Русское просвещение

Дж. Стюард - Многолинейная эволюция: Эволюция и процесс (перевод)

2023-02-05T12:13:17.369Z

Джулиан Стюард, антрополог, автор этой статьи

Значение понятия эволюции

Пробыв некоторое время непопулярной концепцией, культурная эволюция вновь приобрела интерес в последние годы [написано в 1955-м году]. Это не значит, что кто-то собирается пересматривать эволюционные концепции девятнадцатого века, всецело отвергнутые в связи с многочисленными эмпирическими опровержениями. Интерес к этой концепции возникает в связи с возможным методологическим значением культурной эволюции в современных исследованиях и в таксоно́мии культур, и вытекающими отсюда концептуализациями исторических изменений и культурной каузальности. Следовательно, оценка концепции культурной эволюции должна учитывать вытекающие отсюда понятия и их значения. Однако, я не желаю здесь касаться семантики, я скорее попробую показать те разграничения в концепции эволюции, методологические пололжения которых сегодня широко признаны.

Чайлд Гордон, антрополог

Для того, чтоб расчистить почву, следует прежде всего рассмотреть отношение культурной эволюции к биологической, при чём первую часто считают продолжением последней и, как следствие, её аналогом. Конечно, отношение между ними в ранней эволюции семейства гоминид является условием для возникновения культуры. Однако, культурная эволюция продолжает биологическую исключительно в хронологическом смысле. Существенно разнится природа эволюционных процессов и развития в биологическом и культурном смыслах. Предполагается, что в рамках биологической эволюции все формы находятся в некоторых родственных отношениях и, стало быть, изменения дивергентны. Параллельное развитие плавания, полёта или теплокровности - достаточно редкие явления, при том, эти функции считаются скорее примерами конвергентной эволюции, чем параллельной. Культурные же паттерны в разных уголках мира не родственны и, всё же, параллельно проходят через одинаковые стадии развития. Дивергентные тренды, не следующие установленному универсальному порядку и обусловленные, скажем, природными условиями, полагаются глубоко вторичными. Рассматривая культуру как единое целое, такие современные эволюционисты как Лесли Уайт и Гордон Чайлд предпочитают избегать неудобного факта культурной дивергенции и локального разнообразия. Однако же Чайлд чётко отделяет биологическую эволюцию от культурной, указывая на дивергентный характер первой и на диффузное поведение и частотность конвергенции во второй. Показательно, что культурный релятивизм оказывается ближе к биологической эволюции: разнообразные и уникальные для отдельных ареалов особенности отражают дивергентное формирование и, предположительно, некоторую генетическую близость. Только неизвестный биологии концепт диффузии не даёт культурному релятивизму постулировать исключительную значимость генетики в той же мере, в которой она постулируется в биологии.

Также утверждается, что аналогии между биологической и культурной эволюцией содержат два атрибута каждой из них: первый - это усложнение, и второй - это развитие высших форм, подразумевающих усовершенствование относительно низших, прогресс. Разумеется, не составляет труда определить сложность или прогресс таким образом, чтоб сделать его основной характеристикой эволюции. Но всё это не является исключительно свойствами эволюции: они могут также пониматься и как характеристики культурных изменений неэволюционного характера.

Предположение, что культурные изменения ведут к усложнению содержатся практически во всех прежних интерпретациях культурных данных. Но в биологии и в культуре различная сложность. Как говорит Крёбер: "Процесс культурного развития аддитивный, а значит кумулятивный - тогда как биологическая эволюция имеет заместительный характер". Не к вопросу о "сложности", а о различиях между эволюционистами и релятивистами: первые считают, что этот процесс происходит параллельно, тогда как последние - что он происходит дивергентно, иногда конвергенто, и только по случаю параллельно.

Альфред Крёбер, антрополог

Хоть сложность как таковая и не является отличительным признаком эволюции, есть одна смежная концепция, отделяющая историческую и культурную эволюцию от неэволюционных моделей. Это концепция организационных типов или уровней. Тогда как релятивизм, по всей видимости, придерживается взгляда, что во всех культурах сохраняются устойчивые и своеобразные особенности развития, несмотря на кумулятивные изменения, приводящие к качественному усложению - согласно эволюционным воззрениями разным уровням развития сопутствуют качественно различные типы организации. Так, как вслед за одноклеточными приходят многоклеточные дифференцированные формы жизни с различными вариантами общей организации, также и общественным формам, состоящим из единичных семей или родов, приходят на смену многосемейные сообщества: бэнды или племена, а им - государственные образования, и каждая такая ступень включает не только более высокую внутреннюю гетерогенность и специализацию по сравнению с предыдущей, но и всецело отличные типы интеграции. Т. о., эволюционизм отличается от релятивизма тем, что первый рассматривает качественные межкультурные различия, как различия между разными стадиями развития культуры, безотносительно сформировавшейся традиции, т. к. последний - как следствие скорее особенностей традиции, чем уровня развития.

Это приводит нас ко второму характерному свойству биологической и культурной эволюций - к прогрессу. Прогресс может быть оценён разными способами. Большинство социальных наук по-прежнему достаточно этноцентричны, в особенности в их приложениях, так что оценочные суждения оказываются практически неизбежными. Поэтому даже "Положение о правах человека" внесённое в ООН Американской Антропологической Ассоциацией ставит американские ценности над ценностями демократии и индивидуальных прав. Однако, ни этот, ни какой бы то ни было другой критерий не подразумевают эволюцию. По сути, концепция прогресса в значительной степени отделима от эволюции и может применяться по-разному. Безусловный эволюционист Крёбер предлагает три критерия для оценки прогресса: основанное на психопатологии отрицание магии, снижение инфантильной одержимости сильными физиологическими переживаниями, и теденция постоянного кумулятивного роста науки и технологий. Не являясь абсолютными в философском смысле, эти ценности тем не менее являются "способами рассмотрения прогресса как свойства или атрибута культуры". Так что по определению прогресс допустимо, хоть и не обязательно, считать характеристикой культурных изменений, при том как эволюционного, так и неэволюционного характера.

Мы заключаем, что ни усложнение, ни прогресс не сближают культурный эволюционизм с биологическим не по отношению ни к релятивизму, ни к историческому партикуляризму. Однако, это не означает что эволюция утратила свои отличительные свойства. Эволюционная методология содержит два жизненно важных допущения. Во-первых, она утверждает, что подлинная параллельность формы и функции развивается через последовательность исторически независимых этапов или культурных традиций. Во-вторых, параллелизм объясняется, в каждом отдельном случае, воздействием независимых причин. Поэтому эта методология более общая и научная, чем историческая или партикулярная. Она меньше внимания удивляет уникальным дивергентным (или конвергентным) особенностям культуры - хотя она и не отрицает дивергентность во всяком случае - чем параллельным, повторяющимся в разных культурах. Она стремится определять периодически воспроизводящиеся в разных культурах явления и процессы и сформулировать отношения между ними как "законы". Эволюционисты XIX века представляют интерес не столь благодаря их историческим реконструкциями, сколько их озабоченностью научной объективностью.

Исторический партикуляризм Боаса, который тесно связан с его культурным релятивизмом, утверждает, что каждое из обществ имеет собственную уникальную историю, а это означает, что нет никаких "необходимых стадий", через которые они проходят. В результате невозможно сделать обобщения относительно исторических последовательностей; они все уникальны. Боас утверждал, что все общества имеют свои собственные пути, ведущие к устойчивым состояниям, и свои собственные механизмы изменения.

Франц Боас, антрополог

В широком смысле, культурный эволюционизм можно определить как поиск закономерностей и законов в культурных изменениях, однако есть три понимания эволюции, в рамках которых можно рассматривать факты. Первое - это однолинейная эволюция, классическая формулировка XIX века, размещающая все этапы развития культуры в рамках одной, универсальной последовательности. Второе - это универсальная эволюция, служащая довольно-таки произвольным обозначением для современных попыток пересмотра концепции однолинейной эволюции из XIX века - и которая рассматривает скорее эволюцию культуры, а не культур. Третье - многолинейная эволюция, в некотором смысле, менее амбициозное рассмотрение, чем два других - как и однолинейная эволюция она ищет параллельные последовательности развития культур, но вместо универсальных последовательностей ищет только ограниченное воспроизведение одних и тех же культурных последовательностей в разных обществах.

Критические различия этих трёх пониманий так и не были осмысленны, и до сих пор существует общая тенденция отождествлять любые попытки определить сходные формы и процессы в параллельном развитии с однолинейной эволюцией девятнадцатого века и, таким образом, категорически отвергать их. Марксистская и коммунистическая интерпретация эволюционизма, в особенности модель Моргана, определённо не поспособствовала принятию западными учёными чего-либо "эволюционного".

Л. Г. Морган, антрополог, чьи работы легли в основу труда Энгельса "Происхождении семьи, частной собственности и государства"

Однолинейная эволюция

Нет нужды защищать эволюционные построения из девятнадцатого века, их уязвимость перед лицом археологических и этнографических находок века двадцатого была явлена. Хотя и не было предпринято никаких попыток пересмотра новых эмпирических данных по истории индивидуальных культур в свете этих построений - что само по себе знаменательный факт - но не все из них, вслед за Л. Г. Морганом и его современниками, были столь же ошибочны в распознавании в частных случаях значимых фактов и процессов культурых перемен. По большей части, неадекватность однолинейной эволюции зиждется на признании большего значения матриархальности, нежели родства, и неразборчивом стремлении включения всякой нецивилизиванной человеческой группы, тем самым большей части примитивного человечества, в категории "дикарей" или "варваров". В то же время, категория "цивилизации" не столь сильно обобщена по той простой причине, что обычно под ней подразумевается территории Ближнего Востока, северного Средиземноморья и северной Европы. Другие территории, в которых образована цивилизация, в особенности в Новом свете, куда меньше изучены и в куда меньшей степени они обращают на себя внимание исследователей.

В XX-м веке сделан большой прогресс в изучении доколумбовой Америки. О том, как развивалась цивилизация, полностью лишённая контактов со Старым Светом - можно узнать в этой лекции.

Иными словами, тогда как исторические реконструкции и полученные из них выводы относительно ранних стадий культурного развития были по большей части не верны, поскольку не учитывали разнообразия местных трендов развития, анализ цивилизации, супротив тому, содержит ряд важных идей, коль скоро он учитывал изменения происходившие в древнем Египте, Месопотамии, затем в Греции, Риме и в северной Европе. Оттого и полученные отсюда общие закономерности развития цивилизации, хоть они и были получены без учёта не только лишь Америки, но также Китая, Индии, всё же могли бы считаться достоверными при известных обстоятельствах. Таковы выводы Генри Майна относительно перехода от основанных на родстве сообществ к территориальным формированиям государственного типа, поскольку они, бесспорно, проливают свет на развитие культур во многих землях, пусть не во всех. Категории "основанный на родстве" и "государственные образования" слишком широки; необходимо различать частные воспроизводимые типы в рамках этих категорий.

Генри Мэн, антрополог и социолог, применял сравнительно-исторический метод к древним цивилизациям Евразии

Возможно, многие из тех форм и процессов, которые эволюционисты относили на счёт особенностей традиции, в действительностями являются локальными эволюционными закономерностями. Возможно, сделанный Чайлдом Гордоном проясняющий анализ культур Европы и восточного Средиземноморья имел бы много параллелей с другими цивилизация, коль скоро был бы сделан достойный сравнительный анализ. Примечательно, однако, что подход Чайлда, напротив, к эволюции повлек за собой возврат к широким обобщениям.

О раннем цивилизационном процессе, в частности в бассейне Средиземного моря, мы уже писали прежде в другой нашей статье.

Универсальная эволюция

Представленная Лесли Уайтом и Гордоном Чайлдом концепция универсальной эволюции не во всём наследует однолинейной эволюции. Она заимствует склонность к обобщениям у Моргана, но не в самом исследовательском подходе. Так как они понимали, что эмпирические исследования двадцатого столетия отвергают однолинейные реконструкции отдельных культур, они полагают более уместным относить эволюционные стадии на счёт культуры человечества в целом. Отдельные традиции и вариации, возникшие под воздействием местной природной среды или особых исторических трендов отбрасываются, как иррелевантные. Уайт пишет: "Мы признаем также и то, что существует родовое отношение между культурой в целом и человеком как видом вообще; общий характер культуры является выражением биологических качеств человека как вида. Однако когда нам предстоит дать объяснение какой-либо особой культуры — а все мировые культуры являются особыми, специфическими культурами, — или объяснение процессу изменений в культуре вообще, то человеческий организм в его коллективном или индивидуальном аспектах уже не имеет значения... Функционирование всякой отдельной культуры будет, разумеется, обусловлено местными условиями окружающей среды. Однако при рассмотрении культуры в целом мы можем привести все варианты окружающей среды к средней величине таким образом, чтобы среда представляла собой постоянный фактор, который можно исключить из нашей формулы культурного развития". Чайлд поступает подобным же образом. Он пишет: "Все сообщества жили в разном историческом окружении и прошли через разнообразные превратности судьбы, их традиции расходились, потому этнография, равно как и археология, признаёт множественность культур". Чайлд полагает частности "серьёзным препятствием в установлении общезначимых стадий культурной эволюции" и, потому, "формулируя общие для всех обществ эволюционные принципы, мы игнорируем... различия в среде обитания". Подобным образом отбрасывается и диффузия, поскольку культура должна быть в состоянии принять эволюционное новшество, для чего ей необходимо уже находится на некотором уровне развития. В то же время, тогда как локальные тренды дивергенты, диффузия передаёт технологии и социальные новшества от одного общества к другому, тем самым конвергентно воспроизводит их. Понимание диффузии как того, что компенсирует дивергентную эволюцию, практически всецело базируется на трендах, имевших место в Старом Свете - о том, как обстоит дело в Новом Свете, Чайлд Гордон умалчивает.

Но надо понимать, что выводы из эволюционизма Лесли и Чайлда существенно отличаются от выводов из эволюционизма XIX века. Предполагаемые культурные последовательности столь общи, что их столь же трудно оспорить, как применить. Никто не станет спорить с тем, что охота и собирательство предшествует одомашниванию, которые Чайлд относит, соответственно, к "дикарству" и "варварству", и с тем, что последнее предшествует густонаселённым сообществам, городам, внутренней дифференциации и специализации, развитию письменности и математики - характеризующим "цивилизованность".

В настоящий момент вышеприведённое утверждение, которое Стюарт полагает самоочевидным, принимается с определёнными оговорками.

Но если кто-то предпримет попытку использовать универсальную эволюцию как средство для установления законов культурного развития, а не просто как инструмент исторической реконструкции, ему покажется затруднительным обнаружить что-либо принципиально новое или противоречивое. Долгое время всецело разделялось обобщение, сделанное Лесли Уайтом, что эволюция от простого к сложному характеризуется возрастанием контроля человека над энергетическими процессами. Но и с переходом Чайлда к дарвиновским основоположениям равным образом не возникает трудностей. Разнообразие заменяется инновациями, наследственность - обучением и диффузией, адаптация и специализация - культурной адаптацией. И всё ещё остаётся неразрешённым вопрос установления собственно законов культурных изменений. Стоит подчеркнуть, что все постулируемые здесь универсальные законы объясняют только тот факт, что культура изменчива - но все ещё не пригодны для объяснения частностей. Культурная и биологическая эволюция похожи в этом отношениями. Вариативность, наследственность и естественный отбор не объясняют особенностей отдельной жизненной формы, так как не в состоянии учесть все обстоятельства в целом, приведшие к возникновению каждого конкретного вида. Так и закона энергетических уровней Уайта ничего нам не говорит об особенностях возникновения индивидуальных культур. Из него можно вывести, что будущие культуры будут наследовать признаки предшественников, но описывать конкретную культуру возможно лишь прослеживая историю каждого такого признака отдельно.

Лесли Уайт полагал, что эволюция является общим для разных сложных систем процессом, и, в свою очередь, подчинена термодинамическим закономерностям. В частности, он считал, что эволюция культуры связана с возможностью человека контролировать и использовать в своих целях большее количество энергии. Мы упоминали об этой концепции Уайта в нашей статье о понятии культуры.

Так что задачи и методы универсальной эволюции не таковы, как в однолинейной. Правы они или нет, но эволюционисты девятнадцатого века стремились, объяснить почему матриахальный уклад предшествует прочим, анимизм - мифологии, основанной на богах и духах, сообщества, основанные на родстве - основанным на территории.

Многолинейная эволюция

Многолинейная эволюция - есть методологическая модель, базирующаяся на здесь и там воспроизводимых закономерностях, объяснимых воздействием "культурного закона". Метод её больше эмпирический, нежели дедуктивный. Он связан с историческими реконструкциями, но он не предполагает соотнесения разных культур с универсальными стадиями. Он также исследует локальные особенности культур, но вместо того, чтоб собирать множество несостоятельных фактов, вынуждающих перейти от частного к общему, работает исключительно в рамках ограниченной, получившей эмпирические подтверждения параллельности форм, функций и последовательностей между разными культурами. То, что было затеряно в универсальности, обретается в конкретности. Так что многолинейная эволюция не содержит в себе ни априорных схем, ни законов. Она допускает, что традиции разных культур могут быть всецело отличны друг от друга, останавливаясь лишь на отдельных настоящих или осмысленных подобиях между ними и том, поддаются ли оные формулировке. Эти подобия могут затрагивать как культуру в целом, так и отдельные, присущие ей способы организации - кланы, группы людей, социальные классы, жречество, воинство.

Нам могут возразить, что то, что отдельная общественная организация, положим - клан - развивалась независимо в двух или более культурах не предполагает эволюции. Тут мы вернёмся к определению. Что, с нашей точки зрения, прежде всего должно быть присуще эволюции - интерес к воспроизводимым формам, процессам и функциям, или же всеобъемлющие схемы, универсальные законы и многочисленные попытки сделать научные обобщения, изучение синхронных и функциональных отношений, или же диахронных, последовательных, немногих, или же многих культуры? Обобщения были более по душе эволюционистам девятнадцатого века.

Метод многолинейной эволюции

Параллелизм и причинность

В культурных исследованиях всегда был интерес к параллелизму и причинности, в последние 20 лет он лишь возрос. В самом деле, крайне странно было бы быть столь последовательным релятивистом, чтобы приходилось отрицать вообще всякую возможность объяснения процессов, функций и особенностей одних культур благодаря пониманию оных в других. Сложность в том, чтобы поднять эти догадки до уровня конкретных формулировок. Любые параллели и причинно-следственные связи подвержены сомнению. Они могут оспариваться на эмпирической почве, а неотъемлемая трудность выведения культурных законов подвержена критике на почве философской. Потому методология в культурных наук по большей части состоит в выведении исторических частностей, нежели научных обобщений.

Роберт Генрих Лоуи, представитель школы Франца Боаса

Однако, представители так называемой "школы Боаса" выказывают неподдельный интерес к параллелям. Потому и безжалостно критиковавший однолинейные реконструкции Моргана Лоуи не только признавал независимое возникновение таких вещей, как группы мойети, двоичные системы исчисления, мессианские культы и проч., но также был крайне близок к признанию определённой культурной необходимости, в той мере, в которой одни культурные достижения предполагают другие: "Если племя занимается металлургией, то не за счёт собирательства - лишь скотоводы и земледельцы могут себе это позволить". Однако Лоуи не считает, что отсюда следует градация культур на основании наличия металлургии, ведь есть африканские племена, владеющие этим ремеслом, но не имеющие никаких иных аттрибутов цивилизованного общества. Хоть Лоуи и не признаёт однолинейную эволюцию Моргана, он, всё же, в согласии с большинством своих коллег в предположении чего-то вроде универсальной эволюции и, более того, в какой-то мере он даже многолинейный эволюционист. Кто же, тогда, более эволюционист - Лоуи или Уайт?

Отвечая Уайту, Лоуи пишет, что Морган, Тейлор и другие скорее пытались уложить частные наблюдения, сделанные в отдельных культурах, в линейную схему, чем работать с эволюцией абстрактной мировой культуры.

Система мойети, иногда называемая двойной организацией - это форма социальной организации, характеризующаяся разделением общества на две взаимодополняющие части, называемые “мойети”. Чаще всего мойети - это группы, которые являются экзогамными или заводят детей вне брака, которые имеют однолинейное происхождение (прослеживая родословную либо по мужской, либо по женской линии, но не по обеим) и которые играют взаимодополняющие роли в обществе. Например, члены группировок Ворона и Волка в культуре тлинкитов традиционно выполняли определенные задачи, такие как подготовка похорон друг для друга.

Тлинкиты, один из народов Аляски

Американские антропологи традиционно рассказывают о параллельном развития в Старом и Новом свете таких явлений, как скотоводчество, земледелие, кермика, металлургия, государства, жречество, понятие нуля, математика, письменность и прочее. Пожалуй, их сложно назвать многолинейными эволюционистами. Когда встаёт вопрос о параллельной культурной причинности, кросс-культурные свойства оказываются либо поверхностными, либо отражают конвергетность, либо исторические и функциональные отношения оказываются сформулированы столь нечётко, что не приходится говорить ни о каких "кросс-культурных закономерностях". Тем не менее, многие оказываются столь впечатлены этими параллелями, что тогда как одни находят подтверждения диффузии между Старыми и Новым Светом, другие пытаются расположить их на сравнительной шкале уровней развития.

Крёбер не смущался заключать из множественных параллелей, возникающих в разных частях света, что "культурные отношения и особенности возникают спонтанно или чаще изнутри, чем в результате усвоения. Также, число культурных типов ограничено, и одни и те же типы часто возникают независимо друг от друга. Потому монархические или демократические сообщества, феодальные или кастовые, религиозные или умеренно секулярные, воинственные или самодостаточные и земледельческие появляются снова и снова". В другом месте я обратил внимание на утверждение таких учёных, как Лессер, Боас, Киддер и др., что постулировать различные кросс-культурные наблюдения как законы развития общества - впрочем, возражающие против такого термина могут использовать другие - есть основная задача антропологии. Список этих лиц включает существенную часть нашей профессии.

Клайд Клакхон, антрополог

Определение и анализ параллелей, как методологическая задача культурной эволюции, не обязательно должны осуществляться на чисто культурном уровне. Лесли Уайт столь убедительно выступал за описание культурных изменений в культурологических понятиях, что могло сложиться впечатление, будто бы культурология и эволюция это одно и то же. Обсуждение этого вопроса выходит за рамки данной статьи. Но я всё же настаиваю, что исключение Уайтом человеческих и средовых факторов происходит в следствие того, что он изучает эволюцию "культуры", а не культур. Во многих своих работах я пытался показать, как конкретные природные условия, в которых существуют разные культуры, и попытки этих культур адаптироваться к ним - служат активным созидающим началом в деле культурных изменений. В контексте определённых проблем человеческая рациональность и эмоциональность также не является "нулевым" фактором. Так, Клакхон пишет: "Если возможность выплескивания агрессии через войну блокировано, то у может развиваться внутриплеменная агрессия, в частности - колдовство, или патологическая меланхолия членов племени, в связи с обращением агрессии против самих себя". Необходимость выплёскивания агрессии является атрибутом человеческих существ, который в определённых обстоятельствах может быть важным фактором в образовании конкретных культурных особенностей. Так, например, среди Ирокезов и их соседей военнопленные принимаются своими пленителями как члены семьи, но после всё равно подвергаются пыткам и убиваются. Раймонд Шель полагает, что это связано с необходимостью обращать возможную агрессию по отношению к родственникам - на чужаков. Похожая особенность обнаруживается среди южноамериканских Тупинамба и многих других племён по всему свету. Несмотря на то, что психологические предпосылки таких манифестаций остаются дискуссионными, данные предоставляют потенциально полезную формулировку кросс-культурной модели поведения.

Индейцы-ирокезы и применявшиеся ими пытки (слева)

Поскольку сходства и параллели между культурами имели ограниченную распространённость и специфичность, основная методологическая задача в рамках концепции многолинейной эволюции - корректная таксономия культурных явлений.

Культурная таксономия

Всякая наука должна иметь точные способы идентификации и классификации тех воспроизводимых явлений, с которыми ей приходится работать. Поэтому то, что у культурологии столь мало понятий, обозначающих либо целые культуры, либо воспроизводимые кросс-культурно культурные компоненты - симптом скорее исторической нежели научной её ориентации. "Равнинная культура", "Восточноафриканская пастушеская культура", "Китайская цивилизация" и тому подобные понятия описывают зоны распространения культур, как уникальные культурные паттерны, объединяющие под собой обилие разрозненных элементов. Множество социологических терминов, такие как "бэнды", "племена", "кланы", "государства", "жрецы" и "шаманы", описывают культурные особенности, многократно воспроизводимые в разных культурах, но они слишком общи даже для того, чтобы предполагать параллельность форм или процессов, лежащих в их основе. Наиболее точные понятия всегда описывают предельно специфические технологические особенности, такие как "лук", "атлатль", "икат". Однако, такие особенности обычно не подразумевают закономерностей, потому, как правило, единственное, что следует из их распространённости - это факт наличия диффузии между ареалами, в которых они были обнаружены.

Атлатль - особое мезоамериканское приспособление для метания копий

Икат - сшитая особым образом ткань, распространена в Индонезии

Текущее состояние таксономии слито с релятивизмом, поэтому любая классификация зиждется на концепции культурного ареала. В основном культура того или иного ареала описывается как набор характерных элементов, что, по крайней мере на уровне племени, подразумевает разделяемые всеми представителями этой культуры модели поведения. Классификация может равно придавать значение любому из элементов, характеризующих культуру - как в исследовании Калифорнийского университета, проводимом среди племён, проживающих в западных и центральных штатах, в результате которого Климеком составлен список культур-элементов, или как в методе МакКерна, применявшимся им для анализа археологических комплексов в центральных штатах. Первое включает культурные ареалы и субареалы, второе - категории взаимосвязанных элементов культуры, сами по себе не привязанные ни ко времени, ни к пространству. Вслед за Уисслером классификации культурных ареалов были тесно привязаны к их экономическим характеристикам, хоть и не все также проводили жёсткую взаимосвязь между природной средой и культурой, и отдельные учёные также уделяли внимания конкретным неэкономическим факторам - что сделало возможными разнообразные классификации культур на основе одних и тех же данных. Оттого Уисслер выделял в Южной Америке только пять ареалов, Стаут - 11, Купер, как Беннет и Бёд - 3, я - 4, Мёрдок - 24. Каждый акцентирует внимание на тех особенностях, которые любопытны ему самому, при этом все специфичны для Южной Америки. Никто не потрудился найти параллели между любым от трёх до двадцати четырёх ареалов и культурами, расположенными за пределами континента.

Уисслер, антрополог, наряду с Боасом автор концепции культурного ареала

Классификации культур через ценности или этос заключают в себе принципиально такие же основания. Все они предполагают общее ядро разделяемых всеми членами сообщества культурных черт, благодаря чему каждый человек имеет схожие внешность и психологический портрет. Объединяющая сущность культур: у Бенедикт - паттерн, у Горера и Мид - национальный характер, у Моррис Оплера - тема, в основе своей выводится тем же путём, что и у Уисслера, Крёбера, Мёрдока, Херсковиц и проч.

Если таксономической системе суждено быть пересмотреной с тем, чтобы определять кросс-культурные параллели и закономерности скорее, нежели обозначать контрасты, потребуется понятие, которое может быть обозначено как "культурный тип". В систематическом поиске закономерностей и параллелей основной трудностью является эмпирические определение основных типов. Во-первых, они скорее характеризуются отдельными свойствами культуры, чем исчерпывающим перечислением её составляющих. Ведь нет двух таких культур, которые были бы всецело идентичны по всем своим составляющим, так что требуется определять причинно-взаимосвязанные компоненты и отыскивать особые их сочетания в двух и более, но не необязательно во всех, культурах. Во-вторых, выбор анализируемых свойств производится исходя из проблемы исследования и его границ. Вероятно, любой аспект культуры может считаться приоритетным. В третьих, во всяком случае выбранные свойства должны находится в одинаковом функциональном отношении ко всем остальным.

Карл Август Виттфогель, социолог, автор концепции гидравлического происхождения государства

Ярким примером культурного типа являются: восточные деспотии Виттфогеля, в которых особый уклад социоэкономической организации находится в причинно-следственном отношении с экономикой, основанной на ирригации; "патрилинейные бэнды", характеризуемых необходимой взаимосвязью между привязанностью к охоте, общностью происхождения, браком и землепользованием; "народное общество" Редфилда, особенности которого выражают закономерности многих, если не большинства, слабоинтегрированных обществ, вынужденных реагировать на городское влияние - по крайней мере это касается современного индустриального города; феодализм - социальная, политическая структура и экономика, особенности которых сближают Японию и Европу.

Так как в этих немногих примерах научный интерес направлен на экономическую организацию и, соответственно, социально-экономическая структура, по большей части, шире исследована и прежде сформулирована, чем остальные аспекты культуры, потому соответствующие аспекты положены в основу выделения этих типов. Обычно описывают именно экономические особенности, поскольку они неотделимы от социальных и политических. Однако, Редфилд учитывает также и определённые религиозные особенности, а Виттфогель - предварительно так определил последовательные уровни организации определённых сообществ, что учитывались не только социальные и экономические характеристики, но также и технологические, интеллектуальные, военные и религиозные.

Для отыскивания параллелей и закономерностей между культурами, в том числе тех, которые не были прежде зафиксированы, необходима таксономическая система, способная различать бесчисленное множество культур. Этому не удовлетворяет методолгия Уайта и Чайлда, которая берёт в расчёт только общемировые стадии, и игнорирует частности. К примеру, стадия охоты и собирательства - или же, пользуясь эволюционистскими категориями, стадия "дикарства" - слишком широкая категория. Функциональные отношения и культурно-средовые адаптации приводящие к возникновению патрилинейных бэндов существенно отличаются от тех, что приводят к оседлым, билатеральным сообществам. И это только два из множества возможных типов сообществ, построенных на охоте и собирательстве, каждый из которых возникает в определённых культурно-исторических и культурно-средовых обстоятельствах. Также есть сообщества, характеризуемые рассеяностью отдельных семейных групп в пространстве, такие как шошоны и эксимосы, а есть живущие сплочёнными группами по три семьи в каждой, как индейцы Калифорнии. Кроме того, из этого вовсе не следует что всякая культура охотников и собирателей может быть классифицирована как один из этих кросс-культурных типов. За исключением определённых черт и культурных параллелей, как, например, клановость, многие могут иметь уникальные характеристические особенности.

Женщины с детьми из племени Шошонов

Так как племена охотников и собирателей подразделяются на неопределённое число культурных типов, невозможна никакая крупная объяснительная схема универсального развития, за вычетом разве тех, что слишком общи для обозначения каких бы то ни было конкретных свойств типа. Предоложительно, у охотников и собирателей нет ни сплочённых и постоянных популяционных групп, ни городов, ни социальных классов и любых других систем внутренней специализации; жречества, церемониализма, денег и инвестиций, письма, математики, любых других особенностей "цивилизованного" сообщества. Устройство брака, семьи, социорелигиозной организации, социальной структуры и экономики различны в каждом таком сообществе. Следовательно, задачей становится детальное изучение процессов, приводящих к переходу отдельных племён к земледелию и скотоводству, и, в дальнейшем - к более "цивилизованным" формам. Среди земледельцев и скотоводов равным образом наблюдается большое разнообразие культурных типов, которое ещё только предстоит описать в формулировках кросс-культурных параллелей и каузальности. Несмотря на то, что ирригационные цивилизации приобрели немалый исследовательский интерес - по прежнему такое понятие, как, например, "тропическое земледелие" обозначает не методы земледелия, не рынки и даже не особые способы посева или любые иные связанные с этим культурные явления, а только лишь земледелие в тропическом климате. Наверняка коренное население культурных ареалов дождевых лесов Старого и Нового света, таких как средиземноморские или северные лиственные леса, сформировало свои особые культурные типы. Параллели между ними могли бы быть обнаружены, если взять в расчёт среду, технологии и этап развития этих обществ.

В настоящий момент изучение параллельного развития основывается на сравнении культур Старого и Нового света. Параллели между ними явные и неоспоримые. Параллель состоит в независимом с точки зрения большинства, хоть и не всех, исследователей развития определённых культурных черт: одомашненных растений и животных, ирригации, больших городов, государств, империй, жречества, металлургии, письма, календаря, математики. Несмотря на то, что среди исследователей по прежнему сильна склонность подчёркивать различия, и рассматривать культурные ареалы вместо культурных типов - их заинтересованность в функциях и процессах вынуждает их прибегать к сравнительной терминологии. Вместо узких технологических категорий, таких как "древний каменный век", "новый каменный век" и "бронзовый век" входят в употребеление такие потенциально типологические категории, как "образующие", "флоресцентные", или "классические", "империя", или "объединение" для обозначения культур Нового света. Для культур Старого света Чайлд применял близкий термин "городская революция". Позволю себе смелость предположить, что чем сильнее интерес исследователя будет прикован к функциональным взаимоотношения и к процессам адапатции культур к среде, тем больше таксономия будет пригодна для обозначения значимых параллелей между культурами.

Термин флоресцентный (florescent) используется Стюардом, как обозначения для этапа развития культурного ареала, который можно характеризовать также как период "региональных цивилизаций" - множество культур отстраивают развёрнутую систему ирригации, и интерес представителей этих культур оказывается сосредоточен на разнообразии разных видов деятельности, которые предоставляются вчерашним кустарным фермерам бурно развивающаяся цивилизация. В силу активного сообщения между культурами, в это же время развивается множество соседних, региональных культур, подобным же образом - в результате чего складывается картина пёстрого разнообразия формирующихся полисных общностей.

Не менее полезна концептуальная основа многолинейной эволюционной таксономии для современных трендов в культурных изменениях. Сегодня множество разнообразных стадий коренных культур - включая целые континенты и субконтиненты: Китай, Индия, Юго-восточная Азия, Латинская Америка - переживают индустриализацию, распространяющуюся из Европы и Америки в центры локальных цивилизаций, а оттуда и далее - к периферии.

Карта распространения индустриализации в мире (весьма приблизительная)

Неважно, будем ли мы считать такие отличительные особенности индустриального общества, как механизация на заводах и сельском хозяйстве, производственная бухгалтерия, корпоративное и кредитное финансирование, национальные и международные системы торговли проистекающими из некоего индустриального базиса в силу единого общемирового прогресса или квази-независимых процессов роста, для нас остаётся очевидно поразительное сходство в последовательности развития этих особенностей. Мы можем классифицировать их как тренды, направленные на возникновение денежного товарообмена, покупку готовых изделий, индивидуализацию аренды земли, появление меркантилистских ценностей и целей, редукцию родственных групп до уровня нуклеарной семьи, появление среднего класса из работников бизнеса, сферы услуг и профессионалов, обострение классовых противоречий и подъём национализма. Все эти свойства характерны для народов Европы и Америки. Но легко сказать, что все эти черты просто распространились (diffused) из Европы в другие страны. Подробные исследования раскрывают, что появление среди местных народностей вышеописанных особенностей неизбежно, даже при отсутствии устойчивого контакта с европейцами. Есть веские основания полагать, что очень фундаментальные изменения, происходящие сейчас в самых отдаленных уголках мира, поддаются формулировке в терминах параллелей и закономерностей, несмотря на различные местные обертона, проистекающие из местных культурных традиций. Несмотря на то, что целенаправлено выявлением подобных закономерностей никто не занимался, значительная часть современных исследований производится с пониманием текущих трендов и существенных результатов, достаточных для того, чтоб позволить себе предварительные выводы.

Не каждая параллель, по сути своей, основана на общности последовательностей развития. Так, происходящие с "народным обществом" под влиянием урбанизации изменения, описанные Редфилдом, едва ли можно было бы назвать эволюцией. Однако, одна из двух ключевых методологических предпосылок многолинейной эволюции состоит в нахождении именно что воспроизводимых причинных отношений в независимых культурных традициях. Причинно-следственные отношения обозначены для каждого из вышеописанных культурных типов, и для всякого следствия установлены соответственные ему условия перехода от некой причины к данному следствию. Развитие всегда занимает определённое время, неважно десять, двадцать лет или несколько столетий. Поэтому мы считаем, что описания, затрагивающие только некоторые ключевые особенности, на которые обратил внимание исследователь, не менее эволюционны с научной точки зрения, чем затрагивающие целые культуры и простирающиеся на тысячелетия.

Заключение

Итак, культурная эволюция может пониматься либо как особый способ исторической реконструкции, либо как научная методология. Для однолинейных эволюционистов девятнадцатого века характерной особенностью было допущение, что все культуры проходят одинаковые и никоим образом не обусловленные своим происхождениям параллельные последовательности этапов. Этим взглядам противопоставлены взгляды культурных релятивистов и исторических партикуляристов, полагающих, что развитие преимущественно диверегентно, если проигнорировать тот факт, что диффузия имеет тенденцию к уравниванию развития культур. Это разногласие отражено в нашей работе. Категории однолинейных эволюционистов, равно как и культурные ареалы релятивистов и партикуляристов, по умолчанию применимы ко всем культурам. И различные вариации их взглядов отражают всё ту же логику науки. Эволюционисты - дедуктивны, схематичны и опираются на философию. Релятивисты - феноменологичны и опираются на эстетику.

Исследования двадцатого века показали, что разные культуры существенно отличаются друг от друга и, таким образом, их нельзя рассматривать как проходящие одни и те же эволюционные стадии. Этот факт вынудил последователей эволюционного учения девятнадцатого века использовать широкие обобщения в виде универсальной схемы, которая не призвана объяснять множество частных фактов о конкретных культурах. Они заключают, что различия продиктованы как развитием в различных ареалах и условиях, так и разными этапами развития, но предпочитают объяснять развитие культуры в целом, рассматривая не отдельные культуры, а локализованные составляющие общечеловеческой культуры. Показано, что сделанная в столь общих терминах реконструкция история мировой культуры приемлема для всех. Ни для кого не секрет, что охота и собирательство предшествуют земледелию и скотоводству, а последние - "цивилизации", характеризуемой плотной и постоянной популяцией, металлургией, интеллектуальными достижениями, социальной разобщённостью и внутренней специализацией, и прочим.

Под влиянием доказательств дивергентного развития культур, утверждение значимых параллелей в культурной истории принимается с определённой толикой подозрения. Несмотря на это, сходства в формах, функциях и процессах описываются многими антропологами. Если освободить нахождение подобных параллелей от правила "всё или ничего" - ведь мы поняли, что полностью однолинейной эволюции нет, и каждая культура уникальна - оказываются возможными такие исторические реконструкции, которые принимают во внимание как сходства, так и различия. Объяснение параллелей как воспроизводимых отношений потребует таксономии, но на этот раз таксономии значимых черт. Таксономия может основываться на некотором количестве характерных особенностей некоторого количества различных культур. Объяснение их развития может затрагивать как короткие, так и длинные временные интервалы.

Для тех, кто заинтересован в отыскании культурных закономерностей, перспективным будет обнаружение сходств и параллелей между культурами, для чего многолинейная парадигма предоставляет куда больше средств, чем однолинейная или универсальная. Однолинейная парадигма дискредитирована во всём, за вычетом тех частных обнаруженных в её рамках закономерностей в процессе пристального анализа конкретных культур. Универсальная парадигма не смогла выдвинуть каких-то принципиально новых объяснений, затронувших бы все, или же лишь некоторые из культур. Наиболее продуктивным направлением исследований на сегодняшний момент представляется отыскание закономерностей, объясняющих взаимоотношения конкретных культурных явлений, которые могли бы воспроизводится кросс-культурно, при том, необязательно являясь универсальными законами.

Использование разных товаров в качестве менового средства - пример культурного явления, независимо возникавшего в разные периоды времени в разных культурах.

Что если время человека закончилось?

2023-01-07T17:36:28.938Z

Созерцание обстановки нашего детства потрясает нас: беседка, церковь с могилами, пруд и лес – на все это мы смотрим, страдая. Нас охватывает сострадание к нам самим: ведь сколько мы с того времени перестрадали! Здесь же все стоит еще столь тихо, столь вечно; лишь мы так изменчивы, так подвижны; мы встречаем даже кое-кого из людей, на которых время оказало не больше разрушительного влияния, чем на какой-нибудь дуб: крестьяне, рыбаки, обитатели леса – они остались прежними. – Потрясение, сострадание к самому себе перед лицом низшей культуры есть признак более высокой культуры, из чего следует, что последняя отнюдь не увеличивает количества счастья. И кто хочет пожинать в жизни счастье и довольство, тот пусть всегда избегает встречи c более высокой культурой.

Человеческое, слишком человеческое. Ф. Ницше.

Наиболее расхожим понятием в популярной культуре новых редукционистов является информация. Информация, говорят они, возрастает обратно энтропии и оттого является, в некотором смысле, показателем стабильности, устойчивости системы. Системные процессы вообще базируются на обмене информации между компонентами, что позволяет вести себя детерминированным образом. Такое рассуждение, в сущности, является перенесением логики естественного отбора на добелковую стадию организации материи: мол, разумеется, нет никакой невидимой руки, которая заставляет систему вести себя более организованно, однако те системы, которые не будут этого делать, скорее всего, рано или поздно распадутся. Системы коммуникации есть не только между животными, они встречаются и среди других царств, существуют системы коммуникации между клетками, тканями и органами, даже химические соединения, по видимому, могут рассматриваться как подобные коммуникаторы, если только правы те, кто допускает предшествовавшую естественному отбору энергетическую оптимизацию геохимических циклов. Действительно, воображать цепи химических взаимодействий - возможно разведённых в пространстве - как основу для будущей коммуникации между людьми не столь безосновательно. Косвенным подтверждением этому служит то, что основным фактором отбора для безъядерных одноклеточных в прошлом (и в настоящем!) служит эволюция биохимических цепей, протекающих в клетке, причём они очень сильно зависят от типичных физико-химических характеристик той среды, в которой вид будет существовать.

Р. Докинз в работе “Эгоистичный ген” объявляет ген ключевым актором эволюционного процесса, участвующий в конкурентной борьбе за сохранение своего бытия путём мутации, кооперации (с другими генами) и репликации. Ген является ключевым носителем информации о протеиновых последовательностях белков, при том вторые играют системообразующую роль в биохимических реакциях в качестве катализаторов и ингибиторов. Неудивительно, что гены стали своего рода универсальными “лексемами” в коммуникации т. н. “белковых тел”. Красота этой метафоры пленяет как естественника, так и гуманитария: гены - это своеобразные знаки, образующие набор побудительных предложений-инструкций, передающих информации о сборке конкретного живого организма. “Таким образом, - добавляют вслед за всеми вышеперечисленными новые редукционисты, - формируется программа детерминации действия между компонентами системы - Life.exe, снижающая энтропийное рассеивание энергии Солнца”. На самом деле, здесь может быть множество возражений: от невозможности определить то, как концептуализируется “стабильность” системы и трудности понимания причин превосходства низкоэнтропийных систем над высокоэнтропийными - до антропного принципа и нехитрого наблюдения, что, вообще говоря, не все объекты окружающей среды обязаны своим постоянством “сложности” и “внутренней коммуникации” системных процессов, но есть и те, которые так или иначе постоянны “по инерции”. Однако все эти теологические дебаты, как мне кажется, мало должны нас интересовать, поскольку мы в любом случае имеем как данность то, что системы при взаимодействии друг с другом могут создавать более сложные системы, внутри которых в силу взаимодействия между компонентами формируются системные процессы. По standpoint гипотезе в современной биологии эукариоты сформировались в разультате эндосимбиотического взаимодействия архей с некоторыми видами биохимически специфицированных бактерий. Иногда кооперация может быть вызвана необходимостью чисто количественного улучшения взаимодействия со средой: так формирование некоторыми видами одноклеточных довольно крупных колоний может быть вызванных целым комплексом причин - от улучшения локомоции до сопротивления поеданию - такой вид кооперации можно называть несистемным. Первые Metazoa и вообще все первые представители многоклеточных клад образовывались по принципиально иному пути, предполагающему специализацию клеток, таким образом, что они теперь могли быть разделены по функциям. Естественно, геном у них по попрежнему был один, только ряд белков взяли на себя функцию контроля за секвенированием отдельных генов, иначе называемую эпигенетическим контролем.

Среди многоклеточных есть примеры как несистемной, так и системной кооперации: так, например, кооперация между волками в стае не имеет никакого особенно разделения функций и вызвана чисто практической необходимостью повышать собственную эффективность в сражении - как с жертвами, так и с другими хищниками. Ярким примером системного взаимодействия являются, конечно, колонии перепончатокрылых насекомых - пчёл и муравьёв - они имеют настолько ярко выраженную и необратимую сегментацию ролей, что их система сообщества называется иногда истинно социальной. Системная кооперация является ключевым компонентом выживания и для некоторых видов обезьян. В отличие от пчёл или ос, их сообщества не имеют ролей, жёстких и закреплённых за особями с рождения - фенотипически особи внутри одного сообщества практически неотличимы друг от друга - на чём же тогда держатся их иерархия? Р. Докинз говорит, что для человека и высших обезьян, а также некоторых прочих видов, характерно, что межпоколенческие паттерны поведения акторов закрепляются не только через генетику, но и через т. н. “меметику”, где мем - есть универсальный культурный код, который является ключевой лексемой, но уже в рамках культурной эволюции. Не столь важно, будем мы рассматривать этот факт как рабочую модель, или как следствие определённого концептуального шаблона, мы явно видим, что и у людей, и у обезьян (как показывают эксперименты с бананами на потолке - вы точно о них слышали!) паттерны поведения могут наследоваться не только как врождённые инстинкты, но и “горизонтально” передаваться через вербальную коммуникацию и закрепляться. С точки зрения спирали системного усложнения это по-настоящему революционный процесс: впервые за 4 с лишним миллиарда лет появился автономный от генетической продукции способ развёрнутого коммуницирования между особями одного вида. Его явное преимущество состоит в том, что он обеспечивает более быстрый отбор требующихся конфигураций для того или иного сообщества, чем если бы эта конфигурация получилась бы эволюционным путём. Это обеспечивает более быструю адаптацию к изменяющимся условиям, что само по себе - в рамках всего эволюционного процесса - является огромным преимуществом. Естественно, культурная эволюция не замещает биологическую, равно как никакая сложная система коммуникации не замещает более простую (ср. коммуникацию при помощи языка и при помощи жестикуляции и мимики у людей). Культурный отбор обеспечивает формирования наиболее адаптивного modus operandi в некоторой природно-климатической зоне, но также закладывает и стратегии генетического отбора внутри сообщества, институционализируя сексуальность. Не стоит здесь заходить слишком далеко, но, возможно, формирование эндогамных субсообществ внутри более крупных и организованных сообществ, таких как варны в Индии, может быть связано с функциональной селекцией.

Итак, выходит, что человек стал системой, которая координируется со своими гомологами при помощи экстернальной коммуникации. Основная концептуальная метафора такого подхода предполагает рассматривать взаимодействие систем, как своего рода субъектов, обладающих способностью принимать осознанные решения на основании доступной им информации, примерно так, как это делают люди.

Время человека

1913 год. Испанский остров Тенерифе близ Западного побережья Сахары, адище лета в самом разгаре, сколько не обливайся питьевой водой - не спасает. Низковатый и худосочный немец в тростниковой шляпе и очках сидит где-то вдалеке под деревом, ближе, почти у самой клети с шимпанзе, пара молодых ассистентов - юноша и девушка - говорят о чём-то малозначительном; им нет дела до того, что находится внутри клетки. Шимпанзе - ближайший из сохранившихся родственников человека; перед ним два ящика - достаточно крупных, и длинная, почти в целую обезьянью величину, палка. Неожиданно шимпанзе подходит к ящикам, ставит их один на одного и, взяв палку в руку, сбивает висящие на потолке бананы, стоя на самом верху этой башни. До того она уже пыталась и ставить ящики друг на друга, и использовать палку, однако соединить два действия - одно с другим, не представлялось для неё возможным. После серии безуспешных попыток, шимпанзе обречённо поплелась к краю клетки и какое-то время обездвижено смотрела на ту ситуацию, в которой ей пришлось оказаться. Что в это время происходило в её мозгу? Можно ли было это назвать разумом или мышлением?

Десятилетие спустя Вольфганг Кёллер - тот самый немец - на этом примере будет описывать бывшее доселе неизвестным явление инсайта. Кажется, что-то подобное раньше уже описывал один французский математик, но термин был введён впервые именно Кёллером.

Отличительной особенностью гоминин является способность принимать осмысленные решения на основании анализа предыдущего опыта. Это, видимо, один из ключевых признаков для понимания социальности, поскольку требует учёта меняющегося общественно-натурального контекста, возможности сопоставления условий и возможностей поведения. Для социальности принципиальным моментом является наличие выраженной интенциональности субъекта, отличного от условных стимулов поведения, поскольку это позволяет выражать и учитывать желание особей, и на основании этого принимать решение о наиболее оптимальной стратегии поведения. Вероятно, эта способность появилась вследствие некоторых более примитивных форм социальности, а не стала условием для формирования социальности по типу гоминин. Однако, подобное поведение в целом должно иметь некий изначальный нейробиологический субстрат, при том, что даже примитивная форма псевдосоциальности, такая как стая у волков, разумеется, требует некоторого отхождения от чисто инстинктивной модели поведения. Часто отличие млекопитающих от других видов позвоночных определяют наличием у них ярко выраженной стадии воспитания потомства. В самом деле, если вам не посчастливилось родиться амфибией, вам бы показалось, что вы зареспавнились в одиночной видеоигре, пропустив обучение. Однако, я полагаю, что это скорее следствие, чем причина - более эффективная адаптация к изменяющимся условиям окружающей среды, а для этого, в свою очередь, необходимы пластичные нейронные структуры, которые будут способны к избеганию инстинктивных стратегий поведения. Грубо говоря, поскольку “рептильный мозг” не предполагает существенной модификации поведения, чтоб это изменить - необходима надстройка в виде неокортекса, которая будет адаптироваться к среде со временем, но она же и не сможет действовать без научения.

Вследствие появления сообществ, приматы приспособились научаться также и связи поведения других особей с их поведением - эмоции и мимика начинают играть важную роль уже у млекопитающих, так как выступают в качестве либо знаков угрожающего поведения для хищников, либо в качестве сигнала доверия у животных, склонных сбиваться в стаи для выживания - друг для друга. Для того, чтобы возникло социальное поведение подобное тому, каким оно является у приматов - диапозон этих эмоций был расширен; за счёт появления интенциональности стало возможно межсистемное взаимодействие между особями приматов, приводившая к достижению предпочтительного состояния для всех них. Под предпочтительным состоянием не имеется в виду “личные” предпочтения каких бы то ни было животных, но, до появления явной аксиологической и этической организации у этих видов, их интенциональность выражала потребности этих особей. Таким образом, появление социальности непосредственно связано с возникновением альтруистического отношения к сородичам: потребность в альтруистическом поведении и его непосредственная возможность, модулирует интенциональность у животных. Рептилии, как мы говорили выше, в общем, мало заботятся о потомстве по сравнению с млекопитающими: это высвобождает время для собственного выживания, и, параллельно, увеличивает количество возможного и необходимого потомства для репродукции. В случае с позвоночными, чем сильнее поддерживающее внутривидовое взаимодействие, тем в меньшей степени действует вышеописанная r-стратегия, направленная на поддержание численности по принципу высокая рождаемость-высокая смертность, и тем в большей степени действует K-стратегия, требующего более тщательного отношения к приспособлениям для выживания, но требует и больших ресурсных затрат, не позволяющих выводить большое потомство. Человек - это апотеоза K-стратегии, современная женщина рожает в среднем 2-3 детей, но и шанс их выживания, по сравнению с остальными животными, достаточно высок. Одна из гипотез появления адаптаций для выживаемости других особей данного вида связана с теорией кин-отбора, которая, в свою очередь, связана с вышеупомянутой концепцией Докинза. Смысл состоит в том, что, поскольку, совокупность генов существует не только в отдельной особи, но и много раз реплицируется в большинстве представителей популяции, резонно предположить, что, наряду с выживанием отдельного представителя, могут накапливаться адаптации, направленные на выживание ближайших родственников, или на предпочтение ближайших родственников отдалённым - по степени генетической близости. Подобный феномен, вообще говоря, не типичен для млекопитающих, но проявляется среди самого широкого спектра живых существ. Так приматы помогают своим собратьям не погибнуть, защищают в случае беды, причём, если среди млекопитающих имеются схожие паттерны для заботы о потомстве, то приматы, по видимому, переносят схемы заботы о потомстве на прочих своих сородичей. Характерно, что даже среди людей наблюдаются некоторые важные инварианты этого поведения, сохранные с довольно давних времён: бабушки по материнской линии чаще принимают участие в воспитании внуков, чем бабушки по отцовской; это объясняется сразу двумя фактами: 1) в целом то, что бабушки воспитывают своих внуков, связывается с необходимостью освобождения времени для второго поколения особей, для большей выживаемости всего вида; этим объясняется и феномен менопаузы, имеющий место только у представителей гоминид и 2) так называемым феноменом ложных детей, связанных с тем, что материнство, в отличие от отцовства, невозможно подстроить.

Весьма любопытна также дискуссия вокруг “истинного” альтруизма, имеющего место якобы только у человека. Дело в том, что люди, в отличие от прочих приматов, могут проявлять альтруистическое поведение безотносительно родственного, и безо всякой выгоды для себя, что объясняется чуть ли не эпифеноменом возникновения разума. Это, конечно, вряд ли что-то большее чем ad hoc. На самом деле, очень похоже, что так называемый “истинный” альтруизм - это сочетание альтруизма родственного с альтруизмом реципрокным, то есть направленным на особей, которые в дальнейшем сами будут приносить пользу сообществу. Дело в том, что человеческие сообщества изначально были очень экзогамны: данные палеонтологических раскопок свидетельствуют о высокой доли миграции между различными популяциями и субпопуляциями древних людей. При всём при этом, были как отдельные постоянно проживающие на некоторой территории родственники, так и большая доля людей, пришедших извне. Американский антрополог Рэдклифф-Браун показал, что для охотников и собирателей характерна экстраполяция родственных отношений, в некотором смысле, на весь социум. Разумеется, кровные связи крепче и важнее, однако отождествление неродственных особей с определённым характером “родственных отношений” указывают на ролевую специализацию внутри сообщества. Так, бабушки обычно занимаются воспитанием потомства, “матери” собирательством, а “отцы” охотой. Рэдклифф-Браун также указывает на то, что “братья” и “сёстры” в некотором смысле являются социальными эквивалентами, потому что с точки зрения эгоистичного гена любая польза от выживания особи эквивалентна выживанию кого-то из его сиблингов: след такого культурного паттерна уравнивания братьев и сестёр прослеживается по сей день: ср. “Все люди братья!” В общем и целом, появление новых членов сообщества, которые будут работать на его благо, связано с развитием языка, и требует адаптации в виде сочетания родственного и реципрокного альтруизма. Мы полагаем, что это могло стать своего рода ядерной бомбой каменного века, поскольку обеспечило целую плеяду преимуществ: 1) Предоставляло для групп особей стратегию позитивной селекции, направленной прежде всего на изобретательность, интеллект и, возможно, волю; 2) Сделало возможным распространение инноваций между достаточно удалёнными популяциями. Таким образом, формируется независимый, но диалектически связанный с генетикой инструмент поддержания наиболее адаптивной конфигурации популяции, который, в то же время, обеспечивает куда более ускоренную адаптивность к новым условиям, чем это позволяла сделать генетика, и базируется, в сущности, на изобретательности отдельных особей. Баланс между инновационностью и консервативностью обеспечивает, с нашей точки зрения, наиболее фундаментальную культурно-ценностную шкалу между открытостью к изменениям и инклюзивности с одной стороны, и социальной стабильности с другой.

Устройство месопотамского нома

Итак, в чём же выражалось существование и возможность взаимодействие человека, как единой системы, с окружающей средой. Ключевым аспектом здесь является способность к преформированию и творческому возделыванию той среды, в которой находится и действует человек. Для того, чтобы система меняла поведение при наличии значимых внешних стимулов необходима внутренняя репрезентация, выражающаяся в наличии образа среды. Важность воображения для структурирования действия - при том, прежде всего, социального, выделяли мыслители прошлого, такие как Лакан и Дюран. Пожалуй, первым этот принцип применил Андерсон, когда в работе “Воображаемые сообщества” присвоил воображению структурообразующую роль при формировании нации. Таким образом, воображаемое - есть не столько незначительное, не имеющее отношения к реальности вещество - сколько цементирующая каркас этой самой реальности сила. Творческий навык человека необходим для овладения орудиями труда, для земледелия, для формирования социальных организаций и проч. На обывательском языке “воображаемое” означает такое воображаемое, которое не прошло ещё значительный социально и инструментально обусловленный отбор, чтобы стать частью реальности, выраженной в виде культурных объектов, вера в существование которых формирует мифологию и проистекающий из неё modus operandi всего сообщества.

Шумерский ноктюрн об нисхождении Инанны под землю за своим возлюбленным Думузи и его восхождения обратно по весне является одним из воплощений мифологемы о годичном цикле и, вне всякого сомнения, связан с сельским хозяйством. Этот миф о Думузи, помимо того, что используется как описание происходящих в природе изменений, также связан и с обрядом сакрального брака, происходящим между Верховной Жрицей и главой города-государства: политически он фиксировал избираемость и временность положения, тогда же практически он повышал рождаемость зимой - когда можно было позаботиться о потомстве - так как зачатие происходило весной, что и символизировал миф о браке. Фактически, первоначально энси - главы городов-государств, заведовали нейтральной “храмовой землёй”, и были избираемы. Возможно, обряд жертвоприношения в дописьменную эпоху мог быть некоторым способом избавляться от возможного злоупотребления властью, завёрнутый в специфически мифологический сюжет.

Начиная с неолетической эпохи, со времени, которое, как сейчас принято считать, характеризуется сочетанием преимущественно экономики присваивающего типа, то есть охоты и собирательства, с скотоводством и, в меньшей степени, сельским хозяйством, сюжет о взаимодействии некоторой условной богини-матери с её ритуальным мужем стал прослеживаться в культурах Евразии. Считается, что это может свидетельствовать о матриархальном корне этих культур: среди многих родственных человеку видов приматов, также как и люди добывающих пропитание при помощи присвоения, характерен контроль за властью через манипуляцию репродуктивностью. Так или иначе, появление первых городов - что можно было бы назвать процессом первичного градообразования - то есть образования первых крупных кластеров поселений, осуществлялось людьми с такой же, комбинированной экономикой. Характерно, что в цивилизациях Мезоамерики, которая развивалась полностью автономно от Старого Света - прослеживается та же самая тенденция, причём переход к интенсивному земледелию и скотоводству с образованием уже полноценных государств затягивается вплоть до конца первого тысячелетия до нашей эры.

Постараемся прибегнуть к нашему пониманию человеческого времени как времени, в данном случае, господства человеческого воображения - для описания хода этого процесса. Французский антрополог Марсель Мосс в своей работе “Очерк о даре” выдвигает тезис о том, что взаимодействия между архаическими обществами строилось на обмене через ритуал “дарения”, который позволял избавлять от накопленных излишков и при этом получить нехватающие средства; так, в Мезоамерике, величина и дороговизна дара, приносимого индивидом для последующей “передачи” другим обществам - влияла на социальный статус этого индивида внутри общества. Бронислав Малиновский в “Аргонавтах Тихого океана” описывает то, какую в этой процедуре играет роль воображение. Меланезийцы сформировали процедуру циркулирования кула по островам - неутилитарной роскоши; значение такого поведения, очевидно, в том, что оно позволяло “в честь” передачи кула производить обмен гимуали, в котором могли участвовать как утилитарные, так и неутилитарные предметы, то есть фактически такую процедуру можно рассматривать как предтечу экономики, основанной на деньгах. Характерно, что обмен кули ритуализировался, и каждый из предметов кули имел свою “историю”, которая наделяла его ценностью. Таким образом, поведение, осуществляемое в интересах всей популяции - поддерживается не столько рациональным расчётом племени, сколько иррациональной верой и плодами их коллективного воображения. Подобные процедуры ритуализации и сакрализации мест обмена, включения их в нарратив могло, видимо, происходить и при первичном градообразовании, таким образом могли бы возникать своеобразные боги мест, которые затем приобретали “федеральное” значение вслед за приобретением того или иного культового центра религиозной и политической власти над другими поселениями: так произошло с Мардуком в Вавилонии и с Гором в Древнем Верхнем Египте. Поэтому, возможно, шумерские города были организованы как храмовые комплексы - вокруг которых объединяются различные племена и луинджи.

Гидравлическая теория образования первых государств, выдвинутая Карлом Витфогелем, объясняла формирование политических институтов экономическими предпосылками, в частности - необходимостью распоряжаться избытком продовольствия и регулировать ирригационное обустройство прилегающих к городу территорий. По всей видимости, эта теория вряд ли может претендовать на универсальность, однако для Месопотамии отчасти она верна, так как важную роль в функционировании шумерских и послед. городов был контроль за ирригацией, для которого необходимо было собирание часть ресурсов в центре, в храме, а также его распределение. Подобное же можно сказать и о Египте, но, по всей видимости, египетские политические институты изначально были связаны преимущественно с содержанием армии, этим же можно объяснить отсутствие изначально разделения на военную и гражданскую власть - в Месопотами же Лугали первоначально нанимались гражданскими властями как воеводы, однако они довольно быстро узурпировали власть шумерских городах, и становились их фактическими монархами - под присмотром церкви. Таким образом, храмы изначально были местами хранения продовольствия для больших аггломераций племён сосредоточенных в одной локальности, что может объяснять их сакральность. Однако, хотя развитое земледелие обеспечивает земледелие городов - резкий переход к нему от охоты и собирательства не целесообразен. Напротив, археологические свидетельства показывают, что первичные городища не были привязаны жёстко к рекам, хотя в последующем все крупные цивилизации Евразии: Месопотамия, Египет, Индия и Китай - возникали именно в бассейнах рек. При этом, охотники и собиратели, равно как и скотоводы - не привязаны ни к какой локальности, но, напротив, всё время мигрировали: откуда же, тогда, образуются, города? Сакрализация торговли и обмена, описанная Малиновским в купе с развитием орудий труда, возможно, сыграла в этом существенную роль. Антрополог Рэдклифф-Браун продемнострировал, что первичным институтом стратификации в первобытных и нецивилизованных сообществах может выступать неравномерное насследование знания, то есть эзотерика. В частности, такие эзотерические сообщества формируют первые металлурги и гончары, с чем связываются их профессионально-специфические божества в различных мифологиях. Тогда города могли быть культовыми центрами, вокруг которых формировались некоторые экономически специфические блоки - так, Чатал-Гююк, характеризуемый обилием изделий из глины, был прибежищем для охотников-собирателей (при том, охотой и собирательством они, видимо, занимались на расстоянии не менее 20 километров от города) и был расположен рядом с месторождениями глины. Возможно, простейшие политические институты появляются уже в сообществах такого рода, чем объясняется нахождение в этом и других раскопках свидетельств “политической” мифологемы сакрального брака богини-матери с супругом-быком. Традиционная версия видит здесь персонификации земледелия и скотоводчества - что отчасти может быть правдой, так как наёмные отряды на протяжении всей истории часто происходили из скотоводческих этносов. Исходя из всего вышеприведённого можно с некоторой осторожностью выдвинуть предположение, также, что такие первичные города не имели постоянного населения - но были некоторой точкой сборки достижений материальной культуры для различных циркулирующих потоков мигрантов, и служили для распространения ресурсов между далёкими друг от друга племенами.

Шумерские города делятся на три части: собственно храмовые угодья - нигенна, наделы земледельцев, обрабатывающих нигенну - курра; они выдаются как бы в аренду; и уруллаль - земля, предоставлявшаяся в обмен на часть урожая. Видно, что “костяк” городового общества, т. е. храмовые служащие, пользуясь порогом входа (в т. ч. через ограничение распространения эзотерического знания) могли использовать “блага” города так, чтобы сконцентрировать экономическую и политическую власть в своих руках, а именно - жрецы, владевшие ограниченной в распространении технологией письма могли успешно поддерживать теорию логистики и обмена, тем самым формируя базовые пути циркуляции благ между городом и периферией, т. е. в рамках всего нома: эти пути, или оси структурации, образуют единую сеть как внутри города, так и между различными городами.

Кратчайшая история Европы

Термин “ось структурации” содержит в себе понятие процесса, введённое Энтони Гидденсом, и являющегося переосмыслением структурно-функционального подхода к обществу, т. е. переосмысление социальной структуры и социальной функции как таковых. Скажем сразу, что структурация лежит в основе усложнения процессов социального взаимодействия и контроля, имеючи предпосылку о нестабильности, о динамике социальной структуры. В подходе Гидденса структура рассматривается как пространственно-временная конфигурация общества, содержащая кумулятивное описание всех действительных, рутинных и инновационных, социальных паттернов поведения. Подход Гидденса основывается на предложенной шведским географом Торстеном Хагерстрандом модели хроногеографии, которая призвана объяснить распространение инновационных моделей поведения на основании пространственной близости и временной смежности носителей инновации.

Ясно, что в процессе технологического развития общества, особенно в процессе индустриализации, ключевой является способность быстрого и повсеместного внедрения эффективных инноваций. То, как распространяются инновации (читай - позитивное знание), сильно зависит от социальной связанности различных общественных структур, но не менее сильно и от культурного аспекта: то, какие возможности культура предоставляет для распространения этих инноваций, как мы убедились - некоторые страты в обществе иногда склонны искусственно ограничивать распространения технологий. Отметим, пожалуй, главный тезис этой статьи: появление многообразных паттернов поведения зиждется на творческом богатстве популяции, и не объясняется эволюционными причинами в том смысле, в котором они должны быть жёстко детерминированы, но объясняется сутью эволюционного отбора - отбора из самопроизвольно возникающего широкого многообразия различных форм бытия.

Так Дипак Лал в книге "Непреднамеренные последствия" указывает на связь социального взаимодействия, изоморфного рыночному поведению акторов, и наличия института нуклеарной семьи. В обществах, опирающихся на клановую ответственность, системой контроля исполнения договора является личная ответственность индивида перед родственниками, тогда как в системах, где нет опоры на родственные связи: а) меньшая диффузия ответственности, такие люди более склоны к тяжёлому труду, не получая поддержки со стороны родни; б) появляется возможность для возникновения института индивидуальной репутации и, как следствие, банковской системы.

Фактически, в основе всякой структурации лежат культурно обусловленные, т. е. закреплённые в популяции приемлемые механизмы взаимодействия индивидов, но с точки зрения Гидденса она имеет не ограничивающий харакатер - как в традиционной культуре - но характер доступа к действию. Такой разворот подобен переопределению здания через пространство комнат, а не через стены, двери и окна. Структура дуальная, т. е. она определяется доступностью в силу хроногеографических характеристик социума ресурсов (природных, когнитивных, социальных и культурных), но она также эквивалентна правилам взаимодействия с ресурсами, причём ресурсы доступны ровно в той степени, в которой это регламентируется нормами, наблюдаемыми в культуре - таким образом, нормы поведения и ресурсы фактически тождественны, как в метафизическом смысле тождественен объект и полная совокупность направленных на него действий.

Городские агломерации играют ключевую роль в структурации по Гидденсу; концентрация действия и возможность контролировать ресурсы - как через экономическую власть, так и через государственную - объясняет обособленность от территорий, где основную роль играют отношения соприсутствия. Они фундаментальны для а. примитивных сообществ; б.малых субгрупп, например, семья, рабочие в цеху; в. сельских общин. Формирование центров структурации, таким образом, напрямую следует из потребности единичных акторов увеличивать собственный доступ к ресурсам, и в то же время она требует формирования акторов, которые будут осуществлять перераспределение ресурсов: лидеров, или государственной власти. Т. о. по Гидденсу градообразование и государствообразование идут рука об руку, что соответствует общему консенсусу. В самом деле, богатство и процветание греческих полисов, равно как до этого финикийских - зависело от возможности доступа к отдалённым ресурсам и инновациям; при том первейшее значение инновации - в расширении доступа к ресурсам.

Диффузия инноваций лежит в основе функционирования как крупных империй востока, так и древних Македонии, Рима. Захватывая территорию - Ахемениды приносили систему почтового сообщения, которая выполняла не только функцию контроля, но и функцию координации деятельности и ресурсов. Римляне приносили в провинции акведуки, водяные мельницы - эти системы увеличивают производительность, что позволяет содержать инфраструктуру огромной империи; - а также все привносили в провинции язык, lingua franka, который, не являясь непосредственно какой-то специальной технологией, тем не менее сам факт его повсеместного использования расширяет возможности акторов.

Разрастание структуры приводит к процессу её поддержания, который обеспечивает институциональными доменами: доменами, существующими как набор структурных принципов в рамках всей системы: примерами таких принципов является римская система латифундий, ставшая предтечей феодализма, организация ремесленных цехов и мануфактур, крепостное право, пошлины, поборы и налоги, банковская система и проч.

Спускаясь от высокоабстрактного к низкому можем задаться вопросом: как в формировании всех этих принципах участвуют единичные акторы? Пьер Бурдье говорит о том, что структура конструируются индивидуумом, при этом индивид воспринимает её через габитус, с которым он взаимодействует: таким габитусом является элемент структуры, или единичный акт преобразования/посредничества, осуществляемый индивидом. Смотря на социальную структуру “сверху” - мы можем заметить движение ресурсов от периферии к центру - и сообщение получившихся товаров между различными центрами, но смотря на неё с “высоты человеческого роста” - мы видим лишь набор ресурсов, которые мы используем для достижения определённой дискурсивно обозначенной цели. Наличие структурных принципов важно для понимания социальной реальности субъекта, для того, чтобы субъект мог формулировать собственные цели своей деятельности: повышения “репутации” собственного бизнеса, создание “семьи”, “продажа” шёлковых тканей, купленных в “Анатолии” - в другой “стране” “Средиземноморья”. Такие атомарные действия, как бы не предвзятые к их структуре, в которой они возможны, и представляют собой формируемые внутри городов оси структурации: между центром и периферией, внутри периферии или внутри центра - и между городами; сами по себе могут быть важными условиями для множества других подобных действий. Каждое такое осмысленное действие предоставляет условие для формирования каркаса социальной структуры, что актуально как для малых несистемных обществ соприсутствия, так и для системных дистальных обществ. Грубо говоря, системность для Гидденса состоит в преодолении пространственно-временной удалённости субъектов, препятствующих их соприсутствию. Можно сказать, что система, структура и ось структурации образуют триаду: ось соединяет структуру с интегральной системой, система образована структурами, связанными между собой осями, а структура является совокупностью ресурсов и правил, обуславливающих возможность доступа к ресурсам при том, что самим наличием этих ресурсов зачастую обязана всей системе, а сама по себе она является средой, поддерживающей существование отдельных осей структурации.

Карта торговых путей в Римской империи

Рассмотрев пространственное расположение Европы можем поспекулировать на счёт того, почему именно в Средиземноморье, в конечном счёте, получилось сформировать наиболее сложные системные формы. Мы указали выше, что важнейшим условием для усложнения структуры является возможность диффузионного распространения инноваций и ресурсов, существующих на отдалённых расстояниях. Так, например, рассмотрев береговую линию Средиземного Моря мы, пожалуй, могли бы составить следующую модель: рассмотрим её как замкнутый контур, при этом произвольные диаметрально противоположные точки примем за 0 и за 𝝅, тогда пусть f(x) - это функция, которая является отношением средневзвешенного квадрата расстояния при перемещении по морю до любой другой точки береговой линии к удалённости этой точки от x по береговой линии. Мы можем захотеть оценить то, каким участкам будут соответствовать наименьшие значения этого показателя. На практике это всего лишь означает, что жители регионов с этим побережьем будут иметь к большему числу ресурсов. Нетрудно понять, что наименьшие лакуны в этой функции будут соответствовать Аппеннам и Балканам, так как два этих полуострова сильно вдаются вглубь моря, и, таким образом, позволяют жителям этих прибрежных регионов иметь быстрый доступ к большему числу регионов Средиземноморья, чем те, кто живёт в “глубине” береговой линии. Скажем, люди, которые живут на Западном Побережьи Иберии будут иметь постоянные Торговые Сношения с Западными Аппенинами, тогда как на Аппенинах люди смогут плавать в Иберию, в Африку и на Балканы. Естественно, близость множества портов вынуждает их развивать кораблестроение, развивать торговлю, так как получение продовольствия “из глубины континента” для них менее либо ровно также предпочтительно, как сообщение с ближайшими портами. Важность морского сообщения объясняется тем, что для древних людей и в отсутствии развитой инфраструктуры наземного транспорта - передвижение по морю значительно быстрее, чем передвижение по суше: поэтому Римской империи были более важны провинции Иберии, чем Германии - они захватили их на несколько веков раньше, несмотря на то, что захватить Германию для них было бы проще.

Посредничество между множеством равноудалённых структур эмерджентно образуют одну из функций (т. е. возможных выполняемых “коллективных действий”) системы в целом, при последовательном доступе, создают потребности для новых структурных компонент, т. к. структура обслуживает поддержание оси структурации, то есть той оси, вокруг которой происходит структурация - преобразование структуры. Тогда система, объединяющая большее число городов, будет градуально усложняться по мере того, как существующие в ней функции будут нарастать структурными компонентами, и эти функции будут наиболее приближены к оптимальным для преформирования некоторых базовых ресурсов X в продукт коллективной деятельности Y. Финикийцы, вслед за ними греки, а затем римляне - градуально формировали наиболее оптимально функционирующую систему по производству благ: именно римская система управления была наиболее эффективной для установления горизонтальных отношений между полисами. Например, на протяжении всего периода римского владычества - вплоть то ранне-византийского, когда фактической властью оказались сами греки - сохранялось всё богатое разнообразие пост-гомеровской греческой культуры, происходил цивилизационный процессс в Палестине. Разумеется, римляне не стали первыми проповедниками diversity - они столь же эффективно несли свои технологии, свою культуру и свой язык в те провинции, которые они захватывали; но, в отличие от, например, Китая - почти все города в Римской империи, за исключением, разве что, североитальянских - были основаны и заселены культурно и этнически негомогенным им населением: и многие из них продолжали существовать как развитые, богатые и процветающие провинции, которые сохраняли всю полноту власти на близлежащие регионе за вычетом провинций. Это форсировало структурацию и к 5-6 вв. мы имеем европейский континент с развитой инфраструктурой, созданной для вовлечения всё более и более отдалённых регионов северо-средиземноморского побережья для диффузии инноваций и ресурсов между ними и более отдалёнными территориями. Так, вопреки общераспространённому мнению - Тёмные Века в технологическом плане были достаточно прогрессивной эпохой: получили хождение трёхпольная система севооборота, улучшается выплавка железа, появляется современный плуг. Как и говорит Лал, Западная церковь стремилась обогатиться, но не могла установить политический контроль - поэтому Папа Григорий запрещает близкородственные браки; однако, одна возможность обогатиться таким образом продиктована изначально горизонтальной системой управления, сильно усложнявшей какую-то внятную централизацию, вместе с развитостью отдельных регионов и городов; сама возможность индивидуальных акторов накопить благосостояние, которое может быть унаследовано Церковью - продиктовано развитием менового взаимообмена и появлением систем ростовщичества в самых удалённых провинциях Европы. Таким образом, образованная на развалинах Рима структура становится условием для дальнейшей структурации, а попытки сведения всего принципа усложнения к каким-то атомарным событиям являются ничем иным, как редукционизмом.

Схема дорог в Римской империи

Несмотря на развитие маноральной системы землевладения в Европе - это всё ещё периферия, а центром являются такие места, в котором сходятся оси структурации, и эту роль продолжают выполнять прибрежные города, образующие между собой единую сеть распространения ресурсов и инноваций. Функциональное усложнение системы стремится к образованию подобной сети, и доступ к ресурсам усиливает сети и внутри центра: в этом ключе, главным преимуществом Европы является то, что она расположена между двумя большими и глубоко ушедшими внутрь континента морями. Наиболее развитые торговые центры Средневековья - привязаны к Средиземному морю: Генуя, Венеция, Милан, города Арагона, Константинополь, Иерусалим; Ганзейский союз располагался на побережье Балтийского моря и вовлекал в общий цивилизационный процесс Великобританию, Скандинавию и Киевскую Русь.

Индустрия сложности

Создание сетевых структур является важнейшим условием возможности индустриализации. Отличительной особенностью индустриальной эпохи становится рост вторичного сектора экономики - то есть сектора, направленного на производство товаров. При помощи сети акторы могут позволить себе воздействовать на поведение прочих акторов. Бруно Латур предлагает, что в основе сети лежит тот же принцип, что эмпирики XVIII века Локк и Юм полагали в основе человеческого разума - принцип ассоциации. Акторы в самоусложении социума действуют благодаря другим акторам, что может вынудить их к ассоциации для достижения своих целей. Конечной, экзистенциальной целью актора, надо полагать, является его контингентность. Хайдеггер считал, что дазайн объекта состоит в понимании его временных отношений, где, в свою очередь, время состоит в отношении субъекта с его собственной смертностью. Тогда контингентность можно рассматривать как перенос этого принципа на модальность действия социальных акторов вообще, а не только субъекта. В этой главе попробуем покрыть тему того, как следует понимать ассоциации, что позволяет предполагать их наличие в реальности и как они понимаются в репрезентациях этой реальности, будь то существующих в чьей-то голове или в рамках дискурса целого научного сообщества.

Американский социолог Гарольд Гарфинкель говорит, что исходной точкой структуризации коллективного является понимание реальности субъектов через их праксис. Гидденс разграничивает дискурсивное и практическое сознание, но, при этом, дискурсивное сознание представляет собой лишь некоторый уровень понимания, осуществляемый через конструктивное знание индивида тех объектов, чья “объектность” фактически обязана возможностью интерпретации результатов интеракции акторов. Чистые результаты, лишённые конструктивного компонента, представляют позитивное знание - однако для рутинизации того или иного образа коллективного действия необходимо как использование практического сознания (больше нужно для закрепления правильной последовательности атомарных действий), так и дискурсивного (больше нужно для установления целесообразности тех или иных интеракций в рамках формализованных целей актора). Социолог Ирвинг Гофман говорит, что такого типа интеракции имеют драматическую структуру, то есть их прообразом является театральная постановка: в ней есть чётко обозначенные, часто ритуализированные, начало и конец, у них есть сценарий, и каждый актор, как правило, в том или ином смысле играет свою роль. Возникновение интеракции обязано тому, что ряд акторов, действуя независимо и в своих собственных интересах, добиваются своих целей. Так, выходя утром на работу - человек вступает в некий характер рабочего взаимодействия, которое оказывается рутинным постольку, поскольку это приносит свой результат - зарплату. Каждый рабочий день индивидуален, как правило у него есть некая артикулированная кульминация - определённый итог, который наделяет смыслом всю предыдущую игру, так же, как и в театральной постановке.

В драме есть актёры, или же акторы, но можно ещё выявить всё множество неиграбельного окружения, которое, тем не менее, несёт смысл: декорации, музыка, мизансцена. Тот смысл, который оно несёт, сам по себе может быть ассоциирован с сутью спектакля: “Ружьё висит на стене стало быть оно выстрелит”. Социолог Карин Кнорр Цетина говорит о том, что социальные науки оказались в довольно синтетической ситуации: фактически, рассматривая то или иное явление “социального” мы не рассматриваем социальное как таковое и даже не особую социальную функцию и структуру. Мы всегда рассматриваем некоторую синтетическую ситуацию, которая состоит из коллектива индивидов-людей - и чего-то кроме этого - декораций. В последние годы очень ясно выделяются науки в рамках социальной научно-исследовательской парадигмы, связанные с синтетическим аспектом человеческого и не-человеческого: социология эпидемий, социология искусства, социология видеоигр, политология и социальная справедливость.

Активный характер поведения нечеловеческого связан с капиталистической его направленностью. Развитие капитализма из структурации обязано появлению возможности дистантного взаимодействия, что, тем самым, легитимирует нечеловеческое. Будучи легитимированным, нечеловеческое может уже влиять на поведение людей сначала в их воображении, через символическое, а затем - будучи закрепленно посредством ассоциации действия - в реальности, как фактический актор. Научное понимание технологии или любого прочего коллективного действия не принципиально для того, чтобы этот актор стал реальным - наука, в свою очередь, состоит из такой же совокупности акторов, которая создаёт определённый набор ресурсов для акторов в рамках расширенной социетальной системы - ресурсов знания, но, в смысле их позитивного смысла, научное знание равнозначно любому практическому знанию. Возможность создания ассоциаций между нечеловеческими акторами, даже целых “драм” из объектов - это важный предиктор индустриализации, поскольку она превращает технологии из отдельных устоявшихся практик, как правило имеющих мифологическую репрезентацию в воображении - в расширенную систему сознания-среды, которая делает технологию зависимой от других технологий, таким образом предмет A воспроизводится для создания предмета B для создания предмета C который необходим человеку, который, в свою очередь, будет использовать предмет D для создания предмета E для добычи ресурсов необходимых для создания предмета A - то есть происходит закольцовывание и цикл воспроизводится. В общем случае, онтологию кольцевидных графов можно назвать сетью. В индустриальном обществе не-человеки имеют отношение друг к другу связанное со взаимной контингентностью каждого из них. Предмет “действует” в том смысле, что его dasein ограничивает способ его использования - этот способ использования ведёт к продлению контингентности этого предмета будучи реализован другим актором. Действие захватывается другими акторами, используется в их собственных интересах. Объект исследования учёного более активен, чем сам учёный, поскольку он, разумеется, неосознанно, захватывает действие учёного, направленного на изучение этого объекта - и тем самым продлевает своё существование. Эффект, который одна из проб лекарств оказывает на мышь - захватывает действие учёного: затем вывод его статьи и всё последующее применение лекарства обусловлено не собственной свободной волей учёного, а действием нечеловеческого.

Капитализм порождён тем, что структурация в Средиземном море была наиболее успешна, чтобы создать такие структурные принципы, которые обеспечили наискорейшее горизонтальное ассоциирование акторов, раздвигая количество степеней свободы действия для каждого из них. В прошлой главе мы увидели, как Римско-католическая церковь обусловила расширение процесса усложнения для системы, но для подобного решения система должна была изначально иметь достаточный уровень сложности. В конечном счёте, спонтанное использование всё большего числа предметов и проложило путь к индустриализации, то есть к взаимозависимости различных производимых товаров друг от друга. Классическая экономическая модель рассматривает человека как носителя некоторой функции полезности - то, что он им руководствуется, объясняет отбор наиболее полезных структур из людей и предметов для общества в целом. Поведенческая экономика отвергает этот стереотип - и говорит о том, что, на самом деле, человек часто действует иррационально: это проторяет возможности для исследования технологий маркетинга и рекламы. В действительности, не имеет значения что руководствует человеком при принятии тех или иных решений в рамках капиталистической системы: даже товар как таковой может воздействовать на человека, формируя типичный стазис этого человека, его типичный образ жизни, затем он может войти в моду и стать неотъемлимым атрибутом успешного человека - в рамках габитуса переживается как некая зависимость человека от того, или иного актора, однако в действительности актор по своей природе раздвигает ту контингентность, которую он имеет изначально, через усложнение отношений между актором, человеком и миром вокруг него. Это не стоит понимать как способность “произвольного” актора воздействовать на человека, укрепляя их ассоциацию - но стоит понимать как часть единого ассоциативного процесса, который состоит в непонимании реальных последствий наших действий людьми, и в том, что сам актор является в некотором роде продолжением действия других акторов, причастных к его созданию, и так до бесконечности. В конечном счёте, имеем чистое ассоциирование отдельных сущностей.

Ассоциация

Совмещение различных простых технологий в расширенную систему воплощённого познания множества акторов, обслуживающих поддержание выполняемых функций, систему, упомянутую выше, можно называть индустрией. В самом деле, традиционное понимание “индустрии” как связанной сети предприятий, обслуживающие создание товаров одного типа и, часто, товаров, служащих ресурсами для товара этого типа - вполне объясняется этим психологизированным понятием. Ещё сильнее им подчёркивается тот факт, что реально границы индустрии очень сильны размыты - индустрия может состоять как из одного предприятия, так и из сети городских предприятий - и, вообще говоря, из любого множества предприятий, имеющих между собой прямые связи. Индустрией можно пожалуй назвать даже некоторую часть предприятия, если эта часть производит какой-то тип производимого предприятием товара, обособленный от остальных. В общем и целом, вся капиталистическая система связывает индустрии в единую индустрию сложности, задача которой последовательное производство всё большей и большей сложности, при том сложность является определяющим понятием для капитализма, а не наоборот - так как капитализм содержит в себе акселерацию сложности, которая, как говорит Ник Лэнд, может привести к сингулярности, при том, что усложнение происходит в определённой мере и без него, когда источником усложнения в этом случае является некое искусственное “моделирование” более сложных систем, чем имеется в наличном бытии, а не сложность как таковая, усиливающая саму себя.

Что если время человека закончилось?

Латур рассматривает науку взаимодействия актантов на основе АСТ как “социологию перевода”. Впервые это понятие введено Джеймсом Холмсом и рассматривается им как способ описания перевода как социологического феномена. Значение этого тезиса состоит в том, что не стоит заигрывать с причинно-следственными, фактуальными дескрипциями - так, как будто социология была бы ещё одним естествознанием. Дело в том, что наше знание, которое, как мы показали выше, является ещё одним объектом, определяющим поведение акторов, но в рамках этой статьи наша задача не обрисовать какой-то сетевой паноптикум, но приспособить науку к пониманию её неисключительности в той синтетической ситуации, в которой она оказалась - через воспроизводство противоположного универсальному синтетического образа мышления, построенного на том, что воздействие одного актора на другой опосредуется формулированием высказываний, состоящих из знаков, на основании анализа которых акторы могут “принимать решения” в том смысле, что их поведение будет проблематизироваться, а не актуализироваться.

В предыдущей части наше рассмотрение ограничивалось рассмотрением применения ассоциативного прогнозирования применительно к традиционно “социальным” проблемам, не касаясь той расширенной области познания, которая оказывается доступна синтетическим наукам за счёт расширенного понимания социальности. Здесь мы покажем каким образом возможно последнее, и как это объясняет сложность мира для созданий грейгорийского типа.

В постиндустриальном обществе основным сектором экономики является третичный сектор - а именно сфера услуг. Таким образом, взаимодействие человека и природно-культурной среды осуществляется не посредством создания товаров, которые служат потребностям человека или его “потребностям”-зависимостям, или “общественным” “задачам”, но непосредственно сфера ритуальности распространяется на поведение человека как таковое. Это очень важная веха: прежде поведение человека представляло собой некоторую ограниченную совокупность возможностей человека, при том не делается никакого различия между “производящими” и “потребляющими” его возможностями: рассматриваем просто скиннеровское поведение безо всякого контекста - такие возможности служат инструментом ритуализации, при этом не ритуализуются сами по себе, а, скорее, формируются под влиянием достаточно узко очерченных нужд этой самой среды; теперь же само бытие человека оказывается под ударом - образ действия человека именно становится тем, что называют социальным конструктом, так как некое единое целенаправленное поведение разбивается на набор услуг, обеспечиваемых материальными благами. Это, впрочем, не следует пропускать через чисто экономическую призму - поскольку собственно платные услуги являют только структурирующую роль, не исчерпывая каждый значимый human-involved ритуал. Я пишу этот текст в бесплатном онлайн-сервисе, предоставляемом одной крупной корпорацией, который вы прочтёте в приложении которым, возможно, пользуетесь бесплатно - по крайней мере ваша возможность прочитать этот текст входит в перечень бесплатных функций, которые предоставляет это приложение. Если не думать, что наступил коммунизм - кто и кому оплачивает обеспечение услуги передачи этого сообщения? Подумайте над этим самостоятельно, и вы поймёте, что такое сеть, и как она связана с ритуализацией человеческих интеракций в мире.

Представитель Чикагской антропологической школы Джордж Герберт Мид указывает на то, что каждый поступок связан с определённой социальной ролью, которая приписывает этому поступку значение. Но если всякое социальное действие наделено значением, то их можно рассматривать как просто коммуникацию акторов, которая опосредует затем их поведение. При этом, условием для коммуникации является возможность усвоения акторами некоторой символической системы. Отсюда открывается смысл ритуализации - ритуализация приводит к появлению знаков, которые могут приводить к её воспроизведению, тем самым становясь посредником при появлении стойкой ассоциации феномена. Здесь раскрывается смысл того, что есть социология перевода - так как для каждого актора побудителем к действию является не общая причина, но только такая, которая специфически информирует актор - служит для него знаком. Если такого знака нет, то ассоциации не существует, либо она распадается как только знак перестаёт нести для актора ту валентность, которую он нёс прежде.
Дэниэл Белл называет современную эпоху информационной, тем самым характеризуя поздний постиндустриальный этап. В современном мире может быть также важна передача информации между цифровыми не-человеками - для стабильности той или иной системы - как и между разными людьми, или человеком и не-человеком. В самом деле, алгоритмы предоставления рекламы, которые сильно изменялись за последние десятилетия - действуют не по всецело поддающимся объяснению принципам, просто накапливая опыт о человеке, которому эта реклама предоставляется, поскольку она накапливает опыт не столько о самом человеке, сколько о компьютере и той информационной системе, поведение которой не всецело соответствует воле человека. Оказалось, что взаимодействуя не с человеческим разумом, а с автоматизированным процессом манипуляции информацией, происходящим неподконтрольно сознанию - рекламный алгоритм, подбирая, зачастую, нерелевантную для человека рекламу, невольно создал знаковую систему, которая позволяет этой автоматизированной системе эту самую рекламу игнорировать.

Слепота к баннерам - один из феноменов, которым объясняется автоматизацией поиска информации в интернете. Характерно, что это паттерн не воспроизводится у людей, которые не являются активными интернет-юзерами.

Знаки так или иначе опосредуют некоторую реальность, которая недоступна интерпретатору непосредственно. Иконический знак, который, как говорят, несёт образ, в общем случае несёт некоторый структурный паттерн, который может быть так или иначе использован. Строго говоря, иконический знак обозначает габитус, но не означает реальности - поэтому задача таких знаков предшествовать функциональной обработке. Когда мы смотрим на карте как куда-то дойти - это не говорит ни о чём, пока мы не формулируем когерентный этому знаку образ действия в соответствии с нашей целью. Оказавшись перед указателем на улице - мы уже погружены в некоторую реальность, и этот знак может служить некоторым связующим звеном, если интроецированное условие поведения формулируются так: “Выйдя из автобуса на остановке и пройдя влево до белого стэнда, следуйте за указателями” - автобусная остановка, “лево” в условии, белый стэнд и, наконец, указатели - используют наличное бытие для собственной референции. По этой причине, использовать их могут только те акторы, которые действуют в той же самой среде, которая и служит для коммуникации. Интуитивно может показаться, что и карта и территория находятся в одной реальности, поэтому разделять их таким образом довольно натянуто. На самом деле сама карта ни знаком, ни знаковой системой не является, а является лишь носителем знака. Реальным знаком является изображение, помещённое на карте, которое, исходя из этимологии этого слова, действует через “воображаемую” реальность на субъект, соответственно формируя у него воображаемое представление о территории. Для того, чтобы понять как зритель интерпретирует Мона Лизу, впервые её увидев, не имеет значения существовала ли Мона Лиза в действительности или Да Винчи просто выдумал этот образ: важно то, что здесь задействованы минимум две реальности: реальность нахождения человека на выставке (служащая внешним условием для чтения, интерпретантом) и реальность, воображаемая субъектом в ходе созерцания картины.

Бывают знаки, которые, будучи предварительно прочитаны как иконические - затем используются как индекс: так мы усваиваемым вненшие стимулы с определённой валентностью. В общем случае, для прочтения иконического знака служит механизм, аналогичный импринтингу у животных. Тогда акторы вообще, и не-человеческие акторы в частности, возможно рассматривать как некую систему воплощённого познания, где для понимания причин и возможностей действия этих акторов следует рассматривать не только их собственное строение, но и их среду, и характер их взаимоотношения со средой. Таким образом, различные акторы образуют некую систему, в рамках которой единственной возможностью для организации действия становится, в конечном счёте, модус коммуникации между ними. Социолог Николас Луман, развивая такой подход, говорит, что сводимость поведения системы к доступной ей самой её собственной структуре возможна благодаря самореференции: то есть система создаёт тот знаково-понятийный аппарат, который позволяет координировать функции, присущие системе самой по себе. Морфогенезис комплексности объясняется тем, что любая система, которая, в конечном счёте, оказывается системой коммуникации, для поддержания своей контингентности должна постоянно воспроизводить саму себя, порождать всё больше новых конфигураций. Рост числа конфигураций объясняет не только постоянство, но и изменчивость системы, так как, в конечном счёте, их дифференциация - за счёт которой происходит усложнение как самих систем, так и социетальной системы в целом - обуславливает отбор и, как следствие, редукцию сложности - включение её в новую макросистему. Система постоянно расширяется, производит всё больше и больше новых модулей за счёт спонтанного произведения, ассоциации и воспроизводства определённых взаимодействий между индивидуумами. Мне нравится романтический пример: когда вы только влюблены, вы стесняетесь разговаривать, приглашать куда-то или совершать любое другое взаимодействие с объектом своих чувств; но чуть стоит вам повести себя определённым образом и заметить некоторую взаимность в поведении другого - это легко закрепляется и воспроизводится так, как будто это само собой разумеющееся свойство. Уверен, вам не составит труда представить себе множество аналогичных, но более тривиальных моделей взаимодействия. В конце концов - рыночная конкуренция, политические технологии, профессиональный опыт и даже навык взаимодействия с незнакомым объектом - работают по тому же самому принципу. На системном уровне это приводит к бесконечному аутопоэзису системы, о котором говорил Луман - к циклу самоусложнения и самовоспроизводства. А именно, окружающие акторы посылают нам некоторые знаки, полагая (или, что даже более типично, в особенности для не-человеков, не предполагая) что в ответ получат определённую обратную связь в виде действия. Таким образом, коммуникация становится социальным посредником коллективного действия, а в топике Лумана это можно рассматривать не иначе, как взаимодействие двух систем коммуникации, или двух реальностей, откуда и возникает понимание, что перевод есть principium operandi актанта.

Существует и третий вид знаков, который, как бы, является производным от двух предыдущих. Он содержится в реальности, отличной от той, на которую он указывает, при этом он не изоморфен этой реальности, как иконический знак, а пользуется некоторым условием - или правилами перевода - как индексный знак. Такой вид знаков называется символами. Свойство содержать в себе некоторую предполагаемую реальность, на которую, как на каркас нанизывается конструкция из разнообразных символов - является важным свойством для возможности социального конструирования реальности.

Классификация знако по Пирсону

Питер Бергер и Томас Лукман в работе “Социальное конструирование реальности” рассматривают общественное, как некое пространство связанной реальности, которая бесконечно воспроизводится за счёт общих мифов, или за счёт общих мемов. Они описывают отношение между этими мифами или мемами как диалектическое: да, человек мыслит и действует в рамках некой своей реальности, но он и дополняет эту реальность, что-то изобретая или просто делясь с окружающими теми или иными мыслями. “Базовой” для Бергера и Лукмана является реальность повседневности, от которой любой, сколь угодно глубокий специалист, или просто разносторонний человек, осуществляет переход к более высокоуровневым реальностям. Вообще знание, и производство знания - является основным посредником при передачи некоторого общественного мышления одной реальности.

Язык не состоит только лишь из символов, но также он содержит в себе индексные знаки: например, местоимения и местоименные наречия. Тем не менее, способ интеракции при помощи символов казался специфически человеческим, поэтому такие социологи как Гофман или Ги Дебор полагали, что общество базируется на последовательном воспроизводстве символически окрашенного действия. Дебор вообще полагал, что постиндустриальное общество стало своеобразным обществом спектакля, обществом, в котором внимание зрителя полностью сковано искусственно сконструированными нарративами, предназначенными для захвата внимания. Что же, важнейшую роль здесь сыграло уничтожение аскрипции и возникшее, вследствие перехода к экономике, построенной на специфических навыках, роста роли человеческого капитала в ней - построение мира множества реальностей. Во второй половине XX века появились не-человеки, взаимодействие между которыми содержало символическую компоненту, что и привело к тому, что Кнорр Цетина назвала синтетитеской ситуацией. Конечно, можно было не согласиться с этим, сказав, что эти акторы на самом деле между собой взаимодействуют не так, как мы это себе представляем - однако же, сложность, внутри которой они существуют, превращает их в чисто символическую модель - по крайней мере с тех пор (а то и прежде того) как люди могут только программировать, но не прогнозировать эти системы, напр., такие системы как глубинные нейронные сети.

Но наша реальность не вполне наша не только в этом смысле: если честно, мы вообще не имеем никакого понятия что такое наша реальность. Согласно Бергеру и Лукману - вновь рождённая реальность может по той или иной причине начать разделяться многими людьми, в ней они научаются говорить на родном языке, но теми словами, которые недоступны прочим. Но какова причина, по которой люди разделяют эту реальность? Вообще наша способность программировать важна была не только при взаимодействии с техническими информационными машинами, вроде компьютера: она вообще является ключом пониманию образования и обучения, притом на всех уровнях.

Человек пользуется своей творческой способностью, своим воображением - чтобы создавать мир вокруг себя. Реализацией его мы обязаны нашим мозгам, нашим нейронам - как реализацией самого мира, так и нашей способности связывать разные его репрезентации друг с другом: исследование и созидание имеют под собой одну причину - способность воображать действия вещей в их связи друг с другом, и способность отделять одно от другого. Индексные знаки позволяют человеку образовывать некоторую абстрактное, обобщённое представление - они позволяют понимать предмет исходя из его сущности. Иконические знаки позволяют располагать конкретный паттерн, конкретные соотношения в мире, иконические знаки непосредственно модулируют воображение, тогда как индексные знаки модулируют его обобщённо. Важнейшим свойством символов является то, что из них возможно сформировать пропозицию - таким образом субъекту становится доступно аристотелевское мышление - мышление над абстрактными объектами через воображение и, тем самым, возможность установления соотношений между понятиями.

Когда человек формирует понятие, само понятие становится актором - сама по себе концепция начинает вести себя так, как будто она существует конкретно, ибо люди, которые это понятие наблюдают - независимо от того, верят они в него или нет - могут помыслить его существующим. Тогда понятие вступает в процесс ассоциации с другими акторами, оно формирует коллективное действие. Сеть, которая включает в себя понятия, не-человеческие объекты и людей при аутопоэзисе воспроизводит старые формы вместе с новыми: когда несколько понятий, связанных между собой сетью ассоциативного действия - заставляют человека делать определённые трансформации реальности - например, учёного производить эксперимент, которые бы подтвердил или опроверг гипотезу, сформированную на языке этих понятий - эти цепи понятий и образов мышления в голове у учённого и объектов, задействованных в научном процессе - выступают как посредники определённой реальности для этого человека. Воображение человека позволяет сформировать символ для некоего воображаемого референта или пропозицию об этом референте - но устойчивость реальности обеспечивает стабильность ассоциации. Как это показал Томас Кун - именно сообщество учёных поддерживает научную реальность, однако и нечеловеческие объекты - производя всё больше и больше аномалий - могут влиять на её, реальности, устойчивость. Человек может переходить между разными реальностями, но может ли он мыслить эти реальности как нечто связанное, может ли он понять то - зачем и для чего та или иная реальность создана? А если бы мы и смогли разработать какую-то такую методологию - не была ли она просто очередной реальностью, выступавшей бы проективной плоскостью коллективного гнозиса на наше, человеческое познание? Рост сложности и включение в нашу деятельность всё большего числа нечеловеческих объектов, поведение которых становится всё сложнее и всё менее прогнозируемым по мере развития технологического прогресса - нейросети, agile продукты, нано- и биотехнологии - не обнадёживает. Постструктуралисты говорят, что структура оказалась утраченной, потому что её компоненты указывают на другую часть этой же структуры, они самореферентны, благодаря чем образуется бесконечная аутосимуляция или аутопоэзис - а не моделлирование некой исходной реальности, принимаемой за истинную. Деконструкция реальности в постмодернизме является единственным способом сделать высказывания, не занимаясь спекуляцией искусственными понятиями, другими словами, единственный способ рассказать о реальности - рассказать о языке, на котором сделаны высказывания об этой реальности.

Из статьи "Абсолютный Дух летает где хочет: Гегель и трансгуманизм"

О родах знаний

2021-11-05T16:55:24.080Z

В одной из предшествующих публикаций была затронута тема гиперсложности современности. Гиперсложность означает фактическое отсутствие возможности исчерпывающего представления, которое позволяло бы индивиду совершать рациональный выбор. Оговоримся, что мы понимаем под постижением мира усвоение тех формальных знаний о нём, которые существуют в гнозисе общества. Реальность состоит из фактов, так что можно сказать, что мир, если понимать под ним функциональную основу реальности, состоит из институционально признанных фактов, репрезентация коих в мозге соответствует тому, что мы назвали формальным знанием в предыдущем посте. Для того, чтобы индивид мог совершать рациональный выбор, он должен иметь доступ ко всем возможным ситуациям, в которых он мог бы оказаться. Разумеется, это не значит, что он должен знать каждую конкретную ситуацию, но он должен иметь исчерпывающую оптику для классификации ситуаций на основании возможных последствий выбора. Такая классификация приводит к тому, что в каждой частной ситуации рациональный агент знает ответ на два вопроса: "Оказывает ли текущий выбор влияние не предпочитаемые/непредпочитаемые последствия?" и "Насколько достоверны мои сведения о том, какое влияние этот выбор оказывает или не оказывает на предпочитаемые/непредпочитаемые последствия?" У гиперсложности довольно много причин, при том все они связаны с фундаментальной тенденцией мира к усложнению:

А. Науке стало известно больше достоверных фактов. Чем больше мы знаем о мире - тем в более неоднозначном мире мы оказываемся.

Б. Исчезли архаические институты. Традиционное общество образовано ограниченным количеством социальных институтов аскриптивного характера - это значит, что причастность и роль в социальном институте не зависит от эмпирических черт индивида, а фактически дана извне. Современные институты построены на принципе свободной ассоциации индивидов, что ведёт к тому, что увеличивается функциональное расслоение общественных институтов и в каждой системе появляется всё больше специфически заточенных под свою роль подсистем и, в свою очередь, каждая из этих подсистем, представляющих собой узкие клики, будет формировать свой собственный локальный гнозис, который, тем не менее, не будет независим от общецивилизационного гнозиса, как при племенной организации, но будет встроен в него.

В. Стало больше людей. Каждый человек или группа представляет из себя актор, который будет вносить изменения как в социальное действие, так и в коллективный гнозис.

Г. Цивилизация сделала людей зависимыми от себя. Люди утратили навыки автономного существования и ведения натурального хозяйства. Это приводит к тому, что люди не имеют возможности массово от неё сепарироваться и, тем самым, деиерархизировать как само общество, так и причастные ему представления.

Стоическая философия - пример архаического мировоззрения

Текущая статья содержит анализ имеющихся представлений о структуре знания, а также некоторые соображения, которые могли бы служить разрешением обозначенных трудностей, связанных с гиперсложностью - во всяком случае, эта статья может предоставить часть инструментария для сложения картины мира, соответствующей гиперсложной реальности

Технари и гуманитарии

В обществе нет согласия по поводу этого разделения: технари, как правило, его поддерживают, а гуманитарии отвергают. Впрочем, есть и противоположные случаи, связанные с технарской нелюбовью к излишне абстрактным дистинкциям и гуманитарным селфхейтом. Так или иначе, это разделение имеет явно нормативный окрас. Тем не менее, если не затрагивать обилие промежуточных случаев, люди довольно легко понимают, что относится к технической компетенции, а что к гуманитарной - и это даёт +10 очков к социальной значимости этой парадигмы.

Начнём с того, что это специфически относится к складу ума, а не к областям знаний. Технари - это люди с аналитическим складом ума, которые обладают способностью оптимизировать строго алгоритмизированные функции по типу компьютерной программы. Грубо говоря, технарями можно назвать всех, кто легко усваивает логические паттерны манипулирования с данными. Гуманитариям, таким образом, остаётся работа с нестрого очерченными абстрактными понятиями, а также способностью сопоставлять контекст сообщений в отсутствие строгих понятийных границ. Однако, если оставить эти условные рамки, то станет ясно, что в этой концепции очень мало конкретики. Вот несколько наблюдений:
i. Технари зачастую не понимают того, что они делают - просто следуя заученным "рабочим" алгоритмам. Для них нормально завалить теоретическую часть экзамена, но хорошо решить задачи; вопрос на глубинное знание предмета может поставить их в тупик; после завершения вуза, судя по всему, этот паттерн перекочует в их профессиональную деятельность.
ii. Из-за того, что гуманитарии чувствуют себя ущемлёнными, они могут приписывать своей страте слишком разнородные добродетели: от "наличия тонкого художественного вкуса" (у технарей действительно всё плохо со вкусом) до эйдетической памяти и "способности заглядывать в корень проблемы"

Это разделение любопытно как культурный феномен - полезно исследовать подлинные причины его появления, а именно, почему людям в массе своей удобно так рассматривать компетенцию. Сторонники этого подхода, а также те, кто хотел бы узнать его истоки, могут задавать себе некоторые частные вопросы, которые позволили бы прояснить источник этого разделения (и его внутреннюю логику), вроде таких: почему в лингвистике почти нет людей с ГСМ? почему высокоинтеллектуальные технари часто имеют совершенно кретинские либо шизотерические представления о реальности?

Естественники и социальщики

Ещё одна классификация, на этот раз имплицитно научная:

Картинка из википедии

Существует соблазн упорядочить все объекты во вселенной вдоль ряда усложнения и там, где наиболее простые и фундаментальные процессы и мало переменных установить строгий диктат правила и отделить эти науки от тех, где много переменных и поэтому все знания будут иметь лишь вероятностный характер. В психологии и социологии даже существует отдельное понятие, характеризующее текущий этап их развития, называемый кризисом реплицируемости. Он связан с тем, что многие законы, которые сыграли важную роль в развитии их наук и были занесены в анналы учебников в усовершенствованной методологии отказались воспроизводиться:-(

Каждая крупная научно-исследовательская программа находится в лоне своей методологии, каждая на своём специфическом этапе развития, называемом текущей парадигмой. Основная тенденция направлена на умножение изучаемых предметов внутри научно-исследовательских программ, в результате чего мы уже едва ли сможем говорить о единой физике или биологии как науке, но о совокупности физических наук или же наук о жизни, при том, множатся как возможные предметы исследования, так и методологические подходы - школы. Конечно, это ведёт к тому, что границы между конкретными крупными областями размываются, то же можно сказать и о границе между социальными и естественными науками. Тенденция именно в этом - партикуляризация предмета науки ведёт к тому, что более крупные единицы теряют своё первоначальное значение и становятся всё более и более условными. Эти изменения положительны, поскольку они приближают нас к метанауке - когерентной структуре научного знания, которое смогло бы лечь в основу интеграции коллективного гнозиса и, тем самым, стать предпосылкой интенсивного преодоления гиперсложности.

Теоретики и практики

Это разделение существует ещё со времён Аристотеля, который разделил все науки на теоретические, практические и созидательные. Несмотря на давность, оно, пожалуй, есть наиболее релевантное из всех. Но прежде стоит подробней остановиться на проблеме преодоления гиперсложности через переход к интегральной системе гнозиса.

Из вводного пассажа следует, что коллективный гнозис не может быть неформальным. Формализация и есть, вероятно, тот процесс, который приведёт к метанауке и в этом нынешнее положение весьма единодушно с редукционистами. Значит ли это, однако, что весь пласт неформализуемого знания должно отделить от всякой науки и либо отбросить как ненаучный, либо оставить как удел ремесленников и мелкой буржуазии?
Или сформулируем более строго: возможно ли формальное знание без неформального? Зависит от того, как посмотреть - формальное знание не нуждается в неформальном в том смысле, в котором оно нуждается в каком-то другом формальном знании. На самом же деле, мы имеем всего лишь проблему индивидуального и коллективного гнозисов. Формальное знание, в отличие от неформального, необходимо для предельно обобщённых, отделённых от частного опыта категорий. При этом они нуждаются в системе знаков, которые позволили бы исследователям однозначным образом переносить эти обобщения в свой индивидуальный гнозис. И на достаточном уровне простоты этого формального знания перенесение кажется исчерпывающим. Проблемы начинаются тогда, когда, как мы это указали в предыдущем подразделе, структура научного знания становится слишком громоздкой и дотягивается до систем слишком высокой сложности, таких как социальные или нейросетевые. Чем сложнее анализируемая система, тем труднее составить универсальный язык для передачи позитивных сообщений о ней, в особенности если каждый учёный имеет дело с разными единичными объектами, тогда как формальные умозаключения он пытается сделать об идеальном и предельно обобщённом предмете.

Неформальное знание представляет собой ту составляющую индивидуального гнозиса, которая специализируется на знании единичного. В отличие от общего, единичное требует идиографического подхода и множественных интерпретаций, кроме того, оно завязано на неизбежной ограниченности кругозора отдельного индивида. Поэтому индивид, независимо от своего желания и лояльности господствующей доктринальной системе, неизбежно пользуются произвольными, основанными на личном опыте и весьма "ненаучными" представлениями. Эти представления могут быть самой разной степени абстракции - как правило, они охватывают менее абстрактные категории, чем те, которыми занимается наука, но отнюдь не всегда. Более того, поскольку формальные абстрактные категории подчинены той знаково-методологической системе (читай - научно-исследовательской программе), в которой они находятся, она выступает для них в качестве разрешающей способности, устанавливающей предел единичности, которого могут достигать формальные понятия. В то же время неформальные понятия представляют из себя расширенный спектр, при этом в каждом индивидуальном случае даже абстрактные индивидуальные принципы могут быть более адаптивны, чем конвенциональные(хотя бы потому, что они не требуют высшего образования). Эти понятия, несмотря на то, что они не могут быть восприняты абсолютно идентично с инструментальной точки зрения большим числом людей, тем не менее являются важной детерминантой их поведения, а их адаптивность и потенциальная полезность обеспечивает возможность их быстрого, массового распространения. Пределом единичности такой неформальной абстракции является произведение искусства - оно содержит в себе ровно ту степень обобщённости, которые имеют переживания связанные с его созерцанием. В отличие от науки, искусство - предельно конкретно, оно есть эталон единичности. Так, товары массового потребления, например, обычно соответствуют более общим понятиям функционально взаимозаменяемых объектов, что заставляет их "соседствовать" с другими видами таких товаров.

Можно было бы отбросить попытки объединения формального и неформального знания, считая их полностью независимыми сущностями, в этом случае мы обрекаем индивида кануть в пучину гиперсложности, то есть фактически покориться всеведущей воле случая. Кроме того, подобное решение не соответствовало бы тому, как фактически устроено познание.

Как осуществляется формализация?

Как видно, фундаментальное заблуждение при попытке исследования науки и культуры состоит в том, что рассматривается только один её аспект - либо коллективный, либо индивидуальный, либо оба эти аспекта рассматриваются как совершенно независимые. Постпозитивизм стал реакцией на попытку сведения всего научного опыта к тому, как научное знание преумножается в разуме отдельного исследователя. Во многом постпозитивизм характеризует эпоху, так как для неё характерно подчинение мышления индивида той социосемиотической системе, в которой он находится.
Формализация эмпирического опыта имеет два ключевых механизма. Общество координирует действия входящих в него акторов за счёт того, что эти акторы имеют доступ к качественной предсказательной характеристике единичных событий, что позволяет ему эффективно взаимодействовать с окружающей материальной средой. Эта предсказуемость имеет фундаментальное значение для всего осмысленного социального действия - она распространяется от предсказаний погодных условий до того, что собранный определённым образом самолёт сможет полететь. Позитивисты полагают, что всё научное знание образовано суждениями такого типа, поэтому этот механизм формализации опыта можно назвать позитивным исследованием.
Рассмотрим теперь передачу институционализированных моделей в становлении учёного и, более широко, личности. На передачу знаний какого рода направлена система образования? Когда школьника учат счёту он, усвоив принципы номенклатуры числового ряда, сможет, пожалуй, за некоторое время выполнить арифметическую операцию с трёхзначными числами. Конечно, если он не имеет навыков вычисления в столбик это займёт у него порядком времени, тем не менее само позитивное знание не является для него недоступным. Когда его учат счёту в столбик - ему всего лишь прививают конструкт, который позволяет куда быстрее усваивать новую информацию. Это похоже на мнемотехники - условные обозначения, упрощающие запоминание определённой информации, но не имеющие к ним прямого отношения. Мы называем это пневмотехниками, то есть совокупностью инструментов, так или иначе упрощающих обучение. Рассмотрим более эмпирическое знание - что нового узнаёт школьник, когда проходит закон всемирного тяготения? И до, и после он имеет эмпирический опыт того как и с какой скорости падают объекты. Закон всемирного тяготения передаёт не позитивное знание, но конструкт, служащий инструментом для более быстрого усвоения информации - при том, как позитивной, так и этой, другой, назовём её конструктивной. Характерно, что конструктивное исследование относится отнюдь не только к образованию в привычном его понимании, но и вполне себе к чистым научным изысканиям, к которым у нормального учёного не может быть претензий.
Чтобы объяснить это, попробуем представить, как на эту проблему смотрел бы спекулятивный реалист, например Грэм Харман.

Цивилизация - это большая группа homo sapiens, которые всё время производят определённое поведение. Их способность издавать звуки и скрябать пятна на бумаге позволяет им координировать своё поведение с другими homo, подобно тому, как пчёлы координируют своё поведение при помощи характерных движений в воздухе. Эта координация позволяет выстраивать своё поведение в соответствии со стимулами, которые не даны им в наличии. Эту способность к предсказанию homo называют позитивным знанием. Поведение разлагается на единичные реакции, но сообщества homo научились вырабатывать специфические реакции на такое количество стимулов, что индивидуальная реакция для каждой конкретной совокупности требовала бы колоссального количества связей в мозге, превосходящего все возможные пределы. Такая примитивная организация поведенческого ответа нерациональна. Их адаптация в форме языка позволяет им организовывать иерархию условных знаков, которые опосредуют поведенческий ответ - знаков, которые не имеют никакого отношения к реальности. Группы homo органзованы в сообщества-акторы, каждый такой актор может передавать другому позитивную информацию об окружающей среде благодаря социальному взаимодействию, в соответствии с которой они реагируют на дистальные стимулы, но внутренняя организация акторов формирует иерархию ответов, которая делает хранение каждого из них менее энергозатратным - для этого им нужна специфическая форма поведенческой коммуникации, которую они называют наукой.

Деятельность любой сложности, даже такой как программирование или врачевание, можно представить в виде ограниченного списка реакций на определённые команды. Но запоминание всего этого списка рафинированных позитивных знаний для врача-специалиста средней руки заняло бы, пожалуй, несколько тысяч лет (я не знаю как это лучше квантифицировать). Поэтому человеческое сообщество всю свою историю формирует пневмотехники, то что мы здесь называем конструктивным знанием. В этом смысле, почти наверняка то, что вы считаете наиболее значимыми достижениями науки за всю её историю вернее было бы назвать всего-навсего наиболее значимыми достижениями образования, потому что они позволили студентам укротить своё время освоения жизненно важных навыков. Что касается технологических изобретений, которые явно имеют позитивный характер, то здесь можно указать на обезьяну, которая с некоторой вероятностью напишет пьесу Шекспира. Если такая пьеса смогла бы существенно улучшить обезьянью жизнь, то, вероятно, обладай она достаточно хорошей памятью, смогла бы повторять последовательность действий и в конечном счёте приобрела бы ровно такое же позитивное знание, какое имеет шекспировед, заучивший все его пьесы наизусть.

Универсальные науки

В любой культуре существует набор универсальных категорий - такой, который разделяется большей частью сообщества. Этот свод образует универсальный текст, на котором записаны все формальные знания сообщества. Экспансия универсальной науки состоит в том, чтобы описать наибольшее количество явлений, которые широко распространены, т. е. имеют универсальный характер. Мышление конкретного человека описывается этими категориями, но знание о нём этим не исчерпывается ими, поэтому мысли конкретного человека, допустим того же Шекспира или Цезаря не составляют предмет универсальной науки, хоть её блага и используются для их объяснения. Но мышление людей в целом, разумеется, имеет универсальный характер. Т. о. задача универсальной науки обслуживать общество, предоставляя ему инструментарий для работы с единичными вещами, но полное представление о таких вещах будет, включая в себя формальные знания, оставаться неформальным. Отметим здесь, что и позитивные и конструктивные знания относятся к формальным, поскольку позитивными мы называем не само событие или действие, а то, что позволяет получить предсказания их последствий. В этом смысле задача универсальной науки формировать в обществе позитивное знание на основании конструктивных предпосылок, которые она может черпать как из аксиоматики или, опосредованно, из неформального опыта, так и из самой себя, развиваясь как замкнутая, но неизолированная система. Так что данное определение не значит, что любые конструктивные нововведения выносятся за рамками универсальной науки.

Синтетические науки

Можно сказать, что синтетической наукой является любая, которая опирается на протосинтез. Даже если человек, который занимается синтетической наукой, не отдаёт себе в этом отчёт, он всё равно вынужден к нему прибегать. Любой социолог умеет рассуждать в рамках целой плеяды различных течений своей науки, но, при этом, как правило он придерживается своей референтной группы, и другие парадигмы некоторым образом подчинены его главной теории, в этом смысле социология есть скорее универсальная наука, однако, разумеется, она менее универсальна, чем физика или биология. Более общо, синтетическая наука есть та, которая работает с знанием как таковым. Если человек хочет докопаться до истины, он не может ограничиваться единой аксиоматикой, никогда не выходя за её рамки и не пытаясь развить альтернативы. Сообщества учёных могут себе позволить принять единственно верную парадигму и находится в ней накапливая артефакты до тех пор, пока не случится очередной революции - единичный учёный не может.
Выходит, что синтетическая наука скорее работает со знанием как таковым, чем с реальностью. Это, конечно, не совсем справедливо, ведь реальность состоит из наших знаний о ней, но упрощённо такая схема вполне сгодится. При этом синтетическая наука не есть прикладная, потому что прикладная универсальная наука занимается приложением универсальных принципов на единичные ситуации, что, разумеется, общезначимо. Там, где универсальная наука отталкивается от общепринятых конструктов, синтетическая наука отталкивается от неформальных познаний субъекта и пытается их инкорпорировать в формальную структуру.
Заметим, что разделение не таково, что универсальная наука состоит из формальных знаний, а синтетическая из неформальных, поскольку, как мы указали выше, неформальные знания не могут непосредственно участвовать в коллективном гнозисе, а следовательно не могут и оформить науку. Синтетические науки осуществляет соединение неформального знания с формальным, а именно, они связывают воедино разрозненные конструкты, которые выстраиваются на основании того, как единичные субъекты привыкли воспринимать реальность. Сами по себе эти конструкты не являются ещё истинными, но их соотношение и, если угодно, схемы их когерентности являются базисом для построения истинной, универсальной модели. Таким образом, синтетические науки осуществляют первый этап формализации знания, которое апробируется и подгоняется к общезначимой формальной схеме уже на этапе универсальной науки. Так, например, сама по себе история является объектом исследования социологии и экономики: объяснение конструктов, оформившихся в истории - задача универсалистов.
Наиболее общее описание реальности, доступное конкретному индивиду, сведение воедино его формальных и неформальных представлений, дескриптивная и нормативная оценка его опыта - эта задача философии. Философия - это вершина синтетических наук, можно даже сказать, что все синтетические науки причастны философии. Во всяком случае, любой подвижный, ищущий разум обречён на то, чтобы искать ответы на все вопросы, которые он мог бы помыслить, и здесь он будет вынужден примирять в своей голове весь спектр возможных конструктов и анализировать их извне, как конструкты per se, абстрагируясь от их предмета.
Ошибка гуманитариев состоит в том, что они пытаются отстоять прагматическое значение своих занятий по образцу того, как это делает универсальная наука. Открытия синтетической науки не могут принести здесь достаточно плодов, во всяком случае, каждая гуманитарная наука приносит их постольку, поскольку она является также и универсальной. Задача синтетической науки - есть инкорпорирование индивидуального гнозиса в коллективный, которое осуществляется путём образования субъекта. Интенсификация передачи знаний, максимальное усложнение схем, которые позволяет homo координировать свои действия, составление методов передачи знаний и обучение каждого на наиболее понятном для него языке, что обусловит максимально возможное распространение информации - есть истинная цель философии. Философия не есть служанка науки и не её мать, в полном смысле, справедливее было бы назвать её служанкой научения, поскольку лишь в её рамках доступно занятие противоположных позиций во взглядах, каковой механизм позволяет адаптировать собственные знания для тех парадигм, к которым они не причастны.

Сверхуниверсальные науки

Противоречивая ситуация складывается с математикой. С одной стороны, она скорее вырабатывает схемы для универсальных наук отталкиваясь от высокоабстрактных категорий не причастных опыту, в чём-то, быть может, подобных тем, которые вырастают как пустые симулякры, возникающие на опыте субъекта в синтетической науке. С другой, математика не занимается примирением противоречивых доктрин, но, напротив, здесь она настолько догматична, что даже физики с их бесконечными спорами между сторонниками трёх основных квантовых теорий могут им позавидовать. Выходит, что математика, вместе с логикой и информатикой, похожи на химеру синтетических и универсальных наук.
На самом же деле это абсолютно закономерно - дело в том, что когда синтетическая наука занимается выведением обобщённых абстракций на основании единичного опыта субъекта, в определённый момент она приходит к такому уровню абстрагирования, где никакой опыт не может служить хотя бы косвенным критерием её истинности, т. е. непосредственно в момент формирования внеэмпирической знаковой системы для формальных знаний. К этому гнозис приближается уже в рамках философских парадигм, но в философии всё же существует логос примирения всех наук в её лоне, как в источнике истинности их аксиом, поэтому между философами идут ожесточённые споры. Математики же могут с полным правом говорить, что они заняты исключительно чистыми знаковыми системами, и их использование на практике не является для них аргументом. Сверхуниверсальным наукам потому не приходится примирять внутри себя противоречивые аксиомы, поскольку всякое изменение аксиом отделяется от предшествующих аксиоматических систем. Здесь становится ясно, что, в силу своей природы, не справедливо синтетическим учёным и философам пытаться подражать универсальным наукам в надежде, что когда либо их дисциплины приобретут такой же флёр универсализма - это может привести либо к сектантству, либо к элиминированию этих дисциплин (что, однако, не означает, что само по себе заимствование практик у универсалов плохо - но оно плохо, когда оно не разумно и ограничено только ими). Сверхуниверсальные науки представляют подлинный образец для синтетических наук в силу того, что они позволяют развивать как сами области, так и выстраивать соотношения между областями, тем самым не ограничивая знание, но преумножая его.

Заключение

Таким образом, можно сказать, что универсальные науки черпают свою универсальность из сверхуниверсальных наук. И постепенно её утрачивают, образуя цикл, на одном полюсе которого находится чистая математика, а на другом - очищенная от когнитивизма философия познания. Буквально, одна половина науки организована как фашистская теократия, ставящая высшую Истину превыше всякого инакомыслия, тогда как другая половина находится в состоянии перманентной анархии. Иными словами, наука представляет собой (и это правильно) союз порядка и хаоса.

Образование неотделимо слито с наукой, и его обслуживание есть обслуживание самой науки in a turn. Глупо предполагать, что возможно изменить природу, ничего о ней не зная. Точно также глупо надеяться улучшить систему интериндивидуальной передачи информации, не вникая в её логос - в само знание. Наша задача - максимально способствовать продвижению разума, ибо лишь тот, кто им руководствуется, освободится. Fructus scientae dulcis est.

Самопознание.

2021-02-19T07:02:57.930Z

Мы уже писали статьи, посвящённые такому понятию как Я(или Эго): вот и вот. Тем не менее, кажется, что этот гештальт не закрыт, а тема не систематизирована, а именно, нет представления о том, как именно формируется Я-концепция или, если угодно, Я-объект. Разумеется, этот вопрос занимал людей с глубокой древности, поэтому делать подробный историографический анализ этой области кажется избыточным в рамках небольшой статьи. Однако, ряд аспектов, касающихся Я, представляются настолько существенными для формирования зрелого мировоззрения, и, в то же время, настолько далёк от наивного понимания обывателем, что их изложение будет полезно всякому рефлексирующему человеку.

Уникальная самость

Некоторые мыслители веков минувших выстраивали свои учения вокруг отношения Я с миром, один из них - Фихте. Хотя он допускает существование эмпирического Я, как рядового объекта окружающего мира, сам по себе окружающий мир с его точки зрения обязан своим существованием познающей способности, заключённой в абсолютном Я. В рамках аналитической философии подобные конструкции рассматривались как издержки языковой игры - это такие эгоцентрические слова, значение которых всецело обязано тому простому факту, что у всякого осмысленного языкового сообщения, по умолчанию, есть говорящий и предполагаемый адресат, а также тому предполагаемому изменению, которое своим сообщением говорящий предполагает произвести в адресате. Абсолютное Я, таким образом, избавляется от ноши быть источником существования вещей, а становится лишь лицом, производящим суждения об окружающем мире. Теперь разделение эмпирического и абсолютного Я полностью согласуется с предложенным нами в предыдущей статье.

Фихте(1762-1814)

Попытки осмыслить роль Эго в бытии предпринимались в психоанализе, в частности, теория объектных отношений предполагает, что Я с самого рождения использует интроекцию для формирования внутри себя представлений о внешних объектах - и чем более физиологически развит организм, тем большей дезинтеграции подвергаются внешние объекты в зависимости от возникающих потребностей и механизмов защиты, то есть тем сложнее его представление о мире, разделение между различными предметами, разбиение классов на подклассы. Итак, вопрос в том, является ли Я какой-то уникальной частью человеческой психики, и если да - то в чём его уникальность?

Уильям Джеймс(1842-1910)

Представьте, что вы сидите на шумной вечеринке и внимательно слушаете вашего спокойным голосом говорящего собеседника: он говорит намного тише, чем звуки вокруг, но вы всё равно слышите его. Эту особенность отмечал ещё Уильям Джеймс: "Мы знаем, что можем быть внимательными к голосу собеседника среди гвалта других разговоров, не замечаемых нами, хотя они объективно намного громче, чем та речь, к которой мы прислушиваемся. Каждое слово пробуждается дважды, и не столько благодаря чтению по губам говорящего, сколько уже до того, внутри, благодаря иррадиации прежде воспринятых слов и туманному возбуждению со стороны всех процессов, связанных с предметом беседы". Представьте, теперь, что в этом калейдоскопе голосов кто-то произносит ваше имя. Несмотря на то, что вы все свои силы направляли на то, чтобы слушать собеседника, несмотря на то, что до этого вы достаточно легко игнорировали все посторонние шумы, в этот момент вы отвлекаетесь, перестаёте слушать вашего собеседника, ваше внимание оказывается переключённым. Колин Черри назвал это феноменом вечеринки с коктейлем, он сформулировал его для описания явлений, наблюдаемых при бинауральном и дихотическом прослушивании речевых сообщений через наушники.

Бинауральное прослушивание - оба стимула в оба уха, дихотическое - разные стимулы в разные уши.

Обнаружилось, что хотя внимательное слежение было доступно только для одного канала(только для одного речевого сообщения из двух или более предъявляемых), тем не менее, почти всегда личные имена обращали на себя внимание испытуемых.

Роджерс, Куипер и Киркер продемонстировали, что испытуемые могли лучше запоминать список личностных черт тогда, когда их спрашивали хорошо или нет эти черты описывают их собственную личность. Маркус продемонострировал, что испытуемые проявляют больше внимания и лучше запоминают информацию, соответствующую их самовосприятию. Эти сведения могут свидетельствовать о том, что Я - если не особая составляющая психики, то, по крайней мере, специфическая часть памяти.

Бауэр и Гиллиган предлагали испытуемым запоминать информацию, касающуюся их самих, их матерей или популярных телеведущих. Вопреки концепции Я как уникальной структуры человеческой памяти оказалось, что хотя информация о популярных телеведущих запоминается хуже, чем о себе самих, в то же время разницы между запоминанием информации о себе самих или о близком родственнике не наблюдалось. Тогда было предположено, что хотя Я-концепция принципиально не отличается от других репрезентаций в памяти, она, тем не менее, может обеспечивать лучшее запоминание за счёт более сложной организации(подумайте, что сложнее: выучить большой текст со сложной терминологией из учебника, или выучить этот же текст, но с пониманием контекста всех терминов, которые в нём используются). Подтверждение этому было обнаружено Кляйном: оказалось, что люди образуют более сложную организацию понятий при их заучивании, если требуется сопоставлять эти понятия(в данном случае - личностные черты), с собой, в особенности, в этом случае характерна кластеризация понятий на основании соотносимости с Я-концепцией, то есть разделение черты на описывающие и не описывающие Я(выводы о кластеризации понятий делались на основании порядка воспроизведения слов при проверке), более того, оказалось, что при статистическом контроле кластеризации воспоминаний, преимущество относящийся к себе информации оказывалось незначительно, что было дополнительным доказательством тому, что именно организация Я-концепции обеспечивает это преимущество.

Как работает Я-концепция

Итак, Я непосредственно вовлечено в процесс обработки информации, но как именно формируется Я, и как оно влияет на наши мысли и действия? Для ответа на этот вопрос следует ввести понятие доступность. Вам наверняка случалось обсуждать некую тему, и вспоминать о какой-то концепции, персоналии, вещи и т. д., которую было бы уместно упомянуть, но - вот дьявол! - вы совсем забыли это слово. Этот эффект называется "на кончике языка". Или, предположим, вам объясняют некоторую идею, и вам кажется, что вы что-то подобное уже слышали, и вся эта информация вам не совсем в новинку, хотя вы решительно ничего не можете об этом рассказать. Эти ситуации отличаются от воспоминаний, которые мы представляем ясно и отчётливо, своей доступностью. Доступность воспоминаний становится выше, если часто его повторять, прокручивать в голове - такие наиболее доступные абстракции в конечном счёте становятся хронически доступными, иными словами, вы начинаете что-то знать как дважды два.

Возвращаясь к Я: как уже было сказано, Я-концепция позволяет усиливать некоторые воспоминания, касающиеся Я, в конце концов эти воспоминания могут стать хронически доступными. Тогда они сами становятся частью Я-концепции, то есть тем, ассоциация с чем усиливает запоминаемость определённых предметов. Эти мысли являются Я-схемами, именно они - кирпичики, из которых складывается наша саморепрезентация. Теперь она может регулировать восприятие(то есть интерпретацию) опыта и избирательно активировать различные идеи, которые, в свою очередь, могут сами превратиться в Я-схемы.

Исследования обнаружили, что при интерпретации личностных черт окружающих, испытуемые ожидают постоянства в их поведении, поэтому возникает так называемый эффект первичности во впечатлении, иными словами, запоминающееся первое впечатление. Поэтому в отсутствие постоянства в поведении испытуемые имеют меньшую склонность формировать какое-то положительное или отрицательное впечатление о человеке. На основании постоянных паттернов поведения могут формироваться более абстрактные диспозиции, называемые чертами, которые создают общее представление о возможном поведении в широком спектре ситуаций. Подобным образом формируется и самовосприятие - наши паттерны поведения абстрагируются в черты.

МакКонелл, Риделл и Лейболд просили участников своих экспериментов описывать изображения чернильных пятен, на основании чего давали им фиктивные отзывы об их личности. Оказалось, та часть испытуемых, которым обратная связь об экстраверсии представлялась в начале, то есть на первых десяти стимулах, в дальнейшем демонстрировала более согласующиеся с экстраверсивной личностью ответы. Это означает, что хотя некоторые Я-схемы достаточно устойчивы, постоянно происходит реформирование и формирование новых Я-схем, и Я-концепцию в целом стоит рассматривать как динамическую структуру категорий.

Я-сущее и Я-желаемое

О концепции идеал-Я говорили ещё психоаналитики, с их точки зрения, в общем случае, идеал-Я первоначально это некий внутренний образ, возникающий из идентификации с идеализированным образом родителей(который, в будущем, может сосуществовать с реальным образом родителей), позволяющий получить награду и избегать наказания от них. Впервые концепция Я-идеального, как механизма формирования и достижения целей, обусловленного социальным подкреплением, сформулировал Карл Роджерс, образование этого механизма он также как и психоаналитики связывал с ранним школьным возрастом, когда родители начинают предъявлять высокие требования к ребёнку. С точки зрения современных исследователей этого вопроса, мотивация возникает благодаря несоответствию между Я-реальным и Я-идеальным и испытываемым по этому поводу неудовольствием.

Карл Рэнсон Роджерс(1902-1987)

Согласно Карверу и Шейверу, саморегуляция осуществляется за счёт кибернетической петли обратной связи. С их точки зрения, петля создаёт неудовольствие собственным референтным Я, и продуцирует мотивацию для достижения целей и сокращение разрыва между этими двумя субстанциями. Однако, иногда целенаправленное поведение принимает форму избегания нежелательного состояния. Кибернетическая модель предполагает, что в этом случае работает обратный механизм - увеличивающая разрыв петля обратной связи.

Множественное Я

Хотя существует много моделей Я - вот уж где нет дефицита в оригинальных идеях - почти все они до недавнего времени оставались сугубо теоретическими. Довольно популярно представление о масках, которые человек то и дело надевает, чтобы соответствовать изменчивым требованиям общества. Но как организованы эти маски?

Типичным тестом на "сложность" личности является следующим: испытуемым предлагается список личностных черт и характеристик, и предлагается распределить эти характеристики по наиболее важным аспектам в их жизни, при этом, каждую характеристику можно использовать столько раз, сколько угодно. Чем больше таких групп, тем сложнее организована Я-концепция, кроме того, сложность также увеличивается, если число уникальных характеристик для каждого аспекта велико. МакКоннелл указал на два эффекта, связанные с разделением на сложные и простые Я-концепции:

1)Эффект переливания через край. Люди, имеющие более простую Я-концепцию, более остро переживают все эмоции, связанные с их идентификационными характеристиками. Например, человек, который воспринимает себя профессионалом сильнее расстроится от карьерных неудач, если обладает просто организованной Я-концепцией, чем человек, с более сложной Я-концепцией, поскольку последний всегда может переключиться на своё альтер-эго, где его профессионализм не будет играть решительно никакой роли, и, при этом, он будет чувствовать себя комфортно в этом статусе.

2)Эффект смягчения стресса. Состоит в том, что люди со сложноорганизованными структурами Я испытывают меньший стресс, благодаря упомянутому переключению между ипостасями самих себя.

Не стоит подвергаться соблазну отождествлять сложность с большей адаптивностью личностной организации. Хотя первый эффект получил надёжные подтверждения, второй оказался нереплицируемым, и его подвергли сомнению. Более того, оказалось, что люди с простой организацией значительно легче мотивируемы: поскольку они сильнее переживают эмоции, касающиеся себя самих, они прикладывают больше усилий, чтобы свои ключевые недостатки скомпенсировать.

В 2011 году МакКоннелл сформулировал модель "Структуры множественных Я-аспектов" (Multiple Self-aspects Framework, далее сокр. - MSF). Представим себе Анну, которая утром покидает свою семью и любящего мужа, приходит на работу, где она из "примерной семьянинки" становится CEO компании, здесь она становится менее заботливой и более креативной:

Насколько глубоки будут её переживания, если она заключит удачный контракт? А если провалит сделку? Согласно нашим прошлым концепциям и MSF, в обоих случаях это не станет для неё ни особенным поводом для радости, ни сильным стрессом. Но что если если её мужу случиться упрекнуть её, допустим, в лицемерии? С точки зрения наших предыдущих концепций, как обладательница сложноорганизованной Я-концепции, Анна и здесь не должна испытать сильных переживаний. Однако МакКоннелл указывает, что честность является определяющей характеристикой для трёх её Я-аспектов из пяти, и в самом деле, эти качества оказываются более витальными.

Вернёмся к обсуждению конструктов, которые могут оказаться активированы в памяти настолько часто, что фактически становятся постоянно включенными, и, как следствие, формируют самовосприятие и восприятие окружающих. Судя по всему для Анны наиболее хронической чертой будет честность, так как она затрагивает наибольшее число её Я-аспектов. Прежние работы предполагали, что честность, в этом случае, будет всегда доступна, постоянно регулируя поведение Анны и восприятие. Однако, согласно MSF, только атрибуции, ассоциированные с активированными Я-аспектами должны осуществлять подобную регулировку.

Индивидуум в группе

Многие исследования показывают, что часто впечатления о себе и о близких людях оказываются размытыми, вспомните, хотя бы, Бауэра и Гиллигана, где надо было запоминать информацию о себе и других. Браун, Янг и и МакКоннелл показали, что, как правило, чем ближе люди друг к другу, тем более схожи структуры их саморепрезентации и репрезентации их близких, такой феномен был назван "структурным выравниванием". Его связывают, в частности, с поведенческой мимикрией, которая может возникать при продолжительном или не очень общении, и выражаться в более или менее бессознательном заимствовании определённых паттернов поведения. Было продемонстрировано отзеркаливание других, в частности, в таких аспектах, как поза тела и акцент. Исследования показали, что это сигнализирует о взаимной близости субъектов. Согласно MSF, идентификация со значимыми другими должна возникать в рамках конкретных Я-аспектов и не влиять на Я-аспекты, не связанные с этими другими, например, Анна не будет мимикрировать поведение мужа на работе, где активируется несвязанный с семейной жизнью Я-аспект.

Не только интеграция с окружающими, но и интеграция с целыми социальными группами и включение их в себя может приводить к формированию устойчивых характеристик поведения. Так возникает устойчивая идентичность - для Анны настолько важна идентичность техаски, что под это у неё существует отдельный Я-аспект. Этот Я-аспект не только влияет на её черты, восприятие собственного характерного поведения, но также и на восприятие окружающих. Доказано, что восприятие индивидуальных различий внутри группы значительно легче, чем вне группы. Смит обнаружил, что испытуемые значительно легче судили о чертах других членов группы, если эти черты также были применимы к самим испытуемым.

Стереотипы

Иногда идентичность может иметь негативное влияние. Исследования демонстрируют, что стигматизированные группы часто демонстрируют неоптимальное поведение в тех сферах, в которых существуют стереотипы.

Принято считать, что женщины хуже справляются с математикой, чем мужчины. Это стереотип. Как мы уже знаем, Я может содержать множество Я-аспектов, и оказывается, что активация тех из них, которые не стигматизированы, может привести к увеличению результативности, что было изучено на исследованиях с праймингом, например, когда девушкам предлагали написать эссе о своей студенческой жизни перед решением математических задач.

Подобным образом, работа Шин, Питтински и Эмбади с азиатками показала, что активация у испытуемых расовой идентичности позволяет достигать им лучших эффектов в решении математических задач, чем активация гендерной идентичности, поскольку азиаты известны своими высокими успехами в математике.

Другим известным эффектом, описанным в связи со стереотипами, является дизидентификация. Её возникновение связано с механизмами мотивации. В исcледовании Стила такой эффект наблюдался у афроамериканских студентов, которые, сталкиваясь со стигматизацией, просто исключали идентификацию Я-студент из своей Я-концепции. Устранение некоторых Я-аспектов происходит в ходе разрешения когнитивного диссонанса: феномена, связанного с возникновением противоречивых идей у человека, существование которых доставляет ему дискомфорт до тех пор, пока диссонанс не разрешён. Организация Я-концепции предопределяет то, насколько легко тот или иной Я-аспект может подвергнуться дизидентификации. При этом, более простая организация приводит к более острому переживанию стереотипизации и к большему риску дизидентификации.

Источники

Данная статья является адаптированным переводом следующей статьи: Allen R. MacConnell, Christina M. Brown & Tonya M. Shoda - "The Social Cognition of the self". The Oxford handbook of social cognition (pp. 497-517). Oxford, UK: Oxford University Press.

Иоганн Готлиб Фихте - Основа общего наукоучения.
Уильям Джеймс - Принципы психологии.
Rogers, T. B., Kuiper, N. A., & Kirker, W. S. (1977). Self-reference and the encoding of personal information . Journal of Personality and Social Psychology , 35 , 677–688.
Markus, H. R. (1977). Self-schemata and processing information about the self . Journal of Personality and Social Psychology , 35 , 63–78.
Bower, G. H., & Gilligan, S. G. (1979). Remembering information related to one’s self. Journal of Research in Personality 13 , 420–432.
Klein, S. B., & Kihlstrom, J. F. (1986). Elaboration, organization, and the self-reference eff ect in memory . Journal of Experimental Psychology: General , 115 , 26–38.
McConnell, A. R., Rydell, R. J., & Leibold, J. M. (2002). Expectations of consistency about the self: Consequences for self-concept formation . Journal of Experimental Social Psychology , 38 , 569–585.
Carver, C. S., & Scheier, M. F. (1998). Attention and self-regulation: A control-theory approach to human behavior. New York : Springer-Verlag.
McConnell, A. R. (2011). The Multiple Self-aspects Framework: Self-concept representation and its implications . Personality and Social Psychology Review , 15 , 3–27.
Brown, C. M., Young, S. G., & McConnell, A. R. (2009). Seeing close others as we see ourselves: One’s own self-complexity is refl ected in perceptions of meaningful others . Journal of Experimental Social Psychology , 45 , 515–523.
Smith, E. R., & Henry, S. (1996). An in-group becomes part of the self: Response time evidence . Personality and Social Psychology Bulletin , 22 , 635–642.
Shih, M., Pittinsky, T. L., & Ambady, N. (1999). Stereotype susceptibility: Identity salience and shifts in quantitative performance . Psychological Science, 10 , 80–83.
Steele, C. M. (1997). A threat in the air: How stereotypes shape intellectual identity and performance . American Psychologist , 52 , 613–629 .