Danila Volkov

О неопределимой природе творчества, Марке Фишере и ненависти к отечественной кинокритике (рецензия на I Saw the TV Glow)

2025-01-02T14:53:45.391Z

Весь дальнейший текст является рецензией на фильм, и для контекста нужно добавить две вещи: во-первых, фильму я, по привычной для себя десятибалльной шкале, выставил оценку в 2 балла из 10 - 0.5 за то, что в фильме играет Фред Дерст, еще 1 за хорошую работу с цветом. 0.5 - базовая оценка, которой это произведение заслуживает. Во-вторых, фильм вызвал у меня ужасную злость - а хорошо писать о фильмах, которые мне нравятся, я не умею. Больше мне добавить к тексту нечего.

В голове постоянно путаются две ре-контекстуализированные античные цитаты: первая - из Цицерона, вторая - из парменидовой поэмы. Первая стала эпиграфом к "Тоннелю" Гэсса, вторая - приводится Сергеем Завьяловым в его стихотворном цикле о Пармениде и путешествии. В первой друзья умирающего Анаксагора спрашивают его, стоит ли перевозить его тело в Клазомены, на его родину, для похорон. Анаксагор отвечает: "Нужды нет: путь в преисподнюю отовсюду
одинаков". Во второй парменидова Богиня говорит, что ей неважно, откуда начать изложение истины - ведь в итоге она вернется к тому же моменту, с которого начала (что неудивительно, ведь истина имеет шарообразный характер). Несмотря на то, что цитаты имеют прямо противоположное значение (Анаксагору, говорящему устами Цицерона, не важно, где заканчивать - конечная точка равноудалена ото всех мест Земли; Богине, говорящей устами Парменида, не важно, откуда начинать - необходимый круг будет совершен из любой точки), и даже современные авторы, их использующие, хотят сказать ими почти полностью противоположные вещи в противоположных контекстах, для меня они все равно образуют очень гармоническую рифму: ты, не будучи ни Богом, ни Богиней, начиная с любого места можешь по крайней мере надеяться совершить правильный путь и вернуться туда, куда нужно, но путь к концу всегда будет одним и тем же. Или что-то вроде того. Я не знаю, с чего начинать этот текст, несколько сюжетов не организуются в единое повествование, и поэтому я просто понадеюсь, что любое место станет удачным.

Гэсс, поразительно похожий на Майкла Даммита

/// О творчестве, Марке Фишере и фильме///
Наиболее тяжелые, поражающие нас и находящиеся на грани мыслимости вещи, понятия и феномены почти всегда проще определять апофатически. Сложно сказать, что такое любовь, не давая слишком широкого определения (движитель солнца и светил), но легко точно сказать, чем она не является. Творческий акт, акт творения - одна из таких вещей: творя искусство, вещи, новых людей, человек уподобляется божеству, отменяет смерть, возвращается в адамово состояние назначения имен, привносит в мир новизну, переопределяя саму жизнь - продолжать можно долго, но даже при кратком взгляде на попытки рассуждений на тему становится ясно, сколь трудно пишущим и думающим людям разных эпох давалось определение творчества. Даже если мы попробуем взять людей, искусством неудовлетворенных (Платон, Руссо), то и у них мы увидим значительные затруднения в построении морального осуждения человеческого творчества - его не выходит просто вымести как сор, в чем-то весьма глубоком оно все же укоренено. Мандельштамовское "Мы только с голоса поймем" подходит здесь как нельзя лучше: нам остается только пустая документальная фиксация умирающего Державина, царапающего (или, быть может, лучше сказать шкрябующего, чтобы отослать к schreiben/scrībere) на дощечке свою "Реку времен". Пустое описание, не сообщающее ни о чем: вот умирающий Державин, вот картина в его кабинете, вот дощечка и вот мел, но глазу, ищущему чего-то о творчестве, зацепиться не за что.

Любимый мандельштамовский портрет Державина

Танталовы муки архитектора как самой эйдетически-творческой профессии в истории, выраженные Стивеном Малькмусом в The Hexx, говорят о том же: у нас не возникает вопроса what kind of life is that к людям, которые не собирались ничего творить, но если архитектор не построил вообще ничего до 50, то чесотка места, до которого невозможно дотянуться, является действительно лучшей метафорой происходящего. Физиология Малькмуса (itch you cannot scratch) в рассуждении о творческом позыве поразительно приближается к мандельштамовской метафорике ("что там царапалось, боролось") - но за всем этим нет никакой сущности, это все тот же Державин с дощечкой и мелком. Творить - это некоторое чудо, которое, как и любое чудо, не схватить словом.
Гораздо проще сказать о том, чем творчество не является, и указать не места его полного отсутствия при заявке на обратное.
Например, нет никакого творческого акта в том, чтобы почитать "Призраков моей жизни" Марка Фишера и написать совершенно пустой, идиотский и умещающийся в короткометражные 20 минут, но растянутый на 100 сценарий, в котором ты - судя по фотографиям в интернете тот еще адерраллово-ксанаксовый ковбой, ну да вынесем это за скобки, ad hominem тут исключительно от моей злости - хочешь явить граду и миру потрясающую истину следующего содержания: "Я читала "Призраков моей жизни" Марка Фишера, и там все правда". Да, дорогая Джейн, я тоже их читал, и да, я тоже помню, с чего книга начинается (с сериала, который кончается в безвременье, потому что его не продолжили), и я даже знаю о концепции pulp modernism, которую ностальгирующий по британскому телевидению и радиовещанию своего детства Фишер, возможно, вопреки своей воле, сделал одной из главных культурологических концепций 10-20хх. Но из того, дорогая Джейн, что мы оба читали эту книгу, не следует, что по нескольким ее главам надо снимать свое потрясающее кино.

Альберто Тоскано и уже почти сорокалетний Фишер. Как он выглядел до этого - можно попробовать догадаться самостоятельно

Понятно, что уважаемая Джейн не смотрела сериалов, о которых пишет Фишер, и британский телевизионный и культурный контекст от нее бесконечно далек (если для Фишера идеологом pulp modernism'а был Марк Э. Смит, сам не чуравшийся его пропагандировать, и, кхм, создавать, то для уважаемой Джейн его, по-видимому, должны иллюстрировать Фиби Бриджес и Алекс Джи. Мда), но в ее (так и хочется добавить "нааддералленной") голове созрела гениальная идея - ведь в ее (если верить википедии, а подробнее я читать не хочу, вовсе не пролетарском) нью-йоркском детстве тоже был телевизор, и в нем тоже были сериалы, а потом она выпустилась из бостонского университета, и тоже поняла, что капитализм убивает, а значит, она литерально Марк Фишер, и может снять то, что он уже написал.
Любой человек, умеющий думать, моментально поймет, что итоговый продукт, выпущенный Джейн, не просто плох и бессодержателен в качестве кинофильма, он идиотичен в самой своей задумке. Черт с ним, что ТВ-продукты 90х, тем паче - американские, для самого Фишера уже явно не обладали никаким эмансипирующим потенциалом (для него, дорогая Джейн, в этот период эмансипация сместилась в специфически-британский полюс джангла; об этом можно узнать, дорогая Джейн, если около 30 секунд подумать о его участии в CCRU и вспомнить о том, что он - не нью-йоркский еврей, а рядовой британец, который, по словам его друга Оуэна Хэзерли, примерно всю жизнь этот свой статус рефлексировал и пытался выйти за его пределы), это не важно, фильм ведь не обещает нам точное воспроизведение Фишера. Важно другое: кроме почти дословного воспроизведения фишеровских цитат об ускорении времени, о серости жизни, о депрессии и т.д. героями, мы не видим в их жизни никаких проблем, которые бы действительно были связаны со злым капитализмом, и были бы разрешаемы тем будущим, которое им обещал pulp modern'истский сериал. Героине отец сломал нос, подруга обвинила в домогательствах - она хочет сбежать из дома, и успешно из него сбегает; у главного героя от рака умерла мать, а его отец не очень любит с ним общаться, они оба жалуются на скоротечность жизни, оба живут в субурбии - все это очень трагично и печально (впрочем, стоило бы, дорогая Джейн, немного подумать о том, как эти печали соотносятся с взрослением самого Фишера в британские 70-80ее в ультра-пролетарской семье в провинциальном Лестере, и догадаться о несопоставимости социальных контекстов), но на все это созерцаемый ими сериал не дает никаких ответов, никаких обещаний иной жизни, вообще ничего. Две волшебницы просто сражаются с ужасной меланхолией, которая хочет отравить мир и заставить людей забыть свою подлинную жизнь (в этот момент просмотра хочется заорать: ДА, Я УЖЕ ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ ЧИТАЛА МАРКА ФИШЕРА. РАДИ БОГА ХВАТИТ), а героям просто по кайфу за этим наблюдать. На этом все. Никакой эмансипации. Ничего. В абсолютно идиотском финале, который подозрительно напоминает пропаганду изживания себя со свету, Джейн в примерно сотый раз (по разу на минуту) сообщает нам, что она читала Марка Фишера. Спасибо. Потрясающе. Read another book, дорогая Джейн. Надеюсь, ее ты хотя бы не станешь воплощать на экране.

Еще один пред-сорокалетний Фишер

///О вере в равенстве умов, Жане-Жозефе Жакото и отечественной кинокритике///

Господин Основатель

Всегда хочется верить в хотя бы потенциальное, возможное умственное равенство людей. Разумеется, не в том смысле, что каждый человек, решив заняться математикой, сможет стать Александром Гротендиком, или что каждый человек, решивший поучить сольфеджио, сможет написать "Весну священную" - а в том, что упорство в понимании, в умственных практиках всегда будут вознаграждены некоторыми весьма достойными итогами.
Всегда хочется верить, что, следуя Жакото и "Невежественному учителю" Рансьера, фразы "я не могу" и "я не понимаю" указывают на некоторую леность ума, а не на действительно негативную инстанцию должного отсутствия ума. Хочется, говоря словами возвышенными, быть гуманистом. Как и всегда происходит с такими верованиями, мешают этому в первую очередь сами люди.
Жану-Жозефу Жакото было просто: в его эпоху не существовало отечественной кинокритики. Жаку Рансьеру тоже проще: он сам вполне неплохо пишет о кино, и читает о кино на французском. Но что делать мне?

Если отечественному кинокритику отрубить голову, он еще 20 минут сможет говорить и писать о том, как важен Лакан для современного кинематографа, и как последняя прочитанная им базовейшая книга по философии на самом деле обосновывает последние 5 просмотренных им фильмов. Вывод отсюда может быть только один: гильотина тут не подойдет; этих людей нужно просто взрывать.
Кем нужно быть, чтобы, посмотрев указанный фильм, вообще решить, что он как-то связан с Дэвидом Линчем? Что он чем-то похож на "Внутреннюю империю"? Не будучи фанатом "Империи", уверенно могу сказать, что, действительно посмотрев оба этих фильма, и сделав это глазами, а не каким-то иным телесным местом, вынести суждение об их сходстве невозможно. В фильме есть ровно два референса к Линчу: идиотское и ненужное, но скопированное с третьего "Твин Пикса", выступление групп в баре, и абсолютно никуда не ведущий, ненужный и идиотский референс на любовь Линча к метафорике электричества и зла (от "Головы-ластика" до, опять же, третьего "Твин Пикса"). Читая тексты господ кинокритиков, можно подумать, что уважаемая Джейн чуть ли не решила переснять "Империю", где вместо стареющей актрисы и ее нового фильма были бы подростки и их любимый сериал, но здесь возникает небольшая проблема. Считать так означает не понимать вообще ничего. Это не "оболванивание" по Жакото, это звериная, глухая, непроходимая тупость, которая встала на место разума и начала писать статьи в киножурналы, получая за это символический капитал, а затем назвалась "публичным интеллектуалом". Это не отсутствие должного усилия разума, это - намеренное усилие по его уничтожению в пользу производства дегенеративного контента, в пользу тотального выжигания отечественного пространства разговора о кино. Как любит выражаться уважаемый liliilinii, колониальный террор - но только единственным колонистом здесь является тупость, отбирающая себе в продолжатели, со-авторы и наследники тупость еще более животную. Добро пожаловать в отечественное письмо о кино, не поскользнитесь, не желаете ли текстов г-на Долина о фильмах, которые он никогда в жизни не смотрел? А книжечку о Караксе? Нет? Что ж, тогда у нас для вас есть его продолжатели!

///пост-скриптум и извинения///
Иногда хочется верить, что когда-нибудь отечественные журналисты, пишущие о культурной сфере, смогут подняться до уровня своих зарубежных коллег периода 60-80хх, когда они могли, беря интервью у Делеза-Гваттари, Хайдеггера, Фуко или Леви-Стросса, не просто быть на одном культурном уровне с интервьюируемыми, но и справедливо их критиковать и говорить на равных. Иногда хочется верить, что и у нас в стране книги уровня рансьеровского "Время после" про Беллу Тарра перестанут быть уникальными событиями, и станут рядовыми ежемесячными брошюрами об интересных режиссерах и их интересных высказываниях. Иногда хочется верить, что люди, получающие деньги за тексты о кино, начнут смотреть кино перед тем, как о нем писать, и начнут понимать, что режиссеры зачастую вдохновляются не Фрейдом и Лаканом, но чем-нибудь еще. Хочется верить, что когда-нибудь получится писать хорошее о кино, которое искренне понравилось и в котором получилось увидеть подлинное творение, записанное на кино-языке - но пока что ожидать ничего из названного не приходится.

Леви-Стросс и Дидье Эрибон, составивший одну из лучших книг-интервью в истории - "Издалека и вблизи"

К этике непонимания (заметка о дискуссиях)

2024-11-24T16:53:58.848Z

Заметка написана на некоторую злобу некоторого дня и не несет в себе попыток сколь нибудь систематически-значимого осмысления обсуждаемых феноменов, но скорее несет желание подумать о некоторых (вполне правдоподобно-возможных) действиях, могущих вызывать некоторое (вполне реальное) недовольство

Многообразие способов непонимания своего ближнего-дальнего-среднего-пространственно-не-расположенного является простой данностью, о причинах которой, быть может, и интересно подумать (от Вавилона до эсперантистов на Колыме, от детского счастья лично давать имена до Lebensformen), но доказывать которую нет ни малейшей надобности. В оптимистическом духе можно предположить, что (взаимо)непонимание каждый раз открывает нечто новое для обоих непонято-непонимающих — при том условии, что они захотят о нем немного порефлексировать. Добытые таким путем сведения не всегда будут душеспасительны и приятны, но подобных свойств трудно ожидать и от самого безоговорочного, ясного как солнце, философски-ясного понимания. Zähl und erzähl, Nimm dieses Wort [...] sprich es mir nach, sprich es langsam — всё это и прочие повороты дыхания так зачаровывают и оковывают в мистическую кататонию потому, что речь в них о чем-то более глубоком и изначальном для контакта (максимум двух) людей и их (максимум двух) голосов, чем простое понимание. Иногда, впрочем, с целью договориться плохо справляется и один-единственный голос, и беккетовский (не-)персонаж, думающий о том, что ему необходима какая-нибудь История, чтобы из нее повещать, какая-нибудь голова, какие-нибудь глаза, какая-нибудь глотка, есть тому отличный пример. Понимаем ли мы его? - вполне. Понимает ли он сам себя, и хочет ли, чтобы его понимали другие? - ответить на эти вопросы можно разнообразно. Беккетовское письмо, впрочем, безобидно, ведь оно, во всяком случае, не занимает никаких постов и не наделено регалиями профессоров и доцентов, его не берут писать в журналы и утренние газеты, и его, во всяком случае, можно просто не покупать в книжном магазине. Все это заставляет думать, следуя известному выражению Розанова, что оно достаточно блекло и невыразительно для изучения нашей сегодняшней темы. Поэтому мы возьмем что-нибудь поживописнее и поживее. К примеру, тиранию.

Из книги Ноулсона до нас дошел потрясающий анекдот про театрального режиссера, ставившего "Годо" и изводившего Беккета звонками с вопросами о том, как стоит трактовать те или иные куски текста. В какой-то момент он спросил Беккета, является ли Godot символом God. Беккет ответил, что он, пожалуй, смог бы при желании написать английское слово из трех букв без ошибок

Вопреки ожиданиям от громкого слова, социально-политические комплексы проблем и вопросов, возникающие перед мысленным взором при восприятии этого слова, не будут предметами нашего интереса. Идеология, ставящая все по своим местам и делающая несамопонятное само собой разумеющимся, слишком часто бросается нам в глаза, чтобы еще раз указывать на ее проблематический характер. Сегодня нас будет интересовать личностный порок, личная идеология, лично-навязываемая тирания самопонятности, и для раздумий о ней я предлагаю уважаемому читателю воображаемую ситуацию личностного же порока - исключительно в обозначенных выше живописных целях.

Представим себе, что вы очень цените авторские свойства того или иного высказывания. В самом этот предпочтении нет ничего хорошего или плохого, вполне ясно, что люди неплохо жили (и философствовали - запомним этот момент) и без пестования таковых свойств, но вам они любы и дороги. Что ж, пусть так, эстетические предпочтения у всех разные.
Представим себе далее, что страсть к авторским свойствам высказывания вовсе не является для вас эстетическим моментом, гораздо скорее она напоминает аксиологическую ориентацию и мерку, по которой эти самые высказывания иерархизируются. Если человек впервые сказал, что Спиноза (именинник в день, когда я пишу этот текст, так что пусть будет он) заимствует свое понимание conatus'а и его роли в страстях у Гоббса, то он молодец. Если кто-то за ним это повторил, пусть и на других основаниях и в иных обстоятельствах, то он не мыслит самостоятельно, а только лишь повторяет. Если Томас Гоббс выстраивает теорию страстей на основании conatus'а, то он молодец. Если Спиноза за ним повторяет, пусть и на других основаниях и в иных обстоятельствах, то он не мыслит самостоятельно, а только лишь повторяет. Ладно, хорошо, симпатии к романтизму и созданным им теориям и воззрениям пока еще не запрещали. Допустим. Aber eine solche Gebärde verwenden wir in sehr verschiedenen Fällen! - думаем мы про себя и продолжаем рациональную реконструкцию нашей позиции.
Предположим далее, что описанная позиция не является вашим простым мировосприятием, каковое вы проявляете в диалогах с друзьями и недругами, рассказывая им о своих джентльменских жизни и мнениях (привет второму имениннику сегодняшнего дня), но является своего рода отправной точкой вашей интеллектуальной философской Одиссеи, каковую вы вознамерились осуществить, чувствуя в себе к тому определенное призвание. Что вы будете делать? Вариантов несколько. Во-первых, вы вполне можете заняться интеллектуальной историей, выявляя вторичность и расхожесть тех или иных тропов, постоянно фигурирующих на страницах трактатов как древних, так и не очень. Продолжим пример с Гоббсом и Спинозой и скажем, что вы вполне можете выявить зависимость гоббсова учения от стоических представлений о теле и присущем ему hexis'е, а затем объявить обоих нововременных мыслителей шарлатанами, повторявшими уже известную концепцию, создание которой принадлежит не им. Второго из них вы даже сможете обвинить в воровстве структуры текста — воровстве, которое никто особенно и не думал скрывать. Понятия приёма и жанра остаются для вас - по крайней мере, на этом этапе - недоступными.

Комментарий к телу, жанру и их совмещению

Вариант этот, хотя и является совершенно слепым (примерно как воображенный одновременно Вейль и Витгенштейном школьник, не видящий того очевидного, на что невозможно указать пальцем), все же, как мы увидим, не является худшим из всех. В конце концов, он заставит вас читать тексты, о которых вы говорите, хотя и читать их вы все еще будете со специфическими априорными категориальными схемами, в прокрустово ложе выдуманной вами телеологии которых они должны будут вписываться. Однако, думая о нем из позиции аксиологического доминирования авторского высказывания™, вы сможете вскоре обнаружить неприятное: вы пишете работы определенного жанра, и жанр этот неизбежно фреймирует совершаемое вами. Более того, хотя и в крайне глупом виде, но основные положения этого жанра ваши работы подтверждают. Что ж, этот вариант отметается в качестве негодного.

Во-вторых, вы можете, при наличии определенных религиозно-духовных симпатий, начать выискивать своеобразную philosophia perennis. Спектр возможностей этого варианта простирается от традиционализма до нью-эйджерского синкретизма и далее, но вы все же не чувствуете в себе этих самых симпатий и склонностей (хотя, как мы увидим далее, этот вариант подходит вам более всего, и именно его-то вам и стоило избрать при малейшем рассмотрении). Поэтому мы идем дальше.

В-третьих, вас осеняет и вы понимаете, что вы можете изобрести свою собственную концепцию. Абсолютно оригинальную. Авторскую. Новую. Воздающую по заслугам эпигонам и возвышающую подлинных оригиналов. Переписывающую историю-Historie чтобы открыть под ней историю-Geschichte. Вас осеняет второй раз: поступая таким образом, вы мало того, что сможете восстановить историческую справедливость, так еще и сможете самостоятельно стать Автором. Встать в ряд имен, величием которых вы все эти годы были заворожены. Этот вариант - точно ваш, но уже при первых мыслях о нем на далеких горизонтах ваших интеллектуальных свершений назойливо возникает раздражающее пятно, зовущееся Другими и их пониманием. Мы вернемся к этому (не-)несущественному моменту позже.
А пока - вы, избрав сей путь, решили, что для такой концепции нужна Схема, но Схема не абы какая, а Схема ваша, позволяющая лично вам лично по-вашему дифференциировать людей и их мысли на оригинальные и неоригинальные. Ведь как мы увидели из примера Гоббса и Спинозы, верить нельзя никому, в особенности - историкам философии.

Однако, на этом этапе нам нужно крепко задуматься. Ведь простое разделение на оригиналов и поддакивателей не дает вам окончательной Ясности по философскому вопросу, и, к тому же, должно заставить вас в соответствии с вашей же концепцией читать огромное количество текстов, дабы отличать первых от вторых. Все это никуда не годится. Ведь философия, как известно - про то, чтобы думать, выдумывать и придумывать, а не про то, чтобы перед тобою лежали кожаные переплеты ненужных трилогий. Стало быть, ваша Схема должна это учитывать.

Эйдетический пример неоригинальной речи

Понятно, что схему лучше всего сделать дуальной: есть х и у, а и б, запад и восток, and never the twain shall meet. С одной стороны, это ведет к предельному классификаторному удобству, с другой - позволяет вам самим стоять над схваткой в позе умудренного жизнью и мыслями Мудреца. Следующий шаг, который будет крайне удобен и комфортен - объявить оппозицию а и б изначальной, но не совсем: вражда была почти всегда, почти всю историю, и только вы и ваш (не-)неведомый предшественник (его вы можете избрать по вкусу) владеете мета-позицией. Ваша оригинальность здесь прямо пропорционализируется по оригинальности вашего предшественника, и вот тут-то вы вспоминаете (ненадолго, впрочем) про страшное слово контекст: то, что он осуществил когда-то то тогда, вы осуществляете здесь и сейчас на новых условиях и с новыми средствами. Напоминаю, что вашей целью было втравливание себя в ряд великих, и вот тут-то оно вам удалось.

У любого мыслящего человека при восприятии этого нарратива возникнет довольно логичный вопрос: но почему люди, занимавшиеся вашим делом (предположим, что у философии есть некоторое дисциплинарное единство, тем более, что ваша же концепция на данный момент нуждается в признании оного как условия своей возможности (что позволяет другим мыслящим читателям заподозрить ее кое в чем)) тысячелетиями, не замечали намеченную оппозицию? И почему они не могли преодолеть ее без вашей помощи? Здесь вы достаете из рукава свой главный аргумент, ведь вы, несомненно, готовились к этому моменту. Всё дело в том, что все мыслители до вас не могли понять своего положения до конца. Они не могли понять свою предельную интеллектуальную определенность своим положением. Теперь вы сможете им рассказать, что они желали обозначить, когда произносили свои философские речи. Ясно ведь, что вы давно знаете, а философы тысячелетиями лишь думали, что знают, а теперь вот затрудняются.
Чтобы не плодить разделы своей Схемы и сделать все красиво, предельной детерминантой положения того или иного философа вы объявляете его принадлежность к члену оппозиции а или члену оппозиции б, и объявляете невозможным для мыслителя из одного лагеря адекватно представить позицию людей из другого лагеря. Все, что они могут - смотреть в книгу и видеть там себя же, свою же позицию, свою же детерминанту, а не то, что туда заложил автор из другого лагеря. Для последнего эта ситуация абсолютно симметрична. Вы же впервые поняли, что все эти люди говорили на самом деле. Они всего лишь, с некоторой новизной в некоторых случаях, варьировали идеалы своего лагеря, сами того не замечая. Поле битвы с высоты мета-полета предстает по-новому, и только с этой высоты можно в действительности понять, что делать дальше, куда должна вестись война.

Предельная философская ясность

Остаются два достаточно серьезных вопроса. Во-первых, любой читатель захочет спросить - а как, собственно говоря, вы решили вычленить наиболее существенные пункты обоих лагерей? Как вообще определить того или иного философа в лагерь а или в лагерь б? Во-вторых, он же захочет спросить о пределах детерминации. Несомненно, каждый читатель имеет те или иные склонности и симпатии, и на их основании всегда сможет пересобрать текст так, как его не пересобирали до этого. Но пожалуй, что зачастую в философских текстах присутствуют точки, спор относительно которых маловозможен и малопродуктивен. Зачастую эти точки очень просты и доступны для абсолютного большинства читателей. Как возможна детерминация, отменяющая понимание простых точечных положений?

Здесь-то и вскрывается близость вашей теории к религиозно-метафизическому синкретизму. Там, где любой человек увидит россыпь различий, индивидуаций и особых случаев, вы, кромсая куски, будете видеть лишь вариации двух достаточно бедных структур, истоки которых были помещены вами в текст вашего предшественника и/или его оппонента/продолжателя. Есть Традиция, а есть ее потеря, и если есть Традиция - то в ней есть инварианты, которые будут найдены вне зависимости от любых условий ее индивидуации. Есть а и есть б, и есть их инварианты, которые, как оказывается, были собраны вами вовсе не индуктивным путем (для него, напомню, нужно было читать слишком много текстов), а просто-напросто сконструированы исходя из ваших собственных фантазий и представлений (в лучшем случае - еще из оных вашего предшественника) о, собственно, а и б. Что гарантирует единство этих инвариантов? Ничто, кроме вашей авторской воли, но ведь она, будучи носительницей новизны, может безболезненно конституировать и такие переписывания исторических нарративов. Автору можно. Автору можно многое.

В том числе ему можно объявить пределы детерминации безграничными. Ведь, действительно, прочтя вышеизложенный абзац, читатель наверняка подумал об элементарной фактичности, разрушающей столь наивные представления об инвариантах мышления. Ваш выбор прост: вы просто отказываете тому, что обычно считается фактичностью, в фактичности. Некто прочитали текст из традиции а и нашел там тезис, полностью противоречащий а-инварианту? Некто считает, что в традиции а вообще не было ни одного текста, который бы подтверждал а-инвариант? Что ж, вы уже решили этот вопрос: некто просто принадлежит к б-лагерю, даже если не имеет к нему ни малейшего отношения. Из б-лагеря невозможно увидеть и понять не-б-инвариант и не-б-концепции - какая уж тут фактичность.

Тем самым вы дали объяснение несостоятельности истории философии как дисциплины (любой историк относится либо к а-лагерю, либо к б-лагерю, здесь ничего не поделать) и полностью оправдали свою любовь к оригинальности: подлинный философ должен не повторять инвариант, а создавать свою собственную концепцию. Прямо как вы.

Право на собственную оценку осмысленности диалога всегда остается за вами - даже если вас к нему (и к его жанру) принуждают

Наконец-то мы подобрались к центральному моменту наших размышлений — к учреждаемой в этом месте тирании. Ведь, разумеется, Решение о том, кто создал свою концепцию, а кто остался в рамках инварианта, может принять лишь человек, внутри инварианта не находящийся - и так как ваш предшественник умер две с лишним тысячи лет тому назад, то из таких людей остались только вы. Вы и люди, которые смогли вас понять.

Зачем я вообще выстраивал всю вышеизложенную конструкцию, если собирался поговорить о понимании? Все просто: воображенный нами человек, на месте которого до сих пор стояли "вы", требует, на своем требовании настаивая, определенного понимания. Его не слишком-то трудно понять в аспекте его требования, ведь при отсутствии понимания со стороны Других он останется Автором лишь в своих собственных глазах, а его Схема останется лишь его достоянием. Но кто и как может осуществить требуемое им понимание?

Очевидно, это не люди из а- или б-лагеря. Их герменевтический горизонт тотально завален и захламлен детерминацией, выдаваемой им их инвариантом. Вместо того, чтобы понять воображенного нами человека, они лишь без конца будут ему возражать, приводя факты, тексты, положения и аргументы, полностью противоречащие его авторской Схеме. Сложно не заподозрить их в простой зависти к фигуре Автора, ведь у них самих нет никаких авторских схем, а есть только ворох жалких книжек, сослаться на которые может каждый дурак. В концепции Автора они будут видеть всего лишь отличия от своего инварианта и проблемы, которые им предзаданы — пусть даже проблемы эти они будут видеть в описании инварианта, который Схема считает противоположным их взглядам. Таким образом, каждый человек, возражающий описанной схеме, может быть отнесен в один из противоборствующих лагерей, над которыми вознесся воображенный нами человек. На понимание всех возражающих рассчитывать не приходится. Человеку, воображенному нами, нужны не подобного типа собеседники - ведь эти-то вообще не хотят вести разговор - ему нужны ученики. Единственные люди, готовые понять, и единственные, готовые строить беседу.

Excursion into Philosophy

Но все же, перейдем к делу - что будет считаться для такого человека пониманием и готовностью к диалогу? Если отбросить бредовый язык, им самим созданный, и говорить начистоту, то ими будет простое перенятие языка, повторение того, что сказал он. Ученик - это хорошо-темперированный автоматон, способный рассказать историю об инвариантах, аксиологической важности авторства, убожестве историков философии и сверх-детерминированности любого возражающего изобретенными Автором инвариантами. Только такие люди способны понять Схему, воображенного нами человека и философию. Только они могут считаться готовыми к диалогу с воображенным человеком. Все остальные, разумеется, этот диалог саботируют (добавим в скобках: несомненно, не только потому, что сами не являются подобными автоматонами, но еще и потому, что затаскивают в свои злосчастные инварианты сторонних слушателей). Столь же разумеется, что эти остальные не могут вызывать ничего, кроме злости воображенного нами человека и его желания принудить их к пониманию: нет сомнений, что в его глазах они будут перманентно-виноваты в том, что не хотят выстраивать настоящую беседу, способствовать настоящему продуктивному взаимопониманию, трансцендировать рамки глупых инвариантов, которые он столь удачно изобличил ранее, а также будут постоянно мешать выстроить подлинное пространство философской дискуссии, которая должна вестись исключительно на условиях, языке и территориях, которые задал он же. Естественно, что столь высокая степень греховности и провинности этих Других не может вызывать ни у него, ни у его учеников ничего, кроме злости — вам же, дуралеи, дают Язык, дают Схему и дают Понимание, а вы их почему-то не берете ни задешево, ни задорого. Почитайте, что ли, Платона - а то ведь небось и не слышали о нем никогда.

На этом мы остановимся. Действительно прекрасно, что воображенный нами человек столь же искусственен, как беккетовское письмо, и столь же нереален. У него тоже нет ни профессорских, ни доцентских регалий, и его тоже не зовут писать в утренние газеты и вечерние журналы. Он тоже не ведет учебных курсов и не способен реализовывать принуждение к пониманию себя в рамках публичных речей. Было бы очень неприятно и грустно, если бы что-то подобное оказалось реальным. Слава Богу, что это не так.

Тем не менее, несмотря на иллюзорность всего описанного, кажется важным констатировать: право не понять, право промолчать, право остаться со своим языком, право говорить об интерсубъективно-раздляемой фактичности и не быть за это оскорбленным порой оказываются одной и той же правовой сущностью, которую некоторые люди мечтают у вас отобрать лишь для того, чтобы смочь целиком переопределить условия понимания как такового и выставить носителя самой сущности вредоносным элементом, мешающим царству всеобщего консенсуса. То, что сами мечтающие могут находиться в меньшинстве, никакой существенной роли не играет, ведь из этого положения они столь же охотно переходят к оскорблениям, токсичности и унижениям в адрес Других, как и из положения большинства.

Без стыда сохранить за собой свое непонимание и проявить уважение к чужому - вот и вся этика, о которой мы хотели поговорить. Иначе ее можно было бы назвать базовым уважением к собеседнику. С сожалением приходится констатировать, но не все вымышленные люди слышали о столь комплексной и новаторской этической концепции.

Ги Лардро. "Да здравствует материализм!". Листовка

2024-03-11T00:28:38.671Z

Материализм - это не мировоззрение.

Материализм существует без принципа.

III

Материализм не имеет дел с материей.

Материализм не идет на компромиссы ни с какими науками, представляющими материю.

Материализм не интересуется существованием одного или нескольких богов.

Материализм пренебрегает моралью.

VII

Материализм не жаждет политики.

VIII

Материализм не хочет никакой эстетики.

Материализм постигает мир: у него есть враг.

Материализм говорит, что он является всего лишь разумным существом, которое полностью сочетается с принципами - и что только в этом и состоит его бытие.

Материализм утверждает, что то, чего мы не знаем, мы должны именовать в качестве такового; потребность, которую он называет материей.

XII

Материализм держится за всякую науку, за всякого представителя материи.

XIII

Материализм проповедует, что если мы желаем одного или нескольких богов, то они не прибавят ничего, что задевает отличённость материи: никакой собственности, никакого престижа.

XIV

Материализм повелевает, что принцип противоречия ограничивает фривольность отношений между разумными существами - если так случается, и это может быть вполне произвольным, что они поддерживают эти отношения; в этой возможности он видит специальную материю, чье имя - закон.

Материализм в некоторых случаях требует войны - вместе с риском, который она за собой влечет; каждый раз, когда судьба разума или хотя бы одного из его интересов оказывается, не ясно, но отчетливо под угрозой, какой бы малой она ни была, он отвергает безразличие.

XVI

Материализм выносит приговор некоторым произведениям искусства как лучше иллюстрирующим его решение, и выносит суждение о том, что они являются предпочтительными.

Эти тезисы провозглашают: среди философских ориентацией есть одна, которая настаивает, что существует последняя инстанция; два члена высказывания для нее настолько избыточны, что их резюмирует одно-единственное имя: материя.

Guy Lardreau, Vive le materialisme!, Editions Verdier, 2001, p. 8-12