.

В повестях есть неясное недовольство собой и укладом жизни, ощущаемое не как преходящее, а как неотвратимый удел. Одни персонажи (как Сесиль) предпочитают не задумываться и беззаботно предаваться «сладкой жизни». Другие, сделав слабую попытку вырваться, примиряются с неизбежностью, и лишь принуждённая улыбка выдает тоску по иному, более осмысленному существованию. Третьи и вовсе непримиримы с тем, что происходит, и готовы просто уйти.

По сути, все книги Саган — о неосуществлённой любви, здесь эта самая любовь предстает перед нами во множестве образов, надевая на себя, как на карнавале, различные маски, оставаясь при этом собой. Это и мимолетная, бурная влюбленность юной героини, где верность не прельщает; это и глубокое, высокое и торжественное чувство взрослой Анны. Присутствие самой Анны придавало вещам определенность, а словам смысл, которые юное дарование с отцом склонны были не замечать. Внимание привлекает не столько хрупкая красота, сколько туман лжи и жалости, окутывающий объятия. Безнравственность в её повестях, как бы соблазнительно ни выглядела, таит в себе отраву.

В этом мире Сесиль защищает свою рассеянную жизнь от порядка и дисциплины, которые несёт Анна, её будущая мачеха. История противопоставления юности и зрелости, влюбленности и любви.Она противопоставляет мимолётным романам отца глубокое и сильное чувство. Настоящая любовь и нравственный императив у Саган внутренне связаны. В обществе, где счастье сведено к погоне за удовольствиями, любовь обречена: гибнет Анна, гибнет Натали из «Немного солнца в холодной воде». Сильные натуры оказываются сломленными, слабые — согнутыми. Улыбка разочарования на лицах отмечает рубеж между юношескими надеждами и трезвой взрослостью без иллюзий.

Сердце любящего человека очень легко ранить. В роли ножа может быть и слово, и поступок, и даже взгляд, казалось бы совершенно невинный и ничего не значащий. Но влюблённый человек гораздо беззащитнее. Его главная уязвимая мишень — это тот, которого он любит. Сесиль узнала болевую точку Анны и воспользовалась этим знанием. «Анна внезапно изменилась в лице, губы у неё дрожали. Это лицо, всегда спокойное, невозмутимое, вдруг так обнажило себя передо мной, задав мне тысячу загадок», — пишет Саган, показывая ту самую уязвимость, которую юность безжалостно попирает.

Об этой трагедии цельного человека вспоминают и когда рассматривают «Немного солнца в холодной воде». Однако А. Зверев видели в этой повести нечто другое. По его мнению, Саган жёстко противопоставляет «высокую духовность» Натали и «душевную омертвелость» Жиля, лишая характеры полутонов. Жиль — не столько живой человек со своими противоречиями, сколько функция: мужчина, который, по определению, не способен ценить любовь и предаёт её ради карьеры и самолюбия. Такая заданность, считает Зверев, превращает частную драму в назидательную иллюстрацию, а не в глубокое исследование. Я с ним абсолютно согласна, ведь обе повести больше напоминают сюжет, где стрекоза довела муравья до ручи.

Подлинные героини Саган — женщины, которые не разбазаривают себя, но отдаются чувству безоглядно. Однако социальная среда, изображаемая с нарастающей горечью, не способствует формированию цельного характера — напротив, она выталкивает, отторгает или ломает его.

Саган живёт в пространстве, усеянном обломками христианской морали, пронизываемом лучами всеотрицания. Получив религиозное воспитание, она, как и её сверстники, обнаружила, что живёт в дегуманизированном обществе, где понятия добра и зла утратили твёрдую основу. Но потребность в нравственной норме неистребима.

В послевоенные годы молодому поколению, растерявшемуся перед безмерностью преступлений и бессилием отцов, предложила себя экзистенциалистская мораль — с её категориями подлинного и неподлинного существования, с индивидуальным выбором как высшей ценностью. В застойной атмосфере Франции экзистенциализм стал модной взвесью: как писала Симона де Бовуар, мелкие буржуа, читавшие Сартра, утратили веру в вечный мир и неколебимые сущности. Эта философия тиражировалась в удешевлённом, расхожем варианте.

Именно этим житейским ширпотребом экзистенциализма окрашено мировоззрение героинь Саган. Они совершают свой выбор, но его свобода ограничена рамками интимной жизни, оторвана от истории и социального действия — это свобода причинять боль другим или себе. Они не в силах подняться над своей средой, можно лишь презреть её нравы, как делает Натали, но это обрекает её на смерть. Тем самым ставится под вопрос спасительность экзистенциалистской морали в мире всеобщей неразберихи, утратившем веру в незыблемость христианских заповедей.

«Ведь все мы добиваемся только одного — нравиться», — пишет Франсуаза Саган. И это верно. Мы хотим нравиться себе, любимым и чужим людям. Кто-то из нас до сих пор мечтает нравиться всем, другие уже поняли, что это практически невозможно. Но это остается нашим неизменным желанием. В контексте повестей любовь представляется нам возвышенным и красивым чувством, тем, что способно становиться сильнее и выдержаннее с годами. Любовь — это жертва, принесенная любимому человеку. Но также любовь — это счастье, которое способно помочь человеку обрести крылья и научиться летать.

Зверев замечает, что интерес к подобным сюжетам на Западе и у нас имеет разные корни, но общий знаменатель — повышенное внимание к этике личной жизни. На Западе, в условиях отчуждения, интимная сфера становится последним убежищем индивидуальности; у нас же утверждение новых нравственных принципов закономерно затрагивает и область частных отношений. Именно поэтому роман, посвящённый любовной драме, неизбежно привлекает читателя, даже если её художественное решение кажется критику упрощённым.

Конечно, для поколения Саган саморазрушение и усталость после войны были общей проблемой, когда ты потерян и не знаешь как правильно жить дальше. Страдание считалось признаком тонкой души, неспособной «просто собраться», ведь ты должен пойти против всех, а если не справляешься, то и смысл тогда жить, ведь всё либо черное, либо белое? Но современному читателю это может привидится эстетизацией слабости и эмоциональной безответственности. Юношеский максимализм должен оставаться в пределах молодости и, характерной ей наивности, но никак не для 35-летних лбов, что пользуются друг другом, как перчатками и поступают бесчестно с окружающими в порыве чувств.

Мне кажется, эти герои не столько «слишком особенные для общества», сколько сами хотят быть легкими, свободными и безответственными, как те, кого они презирают. Но не умеют. Они презирают свет, потому что не могут в нём раствориться; презирают других за поверхностность, потому что завидуют их способности жить без надрыва. Их исключительность — это не величие, они так боятся быть обычными, что не могут позволить себе ни простой радости, ни простой привязанности, ни простой ответственности. Неужели это всё, на что способна человеческая душа, если лишить её самоуважения? Это насколько ограничены и слабы людские души? Насколько мы не ценим близких и видим в них лишь функции и вещи? Мы так легко можем упиваться болью других, влазить в их головы, не беречь и делать больно из-за надуманных обид. Неужели потерянность и дегуманизация делает нас настолько пустыми и мелкодушными или мы были такими всегда?

Простите, но к Саган я больше не вернусь, а если хочется действительно глубокого психологизма, а не страдания ради страдания, то лучше обратиться к Флоберу или Мопассану.

К прочтению:

Зверев А. М. Эта обманчивая острота… // Литературное обозрение. — 1973. — № 2. — С. 98–103.
Шкунаева И., Современная французская литература, М., 1962.
Зонина Л., Печальный взгляд, в кн.: Саган Ф., Немного солнца в холодной воде и др. повести, М., 1974.

Что Мэри свиная ножка забыла в Нью-Йорке

2026-06-15T04:56:58.060Z

Так уж вышло, что ещё до Гражданской войны многие беглые рабы двигались на север в надежде обрести свободу и лучшую жизнь. Они ориентировались по Полярной звезде, которую можно было найти по созвездию Большой Медведицы. Примерно то же самое, только в гораздо больших масштабах, происходило после того, как Реконструкция Юга ~~с треском провалилась, ой,~~ завершилась в 1877 году. Попытки интегрировать афроамериканцев в общественную жизнь страны, обеспечить им политические права и более широкий доступ к образованию постепенно сошли на нет. На Юге утвердились законы Джима Кроу, закрепившие расовую сегрегацию практически во всех сферах жизни.

Да, этот негр голосует, Реконструкция воистине удиительная вещь

Насилие нарастало. По данным историков, с конца XIX века до начала 1930-х годов в США были зафиксированы тысячи линчеваний афроамериканцев. Всё больше чернокожих жителей Юга приходили к выводу, что этот регион не может предложить им ничего, кроме тяжёлого труда, нищеты и постоянной угрозы насилия. Поэтому они плюнули на все это дело и начали покидать родные места.

В 1910 году около семи восьмых всех афроамериканцев страны жили на Юге, к югу от так называемого «хлопкового занавеса». К 1925 году примерно десятая часть чернокожего населения покинула регион и переселилась на Север. Только с 1916 по 1918 год около 400 тысяч человек отправились в путь — в среднем более пятисот человек ежедневно. Они выходили на пыльные дороги, обращали лица к горизонту и двигались на север в поисках лучшей жизни.

Устремлялись переселенцы прежде всего в крупные индустриальные центры, где фабрики и заводы нуждались в рабочих руках. Так афроамериканцы стали заселять Чикаго, Детройт, Питтсбург, Кливленд и Нью-Йорк. Они создавали небольшие общины, селились в тесных квартирах, поддерживали друг друга через церкви, лавки, рестораны и различные общественные организации. Поначалу северные компании даже отправляли на Юг специальных агентов для вербовки рабочих. Однако вскоре миграционные потоки начали поддерживать себя сами: устроившиеся на новом месте люди приглашали друзей и родственников, благодаря чему постепенно формировались целые кварталы переселенцев.

К 1920-м годам настоящей Меккой для многих выходцев с Юга стал Гарлем. Изначально этот район задумывался как пригород для состоятельной голландской и немецкой буржуазии, но вселенная приберегла для пустых квартирок совсем другие планы. Заселение района афроамериканцами началось постепенно: сначала они занимали отдельные дома к востоку от Ленокс-авеню, затем границы чёрного Гарлема начали расширяться на запад.

Этот процесс сопровождался конфликтами. Не все белые жители были готовы мириться с изменениями, происходили столкновения и вспышки насилия. Однако постепенно начался массовый отъезд белого населения, и Гарлем всё шире открывал двери для новых жильцов с Юга.

В Гарлеме, как и в других афроамериканских общинах Севера, новоприбывшим приходилось выживать благодаря тому, что писатель Ральф Эллисон однажды назвал «дерьмом, упорством и природной смекалкой». Одни находили утешение в религии, другие проводили вечера в барах, танцевальных залах и клубах. Район быстро обзавёлся сетью афроамериканских церквей самых разных деноминаций. Они помогали переселенцам искать работу, находить жильё и заводить новые знакомства. Южные церковные общины объединялись со своими северными собратьями, создавая миграционные клубы и поддерживая тех, кто только собирался отправиться в путь.

Жизнь в переполненных квартирах выталкивала людей на улицы, наполняя Гарлем особой энергией. Важной частью городского пейзажа стали уличные торговцы едой. Они продавали свиные ножки, жареную курицу, кукурузу и овощи под джазовые ритмы и рифмованные выкрики, продолжая традиции уличной торговли, существовавшие ещё в Чарлстоне и Новом Орлеане.

Среди многочисленных уличных торговцев Гарлема особенно выделялась Лиллиан Харрис Дин, более известная как Мэри Свиная Ножка. Её история во многом повторяла судьбы тысяч самих южан, что пытались заработать на пыльных дорогах: найти место с большим потоком людей и продавать привычную южную еду. Как и многие афроамериканцы, прибывшие в Нью-Йорк в годы Великой миграции, она опиралась на навыки и традиции, привезённые из родных мест. Если на Юге уличные торговцы предлагали барбекю, жареную курицу или кукурузу, то в Гарлеме Мэри прославилась продажей свиных ножек, став со временем одной из самых узнаваемых фигур района.

В 1901 году она приехала в Гарлем из Дельты Миссисипи. Без образования, без денег, никто долгое время даже не знал ее имени. Весь Гарлем знал её просто как Pig Foot Mary («Мэри свиная нога»).

Она начала свой путь с того, что устроилась прислугой. Убирала чужие дома, копила каждый цент. Когда на руках оказалось пять долларов — она приняла решение, которое изменило её жизнь. Купила детскую коляску, большой котёл для стирки и остатки свиных ножек. Затем Мэри поставила коляску на угол 135-й улицы и Ленокс-авеню, как ни в чём не бывало разожгла огонь и начала готовить.

Горячие свиные ножки в Гарлеме начала века — это буквально вкус юга, вкус дома для тысяч людей, приехавших с плантаций Миссисипи, Алабамы, Джорджии. Субпродукты, которые белые хозяева отдавали рабам как отходы, кости, хрящи, кожа, чёрные повара превратили в целую кулинарную традицию (об этом чуть позже). Лиллиан знала эту еду с детства. И она знала, что эти люди будут за ней возвращаться. И не прогадала.

Каждое утро она надевала свежевыглаженное клетчатое платье, поначалу почти единственное, что у неё было, и вставала за свою тележку. Так продолжалось шестнадцать лет.

Со временем самодельный котёл на колясочных колёсах сменился нормальной торговой тележкой. Потом появились жареная курица, батат, кукуруза, в общем, меню росло. Деньги женщина старательно откладывала. Мужа она себе нашла тоже недалеко от кассы. Владелец соседнего киоска положил глаз на очаровательную предпринимательницу, и она выскочила за него. На продаже уличной еды женщина не остановилась, занялась недвижимостью.

В 1925 году писатель Джеймс Уэлдон Джонсон, один из ключевых авторов Гарлемского ренессанса, написал о ней в журнале Survey Graphic, где упоминает мимоходом, что Мэри только что купила пятиэтажный доходный дом на углу Седьмой авеню и 137-й улицы за $42 000. Это был не единственный её дом.

Лиллиан Харрис Дин умерла в 1929 году. К тому времени она давно уже переехала в Калифорнию на заслуженный отдых. Женщина, которая приехала в Нью-Йорк без гроша и не умела читать, но оставила после себя состояние в $375 000. Вот так еда может стать самым настоящим капиталом.