Русский Север

«Женщины развращены, храмы забиты идолами»

2026-04-06T09:12:34.751Z

Английский поэт в Москве времен Ивана Грозного

автор: Иван Давыдов

Мой Паркер, бумага, перо и чернила были изобретены, чтобы писать.

А свободные руки, у которых нет занятий, – писать письма.

Мысль красивая, а еще, благодаря тому, что мысль эта однажды пришла в голову путешественнику, скучавшему в Москве, у нас теперь есть довольно оригинальное описание русских нравов и обычаев середины XVI века.

1568 год. Англичане уже активно торгуют с Московией, пользуясь благосклонностью грозного царя Ивана. Но хотят, конечно, большего, хотят новых и новых привилегий. Чтобы их добиться, снаряжают очередное посольство – под началом сэра Томаса Рандольфа. Корабль «Гарри» с послом и его сотрудниками выходит в плавание в июне, и, по собственным словам посла, наполовину его свита состоит из «джентльменов, жаждущих посмотреть мир». Рандольф, кстати, оставил записки о путешествии, но не он наш сегодняшний герой.

«Гарри» прибыл к архангельским берегам, однако с послами обходились не особенно любезно – в Москву их пустили не сразу, на севере продержали три месяца, а в столице они подолгу дожидались царских аудиенций, сидя праздно в доме, который для них отвели.

Царь англичанам симпатизировал, как известно, и даже, когда накрывала его черная тоска, почти всерьез продумывал возможность эмиграции в Англию. Писал об этом королеве, и королева пообещала «возлюбленному брату» поместья и роскошную жизнь на острове, если он-таки соберется покинуть родину.

Иван IV показывает свою сокровищницу англичанам. Картина Александра Литовченко (1875). На этой картине, впрочем, изображено вовсе не посольство Томаса Рандольфа, а Джером Хорси, прибывший в Россию позже – в 1571 году. Судя по стихам Турбервилля, никаких особенных сокровищ посольству Рандольфа не показывали.

Посольству Рандольфа просто не повезло: Ивану было не до гостей. В разгаре опричнина, в Москве – грабежи и казни, все усилия государя направлены на то, чтобы расправиться с мятежным митрополитом Филиппом. Даже в приставах у англичан – Афанасий Вяземский, «келарь» опричной гвардии из Александровской слободы, прославленный своими зверствами. Вообще, это, конечно, показатель того, что царь к послам отнесся всерьез – в то время Вяземский самый доверенный из его людей, питье и пищу Иван принимал только из его рук, и с ним же советовался о самых потаенных своих мыслях.

Потом, правда, обвинил в измене и запытал до смерти, но это потом.

Посольство в конце ⁠концов своих целей добилось – новые привилегии были ⁠получены, а недвижимость ⁠англичан в Москве передали в ведомство ⁠опричнины (то есть обезопасили от любых ⁠возможных эксцессов). Но проторчать в Московии послу и его приближенным ⁠пришлось ⁠целый год – много больше, чем они рассчитывали. Возможно, поэтому русские им не очень понравились.

Да, ни в записках Рандольфа, ни в стихах его секретаря, о которых мы как раз и собираемся поговорить, про опричнину ни слова. Скучая взаперти, они попросту не заметили, что в Москве происходит что-то не вполне обычное.

Поэт среди дипломатов

Итак, русские англичанам не понравились, да и как могут понравиться настолько несимпатичные типы:

Русские люди полнотелы,

Большинство имеет животы, скрывающие талии,

С плоскими головами и лицами, ничего не выражающими,

Но коричневыми из-за близости очага и воздействия воздуха.

У них есть обычай обривать или стричь волосы

На голове. Никто не носит в этой стране вьющихся локонов,

Кроме тех, кто имеет нерасположение от господина своего.

Тогда он больше не обрезает свои волосы, пока его не простят.

Точный знак узнать, кто попал в немилость,

Для каждого, кто видит его, – посмотреть на его голову и сказать: «Это он».

В свите Рандольфа оказался поэт, сочинивший в России три послания для лондонских друзей. Они рифмованные и написаны сложным средневековым размером, чередующим 12- и 14-сложные строки. Но мы будем пользоваться подстрочником. Поверьте, так оно лучше.

Автор – Джордж Турбервилль, дворянин, получивший приличное образование и ставший королевским юристом. Писал стихи, переводил античных классиков, но особой известности на этом поприще не сыскал. В Москву отправился не для того, чтобы «посмотреть мир». Ему просто нужны были деньги. Дела шли так себе, а участникам экспедиции неплохо платили.

К моменту прибытия в Россию ему было лет двадцать восемь, он числился секретарем при Рандольфе.

Джордж Турбервилль в стихах описал не только Россию, но и технологию соколиной охоты.

Неизвестно, разбогател ли Турбервилль на поездке к московитам, и стихи его о жизни северных варваров тоже не сделали его знаменитым. Зато теперь это, конечно, не самый важный, однако все же любопытный источник по русской истории XVI века. И, вероятно, самые первые английские стихи о России.

О поэтических достоинствах текстов Турбервилля спор затевать не будем – ну, в общем, это не самый выдающийся из английских стихотворцев. Британский сноб, возможно, был бы задет нашим национальным эгоизмом, но нас интересуют не его таланты, а то, какой он увидел Русь.

Русь: реалии

В текстах четко выделяются два смысловых блока – кое-что Турбервилль видел сам и описал весьма точно. Вот, например, одежды московитов:

Одежда их невесела и неприятна для глаз.

Шапка возвышается над головой, она торчит очень высоко.

Колпак называют они ее. Они совсем не носят брыжи.

Знать имеет воротники, украшенные жемчугом, рубашка называют.

У русских длинные рубахи, они их вышивают по низу

И на рукавах цветными шелками на ширину более двух дюймов.

Поверх рубахи надевают одежду-жакет.

Под названьем однорядка; вокруг толстой талии завязывают

Свои портки, на место славных бриджей.

Одежда вся из льна, нет никаких вариантов.

Пару вязаных носков, чтоб сохранить тепло,

Вместе с башмаками носят в России; их каблуки подбиты

Пластинками железа, а носок заострен.

Поверх всего надевается шуба меховая, так ходят русские.

Пуговицы на шубе – по положению:

У кого из шелка и серебра, а у беднейших

Нет вовсе шуб, они носят большие одеяния,

Закрывающие их до икр, которые зовутся армяк.

Так выглядела однорядка, упоминаемая в стихотворении. А на голове шапка- колпак, о которой тоже говорит Турбервилль.

Слова, выделенные курсивом, – это довольно точно транскрибированные русские названия. Правда, множественное число для русских слов в своих текстах Турбервилль образовывает на английский манер: так, например, «шубы» – это «shubes». Из чего исследователи делают вывод, что информацию о русской жизни поэт получал не от местных, а от английских купцов, служащих Компании, уже поживших в Москве и освоивших наш язык.

Там такого еще много. Вот последствия суровой русской зимы:

Тела умерших, до того лежавшие незахороненными,

Помещают в гробы из ели как простые люди,

Так и те, кто побогаче; причину этого легко найти,

Ведь в зимнее время они не смогут продолбить землю.

А леса такое изобилие везде и повсюду на их земле,

Что и богатый, и бедняк, умирая, уверены, что [их похоронят] в гробу.

Возможно, ты размышляешь недоуменно над тем, как можно оставлять

Те тела мертвых без погребенья на целый сезон.

Но можешь этому верить: как только они остывают,

Силой холода их сковывает так, что они становятся как камень,

Не оскорбляя ничто живое,

Так лежат они и сохраняются до следующего прихода весны.

Вот крестьянская изба:

К зиме становится земля столь гладкой,

Что ни травы, ни злаков на пастбищах не найти.

Тогда они заботятся о скоте: овца, и жеребенок, и корова

Устраиваются прямо у постели мужика, разделяя его кров.

Их он снабжает фуражом и дорожит ими, как жизнью,

Так они зимуют вместе с мужиком и его женой.

А вот игра в кости. Описание, кстати, настолько живое, что легко предположить – автор и сам коротал долгие московские вечера за этим не особенно благовидным занятием:

Еще они играют в кости, как кутилы; самые бедные жулики

Сядут даже в открытом поле, чтобы обыграть.

Их игральные кости очень маленькие, наподобие таких же,

Какие мы имеем. Он их поднимет, бросит через большой палец,

Но не трясет ни йоты; они подозрительны в игре,

И все же, я полагаю, у них отсутствует искусство, свойственное этой игре.

За игрой, если нет серебра, в ход пойдут седла, лошади и все,

Любая другая вещь идет за серебро, хотя бы и за ничтожную цену.

Русь: клевета

А вот второй смысловой блок – это стереотипные обвинения в адрес московитов, позаимствованные англичанином из записок путешественников, побывавших на Руси до него (один из своих источников – «книгу Сигизмунда», то есть записки Герберштейна, он прямо называет в тексте).

Ну, конечно, убежденному англиканину не нравится русская вера:

Неудивительно, что с такими низкими и звериными нравами

Они делают с помощью топора и рук своих главных богов.

Их идолы поглощают их сердца, к богу они никогда не взывают.

Кроме, разве Николы Бога, который висит на стене.

Дом, в котором нет нарисованного бога или святого,

Не будет местом их посещения, – это обиталище греха.

Идолопоклонство, разврат, и, естественно, пьянство царят в России. Русские – это народ, «достойный быть в свите Бахуса»:

Пьянство – все их наслажденье, баклага – все, за что они держатся,

А если однажды имеют трезвую голову, то и тогда нуждаются в советчике.

Если он пригласил на праздник друзей, то не будет скупиться:

Для них к обеду достанет дюжину сортов питья,

Таких напитков, какие есть у него и водятся в этой стране.

Но главными будут два: один зовется квас, на нем живет мужик,

Он легко приготавливается и водянист, но несколько терпкий на вкус,

Другой – мед из пчелиного нектара, которым они склеивают губы.

Да, и кроме того, в России процветает гомосексуализм. Опытный читатель записок иностранцев, побывавших у нас до Петра, такому сообщению не удивится – почти все хором повторяют это страшное обвинение. Но нет, это вовсе не значит, что наши предки были как то особенно падки до мужских прелестей. Это троп, стандартный риторический ход, самый легкий способ для маркировки чужого. Европейцы друг друга в том же обвиняли охотно.

Возможно, мужик имеет веселую, обходительную жену,

Которая служит его грубым прихотям, – он все же ведет животную жизнь,

Предпочитая мальчика в постели женщине,

Такие грязные грехи одолевают пьяную голову.

Человек и государство

И, пожалуй, последняя цитата. Как отмечено выше, в текстах Турбервилля нет никакой злободневности. Зверств опричнины он просто не заметил (или не счел нужным их описывать). Но кое-что про государственное устройство Московии поэт все-таки понял, и сумел передать в нескольких словах. Разумеется, такие вещи англичанина поражали сильно:

Итак, судите сами, друзья, какую мы имели жизнь,

Что около морозного полюса мы были бы рады проводить тяжкие дни,

Чем на такой дикой земле, где законы не властны,

Но все зависит от воли короля – убить или помиловать,

И это – без всякой причины; на все то воля божья.

Но какое дело нам до королей? Не следует трогать святых.

Постигни остальное сам и подумай, какую жизнь они ведут,

Там, где страсть является законом, где подданные живут в постоянном страхе,

Где лучшие сословия не имеют надежной гарантии

В сохранности земель, жизней, а неимущие расплачиваются кровью.

Все пошлины идут в распоряжение князя,

И весь доход поступает и идет королевской короне.

В наше время, кажется, это и называют традиционными ценностями.

Итак, я кончаю; никаких нет больше новостей для тебя,

Кроме последней: страна слишком холодна, люди чудовищны,

– резюмирует Джордж Турбервилль. Простим, пожалуй, ему явную клевету, поблагодарим за тонкие наблюдения, вспомним, что это первый из английских поэтов, хоть что-то написавший о России, и закроем книгу.

Ах, да, книга. Впервые полные тексты посланий Турбервилля были опубликованы в приложении к изданию «Записок о России» Джерома Горсея (Москва, издательство МГУ, 1990). Подстрочные переводы – А.А.Севастьяновой, есть и поэтическое переложение – В.Н.Козлякова.

Но, повторюсь, лучше пользоваться подстрочниками. Просто поверьте, я в этом немного разбираюсь.

Радовать глаз: музейная оттепель

2026-04-03T13:23:36.076Z

Настоящая весна: очень много по-настоящему крутых выставок. Грустно, что все не увидеть, но кое-что ведь сможем? Составляйте списки, выбирайте то, что никак нельзя пропустить. Сегодня у нас действительно длинная афиша.

Москва

ГМИИ – с козырей! «Ларионов/Гончарова. Начало». Тут говорить особенно и нечего, тут надо идти и смотреть.

Волхонка, 12, до 28 июня.

Михаил Ларионов. «В коляске». Около 1905–1906.

В Третьяковке – тоже важная премьера: «Хрупкое искусство. Пастель из фондов графики XVIII – начала ХХ века». Кипренский, Венецианов, Левитан, Серов…

Лаврушинский переулок, 10, залы 49 – 54, до 1 ноября.

Константин Сомов. В сумерках. 1897 г.

Ну и третьим в списке пусть будет проект из Царицыно – «Свобода и глушь. От Кенозерья до Поморья». Русский Север. Небеса церковные, игрушки нелепые и прекрасные, и много всего еще…

Дольская, 1, Большой дворец, до 18 октября.

В РОСИЗО – «Эрик Булатов. Избранные страницы».

Петроверигский переулок, 4 с. 1, до 14 июня.

В Доме русского зарубежья – «Графика Ольги Ковалевской-Блок». Ученица Бакста.

Нижняя Радищевская, 2, зал 409, до 21 июня, бесплатно.

В Коломенском, в Атриуме – «Архитектура древнего города. Люди и технологии». Москва строилась не сразу, тут есть, о чем рассказать.

Проспект Андропова, 39, до 31 декабря.

В Музее Востока – «Искусство в русской глубинке: Восточная коллекция Дмитрия Бурылина». Купец, миллионер и меценат из Иваново-Вознесенска, в Иваново и сейчас музей его имени. Собирал вообще все. От картин до курительных трубок.

Никитский бульвар, 12а, до 24 мая.

В Музее декоративного искусства – «Образы России. От южных морей до полярного края». На самом деле – это знаменитые дореволюционные фарфоровые фигурки, серия «Народности России».

Делегатская, 3 с. 1, до 31 мая.

В Московском доме Достоевского – «Книги не для чтения. Воображаемый музей Михаила Шемякина». Кое-что из этого грандиозного проекта показывали в Новой Третьяковке, теперь – здесь.

Достоевского, 2, до 7 июня.

В Музейном центре «Зубовский, 15» - «Библиотека приключений Анатолия Иткина». Иткин проиллюстрировал невероятное количество книг, скорее всего, вы читали книжки с его картинками.

Зубовский бульвар, 15 с. 1, до 21 июня.

В Открытом клубе – «Эмпирия. Константин Батынков». Наш современник, совершенно выдающийся, спешите.

Спиридоновка, 9/2 (вход со двора), до 7 апреля, бесплатно.

В Музее Пушкина на Пречистенке – «Поэт и племянник», выставка к 260-летию со дня рождения Василия Львовича Пушкина.

Пречистенка, 12/2, до 28 июня.

Там же – «Повернись ко мне в профиль», профильный портрет как жанр.

До 23 августа.

В Музее «Пресня» - «Семья. Традиции. СССР». Звучит печально, конечно, но обещают помимо прочего невиданную работу Петрова-Водкина.

Большой Предтеченский переулок, 4, до 18 мая.

В Национальном центре «Россия» - «Уроки географии». Обещают показать старинные карты, многие – впервые.

Краснопресненская набережная, 14, до 9 июля.

Фонд «Московское время» продлил выставку «Как купить счастье». О том, как дореволюционные маркетологи впаривали покупателям разные чудодейственные средства.

1-я Тверская-Ямская, 2 с. 1, вход через «Билайн Бизнес» на второй этаж, бесплатно, теперь – до 17мая.

В Галерее на Шаболовке – «Союзлубок». Феномен советского лубка. Было и такое.

Серпуховской вал, 24 к. 2, до 3 мая.

В Галерее «Солянка» - «Другая икона». Современные художники пытаются развивать традиции наивной иконописи.

Солянка, 1/2 с. 2, до 12 апреля.

И важное для выпивающих – Музей-панорама «Бородинская битва» представляет выставку «Штопор. Ключ к удовольствию». Вещи из частной коллекции.

Кутузовский проспект, 38 с. 1, до 28 мая.

Петербург

В KGallery – «Долгая счастливая жизнь. Шестидесятым посвящается», проект об Оттепели, теперь воспринимающийся с особой какой-то печалью.

Набережная реки Фонтанки, 24, до 10 мая.

В Корпусе Бенуа – очередной грандиозный проект от Русского музея: «Петр Кончаловский. Сад в цвету».

Набережная канала Грибоедова, 2, до 14 сентября.

Петр Кончаловский. Иотадор. 1910 г.

В Музее ОБЭРИУ – уже вторая выставка, «Неполное собрание», показывают то, что станет собственной коллекцией.

Съезжинская, 37, кв, 14, до 27 сентября, только с экскурсиями, билеты на сайте.

В Михайловском замке – «Степан Эрьзя. Скульптор мира. К 150-летию со дня рождения». «Русским Роденом» называли, между прочим.

Садовая, 2, до 29 июня.

В Эрмитаже – «Пьетро Гонзага. К 275-летию со дня рождения». Великий театральный декоратор приехал ко двору Екатерины Второй и много всего успел сделать.

Зал 225, до 26 апреля.

В Музее-усадьбе Державина – «Поедем, я готов… Путешествия Пушкина». Добужинский, Кустодиев, Коровин, Нестеров…

Набережная реки Фонтанки, 118, до 28 июня.

В Музее «Полторы комнаты» - «Тапиес – Бродский», иллюстрации испанского художника к «Римским элегиям».

Короленко, 14, до 20 мая, билеты только на сайте.

В Музее Ахматовой – «У каждого свой хвост. Алексей Хвостенко. Человек эпохи Возрождения». Поэт, художник, легенда.

Литейный проспект, 53, до 31 мая.

В ДК Громов («Север» не может игнорировать место, которое так называется, наверняка это мудрое и бородатое место) – «Переколлекция», звезды русского совриска.

Улица Громова (!), д. 4, как долго продлится – не пишут, поспешите на всякий случай. Работает только по четвергам почему-то.

В Музее-квартире Куинджи – «Рембрандт и Россия», офорты Рембрандта и работы русских художников, которые великого копировали.

Биржевой переулок, 1/10, до 24 июля.

В Музее искусства Санкт-Петербурга ХХ – ХХI веков – «Николай Акимов и ученики», все о знаменитом театральном художнике и режиссере.

Набережная канала Грибоедова, 103, до 7 июня.

В DiDi Gallery – «Два хайвея», персональная выставка Бориса Кошелохова, одного из ярчайших представителей ленинградского андеграунда.

Большой проспект Васильевского острова, 62, до 19 апреля.

В галерее «Борей» - «Сергей Свешников. Портрет». Культовый фотограф, летописец богемной жизни из лучших времен.

Литейный проспект, 58, до 11 апреля.

В Музее-заповеднике «Царское село» продлили выставку «Северное Солнце» (старинное золотое шитье).

Город Пушкин, Садовая, 7, теперь до 11 мая.

Подмосковье

В Коломне, в галерее «Дом Озерова» - «Мастера эпохи. Художники ХХ века». Советские, из собрания Рязанского художественного музея.

Красногвардейская, 2, до 24 мая.

В Сергиевом Посаде, в Конном дворе, в рамках проекта «Любовью и единением спасемся» - «Монастырская трапеза XVI – XIX веков». Редчайшие вещи из фондов, кое-что Сергия помнит.

1-й ударной армии, 2, до 14 мая.

Большая Россия

В Абакане, в Национальном музее Хакасии – «Сохраняя память: наследие Ивана Семеновича Старушкина». Важный для региона художник.

Пушкина, 28а, до 7 июня.

В Барнауле, в Художественном музее Алтайского Края – «Музей и антиквар», выставка памяти местного собирателя Сергея Москвина. Его дары музею – старинные книги, редкие иконы.

Максима Горького, 16, до 10 января следующего года.

В Екатеринбурге, в галерее «Главный проспект» - «Мир Шагала», графика великого мастера, около 200 работ. Завидуем.

Проспект Ленина, 8, как долго продлится, не пишут, но только что открылась.

В Калуге, в Музее изобразительных искусств – «Этюд! Остановись, мгновенье!». Собственно, этюды художников XIX – начала ХХ века из фондов.

Ленина, 103, до 17 мая.

И там же (но в здании напротив, Ленина, 104) – выставка одного шедевра. Симон Ушаков, великий (ему 400 лет в этом году). «Митрополит Филипп».

До 2 июня.

В Крапивне (Тульская область, это просто село, но там – несколько музеев!) в Музее русского и современного искусства – «Семья. Вечные ценности». Советские художники второго или третьего ряда, но сам факт!

Коммунаров, 27, до 20 августа.

В Краснодаре, в Музее Коваленко – «Русский авангард. Пространство эксперимента». Кандинский, Малевич, Лентулов, Рерих, Родченко…

Красная, 13, до 17 мая.

И там же, по соседству (Красная, 15) – «Первые в мире! Триумф космоса в советском плакате».

До 12 апреля.

Хорошая новость для жителей и гостей Нижнего Новгорода – Художественный музей продлил выставку «Русский символизм. От Врубеля до Ларионова». Это коллекция Валерия Дудакова, видели ее на прощальном показе в Москве – собиратель все подарил Нижнему. Обязательно надо идти.

Площадь Минина и Пожарского, 2/2, теперь – до 31 мая.

Еще в Нижнем – «Слияния. Выставка о бесконечностях и стечениях обстоятельств». Встреча двух великих рек и вещи из лучших музеев страны.

Кремль, корпус 3, до 7 июня.

В Новосибирске, в Музее природы – «Клещ. Поймать с поличным». Никаких шедевров. Нам просто понравилось название.

Вокзальная магистраль, 11, до 14 июня.

В Оренбурге, в Центре «Эрмитаж-Евразия» - «Классический Санкт-Петербург. Город и горожане». Вещи из собрания Государственного Эрмитажа.

Каширина, 29, до 27 марта следующего года.

В Пензе, в Губернаторском доме – «Пензенский край. Народов хоровод». Народный костюм и декоративно-прикладное искусство.

Советская, 5, как долго продлится – не пишут, но только что открылась.

В Перми наконец-то открыта полностью в новом здании Пермская художественная галерея – там сразу и веер выставок, и постоянные экспозиции, включая легендарную деревянную скульптуру. Большое событие для города.

Советская, 1 к 5.

Во Пскове, в Поганкиных палатах – «Его величество фарфор». Понятно, что показывают.

Некрасова, 7, как долго продлится – не пишут, есть у сайтов многих российских музеев такая странная традиция.

В Самаре, в галерее «Виктория» - «Самое красивое место, где я был когда-либо», пейзаж в русском и мировом искусстве ХХ – ХХI веков.

Некрасовская, 2, до 17 мая.

В Твери, в Картинной галерее – «Картинная галерея. Избранное. Том I. Классика». Собранию 160 лет, хвастаются коллекцией, кое-что достают из закромов (потом еще будет следующий том – ХХ и XXI века).

Советская, 3, до 26 апреля.

Там же (и тоже к юбилею) – «Книга – зеркало эпохи», редкие книги, до 28 апреля; и «Мосты, мосты, изящные творенья» - мосты в западноевропейской живописи и гравюре, до 14 июня.

В Томске, в Мемориальном музее «Следственная тюрьма НКВД» - новая экспозиция, «Кодарский уран», о работе заключенных Борлага в рудниках.

Проспект Ленина, 44.

В Туле, в Фонде искусств – «Пабло Пикассо: художник среди поэтов». Графика великого мастера.

Энгельса, 64 с.1, до 24 мая.

В Челябинске, в Историческом музее Южного Урала – «По пути Прокудина-Горского». Работы самого открывателя цветной фотографии и те же места, но снятые современными фотографами.

Труда, 100, до 30 июня.

В Энгельсе (Саратовская область), в Картинной галерее – «Конфеты, любимые с детства». Показывают красивые фантики.

Ленина, 36, до 28 июня.

В Якутске, в Национальном художественном музее Республики Саха – «Шахматы поставлены, игра начнется завтра». О шахматах в жизни Льва Толстого (из московского музея писателя, это мы в Москве видели, познавательно) и об истории игры в Якутии. Там как раз 100 лет местному шахматному объединению.

Кирова, 9, до 7 июня.

В Ярославле, в Художественном музее – «Арт Нон-стоп», фестиваль современных художников.

Волжская набережная, 23, до 12 апреля, стоит поспешить, если вы там.

И, как всегда, вам от нас совет – торопитесь. Пока мы живы – надо торопиться. Потом отдохнем.

Рублевская «Троица» и вечная гражданская война

2026-04-03T08:45:50.017Z

автор: Иван Давыдов

(текст написан 16 мая 2023 года)

Новость о «Троице» настолько меня потрясла, что я в нее просто не поверил. Полез — не без надежды — проверять: уж не копируют ли неискушенные коллеги материал информационного агентства «Панорама», специализирующегося на смешных фейках. Но нет, не смешной и не фейк. Не «Панорама», а Патриархия:

«В ответ на многочисленные просьбы православных верующих Президентом Российской Федерации В.В. Путиным принято решение о возвращении Русской Православной Церкви чудотворной иконы «Троица», написанной преподобным Андреем Рублевым.

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла чудотворный образ будет выставлен для общенародного поклонения в кафедральном соборном Храме Христа Спасителя г. Москвы в течение года, а затем займет историческое место в Троицком соборе Свято-Троицкой Сергиевой лавры».

Наше все

И хочется что-то сказать — сквозь внятное и оскорбительное осознание собственного бессилия сказать — и не знаешь, с чего начать.

Ну, пожалуй, так: вы вообще в курсе, что поколения русских людей просто не знали, как выглядит рублевская «Троица»? Полутемный храм (Троицкий собор Троице-Сергиевой Лавры, хрупкий, изящнейший, прекрасный), драгоценный оклад… Под окладом, как выяснилось в ходе первой попытки реставрации в начале ХХ века, как минимум три слоя поновлений. То есть ничего от Рублева.

Троица. Икона в ризе (в «годуновском окладе»). Так икону видели русские люди до 1904 года, когда были предприняты первые попытки ее реставрации.

Кстати, она не была в числе ⁠самых почитаемых и чудотворной не считалась. Но поскольку достоверно знали, ⁠что это Рублев — великий Рублев, прославленный ⁠в чине преподобных, — уважали, безусловно. Опять же — главный образ главной ⁠русской обители.

И все же, все же… По-настоящему увидели ⁠люди эти дивные краски, этот нездешний ⁠свет, ⁠исходящий от пришедших к Аврааму в гости ангелов, мягкий, теплый, способный навсегда ошеломить, только после второй реставрации, которая началась в 1918 году.

«Троица». Икона с только что снятым окладом. Фотография 1904 года. «Троица» Рублева скрыта под слоем записи конца XIX века.

Тут странный парадокс: время для Церкви и церковных памятников было страшное, но именно благодаря этому страшному времени группе настоящих ученых удалось реставрацию начать. Руководил работами граф Юрий Олсуфьев, потом его убили, конечно, он где-то во рвах Бутовского полигона.

Разве не привык человек, для которого словосочетание «русская культура» хоть что-то значит, даже не думать, а чувствовать, что она была всегда? Вот именно такой? Что она — часть чего-то важного в нас, она — навечно в том наборе символов, из которого мы и состоим? Не сочтите за кощунство — но ведь она даже шире культуры в высоком смысле, она — не только в ряду символов, но и в ряду штампов. Что мы такое? Пушкин, Толстой, Достоевский, Чайковский. Водка, матрешка, балалайка. Кремль, ракеты, танки. И Покров на Нерли. И «Троица».

Порядок перечисления, кстати, случаен, нет тут никакой иерархии.

Но она не всегда была такой, представляете себе? У меня эта мысль не хочет укладываться в голове. Она не всегда была такой, но теперь она есть, и ничего с этим уже не поделаешь. Даже если она погибнет, а ведь может и погибнуть.

В старом храме, у нового иконостаса

Я не хочу погружаться в политические споры, желающих, благо, хватает. Обличать — штука нехитрая. Я хочу предложить к размышлению пару тем, которые поважнее для «Севера». И для России, возможно, тоже. Извините за наглость.

И первая касается проблемы реституции церковных ценностей, о которой еще в восьмидесятые годы прошлого века говорили много, но толком ни до чего не договорились. Имеет ли церковь право вернуть себе то, что у нее забрала советская власть? Не спешите с ответом.Тут все непросто, у меня, например, готового ответа нет. Зато есть набор путевых заметок.

Мы с главным редактором «Севера», бывает, путешествуем по старым русским городам. Заходим в древние церкви, и часто — куда как чаще, чем хотелось бы, — в иконостасах видим не старинные иконы, а более или менее жуткий новодел. И вот как-то раз — в городе Киржаче дело было — посетила меня шальная мысль.

В запасниках российских музеев — многие десятки тысяч икон. Большинство из них видели за последние лет этак сто только специалисты (впрочем, я не уверен, что даже специалисты видели их все). На выставки попадают немногие и редко. Остальные — хранятся.

Что за этим словом? Ничего. Отсутствие живой жизни у живого памятника.

Отчего бы не попробовать договориться? Не выпустить их на волю, не вернуть церкви, не заполнить старые иконостасы, изгнав из храмов пластмассовый (иногда — буквально пластмассовый) новодел? Да, конечно, никто не обеспечит им должных условий хранения, но человек, сознательно или случайно зашедший в церковь, столкнется с настоящей красотой, и, может быть, что-то поймет. Про себя, про Бога. Когда-нибудь они погибнут, увы, но разве в запасниках они уже не погибли? Разве для иконы, созданной для того, чтобы на нее смотрели, невозможность быть увиденной — не смерть?

Степень крамольности мысли осознаю. К потокам ненависти готов. А еще — хочу продолжить. Для человека воцерковленного (кстати, да, мы знаем, что их мало, жалкие проценты населения, но не это — предмет сегодняшнего разговора) нет ничего важнее его веры. В его мире икона — инструмент, созданный для храма и выполняющий определенные функции инструмент. И место ему в храме. И его можно подновлять, или заменить другим, если этот совсем износился.

Для светского гуманиста (это такой неприятный тип, изображениями которого пугает своих несчастных сыновей Нед Фландерс в «Симпсонах») нет ничего важнее культуры. В идеале этот бессердечный гуманист изгнал бы верующих из всех храмов, являющихся памятниками архитектуры, а все мало-мальски ценные иконы снес в музеи.

Это, конечно, карикатурные образы, но, по-моему, за ними много истины. Теперь сила — на стороне Церкви, и Церковь, действуя с изяществом парового катка, торопится брать свое. И тут много можно сказать плохого — и про откровенные попытки встроиться в политику, занять вакантную нишу Министерства традиционных ценностей, и про далекие от милосердия речи иерархов, и… И про пленение «Троицы», конечно.

И все это делается с не вовсе пустыми, но немного устаревшими ссылками на опыт столкновения со светскими гуманистами в пыльных шлемах и при маузерах. Хотя наследники тех гуманистов теперь главные богомольцы. На любой праздничной службе — в первом ряду с огроменными свечками.

Граф Юрий Александрович Олсуфьев. Тот самый реставратор, что открыл для нас настоящего Рублева. Портрет работы В. А. Комаровского, 1924 год. Кстати, Комаровский тоже граф и тоже один из пионеров реставрации икон (и сам неплохой иконописец), двоюродный брат и соратник Олсуфьева. И тоже — во рвах Бутовского полигона.

Невидимая гражданская

Вместо желания договариваться — стремление ухватиться за любую возможность действовать по-диктаторски. Глупо про это, вроде бы, и заикаться, при текущих-то наших бедах, но едва ли не из этого главные наши беды и происходят. Не получаются сдержки и противовесы там, где нормой — гражданская война каждого со всяким, не растут. Не бывает их там, где никто не пытается взглянуть на ситуацию глазами другого.

Конечно, с сильного спрос особый. Церковь, чувствуя силу, забирает свое. Не видя ничего и никого вокруг, не задумываясь даже о том, что «Троица» — для кого-то (рискну сказать, для многих) — больше веры. Она общая. И страх за судьбу ее понятен. Вот почему-то о раке Александра Невского, которую Эрмитаж передал РПЦ (под стыдные оправдания Пиотровского), так сокрушаться не получается. Масштаб другой.

Влиятельный человек Тихон (Шевкунов) уже разъяснил, разумеется: «Икона "Троица" Рублева и рака Александра Невского будут храниться в соответствии с требованиями Третьяковской галереи и Эрмитажа». Пытаюсь представить, как он говорит что-то другое — нет, мол, будем хранить, как захотим, и беречь не станем! Смешно, нелепо.

Однако есть печальный опыт — в прошлом году (не без скандала и не без интриг) «Троицу» уже возили в Лавру, приурочив это все к празднованию 600-летия со дня обретения мощей святого Сергия. После этой поездки за иконой пришлось наблюдать несколько месяцев, ее даже выставлять не решались. Дорога для старой доски — уже почти смерть. А в храме, хоть и за стеклом, — где всегда почти толпы паломников, и свечи, и бесконечная очередь к сергиевой раке?

Есть, что возвращать, есть, о чем договариваться и разговаривать, но «Троица» — она одна, она совсем особенная, и если существует хоть малейший риск для сохранности главного шедевра древнерусской иконописи, чего ради рисковать? Или очередь к раке иссякла? Ведь нет, не иссякла, стояли, знаем. Печально смотреть, как Церковь сейчас пытается выиграть эту вечную и невидимую гражданскую войну. Им там, среди нынешнего церковного начальства кажется, видимо, что они могут. Но ее вообще нельзя выиграть, можно только остановить.

Моя маленькая Россия. Ода одному поселку

2026-03-30T09:22:19.073Z

Поселок Ермишь Рязанской области. Обыкновенное русское место, где я провел первые девять лет своей жизни.

Это последняя глава из новой книги Ивана Давыдова «Выбранные места», которая только что вышла в издательстве ОГИ

автор: Иван Давыдов

Ермишь. Вид с крыши коммунального хозяйства. Фото:photogoroda.com

И в предыдущих наших разговорах ничего особенно важного, конечно, не было, а уж этот – и вовсе не обязательный. В поселок, о котором пойдет сейчас речь, вы едва ли когда-нибудь попадете, и больше того – я вас не призываю его посетить. А вот для меня, наверное, и нет дороже на свете места. Правда, это все не про тот поселок, который есть, а про тот, который был, и который остался, но – внутри меня. Не про место, а про время. Про детство.

Я родился и первые девять лет своей жизни прожил в Рязанской области, в рабочем поселке Ермишь. Это как раз земли, которые великие князья давали в удел татарам, выезжавшим из Казани на русскую службу. Вокруг – маленькие городки, у которых в именах прячутся татарские ханы. Касимов, рассказывали мне взрослые, достался Касиму, Кадом – Кадыму (последнее, кстати, неправда – никакого Кадыма никогда не существовало, Кадом так назывался еще в XIII веке, и подарил его великий князь Василий Темный не выдуманному Кадыму, а все тому же Каисму, вполне реальному). И про Ермишь тоже рассказывали, что история здесь похожая. Был, якобы, хан ЕрмИшь, решивший, что на московской службе корма больше, вот и… Но нет, не было такого хана. До XVIII века село называлось Аносово – по имени хозяев, дворян Аносовых, и почему его в XVIII веке назвали так красиво и так странно, я, честно говоря, не знаю.

Так теперьвыглядит дом, в котором я провел первые девять лет своей жизни

Ну, вернее, через поселок протекает река Ермишь, имя это явно старше, чем поселения русских в здешних краях, оно финно-угорское, но точное значение его теперь ученым неизвестно.

До 1923 года это была Тамбовская губерния. В 23-м, когда Тамбовскую губернию раздербанили в отместку за крестьянское восстание, стала Рязанской областью. Вернее, если уж быть совсем буквоедом, - сначала Рязанским округом Московской области, а потом, в 1937-м, - Рязанской областью. В конце XIX века в селе было шесть тысяч жителей. Когда я родился – около пяти. Сейчас меньше четырех.

Девять лет (плюс, конечно, каникулы у бабушки) - это много. Я не знаю, что рассказать. Это ведь история про любовь, о любви, говорить, во-первых, неловко, а во-вторых, непонятно, что в твоей любви может быть интересно другим.

Есть старые фотографии. Есть семейные истории. Прадедушка Василий, говорят, человек веселый и пьющий, и, что при таких характеристиках естественно, а также важно для понимания дальнейшего, бедный, - то ли избил, то ли обидел местного чина НКВД. Попал под раскулачивание, хотя взять у него было нечего.

Это прадед ⁠Василий, прабабка, и, видимо, самый старший из ⁠дедовых братьев, ⁠Николай.

И вот его сын, а мой дедушка, Виктор… Тут требуется объяснение. Мой дед Виктор обладал своеобразным талантом. Брал лист бумаги, ножницы, и без всяких приготовлений, без рисунка вырезал силуэт лошади. Это с детства. Эти бумажные лошадки были его единственными игрушками. Когда пришли раскулачивать, он спросил свою маму, мою прабабку, кто это, зачем. – Коровку возьмут, лошадку, - ответила она. И он побежал прятать своих бумажных лошадок. Больше у него ничего не было.

Много у меня было его лошадок, много он их для меня вырезал. Все потерялись. А все равно, наверное, где-то скачут. Вместо луга заливного у них – моя память.

Прадедушка бежал из лагеря, прабабка написала ему справку об освобождении, макнула в сургуч разогретый пятак с гербом Советского Союза, - так получилась печать. В селе не удивились его возвращению. «Мы знали, что ты не виноват ни в чем», - сказали те же люди, которые его сначала раскулачили, а потом посадили.

Это семейная легенда, не все в ней однозначно сходится с историческими фактами, но так мне ее рассказывали. Кстати, легенда недавно обросла новыми подробностями. Напротив дома прадеда, через дорогу, была пекарня и при пекарне – маленький колбасный цех. И одна старушка поведала моей родственнице, тоже немолодой, что ей в семье рассказывали, будто прадеда моего раскулачили за то, что он прорыл от своего дома до колбасного цеха подземный ход и крал колбасу. Родственница эту историю пересказала моей маме, мама – мне, а пока пересказывала – сокрушалась, что мой прадед, а ее дед на самом деле колбасу не воровал. Очень уж, - говорила, - вкусная она была, эта колбаса. Ни подтвердить, ни опровергнуть не могу – в мое время, в эпоху развитого социализма, никакой колбасы в поселке не было. Везли ее – как редкий и дорогой подарок – даже не из Рязани, а из Москвы. В Рязани колбасы не было тоже.

Да, и потом варили в эмалированной кастрюльке. Как в столовой города Вязники.

Трудно вести связный разговор, трудно выстраивать историю. Это ведь про детство. Начинаешь думать, странные всплывают воспоминания. В центре Ермиши тоже была столовая – бывший барский дом, деревянный, но с претензиями на архитектуру – портик, колонны. В столовой продавали, помимо прочего, котлеты. Хотя стоп, про страсть свою к этим котлетам, которые делали в основном из хлеба, я уже рассказывал, к чему повторяться.

Был пруд. Тут нужен исторический экскурс. В XVIII веке там построили чугуноплавильный завод. При заводе, как и положено, был пруд. Запрудили реку, получился пруд. Завод закрылся в конце XIX века, а пруд остался. Громадный. Километра два шириной, и четыре – в длину.

Ермишь. Пруд

Мысли скачут, хотел про себя, но расскажу про дедушку. Про другого, не про Виктора, про Ивана, Ивана Федоровича Давыдова, героя-фронтовика и местного интеллектуала, он был главредом ермишинской газеты и даже напечатал одну какую-то статью в «Правде». Еще писал не особенно выдающиеся стихи. Меня в честь него назвали, хотя мы разминулись, он умер за месяц до моего рождения.

Так вот, дед Иван решил однажды, выпив, переплыть пруд. И переплыл. Но в процессе с него слетели в воде трусы. А прочая одежда осталась на том берегу, с которого начался заплыв. И он спокойно, с достоинством, через половину поселка пошел домой абсолютно голым. Произвел, говорят, фурор.

Ну да, про себя. У меня была там подружка, соседка. Наташка. Мы с ней убежали однажды из дому. Обошли всю округу, довели бабушек-дедушек почти до инфаркта, но главное в другом (хотя бабушек и дедушек теперь жалко, да и стыдно перед ними, и вечная им память). Мы спустились с насыпи к пруду, солнце сквозь деревья, на дне – красивые мелкие камушки. Я потом много раз пытался их найти, спускался к пруду, и камни-то были, но увидеть их именно так, как чудо, как самую красивую на свете вещь, у меня больше не получилось.

Был еще лес. Вокруг – громадный лес. Грибы. Про грибы – куча отдельных историй, это особая моя страсть. Однажды – лет, наверное, в 12, я в лесу заблудился. Шел несколько часов, ушел в Мордовию. Это не так уж далеко. Вышел из лесу у заброшенной деревни с удивительным именем Прундас. Я там бывал и прежде по каким-то делам вместе с дедушкой. Сориентировался, двинулся обратно уже по дороге. На половине пути встретил дедушку, который шел меня искать. Не знаю, как он почувствовал, в какую сторону уйти. Я думал, он меня убьет, но он только обогатил необычайно мой словарный запас. Ругался, в общем.

Но тут вот что важно. Прундас стоял на пригорке. Пригорок порос деревьями. И спускаясь к дороге я видел дуб – какой-то просто невероятный дуб. Высоченный, толстенный, который, наверное, помнил тех самых казанских царевичей, бежавших к русской кормушке.

Пока мои родители не бежали, как те царевичи, в поисках лучшей доли в сторону столиц, мы жили на территории больничного комплекса. У меня мама – врач. Наш дом выходил крыльцом на поле, за полем было кладбище. Кладбище никогда меня особенно не пугало. Мы там играли. Мне всегда казалось, что строчки у Клюева – «Есть две страны, одна больница, другая кладбище», описывают не страх пожилого человека перед неизбежным, а географию моего детства.

Потом на кладбище стали появляться знакомые. То есть не просто могилы, а могилы людей, которых я знал. Двоюродная сестра моей мамы вышла замуж за армянина. Умерла молодой, рак. Захотела, чтобы ее похоронили в Ермиши. И вот приехал огромный какой-то табор, десятки невиданных смуглых людей. Они построили для моей тети целый мавзолей на нашем скромном кладбище. Гранитные колонны, навес, мраморный памятник.

Это одна из тамошних достопримечательностей. Еще одна – могила лучшего моего друга Михи. Миха в начале девяностых выбрал путь воина, то есть стал бандитом. Его ожидаемо убили. И братва возвела на родине героя монумент – гранитная плита, Миха изображен в полный рост, в кожаной куртке, с ключами от мерседеса в руке. И долго поселяне ходили на этот памятник любоваться. Но потом отец героя, больничный хирург, памятник сломал и вместо него поставил обычную скромную плиту с фотографией. Не любил он почему-то этот памятник.

Рядом со мной, в клетчатой куртке, – Миха. Судя по нарядам – 7 ноября

Подумаешь про смерть, и сразу вспомнишь вот что. Позже, читая книжки этнографов и антропологов, я не раз испытывал радость узнавания. Или не радость. Причем тут радость? Люди вокруг меня жили одновременно и в советском модерне, и где-то там, в XVII веке, когда Ермишь была основана. Ну, или впервые упомянута в разрядных книгах. Я, конечно, и сам такой же. А смерть тут вот при чем – вокруг смерти больше всего ритуалов, и они – самые живучие. От занавешенных зеркал до обязательного набора поминальных блюд.

Собственно, там ведь ничего и не происходит века как раз с XVII. Однажды наткнулся на упоминание родины в новостях. На одном из полей появились загадочные круги, или нет, не круги, а яма правильной цилиндрической формы, и вот корреспондент то ли «Аргументов», то ли «Комсомолки», не помню, отправился яму изучать. И описал, как мой двоюродный брат везет его на мотоцикле по бескрайним просторам рязанщины. Описал, разумеется, скверно, но мою семью, тем не менее, прославил.

Все почти мои там умерли, и я долго не приезжал туда. Видел фотографии. Разруха, хотя местами, - следы персональных чьих-то успехов. Типовые особнячки, домики, обитые сайдингом. Такие получаются никакие дома. Дома без лиц. Но в них удобнее, наверное. В столовой теперь пивная, кинотеатр, куда мы пробирались на сеансы «детям до шестнадцати», закрылся. Его не просто закрыли, а зачем-то раскурочили, выломали ряды кресел с откидывающимися сиденьями, и побросали тут же. Книжный магазин закрылся. Видимо, это общая для всей малой России судьба. Новости от старших родственников – только про тех, кто умер на неделе. Но я уже и не могу вспомнить этих людей. Фамилии помню, иногда дома, лица не помню.

Потом, после двадцатилетнего перерыва, добрался. Посмотрел на дом, где когда-то рос. Добрался и до больницы. Больницу, оказывается, ликвидировали. Больных теперь возят в соседний райцентр. И все стало каким-то маленьким, что ли. Улицы, казавшиеся бесконечными, ужались. Только сосны выросли. Сразу за бабушкиным огородом начинался сосновый лес. Я любил там гулять. И снова пошел туда гулять. И мы с соснами не сразу друг друга узнали: вот они за двадцать лет вытянулись, вымахали, превратились в солидные деревья. Или нет, еще кладбище разрослось. Кладбище разрослось настолько, что на старом мертвым стало тесно, и для новых мертвых открыли еще одно кладбище, не у больницы, а за прудом, на высоком песчаном берегу.

К пруду, конечно, тоже спустился. Нет моих камней. Другие какие-то есть, но они обыкновенные. Они не те.

Ермишь. Кинотеатр.

Что ж еще? Ах, да, кинотеатр. Кинотеатр начинался как раз с запаха этих сидений, которые теперь выломали, обитых, видимо, дерматином, и с пенопластовых букв на стене – «из всех искусств для нас важнейшим» и так далее. Видите, невозможно остановиться, а ведь там еще были разные скверы, специальные места, безумные гонки на велосипедах, несколько старых, какими-то мелкими купцами до революции построенных каменных домов, речка, бучило, - не буду даже объяснять, что это. Библиотека, школа, овраги, родники. Все, извините, я умолкаю.

Но ведь это оно, наверное, и есть – то, что ищешь, скитаясь по родине. То, о чем я на самом деле пытался вам рассказать. В себе ищешь или вокруг. Прошлое или будущее. Разницы на самом деле нет.

Радовать глаз: иконы, авангард и фотографии

2026-03-20T12:27:44.600Z

Выставки – вроде подснежников: вылезают откуда-то из-под земли, протестуя против вечной зимы. Надо смотреть. Нас там ждут.

Москва

В Музее Рублева – «Высокий иконостас», иконы XVII века, ослепительное сияние древних образов.

Андроньевская площадь, 10, до 24 мая.

В Кремле – место что ли такое особенное? – поворот на Восток: «Потомки Чингисхана. Русь и мир». Русская культура и наследие Орды.

Ну, Кремль-то найдете, наверное. До 19 июля.

В Мультимедиа арт музее – целая россыпь новых выставок в рамках II Международной биеннале «Искусство будущего». Разного, честно сказать, достоинства.

Остоженка, 16, до 6 июня.

В галерее «Ковчег» - «Частная жизнь», работы Ювеналия Коровина. Начинал еще в 60-х, очень своеобычный, рекомендуем.

Трубниковский переулок, 22 с. 2, до 12 апреля.

В Музее декоративного искусства – «Андрей Юмашев. В тишине ревущих моторов». Легендарный летчик и очень неплохой художник. Ученик Фалька. Кстати, Фалька, а также Кандинского, Кончаловского, Фонвизина и Ромадина показывают тоже.

Делегатская, 3, до 14 июня.

В галерее «Китай-Город» - «Весна русской души», работы выпускников главных художественных вузов России. Просто чтобы знать, куда все движется, и так ли все плохо, как некоторые говорят. Спойлер: все по-разному.

Ильинка, 4, 5 подъезд, помещения 92 – 94, до 26 апреля.

В Музее современной истории России – «Миг истории в объективе. 1930-е – 1960-е».

Тверская, 21 с. 1, до 29 марта (торопимся).

В Выставочных залах МОСХ – «Русский стиль. Серебряный век». Современные куклы в старинных нарядах.

Старосадский переулок, 5, до 3 апреля.

В ГМИИ, вернее, в Галерее искусства стран Европы и Америки – современная аварская художница Таус Махачева. Несколько неожиданно, но интересно. Впрочем, там, в самом ГМИИ, грядет грандиозная премьера, следите за нашей афишей.

Волхонка, 14, зал 35, до 7 июня.

В Историческом музее – «Люди как люди. Любят деньги». Деньги в романе Булгакова «Мастер и Маргарита».

Красная площадь, 1, до 18 января следующего года.

В Музее-квартире Алексея Н. Толстого – «Галина Ваншенкина. Художник в детстве». Большой она специалист по графике, но здесь работы 60-х, еще до студенческих времен.

Спиридоновка, 2 с. 1, до 14 мая.

В Открытом клубе – «Борис Мессерер. Книжная графика».

Спиридоновка, 9/2, до 24 марта (надо очень спешить), бесплатно.

В Центре Гиляровского продлили выставку «Линия Гиляровского», посвященную редким архивным находкам.

Столешников переулок, 9 с. 5, теперь до 31 мая.

В Музее Тропинина – «Эффект памяти». Старинные фотографии из запасников.

Щетининский переулок, 10 с. 1, до 26 апреля.

Санкт-Петербург

Важнейшая выставка в Музее Фаберже, на которую стоит очень и очень поспешить: «Графический цикл Бориса Григорьева к роману «Братья Карамазовы».

Набережная реки Фонтанки, 21, до 26 марта всего лишь.

Прекрасный подарок – небольшую, но потрясающую совершенно выставку работ Добужинского в галерее «Петербург» продлили.

Невский проспект, 54, теперь до 31 мая.

Еще одна продленная выставка – «Жизнь вещей» в РОСФОТО. Наши и тамошние мастера фотонатюрмортов.

Большая Морская, 35, теперь до 3 апреля.

В Музее «Царскосельская коллекция» - выставка работ Татьяны Кернер. Соученица многих великих, самобытная, рано и трагически ушедшая из жизни.

Магазейная, 40, до 26 апреля.

В Sobo Gallery (как, интересно, планируют они избавляться от чужебесной латиницы?) – «Семеновская художественная школа», Андрей Семенов, современный городской мифотворец.

Моховая, 27-29, до 19 апреля.

Подмосковье

В Музее-заповеднике «Остафьево – Русский Парнас» - «Мода на натюр», выставка-рассказ о том, как пейзаж и натюрморт перестали быть второстепенными жанрами.

Поселение Рязановское Остафьево, до 17 мая.

Большая Россия

В Архангельске, в Музее Писахова – «Живое слово Севера», проект, посвященный хранителям поморской мудрости – Шергину, Писахову, Зуеву и Абрамову.

Поморская, 10, до 30 июня.

И еще в Архангельске, в пространстве «Старинный особняк на набережной» - «Живопись иглой». Вышивки. Тоже старинные.

Набережная Северной Двины, 79, до 31 августа.

В Барнауле, в Художественном музее Алтайского края – «Майя Квешникова. От традиции к авангарду». Начинала еще в 50-х, как все, а закончила смелыми экспериментами.

Максима Горького, 16, до 26 апреля.

В Вятских полянах (Кировская область), в Историческом музее – «От антракта до ялтинских яблок» . Петербургский художник Петр Фролов рискнул пойти по дороге Бенуа и создал живописную азбуку.

Советская, 51, до 25 августа.

В Екатеринбурге, в центре «Эрмитаж-Урал» - «Рожденный в СССР. Искусство Аркадия Петрова». Человек из 70-х, переосмыслявший советский масскульт.

Вайнера, 11, до 31 мая.

В Изборске, в Усадьбе купца Белянина – «Дамское счастье», быт русской женщины рубежа XIX – XX веков.

Печорская, 39, как долго продлится, не пишут, но только что открылась.

В Краснодаре, в Музее Коваленко – «Хочу все знать! Живопись». Замахнулись на то, чтобы рассказать посетителям, что это вообще такое – живопись. Много всего из фондов.

Красная, 15, до 26 апреля.

В Кемерово, в музее «Археология, этнография и экология Сибири» - совместная с Кузбасским краеведческим музеем выставка «Два музея – одна история». Все об археологических коллекциях обоих музеев.

Красная, 6, до 27 марта, стоит поспешить, если вы в Кемерово.

В Новгороде Великом, в Кремле, - новая выставка. И тоже великая: «Скрытые помощники, теплые заступники. Лики и пространства народной иконы».

До 8 декабря.

В Петрозаводске, в выставочном пространстве музея-заповедника «Кижи» открылась выставка «Путь хлеба: хлебные традиции русской деревни», в основе которой – книга нежно нами любимого этнографа Сергея Максимова. И там же – «Кижиград», выставка к 60-летию музея.

Кирова, 10а, до 29 мая.

В Рязани, в Музейном центре на Соборной – «Мечты во сне и наяву». Работы художницы Лидии Архиповой. А она – дочь московского чернокожего ресторатора Федора Федоровича Томаса, о непростой судьбе которого «Север» рассказывал.

Соборная, 22, как долго продлится – не пишут, но только что открылась.

В Саратове, в Радищевском музее – «Чечневы-Вальковы. Династия художников». Важные для города мастера и сто лет саратовской жизни.

Первомайская, 75, до 24 мая.

В Сольвычегодске (Архангельская область) в Благовещенском соборе, где главный городской музей, - обновление экспозиции. Много новых экспонатов – работы строгановских ювелиров.

Музейный переулок, 1.

В Спасске-Дальнем (Приморский край), в Краеведческом музее – «Весна идет, весне дорогу!» Работы местных фотографов. Может, и не много там шедевров. А может, и много, мы сами-то не видели. Но здорово ведь, что есть музей и в нем есть жизнь.

Советская, 49, до 19 апреля.

В Торжке (Тверская область), в Доме России – «Храм будет жить», выставка, посвященная спасению сельских церквей и людям, которые церкви спасают.

Луначарского, 3, до 30 марта (надо спешить).

В Туле, в музее «Тульские самовары» - «Хранитель и почитатель прошлого: к 175-летию тульского археолога, историка и богослова Н.И. Троицкого». Показывают вовсе не самовары (хотя что плохого в самоварах?), а живопись и прочие редкие вещи из фондов.

Менделеевская, 8, до 24 мая.

В Хабаровске, в Дальневосточном художественном музее – «Предчувствие весны». Упор на художников Дальнего Востока как раз, но не только их работы показывают.

Шевченко, 7, до 12 апреля.

В Ярославском художественном музее – «Владимир Чернецов. В диалоге с миром». Поколения знали его как главного по графике в культовом журнале «Вокруг света» (или не знали – кто вообще смотрит на фамилии художников под журнальными иллюстрациями?), а он очень даже сильный живописец, при жизни не нашедший признания.

Волжская набережная, 23, до 14 июня.

И не устанем повторять – идите и смотрите. Кто знает, что потом покажут? Может, и видеть это все не захочется. А пока показывают красивое.

Разочарованный странник. Жизнь русского крестьянина Ивана Юрова

2026-03-20T08:13:51.700Z

История крестьянина, который всю жизнь страстно искал справедливости, но так и не нашел.

автор: Иван Давыдов

«Младенчества своего я, конечно, не помню, поэтому о нем будет кой-где упомянуто со слов матери. Она рассказывала мне, что родила меня в хлеву». Это — начало одной по-настоящему редкой книги.

Обложка книги Иван Юрова «История моей жизни». Издательство «Медиарост», 2017 г.

Люди без голоса

У нашего выдающегося медиевиста Арона Яковлевича Гуревича есть знаменитая работа — «Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства». Гуревич обращает внимание на очевидную вроде бы вещь, о которой не всякий увлеченный историей человек умудряется подумать: все, что мы знаем о европейском средневековье, нам рассказали представители элиты — ученые монахи, придворные, иногда — образованные горожане. Их тексты очаровывали романтиков и до сих пор очаровывают нас — хотя бы опосредованно, через фэнтези, где рыцари, закованные в тяжелые доспехи, сражаются с драконами или с орками. Их мир — мир турниров, балов, куртуазной любви, напряженных духовных исканий… Но не они — живая плоть настоящего средневековья. Тексты, которые сочиняли хозяева жизни, мало внимания уделяли тем, кто, собственно, и позволял им существовать: серым, неграмотным, невидимым крестьянам. Возделывавшим землю и ложившимся в землю поколение за поколением, не оставляя следа в роскошных манускриптах.

Во второй половине ХХ века среди историков стало настоящей модой пытаться реконструировать представления «безмолвствующего большинства» (и советский ученый Гуревич здесь вполне на уровне). Иногда случались удачи или даже чудеса: замечательный французский исследователь Эммануэль Ле Руа Ладюри, например, нашел материалы следствия, которое представители официальной церкви, искоренявшие катарскую ересь, вели в маленькой французской деревне в конце XIII века. Крестьяне рассказывали о своих диковинных верованиях, взглядах на устройство мира, а заодно — и о разных обыденных мелочах. Судьба многих из них оказалась печальной, конечно, зато в 1975 году появилась на свет книга Ладюри «Монтайю, окситанская деревня», позволяющая понять, как и о чем думали самые обыкновенные средневековые поселяне. Кстати, она еще и написана прекрасно (и в 2001-м переведена на русский язык).

Для русской культуры те же проблемы оставались актуальными и в XIX, и даже в начале ХХ века: не будем забывать, что Пушкин, отец нашей современной литературы, был, попросту говоря, рабовладельцем. Своим рабам он, конечно, сочувствовал, но цивилизационный разрыв между верхушкой общества и крестьянским миром был громадным. Возможно, непреодолимым. Столичные литераторы охотно носились с «выходцем из народа» Алексеем Кольцовым (который, впрочем, происходил из купцов, а вовсе не из крестьян), но не забывали, что перед ними — диковинка, и что он им никак не ровня.

И после ⁠отмены крепостного права ситуация не так уж ⁠сильно изменилась. ⁠Мы довольно плохо представляем ⁠себе, как и о чем думали ⁠тогда русские крестьяне, то есть абсолютное большинство населения ⁠страны. ⁠Главный источник знания об истории для нас — текст, а крестьяне редко писали обширные тексты. Находились у них почему-то дела понасущней.

Кое-что, разумеется, все-таки осталось. «Север» обязательно расскажет как-нибудь о переписке тюменских крестьян Жернаковых, охватывающей несколько десятилетий, изданной и хорошо исследованной. Это, кстати, история успеха: дети полунищего пьяницы не только вышли в люди, но и смогли создать вполне преуспевающую пароходную компанию. А вот сегодняшний наш герой никакого успеха в жизни не добился. Зато подробно и даже красиво свою жизнь описал. «История моей жизни» — так вот, без всяких претензий и назвал свой труд крестьянин из глухой деревни под Вологдой Иван Юров.

Скандалист и бродяга

Юров родился в середине 80-х годов XIX века. В хлеву, как отмечено выше, в деревне Норово (в наше время — Нюксенский район Вологодской области, население по данным переписи 2002 года — 15 человек; теперь, возможно, и вовсе никто не живет там). В обыкновенной крестьянской семье. Рано выучился читать — и это, пожалуй, многое в его жизни определило и многое сломало. «Меньше знаешь — крепче спишь», говорит наш мудрый народ, а священное писание напоминает сомневающимся, что во многом знании много скорби.

Юров с женой. Конец 40-х — начало 50-х. Фото из книги Ивана Юрова «История моей жизни», («Медиарост», 2017 г.)

Постоянная тяга к знанию — нет, даже не так, к истине — один из лейтмотивов повествования. Может быть, это тоже от детских впечатлений: читал он поначалу, конечно, те книги, которые мог достать в церкви. Дешевенькие издания житий святых для народа, часословы… В религии, впрочем, довольно рано разочаровался и смущал односельчан демонстративным атеизмом. С богомольными людьми любил поспорить, попов корил за пьянство и неграмотность.

Было, кстати, за что.

Тяжелый труд — с самого детства. Увечье: поврежденная на лесозаготовках нога. Постоянные конфликты с отцом — человеком тяжелым, властным, склонным к самодурству. Раннее знакомство с запрещенной литературой, и почти религиозная вера, вытеснившая веру в бога, — вера в грядущее торжество справедливости для тех, кто трудится.

Человек беспокойный — лет в 17 бежит из дома, абы куда, на заработки, за красивой жизнью (видел приезжавших на побывку из города: праздных, сытых, шикарно по деревенским меркам одетых; верил, что в городе для всех — жизнь легкая и достаточная). Скитания, нищета, случайные заработки. То он половой в провинциальной чайной, то санитар в столичном петербургском госпитале. Вечно голодный и вечно озлобленный на несправедливость мира. С горячим сочувствием к таким же, как он, — несчастным и бедным.

Возвращался в родные места, снова бежал. Успел побывать в тюрьме (не за политику, за кражу бревен, хотя мог бы и за политику — случалось ему разносить по деревням революционные прокламации и читать их неграмотным мужикам). В Первую мировую попал на фронт, потом — в немецкий плен.

И после революции не было ему покоя: вожделенного царства трудящихся не случилось, нищета, голод и несправедливость остались. Юров занимал разные должности (иногда даже хлебные и начальственные), но нигде не уживался, рвался обличать — рвачей-начальников, неумех, присланных из города поднимать колхозы… Создал коммуну, но не смог зажечь односельчан своим энтузиазмом, вступил в другую коммуну, но обнаружил, что там — нищета и лень, а еще — голод и вши. Любимая его маленькая дочка погибла от болезни, потому что в детском саду при коммуне никто за детьми не следил и никакой медицинской помощи тоже не было.

Юров в первом ряду (крайний справа). Фото из книги Ивана Юрова «История моей жизни» («Медиарост», 2017 г.)

И все время метался по стране, словно бы запутывая следы. Личная жизнь у него, кстати, тоже вышла довольно запутанной.

Отдельный, специальный объект ненависти Ивана Юрова — толстые люди. Они словно бы воплощали для него всю неправильность мира. Он не скупился на эпитеты, описывая «зажиревших жен» богатых мужиков; был глубоко потрясен, увидев в Германии рабочую демонстрацию, в рядах которой шли буржуа — «с животами, как у стельной коровы вымя». И по-настоящему оскорблен, обнаружив, что среди советских ответственных работников тоже попадаются толстые люди.

История личного краха

Замечательный современный поэт Всеволод Емелин, тоже очарованный историей разочарованного странника, отметил, что зачин у повествования Юрова евангельский (мотив рождения в хлеву), а развитие — житийное. Это не так, пожалуй. Беспокойный писатель ненавидит себя сильнее даже, чем жирных. Часто сваливается в самообличения, рассказывая, как в припадках ярости бил жену и детей, и как после каялся, как не мог себя простить…

Он — человек-память: то, в каких подробностях простой крестьянин, нигде, кроме начальной школы, не учившийся, воспроизводит мельчайшие детали случавшихся с ним событий, поражает. Высказывались даже предположения, что «История» Юрова — фальсификация, что не мог серый мужик так все запомнить и так описать. Но именно эта въедливость очевидца и убеждает — нет, перед нами подлинная автобиография. Какой фальсификатор смог бы утрамбовать в текст все эти бесконечные перечисления людей, мест, советских учреждений с немыслимыми названиями? Это надо было сначала пережить.

Юров пережил — и осознал свою жизнь как историю краха, историю крушения мечты. Трудящиеся и в государстве трудящихся жили тяжело (а в Москве, где он однажды оказался, ненавистные толстяки с разряженными любовницами платили по десять рублей за билет в театр — совсем как при старом режиме). Любимый сын вырос скучным мещанином, еще один, прижитый с любовницей, сделался уголовником и сгинул. Ни истребление кулаков, которое Юрова не смутило, ни индустриализация, на стройках которой он тоже успел побывать, — ничто не принесло простому человеку счастья.

Юрову уж точно не принесло. Прожил он долго, умер в середине шестидесятых (а жизнь свою успел описать до 1935-го). Сын (не тот, который раздражал отца и превратился в преуспевающего советского мещанина, тот после войны калекой доживал жизнь в Ленинграде, другой) пытался в семидесятые издать записки отца, и не мог понять, почему ему отказывают.

Союзу ни к чему были эти воспоминания человека, который всю жизнь куда-то брел. Брел из Лескова в Платонова, так бы я, пожалуй, сказал. Зато в России вышло уже два издания в рыбинском издательстве «Медиарост» — в 2017 году отдельной книгой, в 2023-м — в составе сборника, куда вошла еще одна крестьянская книга, «Записки пойменного жителя» Павла Зайцева, рассказ о жизни затопленной Мологи.

Обложка сборника 2023 года

К прочтению рекомендую — у Юрова очевидный, хоть и не ограненный литературный талант. Но еще его книга — это способ по-новому взглянуть на страшный русский ХХ век. Сколько их тогда, таких — вырвалось из отупляющей обыденности крестьянского существования, рванулось к знаниям, к мечте, к новому и небывалому, — иногда круша все на своем пути, а иногда — ломая собственную жизнь? Есть за этим тень неслучившейся истории, особого мира, который мог бы возникнуть, но не возник. Переживших коллективизацию съела война, русская крестьянская цивилизация исчезла.

На похожие мысли натыкались мы уже, рассказывая историю крестьянского мальчика Ивана Хрипунова, который навсегда остался в 1941-м.

Да, кстати, важное забыл: за всю взрослую жизнь досыта поесть Ивану Юрову удалось один раз. Случайно, в немецком плену.

От всяких напастей. «Сон Богородицы» Бориса Шергина

2026-03-17T12:49:54.370Z

11 спасительных картинок

автор: Иван Давыдов

Когда был я совсем мал, любимая моя тетушка Нина, сестра отца, увы, покойная ныне, изрядно меня веселила. Приветствовала, подделываясь под голос актрисы Татьяны Васильевой:

— Ваня! Я ваша навеки!

Как-то так и вошел в мою жизнь Борис Шергин. Автора и собирателя удивительных северных сказок невозможно, думаю, не любить. Как устоять? Можно только не знать, наверное. Да и то — кто ж его не знает.

Даже если человек никогда Шергина не читал, то уж мультфильм про волшебное кольцо и незадачливого Ваньку, который любил зверей и которого звери спасли от тюрьмы, видел наверняка. Наверняка улыбался, вслушиваясь в бормотание великого и неподражаемого Леонова: «В некотором царстве, в нашем государстве, на ровном месте, как на скатерти, жили Ванька доброй с матерью в слободке. Жиитьишко было само последно…»

Справедливости ради надо отметить, что режиссер и автор сценария «Волшебного кольца» Леонид Носырев, снявший потом еще несколько мультфильмов по сказам поморов, и писатель Юрий Коваль изрядно поработали над текстом — в основе там не только сказка Шергина «Ванька Доброй», но и более ранние фольклорные записи. Но это не важно — Шергин с его невероятной манерой передавать особенности местного говора здесь главный.

Есть, кстати, более поздний и менее известный мультфильм «Мартынко» Эдуарда Назарова, тоже по Шергину. История солдата, классического смышленого дурачка из сказки, нашедшего волшебные карты, хозяин которых всегда в выигрыше. «Давно это было. Ищщо лишние буквы в словах писали, и царей всюду пропасть была».

Борис Викторович Шергин

Нужные слова

Сын морехода-кормщика (Архангельск, такое место). Семья счастливая, зажиточная, мальчик учится в гимназии — гимназия имени Ломоносова, естественно. Дома — сказки, которые рассказывала мать, старые иконы. Вот фрагмент дневника (1967 год, Шергину 74 года): «В Архангельске, было мне лет шестнадцать, принесу с чердака черную икону, протру постным маслом. Как бы из глубины веков чуть-чуть проглянут контуры, силуэты нездешнего мира. И я от радости на руках как пройдусь по комнате. Потом, хмельной от радости, нанесу на бумагу то, что провидел».

Вообще-то он хотел быть художником. ⁠Но и к фольклору интерес — с детства, он записывал сказки, ⁠рассказывал их друзьям-гимназистам, и первая его печатная ⁠публикация в газете «Архангельск» (1915 год) — о выступлении, «концерте» местной сказительницы, исполнительницы ⁠духовных стихов и «старин», которые потом фольклористы окрестили ⁠былинами. Как раз тогда интеллигентная Россия ⁠открыла ⁠для себя этот мир, народные сказители с Русского Севера даже до столиц добирались.

В 1913 году Шергин уехал в Москву — он поступил в Строгановское художественное училище. По его словам, Москва переживала тогда «эпоху восторженного увлечения древнерусской живописью». И это был его мир, понятный, знакомый, и без того уже с детства любимый.

В 1917-м Шергин снова в Архангельске, ищет себе места в разных учреждениях при новой (белой) власти, служит даже в армии — в Рабочем батальоне. В боях не участвовал, но в 1919 году получил тяжелое увечье. Вот заметка «Неуместная храбрость» из газеты «Северное утро»: «В среду 20 августа около 10 ч. вечера проезжавший в трамвайном вагоне солдат 1-го рабочего батальона Шергин вздумал соскочить с трамвая на ходу, Солдата предупреждали вагоновожатый и пассажиры, но он, заявляя, что ему это не в первый раз, не послушал, между Финляндской и Лютеранской ул. спрыгнул и попал под колеса вагона. Несчастному раздробило обе ноги, он отправлен в больницу». Правую ногу ампутировали, левую спасли врачи английского лазарета.

Возможно, это избавило бывшего бойца белогвардейской армии от преследований, когда Архангельск стал советским. Большевики не стали карать калеку.

При красных — выживание, работа в советских культурных учреждениях, работа в литературных кружках. «Меняем вещи на муку», — строчка из письма приятелю, это уж само собой. В 1922-м работать Шергину в Архангельске стало негде, он перебрался в Москву, в Институт детского чтения Наркомпроса. В 1924-м вышел его первый сборник — «У Архангельского города, у корабельного пристанища» (тексты и распевы песен и духовных стихов). Автор проиллюстрировал его сам, стилизуя рисунки под древнерусские книжные миниатюры. Не просто демонстрация кредо, но еще и смелый художественный жест, особенно если помнить, что дело происходит в безжалостном государстве, которое намеревается навсегда распрощаться с проклятым прошлым. Шергин сумел настоять на своем, сумел доказать, что его слово — нужно.

Его не преследовали, даже печатали, хотя задвигали, конечно, однако его всегда любили читатели. Он был — за спинами штатных совписов с орденами, званиями и бессмысленными производственными романами, — теневой звездой советской литературы. Теневой, зато настоящей. И ни разу себе не изменил, хотя жизнь — особенно по меркам страшного ХХ века — прожил долгую.

Зато теперь ничего доказывать не надо. Книги его и сейчас выходят. И сейчас нужны.

Счастливая находка

Борис Шергин. Обложка книги «Сон Богородицы»

Я не случайно так подробно останавливаюсь на ранних годах творчества Шергина. В 2019-м (!) среди его бумаг была найдена никогда не публиковавшаяся рукопись — текст апокрифического «Сна Богородицы» с иллюстрациями. В 2020-м году в Санкт-Петербурге вышло факсимильное воспроизведение книжицы. 500 экземпляров, редчайшая вещь.

«Сон Богородицы» — один из самых известных русских духовных стихов. Он поздний — конца XVII века, пришел, видимо, из Польши, от католиков, но особенно популярным сделался среди старообрядцев. Вариантов текста — масса (фольклористы и сейчас находят новые, деревенские старушки еще помнят «Сон»). Сюжет — трогателен и незамысловат: Богородица задремала и увидела кошмар. Ей приснилось, будто единственного ее Сына, которого она «родила и во реке во Ердане крестила», казнят страшной и позорной казнью. Она просит Иисуса растолковать сон — «к добру или к худу»? К худу, — говорит Господь, — все так и будет, когда придет «Страшна неделя». Но ты не плачь, Мати, так надо.

Текст «Сна» довольно быстро превратился в заговор:

Кто эту молитву

Трижды в день поминает,

Того Бог и спасет, и помилует.

От вечных мук,

От огня горящего,

От смолы кипящей…

Именно такой старый поморский заговор и нарисовал Шергин. Когда точно — непонятно, исследователи рукописи определяют «коридор создания» промежутком с 1914 по 1928 год. В любом случае, надежд на издание было немного — ни в Первую Мировую (не до того), ни в Гражданскую (тем более не до того), не при Советах (сами все понимаете).

Текст он, естественно, знал с детства, а в 1919-м в газете «Возрождение Севера» опубликовал несколько вариантов, собранных собственноручно: «В Архангельском крае в редком доме нет списка «Сна Богородицы». «Сон Богородицы» зашивают в одежду, носят на шее с крестом, хранят на божнице, вычитывая его нараспев в важных случаях жизни, о которых говорится в конце апокрифа.

Впрочем, читают «Сон» редко. Одно присутствие в доме этой тетрадочки или свитка предохраняет дом и людей от всяких напастей».

Стилизованный шрифт, который разбираешь не без труда, и 11 иллюстраций, отсылающих сразу и к древним традициям северной иконописи, и к русскому авангарду — не только ведь древнерусской живописью вдохновлялась Москва в те годы, когда юный архангелогородец учился в Строгановском. Чуть приглушенные краски, демонстративное отсутствие объемов, и ритм какого-то жуткого танца.

И, конечно, рыбаки в море, корабли, охотник, который гонится за оленем… Люди Севера, живущие трудную жизнь, те, кому нужно заступничество Матери Божьей.

А кому, впрочем, не нужно? От огня горящего, от смолы кипящей… Скажите, что сейчас не подходящее время, чтобы вспомнить маленькую рисованную книжицу Бориса Шергина. В такие времена, как наше, поневоле становишься суеверным. Вдруг и эта заметка окажется чем-то вроде виртуальной «тетрадочки», способной вас предохранить хоть от каких-нибудь напастей.

Как это делалось в России: грандиозные мошенничества времен экономического бума

2026-03-16T09:00:34.735Z

Великий князь Петр Николаевич и другие выдающиеся аферисты.

автор: Иван Давыдов

Леонид Соломаткин. Угощение чиновников. 1864 г

После отмены крепостного права Россию охватил предпринимательский бум. Создавались акционерные общества и банки, строились пароходы, железные дороги и фабрики, сколачивались грандиозные состояния.

И, разумеется, вокруг больших денег крутились разные сомнительные личности, чиновники наживались на взятках, а мошенники — на доверчивости, которой и у воротил тогдашнего большого бизнеса тоже хватало. Причем среди мошенников мелькали даже и представители императорской фамилии.

Сегодня расскажем, как это работало, опираясь на мемуары двух очень разных людей. Первый наш герой — барон Николай Егорович Врангель, аристократ, знаток живописи, знаменитый коллекционер, отец Главнокомандующего русской армией в Крыму под занавес гражданской войны Петра Врангеля. Второй — Николай Алексеевич Варенцов, купец, миллионер и благотворитель. Врангель — автор книги «Воспоминания от крепостного права до большевиков». Повествование очень увлекательное, может быть, «Север» к нему еще вернется — там много интересного и про то, как относилось русское общество к августейшим особам, и про то, как была устроена в России торговля произведениями искусства, и про дикие нравы помещиков до реформ Александра Второго. Барон просто рассказывает о собственной жизни — неоднократно подчеркивая, что человек он ничем не замечательный, и что за перо взялся, только чтобы преодолеть эмигрантскую тоску. Это неправда, он замечательный повествователь.

Книга Николая Варенцова «Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое» — куда более пестрое собрание разных заметок. Здесь и рассказы о быте и традициях богатого московского купечества — праздники, будни, богомолья, ярмарки, кутежи в шикарных ресторанах… И воспоминания о «тузах» российского бизнеса: Морозов, Рябушинские, Бахрушин, Хлудов — деловые партнеры и добрые знакомые Варенцова. И картины жизни России после отмены крепостного права, и просто истории из жизни самого Варенцова.

Авторы — люди талантливые и образованные, обе книги, помимо прочего, еще и написаны отлично.

Сухари для действующей армии

Барон Николай Егорович Врангель

Барон Врангель, отучившись сначала в пансионе в Швейцарии, а затем — в немецком университете, не особенно рвался хоть чем-то заниматься, легкомысленно считая, что семейного состояния хватит на безбедную жизнь. Карьера в гвардии не сложилась, и он то скучал на светских раутах, то сидел до утра в игорных домах. Но вдруг сообразил, что жизнь прожигает совершенно бессмысленно, да и денег, оказывается, у него не так много, как представлялось. Волевым решением — в последний раз сорвав банк после крупного проигрыша — отказался от карт, сначала пошел на гражданскую службу, затем сделался предпринимателем, перешагнув через сословную гордость, и в конце концов смог стать довольно известным в империи бизнесменом.

В 1877 году Россия, поддерживая национально-освободительное движение на Балканах, вступила в войну с Турцией. В обществе царил подъем, столицы сотрясали патриотические демонстрации, на торжественных обедах рекой лилось шампанское и произносились вдохновенные речи. Но при этом в деле снабжения армии царил полнейший бардак и цвела коррупция. Власти пытались решить проблему, привлекая к контрактам людей с безупречной репутацией. Но проблема оказалась неразрешимой.

Врангель случайно познакомился с главным человеком, отвечавшим за тыл, — суперинтендатом Кауфманом, и Кауфман предложил ему взять контракт на поставку сухарей для армии. Барон сначала отказался, ссылаясь на то, что репутация интендантства «откровенно плоха», однако потом все-таки согласился и принялся за дело.

Предстояло организовать завод по производству сухарей в Одессе. В столице Врангелю обещали неограниченную квоту на вагоны для подвоза всего необходимого и уголь с большой скидкой. А вот в Одессе генерал, ответственный за снабжение войск, с порога посоветовал ему уезжать в Петербург. На недоуменный вопрос — почему? — последовал откровенный ответ: «Вы ведь знаете, что наше жалованье в мирное время ничтожно. Сейчас война. Было бы глупо не воспользоваться этим».

Барон намекнул, что готов отчислять «определенную сумму в пользу официальных лиц», — об этом его предупредили еще в столице. Но генерал прямо отказался: «Вы поставщик случайный. Завтра снабжение армии станет ненужным и вы начнете говорить об этом на каждом углу». Взятки брали только у проверенных людей.

Как видим, генерал не ошибся, хотя Врангель не назвал в мемуарах его фамилию, а саму историю рассказал только через сорок с лишним лет, уже после крушения империи.

Барон не послушал доброго генеральского совета, арендовал помещения, завез оборудование, и, надеясь застраховаться от неприятностей, покупал муку только у тех поставщиков, чью продукцию до того одобрили интенданты. Не помогло.

Сразу же к нему явился некий офицер и предложил приобрести громадную партию сухарей за гроши, так, чтобы потом, перепродав их армии, можно было неплохо заработать. Врангель поинтересовался, откуда товар. Оказалось — из полков, расквартированных в Вильно. Сухари, которые там готовятся, специальная комиссия бракует, а потом списанные партии (отличного качества) таким вот образом сбывает.

Честный барон отказался, и приступил к работе (попутно выяснив, что все наряды на вагоны и уголь, выданные в столичных министерствах, в Одессе — просто бумажки). Первая партия его сухарей — 40 000 пудов — была принята без претензий и проволочки. Окрыленный успехом, он изготовил вторую партию, из той же муки, на тех же машинах, — ее забраковали целиком.

Врангель с внушительной скидкой продал сухари одному из «проверенных» поставщиков интендантства, чтобы спасти хоть что-то. У своего тыловики сухари купили, признав их безупречными.

Пришлось налаживать ⁠отношения с комиссией. Ее члены, военные и штатские, поступили ⁠на полное ⁠содержание к барону. Завтрак, обед, ⁠ужин, театр, кутеж в ночном заведении, ⁠и просто деньги на руки, — и так ежедневно. Врангель ⁠много ⁠работал и мало пил, поэтому ему пришлось нанять специального человека, отвечавшего за развлечения комиссии и способного поглотить любое количество алкоголя.

Дело пошло, но вдруг… Во всех мешках очередной партии оказались заплесневелые сухари. Брак. Это повторилось еще раз, и еще раз, и еще. Ни жесточайший контроль, ни даже угрозы артельщикам, работавшим на фабриках, ни к чему не приводили: вечером в мешки засыпали первоклассные сухари. Утром в тех же мешках лежали сухари заплесневелые и гнилые.

Секрет раскрыл барону старший в смене солдат, которые развязывали мешки перед членами комиссии: оказалось, солдаты обижались, что им не дают взяток, хотя бы мелких. И в момент открытия мешка незаметно высыпали в него из рукава заранее принесенные гнилушки. Они и лежали сверху, их и видели приемщики.

Война кончилась быстро, Врангель вышел из дела с большим убытком, Кауфман, осознавая свою вину, предложил ему новые контракты. «Чтобы иметь дело с интендантами, надо быть либо сумасшедшим, либо мошенником. В сумасшедших я уже побывал, и на сегодняшний день мне этого достаточно, мошенником я быть не хочу», — ответил барон.

Присутствовавшие при беседе чины интендантского ведомства возмутились: «Клевета!» Но Врангель, хорошо изучивший за год работы их дела, начал приводить конкретные примеры. Разговор замяли.

Накладное серебро

Николай Алексеевич Варенцов

Мошенники, жертвой которых едва не стал купец Варенцов, работали масштабней и тоньше. Ну и дело шло о деньгах совсем грандиозных. В 1896 году биржевую Москву взбудоражили волнующие слухи: великий князь Петр Николаевич, внук Николая I, арендовал у крестьян в Тулмозере, неподалеку от Ладоги, землю, в которой — едва ли не на поверхности — богатейшие залежи железной руды. Князь опасается, что месторождение приберут к рукам иностранцы, поэтому создается акционерное общество «Сталь», приоритетное право покупки паев в котором отдается россиянам. В деле — Ротштейн, король тогдашнего российского финансового мира и близкий друг Витте. Ну и сам великий князь — все-таки член императорской фамилии, об обмане не может быть и речи. Надо спешить, на освоение нужны миллионы, но все вложения окупятся молниеносно!

Усадьба на углу Денисовского и Токмакова переулков в Москве, где с 1890 по 1918 год жил Николай Варенцов.

Николая Варенцова, который входил в то время в правление крупного банка, увлек идеей вложиться в акции «Стали» его добрый знакомый, еще один миллионер, — Василий Хлудов. Хлудов был очарован и дрожал от нетерпения. Он уже успел побывать на Тулмозере и своими глазами видел руду на поверхности земли.

По поручению коллег из банка Варенцов встретился с представителем «Стали» Волынским. Волынский показался нашему купцу безответственным болтуном, это заставляло насторожиться. Но тот предложил вместе проехаться до Тулмозера — «Сталь» ни от кого ничего не скрывает. А добывать можно не только железо, но и серебро — просто железа столько, что на его фоне залежи серебра кажутся мелочью.

Варенцов к тому времени был достаточно опытным бизнесменом. Ехать решил, но в тайне от Волынского. Заказал билеты на поезд до Сердоболя (ближайшая к Тулмозеру станция, оттуда до места, — жалкие сорок верст по словам Волынского), пригласил с собой эксперта — профессора-геолога Виктора Мешаева, взял двух бухгалтеров из банка, чтобы точнее оценить предстоящие расходы.

Оказалось, что до Тулмозера — добрых восемьдесят верст, дорога дрянь, а в поезде местные, с которыми Варенцов разведки ради вел беседы, посмеивались — как же так, мы рядом с великим богатством живем и ничего про него не знаем? Подозрения усиливались.

Когда экспедиция прибыла на место, выяснилось, что Волынский уже там, и что он крайне недоволен самостоятельностью предполагаемых партнеров. Но никаких тайн — их повезли к месторождению, и они своими глазами видели руду прямо на поверхности близлежащих холмов. И внушительные кучи уже добытой руды тоже видели. А потом еще был обед на свежем воздухе, прекрасный, не хуже, чем в лучших петербургских ресторанах, с первоклассным вином. Обед плавно перешел в ужин…

К тому же, профессор Мешаев взял образцы руды, и хотя требовались лабораторные исследования, но даже и на глаз было видно, что руда превосходная.

Однако очарование быстро кончилось. Варенцов поговорил с инженером-лесником, служащим «Стали», которому работа совсем не нравилась. Тот рассказал очень неприятные вещи. Оказалось, что слой руды тонкий, под ним — доломит, чрезвычайно крепкая порода. Дальше — еще тонкий слой руды и снова доломит. Сбивать доломит при тогдашних технологиях — крайне дорого, и это делало всю затею бессмысленной. Копали шахту в надежде, что под землей много руды, но увидели ту же картину. Плюс — лесов вокруг мало, река не судоходная, железная дорога далеко, обычная дорога плоха…

Мешаев, более внимательно исследовав месторождение, подтвердил рассказ инженера. Кучи добытой руды оказались декорацией, а в шахту его просто не пустили. Ее внезапно залило водой, хотя накануне Волынский клялся, что шахта в отличном состоянии.Но настоящий скандал разразился, когда гости захотели осмотреть залежи серебра. Их отвезли. На скалах действительно присутствовал минерал, наличие которого свидетельствовало, что и серебро тут тоже есть. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что куски этого минерала просто приклеены к скалам!

Тулмозерский чугуноплавильный завод, построенный акционерным обществом «Сталь».

Варенцов засобирался домой, и Волынский, словно бы искупая вину, дал ему добрый совет: зачем трястись по проселку до Сердоболя? Можно добраться до Ладоги, это ближе, оттуда монастырский пароход возит паломников на Валаам. С Валаама тоже монастырским пароходом — в Шлиссельбург, а оттуда уже железной дорогой — в Петербург. Выйдет быстрее.

Почему-то Варенцов ему поверил, Валаам купца и профессора восхитил, посетив монастырскую службу и отобедав, путешественники вознамерились двигаться дальше, и тут выяснилось, что да — пароход на Шлиссельбург будет, но только через три дня. Все элементарно: заперев чрезмерно сообразительного Варенцова на острове, где никаких средств связи с внешним миром, естественно, не было, мошенник просто выигрывал время. Через пару дней должны были состояться торги по паям «Стали», их успеху никто уже не успевал помешать.

Но Волынский Варенцова недооценил. И капитан парохода, и настоятель монастыря согласились за некоторую сумму помочь его беде. Отвезли его, правда, не в Шлиссельбург, а в Сердоболь, оттуда — на одном с Волынским поезде — Варенцов и Мешаев отправились в Петербург, из столицы в страшной спешке — в Москву, и некоторых знакомых, а главное — правление собственного банка наш купец от участия в «Стали» все же успел отговорить. Но не всех.

Позже история вскрылась. Оказалось, великий князь поначалу действительно верил, что смог взять в аренду (за триста рублей в год!) богатейшее месторождение. Получил, как особа императорской фамилии, миллионный кредит в Государственном банке на освоение. Но потом выяснил всю правду о своем приобретении. Чтобы покрыть его расходы и была придумана афера.

Сильнее прочих на скандале со «Сталью» пострадал восторженный Хлудов. Великий князь Петр Николаевич взял у него несколько миллионов в долг под залог своих паев в компании — князю очень нужны были деньги, он строил в Крыму дворец. А когда пришло время рассчитываться, князь предложил Хлудову оставить паи себе. Вполне, кстати, законно.

Правда бумаги эти ничего уже не стоили, но что поделаешь, бывает. Бизнес есть бизнес. Впрочем, Хлудов только стал немного беднее, а вот его друг, доктор Богуш, которого купец уговорил вложить в «Сталь» все состояние, умер от потрясения, узнав, что разорен.

Волынский и позже попадался на разных аферах и в конце концов отправился в ссылку. А один из коллег Варенцова по банку через некоторое время беседовал с Витте о разных текущих делах, и тот очень искренне возмущался размахом мошенничества в российских финансовых кругах. И в пример приводил как раз «Сталь».

P.S. Врангель сумел бежать из большевистского Петрограда, мемуары писал за границей, они неоднократно издавались и переведены на несколько языков (впервые, кстати, вышли не на русском, а на финском, у книги своя любопытная история, может быть, будет случай рассказать ее). Российское издание — Москва, НЛО, 2003, серия «Россия в мемуарах».

Варенцов остался, книгу свою писал уже в Советском Союзе, без надежды на публикацию. Умер нищим одиноким стариком в 1947 году. Ему было за восемьдесят. «Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое» вышло в той же серии издательства НЛО в 2011-м.

Скромный сын землемера, летчик-ас и грозный царь Иван

2026-03-14T09:25:01.473Z

Подмосковные истории: один храм и два человека

автор: Иван Давыдов

Церковь Успения Пресвятой Богородицы в Клину. 1989 г.

Если вам доводилось по Ленинградке ехать из Москвы в Питер, то и город Клин — почти на границе с Тверской областью — вы тоже проезжали. Город старинный, но не то, чтобы яркий и особенно привлекательный для туристов. Эрудиты припомнят: «Чайковский». Приходилось даже читать, будто Петр Ильич родился в Клину, но это, конечно, не эрудиты писали. Нет, родился в Воткинске Вятской губернии, но в Клину действительно и жил, и работал.

Есть дом-музей композитора — главная достопримечательность Клина, там даже музыкальные фестивали проходят, и, бывало, приезжали на них европейские знаменитости. А теперь не приезжают. Наверное, что-то случилось.

Клин мне не чужой, я там жил подростком, оттого и могу рассказать кое-что такое, о чем туристам часто рассказать забывают (ну, допустим, занесет и в Клин каких-нибудь туристов). Есть там свое особое место. Если с Ленинградки свернуть на улицу Гагарина — главную в городе улицу — и двинуться в сторону кладбища, мимо не проедете.

Храм

А начать придется издалека. Как известно, в 1569 году великий государь Иван Васильевич, которого Грозным прозвали не без повода, вышел в поход на Новгород. Поход удался — и это тоже всем известно: Грозный залил древний город кровью и завалил трупами. Ну, вот любопытный факт, позволяющий оценить масштабы катастрофы: иностранные послы с Запада в Московию въезжали чаше всего как раз через Новгород. И много лет спустя после похода Грозного царское правительство, ожидая очередную делегацию, высылало в город отряд столичных дворян, приодев их по случаю в дорогие наряды, выданные из казны. Москвичи должны были просто слоняться по улицам, чтобы послы-иноземцы видели, что Новгород по-прежнему богат и многолюден.

Новгород был главной целью, но шел царь Иван со своим опричным войском через многие прочие села, города и городки. Через Клин тоже проходил. И убил там — просто так, чтобы чувствовали холопы, как тяжела государева длань, — примерно половину жителей.

А когда прошел, уцелевшие убитых похоронили и в память о них заложили каменный храм на месте прежнего, деревянного, который богомольные царские воины сожгли. Так, во всяком случае, говорит живучее местное предание. Насколько оно достоверно, неизвестно, но вот что известно точно — каменная церковь Успения Богородицы, строить которую закончили в 1572 году, стоит до сих пор. Это самое старое здание в Клину. Не самый выдающийся, конечно, из шедевров древнерусской архитектуры, но XVI век вполне опознается. В приземистом храме есть свое изящество и прелесть древности жива.

Церковь Успения Пресвятой Богородицы в Клину. 2024 год

Исповедник

И что-то еще помимо тоже живо, наверное. Дальше будет рассказ не о церкви, но о людях (хотя и к судьбе церкви тоже еще вернемся). О двух священниках, которые здесь служили в 20-е годы страшного ХХ века.

И первый наш герой — Алексий Никонов, человек простой, не склонный к компромиссам, по-хорошему упертый в вере. Похожий чем-то на святых из старинных житий. И тоже, кстати, святой.

Сын землемера ⁠из Москвы, учился в Московском коммерческом училище, потом ⁠служил в армии, ⁠потом, почувствовав в себе особое ⁠призвание, поступил в Духовную академию. После ⁠академии — скромная учительская работа в Рязанской губернии. Потом — Мировая ⁠война (они ⁠еще не знали, что эта — всего лишь Первая). Его призвали, он честно воевал, служил в пехоте. После революции разное с ним случалось, но в 1922-м Никонов решил стать священником. Вдумайтесь, оцените серьезность шага: новая власть ведет с Церковью беспощадную борьбу, казалось бы, инстинкта самосохранения должно хватить, чтобы найти себе занятие поспокойнее. А он наоборот, он вспоминает, что хотел служить Богу и он идет служить Богу. И получает назначение как раз в клинскую Успенскую церковь.

В 1924-м Никонова впервые арестовали. Резко выступал против большевистского проекта Обновленческой церкви, за что и поплатился. Бутырская тюрьма, суд, приговор — два года ссылки в Нарымском крае.

Вернулся, отбыв положенное, служил священником в церкви села Спас-Дощатый под Зарайском, но не унялся. Кто-то из активистов написал в ОГПУ донос: местный поп смущает молодежь, слишком активно проповедует, нападает на власть… Надо бы принять меры. И меры приняли. В 1930-м Никонов снова арестован по обвинению в антисоветской агитации. На допросах вину отрицал: «В проповедях против советской власти не выступал, говорил в отношении духа неверия, что если человек не верит, то жизнь сама обязательно приведет его к вере, но, однако, советской власти не касался. В проповедях я говорил, что в школах детей учат читать и писать, а дома верующие могут учить Закону Божьему. Против коллективизации я никогда не выступал, и это не мое дело. Виновным себя в антисоветской агитации не признаю».

Памятная табличка во дворе Успенского храма в Клину. В честь священномученика Алексия (Никонова)

Чекисты решили по-другому: «В 1927 году, получив должность в церкви при селе Спас-Дощатый, снова повел контрреволюционную агитацию среди населения путем частых выступлений с проповедями, в которых внушал верующим, что религия жива и непобедима и будет существовать до скончания века, несмотря на гонение со стороны власти и безбожников-коммунистов. До приезда Никонова в село церковь своего лица не имела, служба совершалась только по праздникам, верующие почти не ходили. С приездом же Никонова церковь оживилась, богослужение совершалось каждый день утром и вечером с продолжительностью 4–7 часов, а также частые произнесения проповедей привлекали много верующих и в особенности женщин, не только старух, но и молодых. Никонову удалось организовать хор, куда входили преимущественно женщины и дети несовершенных лет».

Однако дальше случилось нечто совсем удивительное: прокурор решил, что следователям из ОГПУ не удалось собрать достаточно доказательств, которые позволили бы привлечь Никонова к ответственности по знаменитой статье 58/10. «Дело прекратить, задержанного из-под стражи освободить». Но если вы думаете, что священник после этого стал вести себя аккуратнее и тише, то зря вы так думаете.

Новый — и теперь уже последний арест — в 1936-м году. «Среди населения ведет контрреволюционную агитацию против существующего строя советской власти. В проповедях… в церкви среди верующих заявил: юношам, девицам и детям у нас в стране не дают возможности свободно посещать церковь, советская власть делает гонение на верующих. Среди духовенства делал призывы к тому, чтобы все себя вели мужественно в случае, если придется пострадать за веру». Но это, в общем, пустяки. Главное, что Никонов написал проект поправок к тексту новой Конституции, который как раз тогда обсуждался. Предлагал статью 124, которая давала любому желающему право вести антирелигиозную пропаганду, дополнить пунктом, разрешающим пропаганду религиозную. Добивался, короче говоря, от сталинского Союза настоящей свободы совести. «Я предлагал статью 124 дополнить в том смысле, чтобы нам, служителям культа, по новой конституции была представлена полная свобода религиозной пропаганды, как в церкви, так и вне ее. Устройство религиозных бесед в домах и общественных местах, религиозная пропаганда за всеми гражданами в общественных местах и в домах верующих также должны быть подтверждены новой конституцией. Выдвигал я и другие вопросы: об оживлении церковной деятельности, об ограждении церковной жизни от административного вмешательства местных сельсоветов и райсоветов, сосредоточив все это в руках верховной власти. Это все я хотел сделать через Синод легальным порядком», — это из протокола допроса.

Вера должна быть подлинной, а осознание собственной правоты — бесконечным, чтобы так вот встать против государства, привыкшего пожирать людей. Он не побоялся. Пять лет лагерей. Уже не вернулся. Лежит где-то в мерзлой земле республики Коми. И прославлен в чине новомучеников.

Авиатор

Второй наш герой ничем не похож на первого. Николай Бруни, сын известного архитектора, член той самой знаменитой художнической семьи. Выпускник Тенишевского училища (сидел за одной партой с Мандельштамом). Вообще — любил поэзию, дружил с поэтами, сам писал стихи. После училища поступил в Консерваторию, и затем как пианист выступал с концертами. Ну и чтобы понятнее стал масштаб личности — еще Бруни играл в первой футбольной команде Петербурга.

В 1914-м пошел добровольцем на фронт. Сначала работал санитаром, потом, после специальных курсов, стал военным летчиком. Воздушные бои, больше сотни боевых вылетов и Георгиевский крест. В сентябре 1917 года его сбили под Одессой. Стрелок погиб, а пилот Бруни смог посадить горящий самолет и даже выбраться из него. И потом израненный добирался до русских позиций. Добрался.

Николай Бруни. 1917 год

Возможно, вы помните «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, в которой рассказывается о подвиге Алексея Мересьева — советского героя-летчика. Его тоже сбили, он полз через леса к своим, потерял в итоге ноги, но сумел вернуться в строй. Там есть эпизод — уже в госпитале Мересьев, которому только-только ампутировали обе ноги, впадает в отчаяние, поскольку понимает, что летать больше не сможет. И тогда комиссар, который лежит в том же госпитале, — живое воплощение большевистской мудрости, — дает Мересьеву прочесть статью о герое Первой Мировой, поручике Валериане Карповиче, авиаторе, который лишился ступни после попадания разрывной пули «дум-дум», но нашел в себе силы остаться в армии, учил молодых пилотов и даже иногда понимался в воздух. История вдохновляет советского летчика.

Прототип Мересьева известен — это герой Советского Союза полковник Алексей Маресьев. Поручик Карпович — персонаж вымышленный, но есть довольно обоснованное предположение, что его прототип — как раз-таки Николай Бруни.

Бруни от ранений оправился и продолжил сражаться. Даже за красных успел повоевать после революции. Но об одном Полевой, конечно, рассказать не мог, — тогда, пробираясь через фронт в расположение российской армии, Бруни дал обет — стать священником, если удастся выжить.

И он про свое обещание вспомнил, и в 1919 году был рукоположен в священники. Служил сначала в церкви под Харьковом, потом — в Москве. Но слишком уж он был неспокойным человеком. С церковным начальством у него отношения складывались плохо. После смерти Блока Бруни провел заупокойную службу по поэту, которую начал с чтения стихотворения — «Девочка пела в церковном хоре». То ли это не понравилось иерархам, то ли дело в другом — приход его достался обновленцам, а ему Обновленческая церковь не нравилась. Но церковь он оставил и некоторое время перебивался, чем придется. Успел побывать печником, успел побывать столяром. Однако и в его случае священническое призвание оказалось сильнее, он вернулся в церковь и в конце концов оказался в клинском Успенской храме.

В 1928-м случилась новая ссора с церковным начальством, он сложил с себя чин, трудился в разных авиационных институтах, сначала переводчиком, затем — конструктором. После убийства Кирова в узком дружеском кругу сказал: «Теперь они свой страх зальют нашей кровью». И, в общем, угадал, не учел только, что среди друзей найдется доносчик. Суд, пять лет лагерей, Ухтпечлаг. Обвинялся в шпионаже в пользу Франции, обоснование — контакты с иностранцами во время работы переводчиком.

В 1937-м в СССР с размахом отмечали столетие со дня гибели Пушкина. И зэка Бруни (тут уже сила генов, художническая семья) создал в Ухте памятник поэту. Памятник и сейчас стоит, на постаменте — табличка в память об авторе, «безвинно репрессированном».

Памятник А. С. Пушкину работы Бруни Николая Александровича. Город Ухта, Республика Коми.

Тогда же, в 1937-м приговор пересмотрели. Новое обвинение — контрреволюционная агитация: «Внедрял религиозные традиции среди заключенных: происходящие в СССР события увязывал со Священным Писанием». Новый приговор — расстрел. В одном из церковных изданий о новомучениках рассказывается со слов «чудом выжившего очевидца», как в расстрельном лагере на реке Ухтарка чекисты поставили очередную партию приговоренных на колени. Бруни встал, призвал встать всех и запел молитву.

Верить ли в это — дело личного выбора, и без того биография выходит яркой.

Да, супруга его тоже прошла через лагеря. Оказалась на оккупированной территории, потом была угнана на работу в Германию, а когда вернулась в сорок пятом — получила десять лет. Умерла после освобождения довольно быстро.

И снова храм

Церковь Успения Пресвятой Богородицы в Клину

Такие вот разные люди. Один — несгибаемый и прямой, другой — мятущийся и беспокойный. Общего у них — страшная смерть, да еще особенная церковь, которую возвели выжившие после столкновения с государством в память о тех, кто не выжил.

Церковь тоже едва не погибла: ее собирались снести, специальная комиссия сочинила бумагу, что храм XVI века никакой ценности не представляет. Но против этого решения восстал один человек — замечательный русский реставратор Петр Барановский. Создатель музея в Коломенском и — позже — Музея древнерусской живописи имени Андрея Рублева в Спасо-Андрониковом монастыре в Москве. Он много древней красоты для нас спас, и здесь его энергии хватило.

Барановский, кстати, тоже отбывал по выдуманному делу срок. Но выжил.

Успенскую церковь еще при Советах отреставрировали слегка. Но там был склад, внутри ничего не уцелело, конечно. После Советов ее вернули верующим, вокруг — аккуратный садик и в садике таблички в память об Алексии Никонове и Николае Бруни.

И служит там священник, который даже и теперь помнит, что милосердие важнее ненависти. Место, что ли, такое специальное. Впрочем, этого я вам не говорил, а вы не слышали. Таких вещей сейчас лучше не говорить.

Как это делалось в Одессе: тиара царя Сайтаферна

2026-03-10T10:05:52.690Z

История грандиозной аферы, которую провернули жулики из Российской империи, обманув руководство главного французского музея.

автор: Иван Давыдов

1 апреля (тут, может быть, уже и в дате спряталась насмешка судьбы) 1895 года дирекция Лувра торжественно объявила о приобретении у неких частных лиц настоящего шедевра. Достоянием музея стала тиара скифского царя. Хотя, строго говоря, это никакая не тиара, а золотой шлем, украшенный чеканкой и надписями. Сцены из «Илиады», сцены охоты в степях, звери, реальные и выдуманные, а также упоминание о «великом царе Сайтаферне».

Заплатили за ценнейший экспонат то ли двести, то ли двести пятьдесят тысяч франков, деньги по тем временам просто невообразимые. Но, как считали эксперты из Лувра, тиара того стоила.

Тиара Саитаферна

Искусствоведы и знатоки античной истории сразу же опубликовали несколько статей, в которых выражали сомнения в подлинности тиары: фигуры на шлеме выполнены слишком грубо («это не античные герои, а провинциальные актеры»), к надписи – отдельный вопрос. Шрифт ее точно повторял «Декрет Протогена», надпись на мраморной плите, которую нашли на раскопках в Ольвии. Собственно, царь Сайтаферн (или Сайтифарн) тоже в «Декрете» упоминался. Доблестный гражданин Ольвии Протоген несколько раз платил ему дань из собственных средств, чтобы обезопасить город, за что и удостоился памятника в виде плиты с восхваляющим его текстом. «Декрет» хранился в Петербурге, в одном из императорских музеев. Тиару тоже посчитали творением мастеров из Ольвии.

Черно-белое, но более детальное изображение Тиары Саитаферна

Якобы, ее нашли крестьяне, разорявшие древние курганы неподалеку от Очакова, - так описывала историю шедевра одна венская газета. Российское правительство собиралось конфисковать находку, но некий ушлый специалист по антиквариату из Одессы успел ее приобрести и вывез за границу. Попытался продать в Вене, но у тамошних музейщиков не хватило денег. Предлагал Британскому музею – англичане засомневались в подлинности. А вот французы сразу оценили вещь.

Скандал меж тем разгорался, статьи о том, что тиара – подделка, начали появляться уже не только в малотиражных изданиях для специалистов, но и в популярных газетах. Тиара становилась объектом массовой культуры – выпущена была, например, серия открыток «О, тиара!». Горбун любуется на скифскую шапку в витрине и говорит: «О, если бы я мог засунуть ее в свой горб, я бы немедленно украл ее». Солдат кричит: «Смирно! Это кивер генерала варваров, который командовал армиями во времена праотцев!» Ну и так далее.

Был даже депутатский запрос касательно того, каким образом в Лувре принимают решения о покупке тех или иных экспонатов для коллекции, и, в частности, почему была приобретена эта тиара? Но в Лувре даже и на него не прореагировали.

В 1900 году в Париж на Всемирную выставку прибыл Илья Остроухов – миллионер, коллекционер, меценат, член Попечительского совета Третьяковской галереи (и посредственный художник). Он был назначен устроителем Русского отдела Выставки. Илья Семенович посетил, естественно, и Лувр, полюбовался на знаменитую тиару, а заодно рассказал историю ее появления на свет.

Согласно версии Остроухова, ни к каким скифам тиара отношения не имела. А дело было так. Жил в Киеве Богдан Хоменко, тоже миллионер, меценат и коллекционер (у него, кстати, действительно была превосходная коллекция, после революции она стала основой Киевского музея, который называется сейчас Государственным музеем западного и восточного искусства; а кое-что осело и в Историческом музее в Москве). Хоменко обжегся на сотрудничестве с братьями Гохманами из Одессы – официально они торговали колониальными товарами, а тайно – антиквариатом, снабжая редкостями и собирателей, и музеи, причем не только в России. Хоменко кое-что у них купил, оказалось, - подделки. Стал собирать информацию и выяснил, что не он первым пал жертвой Гохманов. Одесский музей, к примеру, тоже приобретал у них новодельные «древности».

Хоменко обиделся, решил наказать Гохманов и придумал хитроумный план. Пообещал им ошеломительную сумму за вещь, по-настоящему достойную. Расчет был прост: жулики серьезно вложатся в изготовление подделки, после чего Хоменко откажется ее покупать, и они разорятся.

Киевлянин не оценил одесситов: тиара скифского царя, от которой он отказался, была вывезена за границу и продана в Лувр. Кстати, было известно, что венским посредникам находку безвестных крестьян передал один из братьев Гохманов. И публикация о ней в австрийской газете появилась не просто так – мошенники уже тогда кое-что понимали в пиаре. Да, надо сказать, что в Одессе параллельно развивалась своя история – во-первых, Гохманы обиделись на венских партнеров, которые, как они посчитали, несправедливо разделили деньги от продажи царской шапки, и попытались привлечь их к суду. Во-вторых, один из российских коллекционеров затеял судебный процесс против самих Гохманов, обвиняя их в сбыте подделок.

Скандал назревал грандиозный, но Остроухову не поверили. До 1903 года в главном музее Франции делали, вид, что по-прежнему считают тиару подлинным античным шедевром. А вот дальше начались события совсем невероятные.

Некий Элина (он же Майенс), которого в это время судили в Париже за подделку картин, заявил, что умеет не только картины фальсифицировать. Знаменитая тиара – тоже его работа. После чего во французских газетах появилось открытое письмо к Элина, написанное ювелиром Лившицем, незадолго перед тем эмигрировавшим из Одессы в Париж. Лившиц обвинял Элина во лжи и утверждал, что тиара – работа его друга, ювелира Израиля Рухомовского, и что он, Лившиц, своими глазами видел, как Рухомовский делал «античный шедевр».

В Лувре и на это не обратили внимания (однако тиару все-таки убрали в запасники), но тут в «Фигаро» появилась телеграмма из Одессы: ювелир Рухомовский признает свое авторство и готов прибыть с доказательствами в Париж, если ему оплатят дорогу. Деньги нашлись у французского консульства, ювелира тайно доставили во Францию, он показал специалистам другие «античные шедевры» собственной работы, и, что важнее – подготовительные чертежи и гипсовые модели для тиары царя Сайтаферна. Изготовил копию одного из рельефов тиары, а также подробно описал все ее изъяны, которые должны были свидетельствовать, будто вещь пострадала от времени. Естественно – он ведь сам и наносил на золото эти царапины.

Заказчиков не сдал, утверждал, что это был некий «купец из Керчи». И, разумеется, Рухомовский знать не знал, что его скромное произведение кто-то будет выдавать за древний подлинник.

Ослик в тиаре Саитафарнеса, в пустой раме от «Джоконды» (она была украдена из Лувра в августе 1911 года) на карнавале в Ницце в 1912 году.

Тиара переехала в зал современного искусства в Лувре. А директор национальных музеев Франции Альфред Кемпфен, долго бившийся со скептиками за подлинность тиары, вынужден был уйти в отставку.

Позже переехал и сам Рухомовский – в Париж, где его отлично знали (за тиару его даже наградили престижной художественной премией). Некоторое время одесский ювелир работал реставратором в Лувре – видимо, французские музейщики его талант все-таки оценили.

Старший Гохман после скандала отошел от дел, младший продолжил сомнительный бизнес, попался на продаже фальшивых древнегреческих монет и успел до революции посидеть в тюрьме. А после – эмигрировал и продавал в европейские музеи спасенные от большевиков шедевры, подлинность которых до сих пор вызывает большие сомнения.

Тиара ныне в зале подделок Лувра, в соседях у нее – восемь «Джоконд».

В Одессе, на стене бывшей мастерской Рухомовского, есть мемориальная доска. Или была. Теперь это трудно проверить.