quilted_jacket

Лечебная ванна из музыкальной грязи

2023-05-20T23:10:56.219Z

Краткое внеочередное собрание по грязному Ист-Энду объявляем открытым.

Повестка дня: что такое грайм?

Кворум есть.

Люди, случайно проходящие мимо явления, вполне справедливо посчитают, что грайм — любой рэппинг [В узком смысле, то бишь рифмованный речитатив под бит. — LDS] под 138–140 BPM. Более прошаренные обязательно поправят: мол, далеко не всякий по технике рэппинг и далеко не подо всякий бит. А кроме того содержание читки тоже не абы какое, а с социальной нагрузкой, ведь авторы — не херы с горы, эти негры знают жизнь лондонской Капотни и им есть что заявить обществу.

В то же время отечественная Википедия говорит, что:

«Нередко грайм-риддимы [Здесь „риддим“ — искажённое „ритм“, т. е. драм-бит и звуковые эффекты до наложения на них дорожки с граймовым рэпом. — LDS] путают с дабстепом, другим преимущественно инструментальным ответвлением гэриджа, пришедшим с юга Лондона; в то же время дабстеп-композиции нередко используют в качестве основы для вокальных грайм-треков — путём наложения поверх типичной читки».

То бишь анонимные аналитики как бы ставят под сомнение обязательное наличие вокальной части в грайме. Потому что если в публичном доступе существуют свободные для прослушивания грайм-риддимы, значит, автор полагает, что их можно слушать так же полноценно, как и финальные версии с рэпом. А значит, грайм-риддимы можно считать полноценными трэками, а не просто бета-версиями будущих гетто-шлягеров.

И у них есть основания сомневаться. Потому, что википедикам вторит широко известный в узких кругах сайт. Правда, в статье авторы лишь констатируют факт: такая-то дата, такие-то парни обслушались брейкстепа (брейкбит-гэриджа), затем собрались и начали граймить на всю Ист-Эндовскую. Но они также приводят образцы грайма тех лет. Достаточно их прослушать, чтобы схватить озарение за хвост.

Что же мы слышим у первооткрывателей стиля? Во-первых, полное отсутствие рэпа, во-вторых, почти полная идентичность драм-бита первобытного грайма таковому у делающего в это же время первые шаги дабстепа. Разве что у первой волны граймеров ритм более плотно сбит, имеет танцевальный характер, несмотря на мелодический мрачняк, и чётче, чем дабстеп, ссылается на общего предка обоих — брейкбит-гэридж[1].

Словесное молоко в грязном эфире продолжалось с 2002 по ~2004 год. И в том же году можно отследить появление первых проектов с речитативом, которые и послужили основой для того, что теперь понимается под граймом, от Kano до Оксаны.

Мы и далее будем копать генезис и грайма, и дабстепа. В частности, нас интересует, как и почему в грайм пришёл речитатив. Сейчас же сделаем предварительные выводы из нашей спонтанной зарисовки. А они простые, в общем-то:

Первый грайм был инструментальным.
Инструментальный грайм и первая волна олдскул-дабстепа (~2002–2005 гг.), структурно неразличимы.
Никто никого специально не плагиатил. Оба стиля на начальном этапе представляют собой музыкальную форму конвергентной эволюции: два движения из разных боро Лондона захотели отрыть качественно новую музыкальную форму, опираясь на брейкбит-гэридж. Поскольку тогда, в 41-м, был Веб 1.0 на скорости 56k и с недостатком актуальной информации, об оперативном культурном обмене между Кройдоном и Ист-Эндом не могло быть и речи, посему оба два действовали вслепую и, насколько нам известно, изначально не общались друг с другом. В результате получились одинаковые по структуре, но самобытные по итоговому впечатлению от музыки течения.
Инструментальный грайм — это круто.

P. S. За два года музицирования инструментального грайма накопилось, должно быть, немало, кое-что вы можете прослушать в статье от 12edit (ссылка на неё выше). Мы сами будем впоследствии знакомить вас с неизвестной и забытой грязью глубокого заложения. А пока обойдёмся синглом, который раскрывает тему на 100 %.

Примечания

Ритмическая основа которого, в свою очередь, — хаусовая прямая бочка, переломленная об колено на полной скорости в 130–140 BPM амен-брейком и менее известными сбивками из брейк-бита.

Кройдон — Сиэтл*. Технологии правильного дабстепа из США

2023-05-19T10:25:34.397Z

*Мы послали запрос в телепередачу ~~«Ищу тебя»~~ «Жди меня». Игорь Кваша и Маша Шукшина долго тужились, но всё-таки смогли дать нам информацию, что место нахождения Dubtek на момент создания EP — Сиэтл, штат Вашингтон.

Американский дабстеп — это что-то навроде горячего льда или рока против наркотиков. То есть оно-то, конечно, было, и притом в массовом числе, но первая экономика планеты переосмыслила жанр с помощью пост-модернизма и Skrillex’а, отчего он (дабстеп) превратился в так называемый бростеп. Что это такое в двух словах? Вроде бы ритмическая основа на месте, разве что BPM чуть-чуть замедлен. Но вот с мелодиями получился полный пердимонокль. Во-первых, основной эффект теперь вобла (в дабстепе её изначально вообще не было, потом стали применять, но очень аккуратно и по делу), во-вторых, основа динамического диапазона, на котором замешаны извлекаемые звуки и эффекты, с суб-басов и басов переместилась на середину. В итоге получился какой-то стрёмный эрзац-ню-метал в обёртке электронной музыки. Именно эту кашу впоследствии и скормили KoЯn’у и ряду других гитарных попсовиков. Далее вся эта тема сравнительно быстро затухла, и в т ч. из-за неё про дабстеп in a nutshell помнит 3,5 инвалида. Вот такой экспресс-экскурс на тему «главная проблема дабстепа в мире — это лично ты, потому что ты слушаешь ~~гавно~~ бростеп».

Однако мы отошли от темы. Значится, Dubtek. Да, он из США, но из музыки сие не видно. Почти. Например, в середине песни Rampant через микс всё же прорывается резкая среднечастотная вобла по версии бростеповской шоблы, но в целом не раздражает и утихает. В остальных местах вобла приближена к классической английской.

Anyway, оговоримся уже здесь, что это единственный известный нам пристойный дабстеп-проект из САСШ, посему его существование только подтверждает правило, которое мы установили в начале повествования.

Но вообще, судя по названию проекта, да и некоторым нюансам, там и сям проскальзывающим на музыкальном полотне, человек без имени [Данных по тайне личности Dubtek нам пока не удалось найти. — LDS] планировал сочинить музыку в стиле даб-техно или вовсе просто даб (всё содержание последней песни как бы намекает), но с оглядкой на дабстеп. Получилось довольно самобытно. Липкие, космично-накуренные [А космос и анаша от Dubtek’а ни на шаг, названия треков Universe и Western Sensimilla говорят сами за себя. — LDS], эмбиентальные перетекания звука, типичные для даб-техно, как влитые ложатся на 138 BPM и обволакивают воблу в английском стиле. А главная фишка — Dubtek технично, на уровне этих самых модуляций звукового тембра, жонглирует ими в каждой песне, отчего позитивно-раздолбайский настрой в начале внезапно сменяется на типичный кройдоновский мрачняк.

Получившийся эмоционально-звуковой аттракцион затягивает на повторное прослушивание. Но т. к. траектория и амплитуда колебаний качелей, созданных художником, отличаются непредсказуемостью, то серия прослушиваний успешно забывается, и 5-трековый EP через некоторое время опять зовёт испытать, каково это — прослушиванием музыки кататься на «Орбите» или «Сюрпризе».

Даём установку: на основании вышеперечисленного признать музыку Dubtek самобытной, хитовой и проверенной временем. ТЧК

Летун в звуковую экзосферу

2023-05-19T10:14:57.925Z

Думаете, паблик стартанёт с чего-нибудь из альма-матер воблы и суб-басов? Нет, мы походим нестандартно.

Как известно, дабстеп изобрели в южном Лондоне в начале 2000-х. Из этого вытекают два положения:

Вопрос о какой-либо альтернативной британцам сцене тогда в 41-м даже не поднимался.
Эксперименты экспериментами [Именно так анонсировали первые дабстеперы свой движ. — LDS], но в общем дабстеп, даже олдскульный, андеграундный, похож друг на друга по структуре, т. к. подчиняется общим закономерностям, по которым собирается вся электронная музыка вообще. Можно играть с формой, которая лишь маскирует прежнее содержание, но немногим удаётся с её (формы) помощью качественно изменить его (содержание)

Ekaros — не просто один из этих немногих. Он ломает полностью написанное выше.

Во-первых, он не из Англии, Германии, Голландии и даже не из США. А — вовсе даже из Венгрии (!).

Ну и что? — скажет рядовой слушатель. Да эта страна 100500-го пост-совкового сорта, вот и музыка в ней будет соответствующая. Куда они лезут? Им всем до центровых из Кройдона как до Луны ползком. Кого вы вообще знаете оттуда, кто пробился дальше своей коммуналки в наши рыночные времена? ~~Конокрадов~~ Ektomorf? Не смешите мои яйца этой эрзац-Panter’ой.

Мимо, г-н рядовой слушатель.

Посему, во-вторых, качество 12-песенного альбома не уступает самым топовым дабстеперам [Их релизы ещё появятся на страницах нашего журнала. — LDS]. Не будь в своё время описания, ни мы, ни кто-либо другой не смог опознать место нахождения г-на Robert Pattaki [Настоящие И. О. проекта Ekaros. — LDS].

Наконец, в-третьих. На нашей памяти не англичане, а именно Ekaros первым в истории дабстепа попытался потанцевать на лезвии жанровой бритвы и не свалился с неё ни в банальщину, ни в маргинальщину.

Да и с чем он танец-то выбрал.

С дарк-эмбиентом.

Это течение даже внутри самой по себе андеграундной индастриал-культуры считается самым малочисленным ввиду низкой слушабельности для масс. Ну кому могут быть интересны все эти зацикленные и пропущенные через различные эффекты посвистывания заводских механизмов и космических аппаратов, а то и просто разноцветные шумы? Там даже ритма, в общем, нет.

Тем не менее, ценители дарк-эмбиента имеются, а Robert Pattaki смог ещё и органично вплести его в дабстеповую основу. Хотя сам Ekaros говорит, что дабстеп для него — лишь средство для достижения цели, а не музыкально-ритмическая основа:

«Ekaros found dubstep to be the best style to voice his feelings, but somehow his productions have never been dubstep in the usual sense of the word. Ekaros has tried to develop his compositional skills and create more musical, melodical songs still keeping though a dark experimental edge, his vision of electronic bass music»[1].

Это «личное» очень хорошо чувствуется во время прослушивания. Но слушая альбом, задумываешься о том, что это не только выражение мнения Ekaros насчёт электронной музыки языком дабстепа. Мы, например, считаем, что Exhumating Ikaros вполне мог бы быть OST к классическим фантастическим триллерам по типу «Чужого» или «Хищника», ибо его музыкальная основа создаёт образы и мысли, схожие с таковыми во время просмотра киноклассики. То бишь альбом выполняет не только чисто эстетическую функцию в рамках музыкального творчества, а ещё может служить как дополнительное средство доставки острых ощущений в голову уже кинозрителя, а значит выполняет более универсальную функцию и переходит из разряда личных переживаний в более общественное русло.

Мы считаем, что это увесистая плюха в карму Ekaros, благодаря которой сей проект выдержал проверку временем и стал классикой, пусть и в узких кругах.

P. S. Помимо полноформатника Ekaros выпустил ещё два не менее крутых EP в 2008 году. Мы обязательно осветим их в дальнейшем.

Introduction

2023-04-20T21:51:14.424Z

Когда-то сия музыкальная форма от 3,5 инвалидов из ~~Бирюлёво~~ Кройдона поделила мир на 0,1 % не знакомых с ней и 99,9 % ~~идиотов~~ поглощённых ею. А на пике своей популярности дабстеп творчески изнасиловал Рианну, Бритни Спирс, а также группу KoЯn.

Впрочем, рано или поздно в силу объективных факторов новаторские аномалии отходят на 100500-й план, деградируют, а то и вовсе вымирают. Но природа не терпит пустоты, и эту нишу быстро заполняет, как правило, легион безликих суррогатов, среди которых, конечно, могут попадаться и довольно амбициозные эрзацы по типу Skrillex.

Из этого вытекают три положения:

Классический дабстеп начала — конца 2000-х всеми забыт.
Среди потока современной электронщины могут попадаться не изменившие себе и канонам жанра ветераны и новички, но их никто не замечает.
Дабстеп мог кто-то достойно переосмыслить в пост-музыку на его основе, но эти люди прошли мимо мировых трендов.Так пороем же немного землю носом, дабы исправить эти недостатки.

P. S. Помимо, собственно, дабстепа мы будем исследовать смежные с ним брейкбит-гэридж (брейкстеп), а также грайм без рэппинга (инструментальный). Да, вы не ослышались. Мы предлагаем вам не только и не столько музыкальную полку (их в VK как грязи), а прежде всего рассуждение о каждом предмете, снятом с неё.

Лавина

2022-03-16T08:36:45.121Z

Рисунок А. СПЕРАНСКОГО

Витя Полянов стоит перед глазами.

Иногда ловлю себя на том, что мне его всё-таки жалко. Хотя он сам, думаю, очень бы удивился, что именно этого чувства — жалости — достойна его судьба. Как это у него было:

«Я думаю, у меня всё будет нормально. Спорим?»

Я не стал спорить. Больше того, я не смог сказать нормальных слов на прощанье, кроме банальных, ни к чему не обязывающих:

«Надеюсь, там ты что-нибудь поймешь».

Через некоторое время девушка с сержантскими погонами, уже привыкшая, наверное, здесь ко всему и ко всем, стояла в дверях комнаты для допросов, легко и безучастно поигрывая связкой ключей, и ждала, пока мы кончим разговор. А Виктор встал, заложил руки за спину, пошёл, оглянулся, вдруг подмигнул, бросил через плечо:

«Ну, спорим?»

И улыбнулся.

Улыбка эта не вязалась ни с его внутренним состоянием — всё-таки осуждён на три года заключения, — ни с внешним видом: чёрной робой и стрижкой под «ноль».

Но он улыбнулся.

Вот так мы расстались.

И я понял, что всё-таки мне жалко Виктора Полянова.

Ещё долго после того, как все (какие можно было собрать) факты его жизни были собраны, когда встречи с десятками людей легли строчками в блокнотах, когда, наконец, главный блокнот — разговор с самим Виктором — был заполнен от корки до корки, я не мог сесть за машинку и написать первую фразу:

«Витя Полянов стоит перед глазами».

Не мог потому, что в голове была сумятица: недоумение и негодование охватывали, как только на глаза попадались эти блокноты, пока, наконец, не настал день и час, когда я ощутил, что нет, только одно, главное осталось. И это главное — жалость.

Хотя, если подумать, кого ещё жалеть во всей этой истории? Охотников за «дефицитом», обманутых поляновскими глазами, доверивших ему свои деньги, севших с ним вместе в такси, покупавших вместе с ним на разных квартирах дефицитные шмотки, переплачивавших вдвое, а то и впятеро сверх истинной цены, то есть заранее принимая нечестную игру? Жалеть из-за того, что они оказались обманутыми каким-то мальчишкой, заведены им в конце концов в ресторан «отметить покупки», а потом коварно брошенными — и ни такси с покупками у ресторанных дверей, ни самого Вити.

Жалеть раззяв, трепетной рукой берущих у Виктора джинсы, запечатанные в полиэтиленовые пакеты с фирменным клеймом, суетливо сующих ему деньги в подворотне, радостно спешащих домой и обнаруживающих, что в пакете — ровно половина джинсов, то есть, говоря попросту, одна штанина?

...Сейчас, когда пишутся эти строки, ему всего лишь девятнадцать лет. Первую свою торговую операцию он совершил в четырнадцать, а потом пошло, пошло, и он уже не мог остановиться, не мог подумать, а в конце концов и представить, что можно жить иначе: не торгуя, не продавая, не покупая, не вмещая в эти три понятия смысл человеческой жизни.

За дни нашего знакомства Витя Полянов вызывал разные ощущения. Например, удивление.

— Я думал, что вы из прокуратуры — ворошить старые дела. Нет — тем лучше. Так, записывайте. Во-первых, я фарцовщик. То, чем я занимался до этого печального происшествия — я имею в виду арест и суд, — для меня гораздо выгоднее любой — подчеркиваю, любой — работы. Записываете? — Вот так начался наш разговор.

Ну, как, занятная откровенность?

Ещё одно чувство — растерянность. Он пускает дым в потолок, улыбается, легко и свободно, как будто мы с ним беседуем на свободе, в баре, а не в следственном изоляторе.

— ...Хотите, я за пять минут сделаю из вас фарцовщика?
— Попробуй, — отвечаю я.
— Не верите... — констатирует он.
— Нет, но меня разбирает любопытство.
— Эксперимент прост, — начинает Виктор. — Я приношу вам фирменные джинсы. Сообщая при этом, что они мне, допустим, малы. Вы, представьте себе, отказываетесь. Но я, как бы между прочим, спрашиваю у вас, не нужны ли они кому из ваших товарищей по работе. Вы выходите в коридор, выясняете, что джинсы, несомненно, кому-нибудь нужны. И вы их продаёте. Но ведь не по реальной цене, а по той, которую предложил вам я. Вот вы и стали фарцовщиком.— Ты уверен, что именно так всё и случится?
— Угу, — кивает Виктор и одаривает меня одной из своих улыбок, выработанных пятилетней деятельностью у комиссионных магазинов.

В один из дней мы сидели с Виктором и подсчитывали, во сколько же он обошёлся — в финансовом измерении — своим родителям со дня окончания школы.

— Ну, — начал Виктор, — во-первых, 365 дней (один год, правда, високосный) по рублю. То есть я прекрасно знал, что бы со мной ни случилось, утром, когда я встану, возле меня будет лежать рубль и пачка сигарет. В общей сложности этих денег, так сказать, «на прокорм» было затрачено максимум полторы тысячи...

Витя не зря подчеркнул: «что бы ни случилось». После школы, кстати, школы специальной, с изучением иностранного языка, он поступил в институт, где проучился ровно один семестр. Объяснения разные. Отец Виктора, например, считает, что всему причиной лень Виктора: он не мог заставить себя встать в восемь часов утра и ехать на другой конец города. Виктор объясняет всё проще:

«Ну, кончил бы, допустим, стал бы инженером, получал бы 120 рублей. Есть ли в этом смысл? Тем более что мне легче купить диплом».

После трёх неудачных студенческих месяцев Виктор сменил несколько — до десятка — мест работы. Последние полгода он совсем не работал, сидел дома.

— Так, дальше,— попросил я продолжить нашу арифметику.
— Ну, я не считаю стоимости тех вещей, которые они мне покупали. Но тут, знаете, такая штука. — Виктор улыбнулся. — Лучше бы они не покупали. У нас разные вкусы. Лучше бы давали деньгами: я сам бы купил то, что мне нужно, то есть то, что подходит современному человеку.
— Ты позабыл, что отец, когда ты ещё учился в 10-м классе, покрыл все твои карточные долги?
— Это мелочь, — отмахнулся Виктор.
— Ну, и наконец, — подошёл я к самому главному, — сколько раз ты просил деньги у родителей на свои торговые операции?
— Раз десять, — не задумываясь ответил Виктор.
— И тебе всегда давали?..
— Ну, — пожал он плечами. — Фифти-фифти, то есть раз пять давали легко, а раз пять — с боем, со скандалом, но всё равно давали.

И тогда-то я напомнил Виктору его собственные слова о том, что плохой день был для него, когда он зарабатывал меньше 200 рублей, что в руках его бывали большие суммы денег, до нескольких тысяч. Так почему же он, имея в руках деньги, всё-таки принимал рубль по утрам и еще энное количество рублей со скандалами от родителей?

Виктор представил несколько объяснений.

Во-первых, «родители — это дойная корова, которую стоит использовать».

Во-вторых, «родителям уже за сорок, и они должны существовать для обеспечения ребенка».

И, наконец, в-третьих:

«Я должен был постоянно давать чувствовать родителям, что я существую».

Если бы остановиться на этих объяснениях, наверное, разумных, с точки зрения Виктора, то всё встало бы на свои места и потребительство — вскрытый современный порок — легко бы завершило схему падения молодого человека из благополучной семьи.

Но что-то противилось принять лишь эти объяснения. Быть может, элементарная логика: ведь если у самого Виктора всегда были деньги (а они были; хотя бы за каждую аферу с такси, набитым «дефицитом» и увезённым от разомлевшего от счастья покупателя, он имел, по его словам, тысячу, а то и больше рублей), то зачем же требовать деньги с родителей, идя почти на неминуемый скандал.

— Нет, Виктор, всё-таки я тебя не понимаю, — прервал я его. — Должны же быть иные причины, кроме «дойной коровы»?

Вот тогда-то Полянов и бросил мне в лицо:

— Как я понимаю, вы некомпетентны.
— Как-как? — не понял я.
— А вот так, — жёстко отрезал Виктор. — Вы не знаете нашей жизни, то есть жизни деловых людей. Сегодня у тебя нет четырнадцати копеек на «Приму», а завтра в кармане — 500 рублей. Ведь капитал находится в обороте. В обороте, — подчеркнул он, чтобы уже не оставалось никаких сомнений в первопричинах финансовых семейных конфликтов. Вот почему Виктор, улыбаясь, можно даже сказать, насмехаясь, рассказывал о проекте отца:

«Кончишь институт — получишь машину и ключи от кооперативной квартиры».

— Зачем мне всё это? — спрашивал он у меня. — Квартира и машина — это не база. Мне для работы нужны были наличные деньги. Тем более меня больше привлекала не цель, а сам процесс.

Как, откуда взялось это в Викторе — парне, выросшем в наше время, среди сверстников, не ведающих, что такое «оборотный капитал», — разговор, мне кажется, особый. Отдельная тема. Давайте хоть с одним человеком разберёмся — с самим Виктором.

Определение ещё одного чувства, вызванного разговором с ним, я нашёл с трудом. Поэтому не будем на нём останавливаться подробно.

Допустим так: негодование.

— Ну вот что, — произносит Виктор, — между прочим, я не знаю ни одного человека, который в наше время может за идею сидеть на воде и хлебе. Каждый хочет за каждый свой жест что-нибудь поиметь.

И так далее.

Дело не в этой софистике. Дело в другом: в полной уверенности Виктора, что материальный блеск не только у него, у каждого человека, по его мнению, заслонил всю радугу жизни.

Спор вокруг этого вести трудно, потому что ценности несоизмеримы, и можно только посочувствовать Виктору, что в круг его общения не попали люди высокие и чистые, физически в конце концов не способные не только что-либо продать, но и купить что-либо на толкучке...

В один из дней Виктор взял мой блокнот и перечислил те факторы, которые в конце концов и сделали его таким. Вот они в порядке, так сказать, «поступления»: «семья», «школа», «средства массовой информации», «улица и микромир, который окружает за порогом дома», «встречи с другими взрослыми», «любовь».

Расшифровка каждого из них займет много времени, и поэтому я ограничусь основными постулатами пяти из них, а на одном остановлюсь подробнее.

Вне перечисленных факторов Виктор назвал вот что:

«В детстве мне хотелось, чтобы в моей песочнице было больше всего куличиков».

Сам он определил это собственным генетическим кодом, но когда я попросил его покопаться и в этом, он ответил, что всё это «дебри» и лучше заняться тем, что бесспорно. А бесспорно было следующее (цитирую в выдержках):

«Семья: ребенок смотрит на мир глазами своих родителей. Как узнать: плохо живёт человек или хорошо? Что лучше: у человека есть дача, хорошая квартира, машина или бредёт человек по улице, а у него в авоське батон и сто граммов колбасы. Мой дом подсказал мне, что лучше. Я сделал первый выбор».

«Школа: здесь было положено начало моей деятельности, если можно так сказать. Первую торговую операцию я провёл в школе — купил джинсы. Смотрел на „средних гениев“, то есть ребят, увлёкшихся чем-нибудь. Призвания у меня не было: ни математикой, ни химией я не увлекался. Тянуло к тем, кто выделялся внешне: одеждой, манерой поведения, кругом знакомств. Меня привлекла эта престижность...»

«Средства массовой информации: примитивные телепрограммы. Я, допустим, люблю мотогонки, но кто-то их, наверное, не любит: почти не показывают. Мне кажется, молодёжь надо удерживать хотя бы у телевизора».

«Встречи с другими взрослыми: родители отделили свой мир от моего. А меня очень тянуло к друзьям отца. Но, вы знаете, у них главные разговоры — о работе. Работа меняется — все контакты исчезают. У, отца нет ни одного близкого друга. Ладно, меня не пускали в этот мир — я проник в него сам. Взрослые, с которыми я познакомился помимо дома, были другими: уверенными, беззаботными, их знали швейцары в ресторанах. Меня тянуло к ним. Позже я узнал, что эти взрослые такие же, как я. Вернее, я стал таким же, как они».

«Любовь: встречаешь человека, который тебе нравится. Тебе хочется обладать этим человеком. Раньше перед дамами гарцевали на рыцарских турнирах. А нам на чём гарцевать? И где? На мотоциклах! На улице! Любовь заставила меня полюбить мотоцикл. Это первое. А второе: если девушка привыкла кушать шоколад и пить шампанское, то тебе хочется купить ей шоколад и шампанское. А для этого нужны деньги, а деньги надо заработать. Это любовь, ничего не поделаешь».

И вот то, что мне хочется привести целиком: «улица и микромир, который окружает за порогом дома». Знаете, даже некое воодушевление заметил я в его глазах, когда он встал и произнёс:

«Улица... Улица — это расширение твоего мира!
Улица — это место, где проверяется, кто ты и зачем ты здесь. Дома ты усваиваешь истины, на улице ты проверяешь их в действии. На улице ты находишь друзей, на улице ты встречаешь этих самых девушек. Не согласен, что улица влияет тлетворно. Улица — это и хорошее и плохое. На улице ты видишь и злое и доброе. Дело всё в том, к чему ты стремился. А к чему ты стремился, то ты там и находишь. Я нашёл на улице то, что искал, то есть людей, подобных себе. Вы знаете, от раннего детства у меня осталось ощущение карнавальности центра города. Я помню: подъезжаем на машине, папа ходит по магазинам, а я смотрю из окна и вижу этот карнавал, особенно вечером. Как мне хотелось попасть туда! И я попал. Когда я впервые пришёл в кафе — в самом центре города, где собирались центровые ребята, — мне тогда было лет четырнадцать, меня охватили трепет и волнение, как будто я вошёл в храм. Потом я стал бывать там часто. И так далее... А теперь дайте мне ещё одну сигарету... Спасибо...»

Не будем оспаривать каждое утверждение Полянова. Не будем высчитывать, все ли факторы назвал он или не все: кто это знает точно? Не будем поражаться примитивности его оценок.

Не забывайте: слова, закавыченные мною, принадлежат преступнику, отбывающему срок наказания.

Несколько этих страничек из блокнота я прочитал учёному, уже много лет занимающемуся воспитанием молодёжи.

«А что,

— сказал он, —

это любопытно. Очень любопытно... Он мог бы выступить у нас в институте...»

«Увы», развёл я руками.

«Ах да-да, конечно,

— вспомнил он. —

Но всё-таки любопытно».

Поэтому я без зазрения совести пишу о том, что разговор с Виктором Поляновым, кроме всего прочего, был для меня интересен.

Ну, а то ощущение, с которого я начал историю Виктора Полянова, — ощущение жалости. Где же оно?

Как родилось оно, откуда оно взялось, я объясню, когда придёт тому время. Чуть позже, тем более что в непосредственный момент беседы с Виктором его ещё не было.

Какие угодно чувства были. Кроме жалости. И я был уверен, что чего-чего, а уж жалости-то не останется в сердце, когда по прошествии времени взгляд снова уткнётся в блокноты с пометкой на обложке:

«Финансист».

Но оказалось... Оказалось, что и по сей день Витя Полянов стоит перед глазами. И, значит, не так все просто.

В какой-то момент разговора с директором школы, в которой Поляное проучился десять лет и которая, говоря языком высоким, дала ему путёвку в жизнь, я неожидапно почувствовал, что именно сейчас будут сказаны слова, впрямую его осуждающие.

Моя собеседница закурила, взглянула поверх меня в окно, потом прямо мне в глаза, как учитель ученику, и спросила:

— Вы ещё увидите Виктора там?
— Там? — переспросил я.
— Ну да, там, — сказала она, подчёркивая последнее слово.

И я понял, что сколько бы раз я ни переспрашивал, где «там», она не скажет — там, в колонии, в тюрьме, потому что эти слова были несовместимы с кабинетом, за дверьми которого поднимались пять школьных этажей, бегали новые ребята и звенели весёленькие школьные звонки. И я понимал, что нелепое соотношение «там» и «здесь» для педагога отзывалось покалыванием в сердце, и иначе быть не может, если учитель не чиновник в департаменте просвещения, а просто учитель, желающий своим ребятам пусть какой угодно судьбы, только не судьбы Полянова. Поэтому ответил:

— Да, я увижу его там.
— Так передайте Виктору, — сказала директор школы, — передайте ему, — и голос её повис на высоких нотах — что я отработала 26 лет в школе и имею первого осуждённого. Я потрясена не потому, что не знала, что он может кончить именно этим, а потому, что всё-таки верила: этого не случится.

Я понимал, что то, что сейчас сказала Людмила Сергеевна, очень серьёзно. По крайней мере для неё. Поэтому я не прерывал тишины, установившейся после этого в кабинете, и старался не смотреть, как обращается в пепел забытая сигарета.

— Хотя, — вздохнула Людмила Сергеевна, — хотя передайте ему также, что я потрясена, что на скамью подсудимых попал парень со светлой головой.

И уж только тогда, после завершения паузы, после того, как она, наконец-то, увидела, что пепел уже подходит к фильтру, я спросил:

— Людмила Сергеевна, как вы думаете, всё ли сделала школа для того, чтобы судьба Полянова не обернулась именно так?
— Вы знаете, — ответила она, — в 9–10 классах все мы занимались Витей. Мы знали: перевернём мир, а он кончит школу, хотя этот мальчик с пятого класса беспокоил всех. Вы уже это, наверное, знаете, что в старших классах у него стали очень напряжённые отношения с семьёй, особенно с отцом. Мне иногда казалось, что он готов уйти куда угодно, только не домой... Всё, что было у Виктора доброе,— это в школе. Где он видел улыбки? В школе! Дома — ссоры с родителями. В его компаниях — вечная продажа, разговоры о деньгах, долги. В школе просили только одно: выучи косинусы, ответь про животный мир. Хотя, конечно... Я была у Вити дома пять раз, а могла быть десять. Да, десять, — закончила Людмила Сергеевна.

Кто виноват, — задумалась Людмила Сергеевна. — Сила тех людей, которые окружали Виктора вне дома и школы? Или беспечность родителей? Я не могу точно ответить, что же именно так нравственно распустило его? Может быть, излишняя опека позволила Виктору так своеобразно решать жизненные вопросы? Может, отсутствие контактов с чистыми людьми? А может, дело в том, что сначала родители слишком много дали Виктору, слишком мало наказывали. А потом пошли голые требования. А у Вити уже исчезла граница желаемого и возможного. А если ты привык жить на 500 рублей в месяц, а потом тебе предложили жить на сто, такой перепад может стать губительным. Особенно, если мы говорим о подростке, то есть о Викторе, каким он был у нас в школе.

Ну, что ж, и это объяснение, видимо, может иметь место. Ведь, докапываясь до причин, превративших мальчика из благополучной семьи, который в первых трёх классах ходил в школу при галстуке-бабочке, в преступника, мы должны учитывать не только мнение самого Полянова, но и людей, окружавших его в разное время его жизни.

Поэтому, к примеру, интересно мнение и его одноклассника-приятеля, в какой-то момент даже друга. Назовём его Игорем.

— Вы знаете, — сказал мне Игорь, когда мы увиделись с ним у нас в редакции, — Витька всегда хотел или иметь больше всех, или одеваться красивее всех, или быть лучше всех, впрочем, тоже внешне. Если, допустим, кто-то ездил на мотоцикле быстрее, чем Витька, и он понимал, что догнать он не может, — тогда он ездил на заднем колесе. Каждый день своей жизни он очень хотел выделиться. Создавалось впечатление, что каждую минуту он думал только об этом.

Да, и это правда. Я пишу так уверенно «правда», потому что у меня есть железное подтверждение: саморазоблачение Виктора (хотя, по-честному, слово это не совсем здесь подходит: для него это было не саморазоблачением, а объективной информацией для печати).

Осознав, что он не попадает в число «средних гениев», то есть не хватает звёзд на астрономии, не щёлкает формулы, как семечки, на алгебре, не цитирует Писарева на литературе, Виктор стал выделяться другим: он первым — ещё в восьмом классе — пришёл в школу в фирменных джинсах, именно его после уроков ждали таинственные личности, к тому же значительно старше его по возрасту, именно он дарил знакомым девушкам подарки, которые и взрослый-то человек не в состоянии подарить. Даже сейчас, отбывая наказание в колонии, Виктор переживает из-за того, что вокруг него какие-то «мелкие люди, всякая шпана», осуждённая за хулиганство, кражи, ограбления. Люди, по его словам, примитивные, не соответствующие его собственному уровню.

Отчего Виктор стал таким, почему? Может, разгадка в словах директора школы Людмилы Сергеевны, которая знает его с первого класса:

— Мне кажется, что с раннего детства Виктору внушали, что он особенный. Когда стал он меняться прямо на глазах, его мама кричала на нас в присутствии сына:

«Вы неправильно к нему относитесь!»

Только лишь в 10-м классе его отец публично признался, что никакого влияния на сына он уже оказать не может.

Ну что ж, может быть, и это сыграло решающую роль в том, что Виктор мог выделиться среди других, только лишь проехав на заднем колесе мотоцикла или притаскивая в класс несколько пар джинсов.

Наконец, заслуживает внимания и формулировка отца Виктора, Павла Николаевича:

— Поймите меня правильно, Виктор кончил десятилетку, поступил в институт, потом бросил. И не работал, и в то же время пользовался всяческими благами. Я не сухарь: и в кафе могу посидеть и шашлык на природе изжарить. Но это второе. А первое — работа. Именно этого Виктор не понимал.

Хотя сказано это кратко, лаконично, но согласитесь, слова эти важности необычайной.

Полянову-младшему хотелось жить так, как живет Полянов-старший, то есть иметь приличную зарплату, хорошую квартиру в центре города, машину, дачу, но... при этом не работая. То есть достигнуть результат, не прилагая к этому особых усилий. Он не учитывал, что всё-таки результат — это время, и его отец, прежде чем стать руководителем предприятия, прошёл весь путь — «от» и «до».

Как-то я спросил Виктора, как, по его мнению, должны были вести себя его родители, чтобы он, единственный сын, не только не считал их «врагами», но и уважал.

Вот что предложил Виктор:

— Во-первых, я бы на их месте решил проблему жилья, то есть отделил бы меня от них. Во-вторых, всё-таки переписал бы на моё имя автомобиль сегодня, а не после того, как кончу институт. В-третьих, давал бы мне в день три рубля, а в субботу и воскресенье столько, сколько я попрошу, конечно, в реальных возможностях.

Наверное, и вас, как и меня, ужаснула откровенная формула потребительства 19-летнего парня.

И хотя это объяснение — я бы назвал его «желанием мгновенного результата» — очень важно для понимания развития характера Вити Полянова, я всё же рискну дать своё определение основной причины, сделавшей его таким.

Ведь в конце концов проблема соответствия трудного пути, который проделали родители, и нынешнего материального благосостояния детей, воспринимающих это материальное благосостояние как реальную и единственно возможную данность, актуальна сейчас во многих семьях. Почему же именно на Виктора Полянова судьба, как говорили в старину, указала перстом?

Для массы снега, мирно лежащей на склоне горы, достаточно удара камнем размером не больше пятикопеечной монеты, чтобы она сорвалась лавиной, устремилась вниз, сметая и разрушая всё на своем пути. «Лавина потребительства», кроме души, не разрушает ничего. Но и для неё, как и для лавины, рождённой природой, хватает такого же «камешка», который в одном случае может, конечно, пролететь мимо, в другом — удариться и отскочить без вреда. Ну а в третьем... В третьем, как в случае с Поляковым, вызвать обвал и смести человеческую личность.

В данном случае роль камешка сыграла... суперобложка.

Однажды, в дни очередного безденежья, в поисках «оборотного капитала» Виктор продал всю домашнюю «Библиотеку всемирной литературы», и в течение длительного времени никто этого не заметил. На полках так же, как и до продажи, стояли книги... Вернее, суперобложки книг, а внутри старые газеты и прочий хлам.

Суперобложки, выстроившиеся на полках по цветам и векам, для всех, живущих в доме и приходящих сюда в гости, означали благоденствие, покой, достаток, культуру в конце концов. И только один Виктор знал, что за ними пустота.

Можно было отмахнуться от этого эпизода, как от незначительного, тем более что Виктор и не такие фокусы выделывал в своей квартире, в своей семье. Но в конкретном поляновском случае эпизод с суперобложками, поверьте, символичен.

«Совершенно домашний мальчик...», «не знали забот...», «откуда могло это взяться...», «перемены в сыне заметили только в конце девятого класса...» А ведь уже всё было, всё было раньше, и сын, очутившись в критической ситуации, скажет о своих взаимоотношениях с родителями:

«С раннего детства я знал, что они (то есть родители) — это люди, от которых надо было что-нибудь скрывать. Сначала оценки, потом листы, вырванные из тетради, потом первую сигарету, выкуренную с ребятами во дворе, то есть примерно с первого класса начал создаваться свой собственный мир, в который я не хотел посвящать родителей. И думаю, это их устраивало»,

— зло закончил Виктор.

Последнее замечание очень существенно. Неизвестно, что тяжелее: знать истину или верить «суперобложкам», прикрывающим пустоту?

Сарказм Виктора поэтому понятен, когда он говорит:

«Родители ругали за запах пива и давали деньги, которые, ясно, идут не на мороженое и не на билет для девочки в кино. В моей комнате иногда скапливалось такое количество джинсов — ой-ой-ой! Да и они сами просили иногда кое-что достать для детей своих знакомых».

У меня нет доказательств, знали или не знали родители Виктора о размахе его торговых операций. Да я и не собираюсь искать их. Важнее другое: сам Виктор ни на секунду не сомневается, что они знали и, зная это, заботились о другом: чтобы внешние правила игры были соблюдены, чтобы он оставался студентом, хорошим сыном, таким же домашним, как в детстве, и хорошим мальчиком. То есть всё порочное, что уже зарождалось в Викторе, разрушая его душу, было надёжно спрятано в глянцевую суперобложку.

Именно это и превратило связи внутренние, столь важные для людей, живущих под одной крышей, одной семьёй, в связи материальные: они и в самом деле материальнее, зримее, они имеют денежный эквивалент, на них легче строить взаимоотношения.

Я пересмотрел ещё раз блокнот, где записан наш последний разговор с отцом Виктора.

«Я ему однажды сказал: давай заключим с тобой контракт — ты мне зачётку за первый курс, я тебе — ключи от нового мотоцикла. Как премия на производстве...»

«Я мог бы купить ему путёвку в санаторий, но я ему куда покупаю — в турлагерь: пусть отдыхает, как все...»

«Если бы мне сказали: дай тысячу рублей, и сын будет на свободе, я бы отказался: во-первых, я на это просто не могу пойти, как гражданин, а во-вторых, в таком случае сын поймёт, что мои идеи ничего не стоят...»

И так далее, и так далее...

Как всё-таки много в этой истории приходится употреблять слов: «купил», «продал», «достал», «рубль», «десять рублей», «сто рублей», «деньги». И хотя бессмысленно было бы отмахиваться от всех этих естественных реалий, нелеп спор «можно ли прожить на земле без денег?» — всё равно по серьёзному счёту — это тоже своего рода суперобложка, которой можно отгородиться от жизни, спрятаться от неё.

Вот поэтому-то я и написал вначале, что единственное чувство, которое осталось у меня по отношению к Виктору, — это жалость.

«У меня очень много деловых связей»,

— в голосе Виктора, когда он произносил это, звучала гордость.

В его записной книжке было записано около четырёхсот телефонов.

Его многие знали в городе и многие о нём слышали.

Но только один из нескольких десятков людей — сверстников Виктора, с которыми мне пришлось встретиться, не произнёс: «Этот подонок...», «Я с ним не имею ничего общего...», «Он в тюрьме, а я на свободе...»

Этот один, Игорь, спросил, не может ли он как-нибудь помочь Полянову? Что нужно сделать? Как?

«Игорь — чистый человек, но ему будет очень трудно жить. Жизнь жестока...»

— сказал Виктор, когда я рассказал о своей встрече с его одноклассником Игорем, единственным из четырёхсот, с которым (по собственным словам Полянова) он был связан не деловыми отношениями, а какими-то другими... Какими точно, он так и не смог сформулировать.

Вот так он остался: парнем, способным проехаться на заднем колесе мотоцикла. Кадр, вполне достойный суперобложки какого-нибудь красивого, яркого издания.

С этого документа началось следствие по делу Виктора Полянова:

«Начальнику отделения милиции [номер отделения и фамилия начальника].
Такого-то числа и месяца „гражданин Полянов, находясь в нетрезвом состоянии [весь вечер он распивал спиртные напитки в компании — следуют фамилии], учинил дебош, накинулся с кулаками на меня и мою жену, ругался матом, сбросил на пол телевизор, бил головой (у меня рассечена бровь) и др. На шум и крик подоспели соседи. Гражданин Полянов сначала притих, а затем с площадной бранью и с ножом в руках (по общему мнению, это была финка) бросился к лифту, на пути порезал руку жене, а я успел прикрыться дверью квартиры... По вызову соседей прибыли из отделения милиции два милиционера, осмотрели всё и ушли. Гражданин Полянов длительное время нигде не работал, ведёт совершенно непонятный образ жизни для молодого человека. Из дома продаёт вещи как свои, так и ему не принадлежащие. В доме постоянно собирается компания его сверстников, пьют, играет музыка. Были у гражданина Полянова и попытки к домашним дебошам. Настоящим прошу принудить гражданина Полянова уважать законы нашего общества и привлечь его к ответственности“» [дата, подпись].

В этом заявлении я не исправил ни буквы. Кроме одного: там, где вы читаете «гражданин Полянов», в заявлении стояло: «Виктор», или «наш сын».

Вот так всё произошло. Так, можно сказать, было ещё раз доказано, что любая суперобложка — всего лишь декоративное украшение, лишь имитирующее, но не заменяющее реальную действительность.

Не будем вдаваться в догадки, что же толкнуло родителей Виктора пойти на шаг, не так уж часто случающийся в судебной практике, — ходатайство о возбуждении уголовного дела против собственного сына. Отец, Павел Николаевич, объясняет это так:

«Мы хотели оградить Виктора от худших поступков».

Сам Виктор добавляет:

«Чтобы я, не дай бог, не повредил ещё больше его делам по службе».

Что бы там ни было, в тот день в зале народного суда был осуждён не только Виктор, но и дом, в котором он вырос, внешне благополучный и респектабельный, но и та «двойная бухгалтерия», которая, что бы мы там ни говорили, не может не оставить отпечатка в сердце подрастающего человека.

Над чем «там» ещё хохотал Виктор? А вот над чем:

«Однажды Людмила Сергеевна выступила на собрании и потребовала, чтобы родители, у которых есть машины, больше не привозили на них своих детей в школу. Так вот, к школьным воротам больше не подвозили, машины останавливались за углом. Интересно, догадывалась ли наша Людмила об этом? Мне кажется, конечно, знала. Но из окна больше ничего не было видно. Ведь так, а? Как вы думаете?»

А вы?

...Витя Полянов стоит перед глазами.

Вместо послесловия

Перед вами прошла судьба Виктора Полянова. Вернее, начало судьбы — и это мне хочется особо подчеркнуть. Ведь девятнадцать лет — это тот возраст, когда зачёркиваются ошибки юности, а не надежды на исправление ошибок. Именно поэтому автор — и в этом я с ним солидарен — изменил в своём очерке фамилии основных героев. Прототипу Виктора Полянова ещё жить и жить и, будем надеяться, жить по-новому.

Юрий Щекочихин взял наиболее острый, я бы даже сказал, уникальный случай из судебной практики. Но это вовсе не означает, что он не требует нашего пристального внимания. На уникальном жизненном срезе видны истоки явления, которые, безусловно, не всегда приводят к такому горькому финалу. Но на пути к нему некоторая часть молодых людей несёт значительные нравственные потери.

По роду своей работы мне приходится часто сталкиваться с тем, как постепенно, шаг за шагом человек теряет свой нравственный облик, превращается сначала в ловкого «доставалу» дефицитных вещей, потом в спекулянта, фарцовщика, не брезгающего никакими средствами для своего личного обогащения и в конце концов попадающего на скамью подсудимых. К сожалению, за последнее время выросло число молодых людей, задержанных органами милиции за спекуляцию.

Как, с чего именно начинается падение молодого человека? Очень часто с безобидного увлечения дисками, модными куртками или джинсами, магнитофонами, транзисторами. В самих этих увлечениях нет ничего зазорного, так же как в желании молодого человека одеться модно и современно. Но, согласитесь, никогда в истории ценность человеческой личности не определялась вещественными атрибутами.

И, безусловно, рассматривая судьбу такого вот парня, мы не можем не взглянуть пристально на то, как пагубно повлияли на неё некоторые негативные явления в окружающей среде взрослых. Действительно, люди, ставшие невольными соучастниками уголовной «карьеры» Полянова, обращавшиеся к услугам спекулянта, — это не какая-нибудь особо безнравственная категория нашего общества. Это нормальные люди, наверняка оскорбившиеся бы, если бы мы их назвали, допустим, бесчестными. Но ненормальность их всё-таки в том, что обратиться к спекулянту стало для них нормой. Так же, как достать гарнитур с чёрного хода. Так же, как иметь знакомого продавца престижнее, чем учёного.

Предметы спекуляции Виктора Полянова популярны у молодёжи. И, конечно, можно было бы предъявить счёт тем руководителям организаций и ведомств, которые не всегда полно учитывают потребности молодых людей. Ведь экономика охватывает не существование роботов — жизнь людей, и поэтому становится категорией нравственной. Иначе получилось бы так, что судьба нормального парня — ровесника Полянова, неспособного не то что продать вещь у комиссионного магазина, но и купить её, стала бы предметом общественного внимания. Пока что, к счастью, мы говорим о печальной уникальности судьбы именно Виктора Полянова.

Но, повторяю, даже эта уникальность — уже повод для серьёзных размышлений, и, думаю, история Виктора Полянова на эти размышления наводит.

Г. В. ДАРУЗЕ,
заместитель начальника Управления борьбы с хищениями социалистической собственности и спекуляцией МВД СССР, генерал-майор милиции

Лев прыгнул!

2022-03-16T07:36:53.717Z

Диагноз: организованная преступность. Проведены первые исследования

Слово «мафия» уже до такой степени вошло в наш лексикон, что, скажи кому-нибудь, вздохнув: «Куда денешься — мафия...», — тебя не спросят: «Что, тревожно в Италии, да?»

Мы сжились с этим словом настолько, что к чему только и к кому его не приклеиваем. К магазинам, НИИ, баням, кафедрам, творческим союзам, больницам, пивным палаткам; сантехникам, дипломатам, проституткам, мясникам, шахматистам, билетным кассирам; к городам, областям, республикам, к незаметным на карте посёлкам и к столичным центрам.

Но за догадками, намёками стала пробиваться и истина, бесстрастная и холодная. Мафия — не красивый образ, мафия — реальность, болезнь, о которой мы раньше беспечно думали, что уж она-то нашему обществу не грозит.

— Мафию, — говорит А. И. Гуров, — характеризуют три признака. Во-первых, это преступное сообщество, которое имеет чёткую структуру и иерархические связи: есть главарь (или группа главарей), держатель кассы, связники, боевики, разведка, контрразведка.
— То есть, Александр Иванович, это как бы нормально функционирующая организация закрытого типа?
— Да, это и есть организация, созданная (и это — второй признак) для систематического преступного бизнеса. И — третий, основной. Преступное сообщество становится мафией лишь в условиях коррупции: оно должно быть связано с представителями государственного аппарата, которые состоят на службе у преступников. Если это прокурор, то он спасёт от наказания, если работник милиции, то передаст наисекретнейшую информацию, если это ответственный работник, то сделает вовремя нужный звонок.

Я спрашиваю А. И. Гурова: есть ли отличия нашей, доморощенной мафии от западной? Отвечает, что есть, и потому редко употребляет слово «мафия»: у западных коллег-криминологов может создаться неправильное представление о предмете разговора. Западную мафию отличают от нашей транснациональные связи, а границы СССР, как известно, закрыты накрепко не только для мафиози, и второе, главное отличие — тамошняя мафия постоянно пытается легализовать свой капитал, порождая не подпольных, как у нас, а вполне легальных миллионеров.

И просит:

— Может, сейчас, в беседе откажемся от слова «мафия»?
— Вам виднее. Если западные криминологи сочтут, что мы и здесь отстаём...
— Хотя... — Александр Иванович задумывается. — Наши преступники уже налаживают связи с зарубежными «партнёрами»: в первую очередь по поводу антиквариата и наркотиков. Связь эта, кстати, идёт и через наших бывших (некоторые из них, уехав, создали на Западе преступные группы, в частности в Италии). И, к сожалению, нами уже получены данные, что с появлением кооперативов и наши лидеры организованной преступности получили возможность легализовать свой капитал, на их сленге — «отмыть»,
— Значит, термин менять не будем?
— Хорошо, давайте разберёмся с нашей мафией.

Когда же началось?

— Только не при царизме! — убеждён А. И. Гуров.

И когда я напоминаю ему о том, что писали Гиляровский или Дорошевич, объясняет, что они-то рассказывали о профессиональных преступниках, которые были и тогда, есть и теперь, и никуда мы от них не денемся в будущем. Но это не мафия. Профессиональная, то есть блатная, преступность — карманники, квартирные воры, разбойники, карточные шулеры, конокрады (исчезли ввиду отсутствия лошадей) — была и тогда, но ту преступность нельзя назвать «организованной». Хотя, допустим, одесские карточные мошенники платили дань некоторым полицейским чинам, но в целом преступность не сочеталась с коррупцией.

Были банды в двадцатые годы (сколько они дали сюжетов для детективов!), но мафией они также не стали. Те же причины — отсутствие коррупции в обществе, то есть служащие государственного аппарата не были куплены (хотя можно было найти отдельные примеры).

— Характер преступности и уровень её соответствуют общественным отношениям. Это аксиома. И потому давайте подумаем: могла ли появиться организованная преступность в сталинские годы? Да нет, не могла. Тоталитарное государство не допустит (как известно, и Гитлер, и Муссолини в своих странах организованную преступность уничтожили).

Я интересуюсь: не тогда ли появились «воры в законе», а если да, то чем они отличаются от сегодняшних мафиози?

— Да, «воры в законе» появились в тридцатых. Это было время бурного развития нашей лагерной системы. Уголовников там было куда меньше, чем так называемых политических, но именно уголовники взяли на себя функции управления в условиях несвободы.
— Почему, если их было меньше? — спрашиваю, хотя сам понимаю, насколько наивен вопрос...
— На первых этапах из уголовников даже подбирали воспитателей и охранников. Ведь остальные-то были «фашистами» — так блатные называли всех, кто шёл по 58-й статье: от наркомов до крестьян. И некоторые начальники лагерей специально стравливали блатных с политическими. «Воры в законе» — образовавшаяся в те годы преступная каста — тогда же, в начале тридцатых, установили свои правила поведения, одним из которых было: в политику не вмешиваться, с представителями власти не общаться.
— И так же, не вмешиваясь, продолжали жить на свободе? Они как бы составляли собственное параллельное государство в той сталинской стране?..
— Да, они были связаны воровской идеей, проповедовали жёсткие законы по отношению друг к другу (копирующие отношения в стране), у них был и свой орган управления — воровская сходка (известны сходки в Казани, в московских Сокольниках), но в мафию они не превратились. «Блатные» понимали, что, как только они соединятся, им тут же приклеят политический ярлык, и тогда уже не до шуток. Больше того, «воры в законе» были в то время наиболее свободными людьми. Они не испытывали тех материальных трудностей, которые выпадали на долю народа; в своём кругу (а других они избегали) они не боялись пострадать за нечаянное слово, да и статьи, по которым их наказывали, были куда безопаснее 58-й с её множеством страшных пунктов.
— То есть, — уточняю я, — «сталинский режим», уничтоживший миллионы, был снисходителен к «блатным», если только они не соединялись в организацию?.. Ведь, кроме других перечисленных вами преимуществ, они и под амнистию попадали чаще, чем политические. Чем это закончилось на закате сталинской «эры», показано в фильме «Холодное лето пятьдесят третьего...»
— Возможно, вы и правы, — соглашается мой собеседник. — Хотя как юрист я могу привести много примеров, когда и «блатные» становились жертвами необоснованных репрессий (в частности, известны их массовые расстрелы в лагерях). Но на кого бы репрессии ни были направлены — все равно они были незаконны, а потому преступны. Даже в отношении воровской нечисти. Однако, выясняя сейчас корни нашей организованной преступности, нужно твёрдо сказать, что, не будь Сталина, мафия всё равно не появилась бы в тридцатые годы. Страна была экономически бедной, а мафия зарождается прежде всего там, где экономика достаточно развита. — И продолжает: — Первые признаки мафии появились у нас тогда, когда начал выправляться хозяйственный механизм, то есть при Н. С. Хрущеве. Хотя масштабы её деятельности были смехотворны по сегодняшним меркам: в 1958–1959 годах средний ущерб от хозяйственных преступлений в среднем по РСФСР составил полтора-два миллиона. Сейчас подобный годовой доход имеет удачливый квартирный вор.

Итак, в шестидесятые можно было говорить об отдельных признаках мафии. В семидесятые она стала социальным явлением.

Именно тогда, вспомним, само это иноземное слово стало все чаще употребляться в нашем бытовом лексиконе. Казалось бы, не по делу: ну что за «мафиози» в жэке? что за мафия на кафедре? что за «коза ностра» в Краснодарском крайкоме? Смех, да и только. Скорее мы вкладывали в это слово свою горечь от социальной несправедливости, которую наблюдали практически ежедневно, — от невозможности пробиться сквозь бюрократические стены, от несоответствия между пропагандой и реалиями жизни.

Но появилось и новое: Корейко вышел из подполья! Те, кто раньше стеснялся своих незаконных миллионов, начали открыто вкладывать их в «Мерседесы», в бриллиантовые колье, в особняки, которые уже возводили у всех на виду. (Чего было бояться какому-нибудь магнату пивной палатки, если и лидеры страны, и их дети кичились коллекциями драгоценностей.)

Тогда-то мы и начали шептать с отчаянием: ну, мафия!..

Но, кроме видимых невооружённым глазом процессов, начались и другие, которые могли увидеть только криминологи.

Вот как оценивает А. И. Гуров ситуацию семидесятых:

— Всё больше и больше денег из госбюджета начало перекачиваться в частные руки. Способов было много, но основной — создание подпольных цехов и даже фабрик, через которые началась перекачка государственных сырьевых ресурсов. Появились и «цеховики» — преступники в белых воротничках. И как реакция на появление теневой экономики — резкая активизация «профессионального» преступного мира, тех, кого можно назвать продолжателями «воров в законе» сталинского периода. Даже концепции «работы» с новым контингентом были разработаны при помощи одного из идеологов преступного мира старой формации — «вора в законе» Черкасова.
— Что это за концепции?
— Первая: бери у того, у кого есть что брать; вторая: бери не всё, ибо терпению человека приходит конец; третья: бери на каждое дело работника правоохранительных органов, ибо «мусор из избы не вынесет» (цитирую дословно). Руководствуясь этими концепциями, и начала свою деятельность преступная организация Монгола. Именно с её появления в Москве в начале семидесятых годов — по единодушному мнению криминологов и практиков — и начала формироваться отечественная мафия. В Узбекистане это произошло чуть раньше — в 1967–1968 годах.
Лидеры подпольного бизнеса стали объектом нападения гангстерских групп. Какими только способами не заставляли их делиться своими доходами! Поджигали машины, дома и дачи, похищали детей (именно в семидесятых годах появился киднепинг — преступление, которого раньше у нас в стране не было), шантажировали, пытали: одного подпольного миллионера, например, положили в гроб и начали пилить гроб двуручной пилой до тех пор, пока он не согласился заплатить «налог». А заявлений в милицию о нападениях не было! Деньги начали перетекать в блатную среду, и в таких суммах, которых за всю историю у профессиональных преступников никогда не было. А едва огромные суммы скопились у «блатных», в их среде появились свои боссы, которые получили возможность содержать штат: и охранников, и разведчиков, и боевиков.
— Но, Александр Иванович, что же мешало и «белым воротничкам» образовать свои охранные отряды? Ведь было же чем платить!
— Правильно. Различные преступные организации (в первую очередь экономические и гангстерские) должны были соединиться. Первыми запросили мира подпольные бизнесмены. Заключению мира был посвящён съезд, на котором присутствовали представители и того, и другого направления. Съезд проходил в середине семидесятых годов в одном из городов Северного Кавказа. Бизнесмены согласились платить десять процентов дохода «блатным» за то, чтобы те не трогали их и даже охраняли.

Я, конечно, не мог не заинтересоваться съездами и спрашиваю: единственный ли это известный ему съезд? Он отвечает, что нет, не единственный. Последний (по крайней мере из тех, о которых он знает) проходил в 1985 году в одном из черноморских городов и был посвящён... перестройке работы в связи с активизацией милиции. Но — вернёмся в семидесятые.

— Александр Иванович, но если, допустим, «цеховики» обязались тогда платить «блатным», то точно так же они должны были передавать деньги и наверх: в различные административные органы. О подобных связях не раз писала «Литературная газета» даже в те застойные времена.
— Конечно... Наверх они платили, чтобы там их прикрывали от закона или визировали незаконные поставки в их подпольные цеха, ну и вниз — чтобы оградить себя от нападений.

Так в семидесятые годы и были сформированы преступные организации, верхи и низы которых хоть и не знали о существовании друг друга (или делали вид, что не знают), но были связаны теми миллионами, которые — с помощью «цеховиков» — шли из дохода нации в доход преступных кланов.

С таким наследством мы и пришли в сегодняшний день.

Пришли и увидели...

Сегодня, как показывают исследования, проведённые А. И. Гуровым и его коллегами, ситуация следующая.

Организованная преступность находится в стране на трёх разных уровнях.

На первом, низшем, — уже сложившиеся преступные группы, которые ещё не в силах выйти к этажам власти. Подобные группы действуют в районах Нечерноземья и других зонах. На втором уровне — такие же группы, но имеющие связи с коррумпированными служащими. И, наконец, на третьем уровне — самые сильные: несколько групп соединяются в одну, и наиболее сильный клан руководит остальными (на Западе это называется сетевой структурой мафии).

Спрашиваю:

— Но есть ли, так сказать, всесоюзная мафия?
— Её нет и не может быть. В США, кстати, тоже нет всеамериканской мафии. Каждый клан контролирует свою территорию.
— А как вы думаете, руководители наших кланов знакомы друг с другом?
— Безусловно. У них тоже существует своеобразная табель о рангах и свои понятия о карьере.
— Сколько групп вы изучили?
— Около двухсот. По материалам уголовных дел каждая пятая, а из разговоров с главарями — каждая третья была связана с коррумпированными представителями административного аппарата.

Прошу подробнее рассказать, какие регионы страны больше всего заражены мафией.

— Заражённость эта неравномерная. И в США из 70 крупных городов только в 20 обнаружена организованная преступность. А что у нас? Глобальных исследований пока нет; слишком мелко мы копаем, Но данные, которыми уже располагаем, говорят о том, что преступные организации распространены прежде всего во всех южных регионах, включая Украину и Молдавию. Из городов Украины считаю наиболее заражёнными Киев, Львов, Одессу, Донецк, Днепропетровск... Конечно, Москва и Ленинград. Отмечены преступные организации (но на более низком уровне) в Тамбове, Пензе, Ярославле, Перми... Сейчас в преступной среде стало престижным брать под свой контроль маленькие города. В Московской области это Балашиха, Люберцы, Пушкино, Орехово-Зуево.
— Александр Иванович, но почему всё-таки так притягательны для мафии южные регионы?
— Думаю, объяснения надо искать в экономической сфере. Юг — это наш Клондайк. Кажется, ясно... Но другое дело, почему сейчас на устах у всех Узбекистан. Не только потому, что липовый хлопок позволял иметь миллиардные левые доходы и коррупция руководителей развратила республику. Мы приводим в пример Узбекистан ещё и потому, что его всё-таки здорово копнули. До других регионов пока ещё не дошли руки. Мы, например, недавно вернулись из Хабаровского края и обнаружили, что там создана преступная организация, которая называет себя «Управлением». Недавно это «Управление» обратилось с призывом создать фонд взаимопомощи тем, кто находится в заключении. Но деньги, как следует из текста «Обращения» (сам читал его), предназначены не каждому, а только верхушке преступного мира.
— Значит, впереди нас могут ждать новые открытия? Не меньшие, чем дал Узбекистан? — предполагаю я.
— Думаю, да. Организованная преступность развивается, есть тенденция поглощения менее сильных групп более сильными, В преступном мире появляются те, кто управляет, и те, кем управляют. Под контроль берутся традиционные, «блатные» преступники, предпочитающие работать по-старому. По нашим данным, сегодня лидерам мафии платят дань не только подпольные бизнесмены (как раньше), но и карманные воры, сбытчики наркотиков, ночные торговцы водкой, проститутки. В противном случае им просто не дадут работать. Эту ситуацию «сквозного контроля» я считаю наиболее опасной сегодня.
— Но контроль одних должен вызывать сопротивление других?
— Да, вызывает. «Воры в законе», например, разделились сейчас на две ненавидящие друг друга категории. Одни живут старыми принципами, другие же перешли на службу к акулам (первые их так и называют презрительно: «сторожа акул»). Дело доходит до физического истребления друг друга. Но чаще конфликтуют представители разных группировок.

Я вспоминаю декабрь прошлого года. В районе метро «Аэропорт» во дворе писательского дома группа неизвестных хладнокровно убила парня, который только что сел за руль своей машины. Убитый оказался членом подмосковной преступной группировки. О том, как его хоронили, я случайно узнал из английской газеты «Обсервер». Вот что увидел её московский корреспондент, попав (как он сам пишет, «случайно») на эти похороны:

«Моё такси остановилось на том месте, где покрытая льдом дорога сворачивала с шоссе. Здесь стояли 40 или больше автомобилей, и сразу стало ясно, что происходит что-то необычное. На каждом ярде от поворота до кладбища на дороге горели пятна красных гвоздик, равномерно разбросанных участниками процессии. Но самым удивительным был состав присутствовавших на похоронах. По крайней мере шесть люберецких банд [Не путать с подростковыми группами. — Ю. Щ.] были представлены, если судить по группкам, окружающим своих главарей, — последние одеты несколько похоже на чикагскую моду 20-х годов. Не верилось, действительно ли всё это происходит в Советском Союзе в 1987 году. Поношенные шляпы на манер Борсалино, низко надвинутые на глаза, потрёпанные шерстяные пальто, белые, на высоких каблуках кожаные ботинки, сигарета в углу рта. Их было приблизительно человек сто, ещё 50 женщин и моментально узнаваемые переодетые в гражданское милиционеры, вооружённые кинокамерами и фотоаппаратами».

Об этом случае (в том числе и о похоронах) А. И. Гуров знает. У мафии в принципе приняты пышные похороны. Рассказал о недавней смерти в Ташкенте брата (!) лидера одной из группировок (который и сам недавно был убит). На его похороны съехалось более двух тысяч человек из многих городов страны. Похоронная процессия парализовала центр города, перекрыв уличное движение.

Я прошу А. И. Гурова подробнее рассказать о сути конфликтов между группировками.

По его словам, чаще всего — из-за раздела территории.

— Стычки вооружённые?
— Бывают и вооружённые. Среди боевиков много спортсменов. Достать оружие проблемой, к сожалению, для них не является.

А. И. Гуров рассказывает о недавней перестрелке в Москве. Она была вызвана тем, что две преступные группировки — московская и областная — не поделили, кому контролировать «напёрсточников».

Кто такие «напёрсточники», читателям, надеюсь, известно. Не раз уже сообщалось в печати о том, как на московских рынках появились добры молодцы, которые просят угадать, под каким напёрстком спрятан шарик. Эта нехитрая забава приносит им огромные доходы. Их контролировала московская группировка, которой — за покровительство — они платили «налог». Но областная преступная группировка решила взять их под свой контроль. В результате — перестрелка.

Далее А. И. Гуров говорит мне то, что, признаюсь, удивило:

— Но в принципе руководители преступных группировок не заинтересованы в лишнем шуме. Специально для улаживания территориальных разногласий у них действуют третейские суды, на которых судьями, как правило, выступают «воры в законе». Больше того, лидеры преступного мира контролируют преступность на своих территориях: ажиотаж вокруг чужих преступлений им невыгоден.

И добавил, что здесь наша мафия перенимает опыт зарубежной. Когда в США опросили общественное мнение, то оказалось, что больше возмущают убийцы, насильники и бродяги, чем организованная преступность.

Следующий мой вопрос — о кооперативах.

А. И. Гуров сообщает, что недавно он с коллегами опросил 109 работников следствия и уголовного розыска: какие изменения в преступных организациях наблюдают они с развитием кооперативов? 81 процент опрошенных назвали «рэкет», то есть вымогательство, 52 процента — охрану кооператоров, 22 процента — компаньонство (то есть вложили деньги в кооперативы, чтобы «отмыть» их, легализовать).

Спрашиваю, есть ли заявления от кооперативов в милицию для защиты от рэкетиров, или от «охранников», или от компаньонства.

— Единицы... Боятся, что не защитим, хотя мои коллеги знают, что даже врачам, занимающимся частной практикой, уже наносили визиты представители мафии.
— Александр Иванович, каковы сегодня доходы лидеров преступных кланов?
— Если принять во внимание, что ставки в их карточных играх достигли полумиллиона, а взятки, которые они предлагали нашим работникам, были и в триста тысяч, и в миллион, то можете представить, какие у них сегодня доходы...

Так кто ж они? — спрашиваю. — Кто эти наши отечественные «крёстные отцы»? Может быть, Чурбанов?

— Да что вы, какой Чурбанов! На языке преступников такие, как он, — «шестёрки». Эти чиновные преступники имели вес только в своём кругу, среди своих подчинённых. Те же, кому они помогали (или на чьей службе состояли), не считали их за равных себе. Исключение, возможно, Адылов. Он единственный успевал руководить и там, и здесь. И получал ордена, и был «крёстным отцом».
— Так кто же тогда?
— Кланами мафии, по нашим данным, руководят или бывшие спортсмены, или профессиональные рецидивисты, или незаметные, серенькие хозяйственники, или, скажем, официант пиццерии. Но у него — и охрана, и разведка, и своя система контроля над территорией. И главное — коррумпированные связи, с помощью которых он забирается выше и выше.
— А как складывается их быт?
— «Крестные отцы», как ни странно, живут скромно и для окружающих — законопослушно. Конечно, они имеют дачу, машину, хорошую квартиру, но не шикуют! Не держат дома наркотики или миллионы в диване.
— Но не они ли проигрывают в карты по полмиллиона?
— Они! Но среди своих! В своих, закрытых катранах! На глазах соучастников, чаще всего равных по положению в мафиозной иерархии.

Не могу не задать вопрос: обладая огромными суммами, мафия, думаю, может нанять для своих надобностей и наёмных убийц. Да что — «может»! Уже, как мне известно, нанимают! Сколько они платят за это? — спрашиваю А. И. Гурова.

— Судя по законченным уголовным делам — от тридцати до ста тысяч. Но самые-то большие деньги уходят не на это! Нанимать убийцу менее выгодно, чем нанять крупного чиновника. И потому на подкуп должностных лиц (это данные НИИ прокуратуры) тратится две трети награбленного. Две трети! Можете себе представить, какие это суммы!.. Много?
— Порядочно...
— Не будь тех, кто готов эти суммы принять, — мафия бы задохнулась.

Кто кого?

Полвека назад на этот вопрос было бы ответить легко: «В каком смысле кто?» И тут же помчались бы по городу эскадроны чёрных воронков, хватая тех, кого подозревали в принадлежности к мафии, а вместе с ними их жён, и соседей, и троюродных племянников, и случайных прохожих по пути, а заодно и целые южные народы.

Да и недавно, лет пятнадцать назад (если бы даже кому и взбрело в голову задать этот вопрос), тоже не мучились бы долго с ответом: «Как „кто“? Конечно же, мы!»

Как раньше всё было легко!.. Но попробуй найди сейчас точный и правдивый ответ.

— Александр Иванович, почему так поздно мы начали говорить об этом? Всего лишь пять лет назад (а что такое пять лет? Мгновенье!) вопрос о существовании мафии в нашей стране заставлял руководителей МВД СССР удивленно поднимать брови и покровительственно усмехаться: «Что, детективов начитались?»
— Если бы даже Щёлоков захотел признать существование у нас организованной преступности, то как бы он это сделал? Как, я вас спрашиваю, если с преступниками был связан секретарь Брежнева? А Чурбанов?.. Думаете, не было тогда людей в милиции, которые всё это знали?

Верю, что знали, что мучились от бессилия, что обивали пороги высоких кабинетов своего министерства. Верю потому, что не раз, в те самые годы застоя, эти же парни из милиции приходили к нам в газету и, рискуя вылететь из органов (это в лучшем случае!), передавали редакции материалы, использовать которые запрещало их собственное начальство: «Направьте в прокуратуру, может быть, хоть там поверят?», «Выезжайте в командировку, сами убедитесь!», «Напишите! Об этом нельзя же молчать!»

— В том-то и дело... Признать существование организованной преступности в стране? Никто в этом не был заинтересован! Причины, по-моему, объяснять не нужно...

Спрашиваю у А. И. Гурова: а как же удаётся бороться с мафией западной полиции? Ведь, если разобраться, им-то куда тяжелее работать, чем нашим милиционерам? Ведь там, на Западе, тебя не оштрафуют за то, что живёшь без прописки? Нет таких границ, как наши? И всё-таки разоблачают мафиозные кланы! О скольких таких разоблачениях рассказали нам телевидение и печать: сейчас хоть, слава богу, уже без издёвки и прозрачных намёков на то, какие у них там, на Западе, нравы. Разоблачают, задерживают, судят!.. Да всё это — под бдительным оком адвоката, с железными доводами, которые не отбросишь лишь на том оснований, что «нашёл кого защищать»! И всё-таки судят! Дают огромные сроки! Вырывают корень за корнем!..

— У западной полиции есть опыт, — отвечает А. И. Гуров. — Есть закон о борьбе с организованной преступностью, которого пока у нас, к сожалению, нет. (Мы-то если и осудим кого-нибудь, то за что? В крайнем случае за мошенничество да за подстрекательство. Сами-то лидеры мафии не убивают и не грабят!) Западные законы позволяют рассматривать в суде в виде доказательств фото- и киноплёнку. А у нас по ханжескому закону суды не принимают видеосюжеты в качестве доказательств. Да и техника! Где она, наша техника? Вечно сломанный «уазик» да лет десять назад списанный фотоаппарат, а если и есть техника, то ею не умеют пользоваться. А у них давно созданы управления и отделы по борьбе с организованной преступностью!
— Но у нас же, Александр Иванович, тоже созданы отделы. Хоть и недавно, но признали же: есть мафия!..
— Пока их создали лишь в уголовном розыске, и то не везде, и загружают посторонней работой. Потому что в глубине души не могут поверить, что мафия — это не кино, это жизнь! Меня как-то старый эмвэдевский аппаратчик спросил даже не об организованной, а об обыкновенной, профессиональной преступности:

«Это ты, что ли, Гуров, нашёл „воров в законе“ на семидесятом году Советской власти? Как тебе не стыдно!»

Соглашаюсь с Гуровым: да, и закон необходим, и специальные отделы в уголовном розыске, которые занимаются исключительно борьбой с мафией, да и на технику, с которой работают наши сыщики, смотреть стыдно (они могут разве утешить себя, что врачам не легче). Всё правильно. Но чего-то ещё не хватает для ответа на новый, поставленный жизнью вопрос: «Кто кого?» Ведь хочется, чтобы всё-таки мы!..

С презрением отношусь к тем прокурорам и следователям, которые мафию «чуют нюхом». Они готовы простить себе десять незаконно арестованных за одну выловленную «акулу». Доказательств нет, и свидетели подставные, и потерпевшие липовые, но они, видите ли, «чуют», что это не карась. Знаю, как дорого потом обходятся всему обществу их ошибки. Да, соглашается А. И. Гуров. Только не бериевскими методами! Только не беззаконием!

Так где же выход?

И Александр Иванович даёт ответ, который, наверное, должен был (в силу профессии) дать я:

— В гласности! Мафия должна знать, что мы о ней знаем и будем бороться с ней как с явлением.

Согласен с А. И. Гуровым: во-первых, мы должны признать мафию явлением потому, что знаем: именно мафия заинтересована сегодня в командных методах управления экономикой. Что её спасение — в бюрократии. Что её погибель — в гласности. Не зря же именно время застоя оказалось наиболее благоприятным для мафии.

— Но если кланы мафии уже создали свои боевые отряды, не могут ли они использовать их для дестабилизации обстановки в стране?

Александр Иванович Гуров такой возможности не исключает.

— И последний вопрос. А вас не накажут ваши руководители за то, что рассказали правду мне, журналисту?

Он пожимает плечами:

— Сейчас, кажется, не должны...

Чуть подробнее о моем собеседнике. Придя после армии в милицию и поступив одновременно на вечернее отделение юрфака МГУ, А. И. Гуров поразился несоответствию того, что видел, и того, о чём читал в учебниках и слышал на лекциях. На занятиях ему объясняли, что «в СССР ликвидирована профессиональная преступность», а на службе ежедневно встречался с этими «ликвидированными». Однажды профессор Н. Ф. Кузнецова предложила ему написать реферат, который впоследствии стал кандидатской диссертацией, но это уже потом, когда он успел поработать в уголовном розыске, в том числе и в МВД СССР, а потом перейти на работу в НИИ МВД.

«Мне всё время давали подзатыльники, когда я доказывал, что профессиональная преступность существует. К счастью, поддержали начальник (в то время) НИИ Игорь Иванович Карпец и его зам — В. Н. Бурыкин. Но пока доказывал, вышел уже и на организованную преступность».

Этой новой для советской криминологии теме посвящена докторская диссертация А. И. Гурова, которую он защитил весной этого года.

Не удержусь, расскажу ещё об одном эпизоде из его биографии. Возможно, некоторые читатели сейчас мучительно вспоминают: «Гуров. Гуров... Знакомая фамилия». Ещё не вспомнили?.. Однажды его фамилия облетела все советские газеты, а его поступок вызвал ожесточённые споры. Александр Гуров, тогда ещё младший лейтенант милиции, застрелил знаменитого льва Кинга, который «играл» (как было написано в газетах) со случайным прохожим на школьном дворе почти в центре Москвы.

Но и эту давнюю историю я вспомнил сейчас не просто так.

— Александр Иванович, если сравнить льва с мафией, то всё-таки... Лев готовится к прыжку или уже прыгнул?..
— Лев прыгнул.

Мы только начинаем узнавать всю правду. О многом — лишь догадываемся. О многом — не подозреваем.

Мы начинаем. И не исключено, что за какими-то загадочными явлениями нашей действительности увидим лик мафии, умело манипулирующей поступками и происшествиями.

Мы начинаем, заявляя сегодняшней публикацией свою ближайшую программу.

«Литературная газета» № 29, 20.07.1988

Почему выбирают «чужую» профессию?

2022-03-15T15:28:48.889Z

Как, не ошибиться в выборе профессии? Этот вопрос задают миллионы ребят, когда наступает пора сделать шаг, который, возможно, определит всю дальнейшую жизнь. Думают, ищут мучительно — и всё же ошибаются. В чём же дело? Мы обратились к доктору психологических наук Е. А. Климову, недавно выпустившему книгу «Путь в профессию», а потом побывали во Всесоюзном научно-исследовательском институте профтехобразования, где старший научный сотрудник Н. Ф. Гейжан, занимающаяся проблемами профессиональной ориентации, познакомила нас с практической стороной дела. Высказывания этих двух специалистов составили своеобразный диалог — о причинах, которые приводят к ошибкам при выборе профессии, и о том, как их можно избежать.

Итак, что же мешает выпускникам школы выбрать «свою» профессию?

Психолог: Психологически мешает прежде всего отношение к выбору профессии как к обретению единственно возможного, пожизненного пристанища, постоянного островка в океане профессий. Выбирая, всегда опасаются ошибиться. При таком подходе учащиеся часто ориентируются сразу на профессии высокой или высшей квалификации, забывая, что к этому ведёт многоступенчатая лестница трудовых занятий и начинать нужно с нижних её ступеней. В любой сфере деятельности — практической и теоретической — происходит закономерная смена занятий, должностей по мере роста квалификации человека. При этом наибольших успехов достигает тот, кто хорошо прошёл начальные ступени. Например, лучшим специалистом становится тот, кто вначале был рабочим, бригадиром; лучшим руководителем — кто в своё время был хорошим исполнителем и знает все тонкости дела. Даже для изобретателя важно умение делать всё своими руками. Вот почему нужно выбирать не островок, а фарватер, путь в океане профессий.

Профконсультант: Часто люди ищут разнообразие жизни не внутри себя, а вне. Если романтика — то уж обязательно дороги, поезд, костры. Найти призвание —- значит уехать, изменить собственную жизнь. Наполнить её каким-то неведомым самому себе содержанием, прикоснуться к работе, которая до сих пор представлялась чем-то достаточно абстрактным. Но вдруг всё-таки это не та работа, к которой стремится душа? И как бы не потерять на дорогах, не спалить в придорожных кострах богатство собственного внутреннего мира.
Задача профконсультанта не только в том, чтобы постараться выдать решение (хотя и такая цель ставится), но прежде всего помочь найти молодому человеку своё направление в жизни, подсказать дорогу, едва ли не самую увлекательную: дорогу познания самого себя.

Психолог: На тех, кто выбирает профессию, нередко оказывают сильное влияние так называемые предрассудки чести. Предрассудки — это ложный, необоснованный взгляд, ставший привычным, «само собой разумеющимся». В отношении профессий предрассудки проявляются, например, в том, что некоторые важные профессии, занятия считаются «недостойными», «неприличными». Например, девушка считает вполне «приличным» после окончания школы работать в канцелярии курьером (приносить, уносить бумаги, письма; работа, как говорится, «кто куда пошлёт»), но не хочет работать за прилавком магазина или в цехе, хотя материальное вознаграждение во втором случае значительно больше, чем в первом, да и работа может быть содержательнее и даёт больше возможностей для дальнейшего роста, чем «чистая», но действительно слишком простая для человека со средним образованием работа посыльного.

Иногда предрассудки чести — это последствия привычных взглядов, господствующих в семье. Отец говорит: «Мне обстоятельства помешали стать инженером, зато ты им будешь, а о другом и думать забудь!» И при этом совершенно не считается с интересами и склонностями своего сына. Некоторые родители чуть ли не с пелёнок прочат своих детей в учёные, работники искусства и т. п. Другой же путь считают поражением.

Профконсультант: Консультанта прежде всего волнует круг интересов обратившегося к нам за советом молодого человека. Как учится? Чем занимается в свободное время, чем увлекается? Что может увлечь в случае, когда школа не удовлетворяет всех потребностей в развитии человека? По тому, как распределяются интересы ребят, их можно разделить на две условные группы. У одних — напряжённая внутренняя жизнь, минимум общения со сверстниками, большая библиотека дома, почти всегда увлечение, чётко направленное на выбор дальнейшего пути в жизни (например, как у мальчишки-физика, который радуется, разбирая сложные формулы в учебнике); у других — тоже напряжённая «внешняя» жизнь. Круг — двор, круг — знакомые ребята, круг — улица. И чётко выраженных увлечений нет. Совмещать эти два полюса учатся позже. А пока, к сожалению, подростки чаще выбирают второй вариант. После школы — во двор. Каждый день. Тут, во дворе, как бы снимаются все ограничения и препятствия, теперь подросток свободен в поведении. Свободен в вопросах и в ответах на них, в том числе и в вопросе «Кем быть?» Свободен в желаниях. Правда, потом он поймёт, насколько относительна такая свобода. Но это потом — не в шестнадцать.

У подростков есть такое «двойное видение» себя. Знает, как нужно поступать, а поступает всё-таки иначе. Мы это учитываем. Профконсультант должен быть готов к определённой неискренности в ответе, и система, в которой выстроены вопросы, рассчитана на то, чтобы даже несколько таких неискренних ответов всё-таки не помешали общей точной оценке. Кстати, именно в этой неискренности чаще всего и проявляются те предрассудки, о которых предупреждает профессор Климов. Задача консультанта — помочь молодому человеку освободиться от них.

Психолог: На выбор профессии прямо или косвенно влияют также и товарищи (подросток идёт учиться или работать «за компанию», «чтобы быть как все»). Вообще-то, мнение окружающих, коллектива у нас принято уважать. Мы довольно часто призываем друг друга «делать как все». Когда человека наставляют на путь истинный или увещевают, то обычно прибегают к выражениям вроде: «Кто же так делает?», «Все считают, что...», «Смотри, как у других...» Однако способ выбора профессии под влиянием окружающих мы рассматриваем как ошибочный. Ведь даже одежду или обувь выбираем мы по своему размеру и вкусу, а не покупаем то. что нравится или подходит нашим товарищам. Наша задача — помочь человеку разобраться и понять, к чему он сам способен, дать ему возможность как бы «примерить» к себе данную профессию, узнать о ней как можно больше. И на этой основе выбирать или не выбирать её. Если выбор совпадает с выбором друзей — хорошо, не совпадает — тоже не плохо.

Профконсультант: Ни один шестнадцатилетний не признается вслух, что выполняет чужую волю. Хотя, безусловно, осознание своей роли приходит раньше, чем находит своё выражение в словах. В отроческие, юношеские годы каждый хочет быть и поэтому видит себя вожаком, не желая даже представить, что находится на второстепенных ролях. И нам надо выяснить, много ли было самостоятельных решений, часто ли совершаются поступки, предпринимаются действия, продиктованные велением только своего сердца, разума? Или чаще по подсказке? Если юноша теряется в школьном коллективе, то ему нелегко придётся, когда он остановит свой выбор на профессии, связанной с организаторской работой.

Среди вопросов, которые профконсультант задаёт молодому человеку, есть и такой: от каких черт характера вы хотели бы избавиться? Этих черт, оказывается, немало. Представьте, кто-то назвал: несамостоятельность в выборе решений. Несамостоятельность, замкнутость круга жизни, когда каждый день — по мерке с чужого плеча, а выбор профессии предопределён родителями, — вот что мешает принять безошибочное решение.

Надо, конечно, учитывать, что шестнадцатилетним свойственно самокритичное отношение к себе, порой даже самоуничижение... Но чаще всего юный человек бичует себя не за подлинные, а за мнимые недостатки. Если бы не это... зачем понадобились бы консультанты?

Психолог: Перенос отношения к человеку — представителю той или иной профессии — на саму профессию становится ещё одной причиной возможной ошибки. Ученику нравится старший брат его друга — лётчик, остроумный, веселый, находчивый, подтянутый. Стараясь подражать во всём своему идеалу, подросток решает выбрать ту же специальность — стать летчиком. Возможно, это и не плохо, но подражание человеку нельзя считать веским основанием для выбора профессии. Надо ещё учесть и свои возможности, и все особенности будничного труда лётчика. Ведь этот человек должен уметь подчинять себя строгому режиму, выдерживать длительные нервные перегрузки, не теряться в аварийной обстановке, превосходно знать доверенную ему технику. Подобные обстоятельства при выборе профессии нужно учитывать, а не основывать свой выбор только на личной симпатии к конкретному представителю той или иной профессии.

Разумеется, преподавание в школе поставлено так и совокупность учебных предметов такова, что ребята получают необходимые знания основ наук и готовятся к трудовой жизни. Но система школьных дисциплин — это всё же не карта для ориентировки в мире разных специальностей. Тем не менее довольно часто происходит отождествление изучаемого предмета с профессией. А ведь если ученик интересуется, например, литературой, то ему ещё следует знать, какие реальные профессии, занятия стоят за этим предметом. Нет «литератора вообще», а есть преподаватель литературы, литературный сотрудник газеты (он обязан обрабатывать материалы, поступающие в газету), редактор в издательстве, исследователь-литературовед, работник книжного фонда библиотеки, библиотекарь, библиограф и т. д. Возможно, что любовь к литературе в данном случае — это всего лишь читательский интерес, совсем не связанный с реальным желанием овладеть одной из перечисленных профессий. О многих профессиях в подробностях могут не знать ни учителя, ни родители, ни товарищи. Каждый должен и сам быть здесь разведчиком.

Устарелые представления о характере труда в сфере материального производства тоже влияют на выбор профессии. В наш век бурного технического прогресса содержание труда быстро изменяется. Во все профессии, и прежде всего в рабочие, вторгается сложная и интересная техника, повышается культура производства. В современном производстве широко используются электрические, электронные, гидравлические, пневматические устройства и приборы. Рабочий всё больше освобождается от чисто физических, силовых нагрузок и выполняет функции наблюдения, контроля и управления. При этом он должен иметь хорошие знания основ наук, техники и технологии производства…

Практически все виды профессий непрерывно меняют свой облик. Например,
когда прежде говорили «портовый грузчик», в воображении возникала такая картина: сходни, согнутые человеческие фигуры с мешками на спинах... Но ничего похожего в современном порту нет. Погрузка механизирована. «Грузчик» теперь управляет механизмами. Он должен быть технически грамотен, иметь соответствующую подготовку.

Итак, за старым, иной раз ещё дедовским названием сейчас обычно скрывается совершенно новый характер профессионального труда. Вот почему всегда нужно стремиться узнать именно о современном облике профессии.

Профконсультант: «Читаете ли вы какую-нибудь специальную литературу о профессиях, которые вас особенно привлекают?» — это один из вопросов, которые мы задаём старшеклассникам обязательно. Просто «нравится» — «не нравится»—такой выбор слишком легковесен, если не подкреплён объяснением: почему? Может, например, нравиться география, но что именно в географии? И заходил ли юноша в библиотеку, чтобы достать какую-то книгу, справочник, что читал из специальной литературы, раздвигающей рамки школьного познания? Появилось ли у него желание узнать ещё больше в той области, которая уже якобы нравится? Одним словом, мы стараемся определить серьёзность намерений подростка.

Психолог: Неумение разобраться в своих способностях и желаниях — тоже своеобразный камень преткновения на пути к «своей» профессии. Не всегда в юности собственные силы и возможности оцениваются реалистически. Трезво признать свою неспособность заниматься каким-либо делом не каждому дано. Поэтому помощь старших, мнение педагогов, которые хорошо знают ученика, особенно важны в решающий момент. Не всё, что они скажут, может понравиться, но надо уметь признавать и неприятную истину.

На выбор влияет и незнание или недооценка своих физических особенностей, недостатков. Существуют объёмистые справочники, содержащие сведения о том, какие профессии противопоказаны (не рекомендуются) при тех или иных особенностях или недугах организма. Эти справочники предназначены для врачей, а не для массового читателя. Поэтому, выбирая профессию, нужно обязательно проконсультироваться с врачом.

Профконсультант: Наша задача — помочь молодому человеку разобраться в своём характере, ведь это играет важнейшую роль в определении будущего. Так, скажем, человеку эмоционально неустойчивому трудно будет работать профессиональным шофёром, или продавцом, или официантом. Чтобы не мучиться потом, стоит сейчас, послушавшись советов и рекомендаций взрослых, самым тщательным образом изучить себя.

Цель консультанта — на основании казалось бы простых, житейских вопросов-ответов составить впечатление о человеке и дать ему полезный совет. При этом учитываются и характеристики учителей, и разговоры с родителями, и результаты медицинского обследования.

Все вопросы, которые задаются школьникам, далеко не случайны. За «лёгким разговором» — сотни, тысячи подобных встреч, тщательный научный анализ учёных и, наконец, в итоге многолетних исследований отработанная методика.
Мы не случайно интересуемся тем, что привлекает ребят в друзьях, что ценят они во взрослых? Оказывается, ценят смелость, мужество, отвагу и честь. Но что удивительно: среди длинного перечня человеческих достоинств достаточно редко, к сожалению, вспоминают о трудолюбии. Может быть, чисто со школьных позиций это слово связывают с зубрёжкой, усидчивостью, то есть с тем, что редко вызывает уважение в классе. Но вряд ли можно добиться успеха в избранной области, даже если и совпадёт желаемое с искомым, без усидчивости, трудолюбия — важнейшего качества человеческого характера.

Пассивность в выборе профессии, легковесность мотивов — этим, к сожалению, страдают многие молодые люди. И вот вчерашний десятиклассник находится, действительно, в труднейшем положении и не знает, на что решиться: в вуз сдавать, но в какой? На работу устраиваться, но куда?

Чтоб не испытывали ребята подобной растерянности, переступая порог из школьной юности во взрослую жизнь, чтоб ясно представляли себе, каким полезным трудом хотели бы заниматься, чему посвятить свои силы, их необходимо готовить к будущему заранее — внимательно присматриваясь к их интересам, мудро пробуждая склонности, настойчиво воспитывая трудолюбие. От родителей требуется большое терпение, но не пассивное ожидание. Не ждать, когда «проклюнется» призвание, а разнообразить занятия, предлагать, пробуждать, заинтересовывать, искать. Искать вместе со своим сыном или дочерью, не уставая и не теряя надежды найти.

Беседы вели В. Вишневский
и Ю. Щекочихин

Весна, которую они защитили

2022-03-15T14:31:05.426Z

ЮРИЙ ЩЕКОЧИХИН. Ему 21 год. Он студент факультета журналистики Московского университета. Сотрудник газеты «Московский комсомолец».

«…Был он тихий и слабый.
Но Москва без него
Ничего не смогла бы,
Не смогла ничего».

А. МЕЖИРОВ

— Володя, привет.

Ты не думай, я всё понимаю. Мне показали ту старую фронтовую газету. Ты-то её не видел.

«Володя Федотычев. Герой обороны восточного берега Нары в критические часы 22 октября 1941 года.
Боевой участник разгрома и изгнания немцев из Горчухина 8 ноября.
Грозный для врага солдат из числа 38 при катастрофическом разгроме вражеской группировки у кирпичного завода 1 декабря 1941 года, где юный герой-патриот сложил свою славную голову за Советскую Родину».

Я всё прекрасно понимаю.

Тебя убили в первый декабрьский день 1941-го, и ты так и не услышал, как звенит звонок в этой школе. В 310-й школе Бауманского района Москвы.

6 июля 1941 года было не до звонков.

6 июля закончили формирование IV дивизии Народного ополчения Куйбышевского района, твоей дивизии.

А вот сейчас прозвенит звонок, и, если бы ничего не случилось, мы бы могли вместе стоять здесь и ждать, когда с грохотом откроется дверь и выбегут Витя Зазулин, и Оля Ткаченко, и Наиль Алиев, я Лена Жаринова, и Лена Клюева, и Володя Альтшуллер, — одним словом, весь 6 «А» сегодняшней 310-й. И кто-то кому-нибудь подставит ножку, и кто-то обидится, а кто-то засмеётся так, что зазвенят стёкла. А потом узнают тебя. Обязательно узнают.

Каска с 71-го километра. Фото А Карзанова.

Ведь это 6 «А» показал мне твою фотографию и вырезку из старой фронтовой газеты.

А мы бы стояли и смотрели. И был бы ты сегодня намного старше, чем я.

Но так уж вышло. Старше я. Тебе — семнадцать.

...Тебя нет, нет многих и многих бойцов дивизии Народного ополчения Куйбышевского района. Они остались в 1941-м. Возле Горчухина, Мишукова, Атепцова, Филина, ещё десятков двух подмосковных сёл и деревень, где встали на рубеж обороны Москвы ополченцы, в прошлом рабочие фабрики «Красная швея», журналисты «Вечерней Москвы» и «Московского большевика», сотрудники Наркомата внешней торговли. Наркомата просвещения, Госплана, Центросоюза. А что же осталось? Пробитая каска, гильзы от патронов, горсть земли, исполосованной металлом, — экспонаты музея 310-й школы?

Нет, остались солдаты и командиры, политработники и медсестры. Те, кто вроде бы никак не мог уже остаться в живых.

Остались, потому что есть Витя. Оля, Наиль, Лена. Володя, есть учительница Клавдия Ильинична Силуянова, руководитель красных следопытов 310-й школы, есть друзья тех, кто погиб, защищая нашу Москву, — ветераны дивизии Народного ополчения.

Остался связист Сергей Новиков, который, умирая, зубами соединил порванный провод, и для не очень-то дисциплинированного человека из 6 «А» Вити Зазулина он сейчас уже никак не история. Новиков — человек, который после долгого-предолгого путешествия снова пришёл к ним, в 310-ю. Потому что его нашли Витя и его друзья.

Осталась и смертельная схватка в четырёх километрах от Нары, у кирпичного завода, когда 38 человек не отступили ни на шаг дальше, ни на шаг к Москве. Бой этот был 1 декабря 1941-го, а потом ещё много раз появлялся он в памяти.

И когда приходили школьники сюда, на 71-й километр Минского шоссе, то за плечами у них, казалось, уже не рюкзаки, а вещмешки.

А значит, тут, где-то рядом, в школьных коридорах, затерялся Володя Федотычев. Он просто вышел. Он ждёт звонка.

И потому-то говорю я ещё одному человеку:

— ...Здравствуйте, Фёдор Степанович. Здравствуйте, товарищ комиссар... Я всегда очень завидовал людям, которые в совершенстве владеют иностранным языком. Как вы, например, английским.

Только какой уж там английский...

Три захода вражеских бомбардировщиков. Один за другим. Тонны бомб.

Я не представляю, как это, но, наверное, страшно.

А потом стало тихо. Совсем тихо, как, по-видимому, и случается перед атакой. И кто-то вдруг закричал:

— Комиссар умирает...

Вы, Фёдор Степанович Гайворонский, комиссар батальона, погибли 17 октября 1941 года возле деревни Мишуково.

...Здесь, на этом же месте, несколько лет назад ребята сидели у костра, и здесь они повстречались с ополченцем Валерием Николаевичем Кузьминым.

— Комиссар сказал мне перед смертью, что он — работник Наркомата просвещения. Найдите, ребята, его следы…

Нашли. Посылали запросы, сидели в канцеляриях, обращались в архивы и потом добились, чтобы имя комиссара Гайворонского было выбито на мемориальной доске Министерства просвещения РСФСР.

Два года искали его родных. И наконец 7 мая 1971 года позвонили в квартиру дочери Фёдора Степановича, а 9-го — Витя, Оля, Наиль, Лена, Володя пришли к Вере Павловне Гайворонской, жене комиссара.

— Я знала, обязательно придут люди и скажут, как он погиб.

...Искать дальше. Снова походы. Каждое воскресенье. В любую погоду. Путь от Москвы до Башкино. Здесь дивизия заняла рубежи, здесь, вдоль железнодорожного полотна.

Деревня Мишуково. Последний бой комиссара. Ведь должен же кто-нибудь помнить, где он умер, где похоронен?!

И ещё один день, который весь 6 «А» будет всегда вспоминать, даже когда станет он не 6-м, а 10 «А»: на безымянной прежде могиле установлен обелиск.

Но местные жители сказали, что здесь, на этой самой земле, захоронены ещё два бойца дивизии Народного ополчения.

Кто они?

Искать и искать. Многих ещё. Ведь где-то потеряны следы санинструктора Ани Зудиновой.

И наступит день, когда можно будет сказать:

— Аня, мы тебя знаем...

Для тебя слишком легка была сумка с красным крестом. Рядом с ней всегда висел пистолет.

Ты бежала в атаку с винтовкой наперевес. Впереди.

Однажды, когда погиб почти весь орудийный расчёт, ты встала на место тех, кого уже не было.

Ты распахивала двери блиндажей, и в руках твоих была «Правда» со знаменитой статьёй о девчонке, которую вначале называли «Таней».

Ты хотела быть разведчицей. Ты хотела стать такой же, как Зоя Космодемьянская, «Таня».

Володя Федотычев (фронтовой рисунок).

И тебя возьмут в разведшколу. Ты погибнешь позже, уже не под Москвой.

Но как, где, когда?

— ...Так что, Володя, здравствуй!

Сейчас прошло уже тридцать лет. Окопы заросли, и с трудом различишь сейчас воронки от бомб.

На втором этаже 310-й школы висит огромный стенд — боевой путь твоей дивизии Народного ополчения Куйбышевского района, переименованной сначала в 110-ю стрелковую, а затем в 84-ю гвардейскую стрелковую Карачаевскую краснознамённую ордена Суворова дивизию.

Когда собираются здесь, в школе, твои друзья и командиры, тогда негде сесть в переполненном актовом зале, и на сцену выходит Володя Альтшуллер, ученик и поэт 6 «А»:

Чтоб вспомнить тех, кто с честью пал в бою.
Кто воевал — на улице и в поле.
Обороняя Родину свою.
Собрались ополченцы в нашей школе…
Бои шли в километрах от Москвы,
Формировались взводы и отряды.
Преграды возводили, рыли рвы.
Записывались все. Так было надо...

Надо было. И Москва сформировала 12 добровольческих дивизий Народного ополчения численностью более двухсот тысяч человек.

Надо было. И 25 истребительных батальонов встали на рубеж обороны.

Надо было. И 520 тысяч литров крови сдали москвичи для спасения жизни раненых солдат.

Надо было. И 60 мальчишек и девчонок 346-й школы этого же Бауманского района объединились в Тимуровскую дружину, чтобы гасить зажигательные бомбы, помогать семьям фронтовиков, дежурить в госпиталях, и через три года, в 1944-м, Маршал Советского Союза С. М. Будённый вручил командиру дружины Вите Андрюкову медаль «За оборону Москвы».

Ты не знаешь об этом, Володя Федотычев.

Шести дней не доживёшь ты до начала наступления под Москвой.

Нескольких месяцев — до первой военной весны.

Трёх с половиной лет — до Дня Победы, до 9-го Мая.

Тридцати лет — до нашей с тобой встречи.

Но всё равно ты с нами.

Страх

2022-03-11T01:39:15.349Z

АНТИБИЗНЕС

Этим расследованием, которое заняло у меня последние несколько месяцев, я обращаюсь прежде всего к Борису Николаевичу Ельцину, своему бывшему коллеге по межрегиональной депутатской группе и человеку, за президентство которого в России и я отдал свой голос.

ОН ОТРЫВАЕТ узкий клочок бумаги, пишет на нём название фирмы, показывает мне. Потом чиркает зажигалкой. Листок тлеет в пепельнице, оставляя в ней горстку пепла — всё, что осталось от тайны этой информации. «Угу, — киваю я. — А кто же стоит во главе фирмы?»

Музыка поставлена на полную громкость, телефон перенесён в соседнюю комнату, но всё равно, подчиняясь правилам игры, предложенным моим собеседником, задаю вопрос шёпотом. Снова отрывается листок бумаги… Зажигалка, пламя, горстки пепла.

Москва, поздний вечер, квартира моего товарища, которую он, предварительно оставив ключи, покинул на это время.

Одна картинка. Теперь — ещё одна.

Прошу о встрече ещё одного человека, занимающего не последнее место на московской иерархической лестнице. Прошу по одной причине, совсем маленькой, но очень существенной для меня: мне сказали, что он — честный.

«Ну подъезжайте…»

— слышу в телефонной трубке…

Конец рабочего дня. В приёмной — никого… Открываю дверь его кабинета. Он начинает говорить сразу же, как будто только и ждал, когда же наконец появится журналист и спросит его, почему же так происходит. Мне захватывающе интересно: даты, факты, фамилии. Вся та невидимая постороннему глазу жизнь, которая формирует видимую, чувствуемую, осязаемую жизнь Москвы.

«Мне необходимо записать вас на диктофон. Вы бесценный свидетель…»

Он резко отказывается: «Ничего я вам говорить не буду». — «Боитесь?» — «Не хочу… Бесполезно… Безнадёжно…» — и он встаёт, показывая мне, что наша беседа окончена.

Ну что, ещё картинка? Пожалуйста, могу.

Суббота… Служебный кабинет в пустынном здании. Меня ждут. Снова приёмная пустая. Кабинет, за кабинетом комната для отдыха, как и положено в таких офисах, где на столе — гроздья разнокалиберных телефонов. Я спрашиваю:

«Мне известно, что вы знаете — и можете мне сказать, какая фирма и кто конкретно оплачивал зарубежные путешествия Лужкова с женой…»

Он вздыхает, встаёт:

«Сейчас пойду запру дверь… Мало ли что…»

Возвращается. Молчит. Я повторяю свой вопрос. Молчание. «Ну…» — нетерпеливо говорю я ему. Он шёпотом сообщает…

И ещё могу…

Опять вечер, квартира… Чужая квартира, где ждали и меня, и моего собеседника. Меня интересует, кто же сильнее сегодня в реальном раскладе реальной московской власти — Лужков или Быстров? Слышу:

«Быстров может подписать любую бумагу на передачу земли или зданий…»

Спрашиваю, в работе скольких же фирм участвует сам Быстров. Слышу то, что и предполагал сам:

«Этого никто не знает… Одна фирма создаёт десять филиалов, те филиалы — ещё филиалы, и так далее, и так далее. Однажды я услышал от [называется одна известная фамилия]:
„Боюсь, мы однажды проснёмся, а пол-Москвы уже его…“»

Но и этот разговор — тоже с условием не называть имени моего собеседника.

Даже только эти картинки, основанные на действительных, а не на киношных событиях, которым я стал свидетелем на протяжении последних месяцев, позволили бы мне поставить точку и сказать вам, нашему президенту: нет, не всё ладно в нашем королевстве. Если присутствует страх в беседе, состоявшейся шёпотом, во взгляде (подёрнутом дымкой неуверенности в завтрашнем дне), в нервном сжигании записок с информацией, то уже только это должно заставить вас немедленно начать проверку деятельности московских властей. При помощи депутатов России, при помощи независимых от московских властей экспертов, при помощи специально назначенной вами следственной группы.

Но на основании только этих личных впечатлений я не позволил бы себе ещё раз повторить слова, уже как-то сказанные мною на страницах «Литературной газеты»: я очень боюсь, что на плечах нашей молодой демократии к власти пришли мафиозные структуры, которые уже поделили между собой сферу влияния в Москве, которые уже распродали друг другу лакомые куски столицы, которые наелись настолько, что та дымка демократии и августовской победы, которой они прикрывали свои подпольные операции, стала для них уже ненужной, лишней, уже мешающей им в своём поступательном движении. Они готовы обернуться и против демократии, и против тех, кто олицетворял её на митингах на Манежной, на баррикадах вокруг Белого дома.

Кто же сегодня реально управляет Москвой? Те, кто сумел распорядиться московским имуществом, то есть землёй, зданиями, целыми районами.

РАЙОН, где находится «Литературная газета» (а он в двух шагах от Сретенки), уже давно облюбовали киношники, чтобы снимать фильмы о войне: столько много домов, глядящих на мир пустыми глазницами! Они пустуют уже не первый год. И не только здесь, в нашем районе. Один из моих собеседников раскрыл мне тайну, почему же их не спешат ремонтировать: чем хуже дом, тем ниже становится его балансовая стоимость, тем дешевле передать его на баланс какого-нибудь СП (недаром же всё уменьшается и уменьшается объём работ Мосремстроя!) и тем выгоднее реально продать его. За реальные деньги, которые, вероятнее всего, осядут на Западе.

Сколько их, этих истинных хозяев Москвы? Кто истинный покупатель зданий? На эти вопросы сегодня никто не сможет ответить. Кроме разве тех, кто проводит эти операции, посмеиваясь над очередным газетным разоблачением. Но я теперь понимаю реальный механизм, который позволяет купить одним и не допускает к бизнесу других.

У нас не может быть чистых капиталов. Но существуют три типа капиталистов наших, новых, появившихся на рынке. Первые — бизнесмены, которым шанс выйти на рынок дало изменение Системы. Второй — реальный преступный бизнес, которому наша неразбериха позволила отмывать свой чёрный капитал (хорошо знаю: однажды был удостоен чести услышать неприкрытые угрозы в свой адрес от бывшего владельца уголовного «общака», который, «цивилизовавшись», стал владельцем популярного СП). Но и первые, и вторые — дети по сравнению с прежними официальными структурами власти, которые — мимикрируя — остались реальными хозяевами Москвы. Первые могут выйти на рынок, только лишь заручившись поддержкой третьих (а чаще всего поддержка — это взятки в виде участия в прибылях либо в натуре, борзыми щенками — будь это «ценный подарок» или лишняя поездка за границу за счёт частной фирмы). Вторые, то есть уголовный бизнес, могут создать свои фирмы, оказывая третьим услуги по запугиванию или устранению противников. Но бал правят третьи, являясь на самом-то деле первыми, основными, козырными, как когда-то, на заре рынка, называли юные фарцовщики солидняк, который сам никогда не показывался возле комиссионок.

Впервые на моей памяти на них, на солидных, на истинных хозяев бала, вышел молодой журналист из «Комсомолки» Денис Молчанов, открыто обвинив вице-мэра Ю. М. Лужкова в участии в так называемом «Оргкомитете» — по существу, частной фирме по приватизации нежилых помещений, в которую сплошь входили ответственные чиновники московского правительства. Уже впоследствии, изучая документы «Оргкомитета», я поразился, с какой лёгкостью он распоряжался городским капиталом и даже, не стесняясь, проводил лжеаукционы, где первоначальная стоимость квартир на продажу равнялась сумме, которую за эту квартиру учредители аукциона получили, и при том — покупатель был обозначен одним и тем же номером (эти материалы находятся в прокуратуре Москвы, увы, без движения). Тогда вице-мэр написал письмо в «Комсомолку» о том, что он отказался получать деньги за то, что входил в правление «Оргкомитета».

Но совсем недавно я прочитал справку о деятельности московской регистрационной палаты (она регистрирует новые СП), где сказано, что «большинство учредителей вышеупомянутых [А упомянуто более десятка новых фирм и СП. — Ю. Щ.] структур — это подразделения мэрии Москвы, которые внесли в качестве учредителей определённые материальные средства». Среди названных структур — Внешнеэкономическое международное объединение «АТМАК», АО «Мосинвест», «Мосприватизация», «Московская гильдия» и другие. Среди учредителей — Ю. М. Лужков, И. Н. Орджоникидзе, 1-й заместитель московского премьера, Э. А. Бакиров, заместитель премьера московского правительства, и другой, такой же чиновный люд.

Одной из самых влиятельных московских структур многие собеседники называли мне СП «Мост». У меня нет доказательств прямого участия в руководстве СП Лужкова, но в его личной заинтересованности, в лоббировании «Моста» есть.

10 июля 1991 года за подписью председателя Московского Совета Н. Н. Гончара и четырёх руководителей правоохранительных органов на имя Г. X. Попова было направлено письмо с просьбой передать незаконченное здание на Крестьянской заставе, принадлежащее ранее Министерству медико-биологической промышленности СССР, московскому фонду поддержки правоохранительных органов, где бы разместились многие ютящиеся в тесноте организации — от Управления юстиции до Государственной налоговой инспекции по Москве. На письме стоит резолюция ответственного сотрудника московской мэрии А. Б. Соколова:

«Пр. найти решение вопроса. Договорённость Костанова с Поповым имеется».

Пока шла переписка различных структур мэрии, самоличной властью Лужкова здание было передано СП «Мост». Ю. А. Костанов, начальник Управления юстиции Москвы, с удивлением пишет, обращаясь к Г. Х. Попову:

«Согласно состоявшейся с Вами договорённости о положительном решении этого вопроса, материалы для подготовки Вашего распоряжения были направлены в Москомимущество. Более двух месяцев Москомимущество всячески затягивало решение этого вопроса, ссылаясь на протокол совещания по вопросам сотрудничества госконцерна „Биопрепарат“ и Москомэкономики правительства Москвы… Произведённой нами проверкой установлено, что данный концерн не был зарегистрирован в установленном порядке и не может быть признан юридическим лицом, претендующим на это здание.
После того как Москомимущество убедилось в несостоятельности претензий этого концерна на названное здание, неожиданно появилось распоряжение правительства Москвы за номером 406 РП от 30.09.91 г. [За единоличной подписью Лужкова, как свидетельствует имеющийся у меня на руках документ. — Ю. Щ.] об оформлении купли-продажи здания в собственность СП „Мост“. Однако на Ваше имя и в адрес председателя Моссовета заместителем Москомимущества Ю. Г. Файерманом была направлена справка от 11.10.91 г. [И этот документ у меня есть. — Ю. Щ.], в котором факт продажи здания замалчивается.
В связи с тем, что данное распоряжение принято в нарушение Закона РСФСР „О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР“, просим Вас отменить указанное распоряжение».

Это лишь одно подтверждение всесильности «Мост» и тех, кто за ним стоит. По моим данным, «Мост» за бесценок скупил в Москве уже больше сотни зданий, и никакой закон не в силах ему помешать.

Сильнее законов — люди. Те, кто, прикрываясь именами демократических лидеров, уже давно готовился к тому, чтобы, когда уляжется демократический ажиотаж, прибрать к рукам, может быть, основное московское достояние: землю, здания, организации, средства массовой информации.

Мои коллеги — журналисты независимых изданий то и дело получают повестки в районные налоговые инспекции. Мои доходы, как и доходы моих коллег-журналистов, зафиксированы в редакционной бухгалтерии. Но интересно, заполнит ли налоговую декларацию Ю. М. Лужков? И как он объяснит, какие доходы позволили ему провести отпуск вместе с женой в США или — тоже с женой — в декабре прокатиться в Англию?

Не могу же я поверить, что за какие-то услуги в первом случае «спонсором» поездки выступила австрийская фирма «Нордекс», а во втором СП «Мост»?

Меня также очень интересует, как заполнял налоговую декларацию Е. И. Быстров, ещё до недавнего времени — управляющий делами Президента СССР Горбачёва, а сегодня — по словам многих моих собеседников — один из крупнейших владельцев собственности в Москве. От его слова — и тому есть множество свидетельств — зависит решение московского правительства о передаче здания в аренду или района на реконструкцию. Да и он сам часто ставит свою подпись там, где должна была стоять подпись совсем другого человека. Так, в официальном документе московской прокуратуры, касающемся незаконной регистрации одного международного объединения, я прочитал:

«В тех местах, где должна стоять подпись Г. Х. Попова, стоит подпись бывшего ответственного сотрудника исполкома Моссовета [И такая была одна из многочисленных должностей Быстрова. — Ю. Щ.]: Быстров Е. И.»

Кто он? Почему имеет такую власть в Москве?

Член Конституционного суда России, а в прошлом известный своей борьбой с московской мафией, следователь Владимир Иванович Олейник рассказал мне (и разрешил сослаться в газете на его слова):

«После путча, в первый день, когда на сессии российского парламента появился М. С. Горбачёв, я послал ему записку, в которой спросил: почему в нашем ближайшем окружении оказались люди, которые были „авторами“ по крайней мере трёх тихих переворотов и каждый из которых в той или иной степени фигурировал по уголовным делам, что я вёл: Никольский, Быстров. Моя записка была первой, которую он получил. Он прочитал её и, не ответив, положил в карман».

В. И. Олейник не скрыл от меня своего удивления тем, что последний раз встретил Быстрова на заседании общественного совета московского управления безопасности России:

«Он вёл себя там, как хозяин…»

Они, они, Борис Николаевич, стали сегодня реальными хозяевами Москвы. Кажется, что совсем другие, новые люди — не замаранные прошлыми грехами. Но нет. Если новые — то так, для прикрытия, чтобы, повязав их, новых, в свои дела, до поры до времени вслед за ними повторять демократические лозунги, втихомолку посмеиваясь над тем, как они ловко обвели всех вокруг пальца, оставаясь, как и раньше, реальными хозяевами нашей жизни.

МОГУ ПРИВЕСТИ ещё один пример реального хозяина: П. С. Богданов, бывший начальник ГУВД Москвы, сегодня — председатель фирмы «СЕАБЕКО», резиденция которой находится на Петровке, 19, в здании, принадлежащем ГУВД.

Меня давно интересовали связи П. С. Богданова и других милицейских генералов с советско-кувейтским совместным предприятием «Совкувейт инжиниринг». Хоть убейте, но когда у меня на руках оказались финансовые документы, свидетельствующие о том, что СП оплачивало поездки Богданова (ещё когда он был начальником ГУВД) и ныне действующих его заместителей за рубеж, то никакое другое слово, как коррупция, я придумать не мог. Невозможно даже представить, какой бы поднялся скандал, будь наша страна цивилизованной, если бы мой американский коллега выяснил, что в 1990–1992 годах Богданов получил от «Совкувейта» на командировочные и представительские расходы 3500 марок ФРГ и 1600 фунтов стерлингов, первый зам. начальника ГУВД Томашов (и вчерашний, и сегодняшний) — 800 долларов на одну и 2348 долларов на другую поездку, а также 1000 марок ФРГ, замы начальника ГУВД Балагура — 750 долларов США и Шаранков — 2700 марок ФРГ.

Да, да, понимаю. Милиция бедна, нищенски бедна, и, может быть, только с помощью частной фирмы таким вот, не совсем цивилизованным образом руководителям московской милиции удавалось пробить за границей что-то полезное для всей милиции. Но вот что свидетельствует инспектор 10 отделения ГАИ Москвы В. Кендзя (его слова привела газета «Щит и меч» 30 апреля с. г.):

«Два года уже работает „Совкувейт“ при ГАИ Москвы, а как были мы в нищете, так и остались. На большинстве иномарок, которые приобретались на вырученную валюту и предназначались якобы для несения службы, катаются руководители. Зато сотрудники работают на развалюхах, купленных несколько лет назад по дешёвке».

По словам того же Кендзя, сегодня около 15 его коллег полностью перешли на обслуживание коммерсантов. Особые симпатии гаишное руководство питает к главе фирмы «СЕАБЕКО» гражданину Канады Бирштейну. Очевидно, потому, что он является и учредителем СП, где председателем бывший шеф ГУВД П. С. Богданов. Сам господин Бирштейн ездит на «Чайке». В его распоряжении машины с милицейскими номерами, на которых установлены «маяки» и сирены.

Эти факты, естественно, поразили меня, уважаемый президент, и я стал выяснять: кто-нибудь пытался разобраться, где здесь правда, а где — нет? А если правда, то она, как известно нам с детства, должна была восторжествовать?

И вот что я выяснил.

По приказу одного из зам. начальников ГУВД в «Совкувейт», так щедро снабжающий валютой милицейских начальников, в январе была направлена группа с Петровки, 38. Только она приступила к работе, как последовал приказ Томашова: немедленно прекратить проверку.

Не успели лишь убрать налоговую инспекцию. И её выводы, которыми я располагаю, позволяют понять, как действуют подобные фирмы, ограждённые от любых посягательств закона окриками бывших — но и сегодняшних — начальников:

«На основании имеющихся на момент проверки документов установлено занижение прибыли в 1989-м и 1990 годах соответственно на 262.3 и 217.7 тысячи рублей. В бюджет недоплачено налога 127.3 рубля… Всего по проверке подлежит внесению в государственный бюджет 733.4 тыс. рублей.
Иностранный и советский участники СП СКИ [„Совкувейт инжиниринг“. — Ю. Щ.] не внесли взносы в уставной Фонд предприятия. Таким образом, данное совместное предприятие является несостоявшимся и подлежит ликвидации»,

— указывает в справке начальник Государственной налоговой инспекции по Москве Д. Г. Черник.

НА СТАРТЕ. Фото Олега БУРДАКОВА (ИТАР — ТАСС)

Его подчинённые, непосредственно проводившие проверку, приводят ещё более интригующие детали деятельности СП, так щедро осыпающего своими благами московских милицейских начальников.

«В учредительном договоре и в уставе отсутствует печать иностранного участника. Документ, предоставляющий право подписывать иностранным физическим лицам указанные учредительные документы от имени иностранного участника — „Kuwait Management Foundation“, а также объяснения по отсутствию печати, проверяющим не представлены».

И далее:

«Уставной фонд СП согласно учредительным документам должен составлять 2 млн рублей, из них 1 млн — взнос иностранного участника, фирмы „Kuwait Management Foundation“, в свободно конвертируемой валюте, и 1 млн рублей должен был сформироваться равными долями советскими участниками.
На момент проверки фактически в уставной фонд никаких вкладов учредителями СП не внесено [!!! — Ю.Щ.]».

То есть фактически руководители московской милиции катались по Западу мало того, что от частной фирмы — от фирмы по существу фиктивной! Какие ещё бизнесмены могли бы себе позволить иметь подобную лафу?! Только те, чей бизнес каким бы он ни был, охраняется государственными структурами.

Вот такие дела. А теперь к тому, с чего я начал. К страху.

ТАКИМ, каким я его описывал в начале этой статьи, был «пейзаж», на фоне которого и разворачивалось это расследование. Обычно в подобных ситуациях опускаешь то, что непосредственно не входит в систему железных доказательств. Точно так же, как не станешь же ты описывать, каким взглядом пронзил тебя какой-нибудь тип, которого ты поймал на элементарной лжи.

Но здесь особый случай.

Поведение людей, с которыми мне пришлось встретиться во время расследования, само по себе является доказательством того, что не всё гладко в нашем так и не ставшем Датским королевстве. Собеседники предпочитали разговаривать со мной таким образом: то назначая встречи вдали от их официальных кабинетов, то на всякий случай оставляя свои служебные автомобили подальше от редакции. И я постепенно начал понимать почему.

Естественно, первое, что пришло в голову, было: они боятся. И страх этот казался мне нормальным: кому хочется, чтобы тебя переехала машина или какой-нибудь идиот всадил пулю в живот? Тем более что от моих собеседников, людей, повторяю, осведомлённых, я немало наслушался о нравах тех, кому может помешать открытие всей правды о тайных московских операциях: и о том, какие фирмы имеют сегодня свои собственные охранные и контрразведывательные структуры (часто из бывших работников КГБ и ГРУ); и о том, как и кто пользуется услугами чёрных уголовников; и о том, что нанять сегодня убийцу не такая уж большая проблема — в столице профессионалов подобного рода (по крайней мере, мне так сказали) около шестидесяти, заказы они выполняют аккуратно и, как правило, в срок до 24 часов. Недели две назад и мне (из лучших, кстати, побуждений) посоветовали копать уровень пониже, ну, допустим, супрефектов, так как иначе могут ухлопать за полмиллиона.

«А можно за сто тысяч, а четыреста отдать детям?»

— пошутил я, но моя шутка не была понята.

Но нет, нет… Чем дальше я пытался разобраться в психологии подобного страха перед диктофоном или заверенной цитатой, тем больше приходил к выводу: да нет, всё куда сложнее, чем даже вопрос о собственной жизни и смерти. Останавливало моих собеседников другое, совсем другое…

ОЩУЩЕНИЕ, что бороться бесполезно. Уже бесполезно. И это самый грустный вывод, который я сумел вынести из расследования.

Даже если у прокуратуры появляются материалы, которым надо дать ход, никакого хода не получится. Вот одна из справок, что мне удалось получить в московской прокуратуре (может, и Вам она будет интересна, Борис Николаевич):

«В публикации „Виражи Мосагропрома“ в „Экономике и жизни“, июнь 1990 г., со ссылкой на проверку отдела финансов АПК Минфина РСФСР приведены сведения о причинении ущерба бюджету РСФСР на сумму от 50 до 100 миллионов рублей в 1988–1989 гг. руководством Мосагропрома (Лужков Ю. и др.). Используя инструкцию Минфина, Госплана и др., предусматривающую выплаты из бюджета торгово-заготовительным организациям для покрытия убытков, связанных с закупкой и реализацией плодоовощной продукции, они по самым скромным подсчётам незаконно „выкачали“ из бюджета свыше 100 млн рублей. Дело в том, что дотации должны были идти только на картофель и овощи, покупаемые населением. Но население не съело многие тысячи тонн овощей, на которые получены дотации…»

— это о фабуле истории, которая нуждалась в самой тщательной проверке.

А теперь о том, как эту проверку не удалось провести.

«Принимаемые меры к проведению объективной ревизии оказываются безрезультатными. Отовсюду один ответ: „Мы такие проверки проводить не обязаны“ — из Минфина СССР, Минфина РСФСР, из Госкомиссии Совмина СССР по продовольствию и закупкам. Отказало и ГлавКРУ Мосгорисполкома, сославшись на то, что контроль за использованием бюджетных ассигнований должны осуществлять организации финансовой системы. Документальная ревизия была проведена специалистами Мосагропрома, но они, будучи заинтересованными лицами, не отразили обоснованность расходования государственных дотаций. Затем материалы истребованы в ГУБХСС МВД СССР и вышли из-под надзора прокуратуры города».

Точно так же произошло и с «мясной историей», которая затерялась сейчас где-то в архивах, по-моему, Москворецкой прокуратуры. Там тоже шла речь о Мосагропроме (тогдашний руководитель — тот же Ю. Лужков), и точно так же из-за отказа различных ревизоров проводить ревизию она, кажется, канула в Лету.

Не тогда ли и были заложены те правила игры, по которым практически безнаказанно можно было в будущем сыграть любую партию, какую ни захочешь? Это ещё тогда, в те годы? А сегодня, когда московское правительство имеет практически неограниченную власть?

Может, раньше те, кому грозила проверка, и волновались и, как тогда было принято, «искали выходы на», «просили похлопотать о», «приглашали в сауну для»… А сегодня… сегодня уже можно отмахиваться, как от надоедливых мух, от любых обвинений и любых обвинителей.

Другой документ датирован уже нынешним, 1992 годом.

«В декабре 1991 г. Малый Совет принял в качестве депутатского запроса обращение Г. П. Бодренковой к вице-мэру Москвы, а в январе с. г. в связи с неполучением ответа седьмая сессия Моссовета повторно направила этот запрос Ю. Лужкову. Запрашивалась конкретная информация о поступившей в Москву в январе — ноябре 1991 г. гуманитарной помощи из стратегических запасов Западного Берлина и бундесвера…»

Далее в справке, подписанной депутатами Г. П. Бодренковой, В. Н. Ивановым и О. И. Качалиным, сказано, что в ответе, который наконец-то был получен, «не представлена запрошенная информация по целому ряду вопросов, в том числе — об общей величине поставок, адресате… Вызывает удивление тот факт, что на запрос, адресованный вице-мэру Москвы, поручение подготовить ответ было дано лишь одной из организаций, в которую направлялись для продажи грузы гуманитарной помощи. Тем самым создана предпосылка направления в Моссовет неточного, неполного ответа. Ю. М. Лужков не мог не знать, какие организации осуществляли приёмку и продажу гуманитарной помощи из ФРГ…»

Депутатам пришлось самим провести элементарные, как они пишут, подсчёты, которые позволили им заявить:

«По информации, полученной из Главмосфинуправления, на счёт фонда социальной защиты населения на 1.12.91 г. поступило от реализации гуманитарной помощи 47 млн 253 тысячи рублей. Учитывая, что гуманитарная помощь из Германии оценивалась в 250 тыс. тонн, указанную сумму следует признать весьма незначительной… Проведённые расчёты позволили оценить общую сумму выручки от реализации товаров: эта сумма равняется 278 млн рублей…»

И в заключение:

«Проведённый анализ свидетельствует таким образом о недопоступлении многомиллионных сумм от реализации гуманитарной помощи. Очевидная несложность получения данного вывода руководством городской администрации может свидетельствовать либо о полном отсутствии контроля с их стороны за поступлениями и реализацией в торговле гуманитарной помощи, крайне неэффективной организации дела, либо о наличии очень крупных злоупотреблений и махинаций при формировании финансовых ресурсов для социальной защиты населения Москвы».

Этот документ попал ко мне несколько дней назад. Но думая о том, кто же может сегодня провести реальное расследование фактов, вскрытых московскими депутатами, всё больше и больше прихожу к выводу: да никто, в Москве — никто.

Сегодня советник Ю. М. Лужкова — бывший зам. начальника московского КГБ Е. П. Карабанов (как говорили мне его подчинённые, когда-то один из лучших борцов с коррупцией) и бывший зам. начальника ГУВД Москвы, курировавший оперативные службы, А. П. Бугаев. Советники на то и советники, чтобы вовремя оградить своего шефа от неприятностей. Московская милиция? Боюсь, её руководству не до этого: самим бы разобраться со своими зарубежными поездками. Госбезопасность? Один из её сотрудников сообщил мне, что в «эти сферы» им лезть заказано.

Кто же тогда, Борис Николаевич?

В том счастливом и светлом августе, когда мы думали, что жизнь, о которой так долго мечтали, — вот она за углом, только протяни руку, — не знаю уж кто дал вам подмахнуть Ваш, президентский указ, аналога которому в цивилизованном мире, наверное, нет. Цитирую, чтобы напомнить:

«Установить, что Государственная налоговая инспекция Министерства финансов РСФСР по городу Москве в своей деятельности подчиняется как Министерству финансов РСФСР, так и правительству Москвы».

Последний рычаг государственного контроля был передан в подчинение тому, кто сам в этом контроле — хотя бы теоретически — должен был нуждаться.

Вот такие дела…

Ну, а что будет дальше? Месяца три назад началась кампания против Г. Х. Попова и в газетах, и на митингах, и в очередях. Чувствовалось, он вот-вот уйдёт в отставку. Боюсь, что недолго ездить на «BMW» (а ещё совсем недавно это была «Вольво», которая принадлежала… «Совкувейту») и руководителю московской милиции Аркадию Мурашёву, человеку, в чьей персональной честности я не сомневаюсь.

Их роль сыграна. Теперь они уже больше не нужны людям, которые являются истинными хозяевами Москвы. Слов о демократии хватит. И оттого-то в опасности демократия. Нет, ей ещё не нанесли поражение. Но ею просто воспользовались, чтобы сыграть в какие-то свои, ещё не познанные нами игры.

Всё осталось по-старому. Возможно, одна группа сменила другую. Но из той же, из той же старой команды, и даже — породнённая с ней (говорят, 1-й зам. премьера Москвы К. Э. Буравлёв — зять 1-го зама премьера Москвы Б. В. Никольского, того самого, тбилисского; управляющий делами московской мэрии — зять Костенко, многолетнего, ещё при Гришине и Промыслове, заместителя председателя Моссовета).

Вот почему всё чаще и чаще думаю я в последнее время о том, что мы вновь стоим на пороге перемен. По крайней мере в Москве уже новый хозяин. Первым лицом стал Ю. М. Лужков.

Роли распределены. Музыка написана. Осветители на месте. Остаётся лишь выбросить декорации, изображавшие романтический летний рассвет в центре города. Дирижёр взмахнёт палочкой. Ну, ну, начали…

А может быть, уже начали…