Фонд «Второй Шанс»

С научной точки зрения употребление психоактивных веществ в подростковой среде связано не только с влиянием интернета, музыки или компании сверстников.

2026-05-16T23:56:56.313Z

Важно понимать: подросток часто ищет не само вещество, а состояние и место среди других людей. В этом возрасте формируется личность, усиливается стремление к самостоятельности, признанию и поиску себя. Поэтому рискованные модели могут восприниматься не просто как опасность, а как символ взрослости, свободы или принадлежности к группе.

В реальной жизни это видно часто. Подросток сталкивается в соцсетях, музыке, фильмах и образах популярных людей с намёками на «свободную жизнь», независимость и риск. Но сами по себе медиа редко становятся главной причиной. Они скорее усиливают дефицит среды, где подросток чувствует себя значимым и принятым. Если рядом нет связи со взрослыми, уважения и возможности обсуждать сложные темы, рискованные модели начинают казаться нормой.

Подросток редко воспринимает вещества как химию или угрозу здоровью. Чаще они становятся символом чего-то другого. Для одного это способ не выпадать из компании. Для другого — попытка выглядеть взрослее. Для третьего — возможность почувствовать себя свободным или сильным. Иногда такое поведение становится способом скрыть тревогу, одиночество или усталость. Тогда вещество превращается в психологическое обезболивание, а не просто в попытку «быть модным».

Особенно важна потребность подростка в принадлежности. Если в компании рискованное поведение воспринимается как признак «своего человека», подросток может оказаться во внутреннем конфликте. С одной стороны он понимает последствия, с другой — боится быть отвергнутым или показаться слабым. В такие моменты решение часто принимается не рационально, а под влиянием эмоций, давления и желания сохранить место в группе.

Отдельно нужно учитывать внутреннее состояние подростка. Многие сталкиваются с тревогой, семейными конфликтами, школьным напряжением, одиночеством или отсутствием поддержки. Если человек не умеет экологично справляться с напряжением и рядом нет взрослого, который выдержит сложный разговор без осуждения, он ищет быстрый способ изменить своё состояние. Так рискованное поведение становится элементом субкультуры и попыткой справиться с болью.

Именно поэтому профилактика не может ограничиваться рассказами о вреде. Большинство подростков и так знают, что это опасно. Но информация часто проигрывает потребности в признании, принадлежности и эмоциональном облегчении. Поэтому важнее создавать среду, где подросток получает уважение, статус и ощущение значимости без саморазрушения. Здесь важны родители, педагоги, тренеры, наставники и другие взрослые, способные не только контролировать, но и быть в живом контакте.

Когда подросток чувствует, что его слышат и воспринимают всерьёз, вероятность рискованного поведения снижается. Поддерживающая среда помогает выдерживать напряжение без ухода в саморазрушение. Большое значение имеют спорт, творчество, проекты, волонтёрство и другие формы включённости, где подросток может почувствовать ценность без необходимости доказывать себя через риск.

Если употребление уже произошло, жёсткая реакция взрослых часто усиливает скрытность и сопротивление. Намного эффективнее сначала понять, какую внутреннюю задачу подросток пытался решить: получить принятие, выразить протест, выглядеть взрослее, снизить тревогу или уйти от напряжения. После этого можно говорить о последствиях, границах, помощи и ответственности.

Таким образом, проблема не в том, что наркотики действительно являются частью современной культуры. Точнее говорить, что в отдельных подростковых средах они становятся суррогатом принадлежности, свободы и взрослости. Чем слабее у подростка связь с поддерживающей средой, тем выше риск, что такие модели покажутся способом получить признание, облегчение или чувство значимости.

Эффективная профилактика строится не только на предупреждениях о вреде, но и на создании среды, где подросток может быть нужным, услышанным, значимым и принятым без саморазрушения.

Потапов Максим

Клинический психолог и эксперт стратегического комитета фонда «Второй шанс»

Несколько лет назад ко мне на реабилитацию приехал пациент с тяжёлой алкогольной зависимостью и большим наркотическим прошлым.

2026-05-12T12:05:00.354Z

И сразу было заметно: это не тот случай, когда человек устраивает истерики, сопротивляется и доказывает, что «у него всё под контролем». Да, ему было тяжело находиться в реабилитации. Но при этом он понимал необходимость помощи.

Довольно быстро включился в работу. Началась терапия, исследование его жизни, семейной структуры и причин, которые привели его в зависимость. В процессе работы стало понятно, что химическая зависимость начала формироваться намного раньше первого употребления.

Он был старшим ребёнком в многодетной семье. И как он сам однажды сказал: «Я — неудавшийся эксперимент». В детстве было много физического насилия, давления и запретов. Особенно со стороны матери. Если сказать простым языком — ребёнка просто передавили.

Постепенно у него сформировался тяжёлый жизненный сценарий: «Я лишний», «Я мешаю», «Я недостоин жизни», «Без меня всем будет легче».

И уже в подростковом возрасте он начал употреблять героин. Позже ушёл в тяжёлую алкоголизацию. Фактически — медленно уничтожал себя. Самое страшное, что человек даже не понимал, что с ним происходит.

Главный его запрос ко мне звучал так: «У меня нет мотивации. Помогите мне её сформировать». Мы начали буквально по крупицам собирать его заново. Работали с ощущением ненужности, внутренней пустоты, с его жизненным сценарием и отношением к себе.

Реабилитация прошла успешно. Он завершил курс, прошёл послечебную программу, зашёл в сообщество Анонимные Алкоголики и около года сохранял трезвость.

Но затем снова вернулся в ту же самую среду. В ту же семейную систему. В те же эмоциональные реакции и модели взаимодействия. И постепенно начал заходить в срыв: сначала эмоционально, потом психологически, а затем снова появился алкоголь.

Мы снова встретились. Он вернулся в клинику, сняли острое состояние и продолжили работу. В процессе послечебной программы удалось организовать его переезд в совершенно другое место. Потому что очень важно было убрать человека из среды, где снова запускались старые разрушительные сценарии.

Сейчас он продолжительное время трезвый. Работает по специальности. У него идёт карьерный рост. Жизнь постепенно выстраивается.

Очень часто зависимость начинается не с вещества. Она начинается с ощущения ненужности, внутренней пустоты, отверженности и отсутствия безопасности. И тогда алкоголь или наркотики становятся способом не чувствовать, не жить и не сталкиваться с собой.

Именно поэтому выздоровление — это не только отказ от вещества. Это ещё и формирование новой жизни, новой среды и новой «я-концепции».

Виктор Блинов

Клинический психолог

Пациент с употреблением психостимуляторов в сочетании с алкоголем.

2026-04-27T11:58:27.787Z

Как он потом рассказывал, первые два месяца в клинике он практически не помнил — поступил в состоянии психоза.

За одну неделю он потратил на употребление сумму, которая исчислялась миллионами. При этом — блестящая карьера, высокая социальная позиция, семья, дети.

В один из моментов он достал металлический штырь из планшета для бумаги и попытался нанести мне удар.

Он воспринимал терапевтическую команду как врагов.

Он потерял:

— социальный статус

— карьеру

— семью

— психическое здоровье

— отношения с родителями и друзьями

Чем дальше заходило употребление, тем сильнее менялся человек: агрессия, вспышки, насилие. Жена из страха перестала пускать его домой.

К нам его привезли в состоянии выраженного возбуждения и агрессии. Началась работа.

Постепенно состояние начало стабилизироваться. Он «пришёл в себя». И тут случился разворот.

Он решил, что всё понял. Что он умный, структурный, осознанный — и дальше справится сам.

И каждый раз приходилось разбивать эти иллюзии. Это сопровождалось: агрессией, сопротивлением, слезами.

После сессий он говорил: «Вы мне душу выворачиваете». Было много сопротивления, конкуренции, попыток обесценить процесс.

Но за этим стояло более глубокое.

В семейной системе была выраженная конкуренция с отцовской фигурой. В детстве отец ушёл из семьи, позже вернулся, но это уже было прожито как утрата.

В подростковом возрасте включился процесс: «Я должен доказать, что я лучше, что я достоин любви».

Началась внутренняя конкуренция. И постоянное ощущение: «я всё равно второй».

Он пошёл по тому же профессиональному пути, но внутреннее напряжение не выдерживалось. И на этом фоне сформировалось употребление как способ справляться с болью и напряжением.

В терапии шла работа не только индивидуально и в группе, но и с семьёй. С участием отца.

Задача была не формальное примирение, а:

— проживание боли

— отказ от конкуренции

— принятие отца

— принятие себя

Чтобы выйти из внутренней борьбы и перестать постоянно «доказывать».

Постепенно появилось понимание: мы не враги. Мы — те, кто помогают столкнуться с реальностью.

Он прошёл полный курс лечения и реабилитации. И пропал.

Через несколько лет он вернулся с другим запросом — сложности в семье. Мы снова начали работу.

Он уже с улыбкой вспоминал период сопротивления и злости. А за этим стояло простое: столкновение с реальностью болезни всегда болезненно и страшно.

Сейчас он более пяти лет в трезвости. Создал семью, стабильная работа. Периодически обращается за поддержкой.

Семейную ситуацию он тоже выровнял.

Вывод:

Зависимость — это не про интеллект, статус или силу. Она может разрушать любого. Она забирает не часть жизни, а жизнь целиком.

И очень часто за употреблением стоит не «желание», а внутреннее напряжение, с которым человек не справляется. Самое опасное — иллюзия: «я сам справлюсь». Пока человек в ней — он остаётся в болезни. Когда начинает работать с реальностью — появляется шанс на жизнь.

Очень важно не пытаться самостоятельно разобраться только с тем, что лежит на поверхности.

За употреблением, агрессией и разрушительным поведением часто стоят глубинные причины - психотравма, внутренний конфликт, непрожитая боль. Самому увидеть это практически невозможно. Именно поэтому в таких ситуациях важно обращаться к специалистам, которые умеют работать не только с симптомом, но и с тем, что на самом деле стоит за зависимостью.

Виктор Блинов

Клинический Психолог

Я просто хотел выбраться

2026-04-08T13:58:48.533Z

Моя реабилитация началась в Подмосковье. Уже тогда у меня появлялось ощущение, что подход, с которым я столкнулся, можно и нужно делать глубже, честнее и эффективнее. Но тогда у меня ещё не было ни инструментов, ни понимания, как это изменить.

Перелом произошёл в Испании. Именно там я прошёл путь от резидента до руководителя реабилитационного центра. Этот опыт стал для меня точкой роста: я увидел, что могу не просто восстанавливаться, а выстраивать систему, в которой люди действительно получают результат.

Дальше — больше. Я изучал международные подходы к реабилитации, познакомился с практиками в Польше и прошёл обучение по программе «Монар». Это дало мне системное понимание процесса и расширило набор инструментов, с которыми я работаю сегодня.

Сильный профессиональный рост произошёл в Санкт-Петербурге. Здесь я встретил Валерия Владимировича Халилева — наставника, который передал мне не только знания и практику, но и сам подход к человеку, к ответственности и к результату.

Сегодня я работаю в Проекте «Выжившие».

И для меня это не просто деятельность — это миссия. Это даёт мне глубокое внутреннее наполнение и понимание, что я двигаюсь в правильном направлении.

Я создаю и развиваю тот подход в реабилитации, которого когда-то не хватало мне самому:

— более глубокий

— более честный

— более эффективный

Моя задача — не просто «провести» человека через процесс, а помочь ему реально изменить свою жизнь, потому что я знаю, как это работает изнутри.

Если ты или твои близкие сейчас сталкиваетесь с этой проблемой — не откладывай. Важно попасть в правильный процесс и к людям, которые действительно понимают, что делают. Можешь написать мне — я подскажу, с чего начать и как выстроить путь восстановления: https://t.me/A_kh888

Александр Харламов

Если у человека возникают проблемы на работе или не складывается карьера, он неизбежно начинает задаваться вопросом, почему так происходит.

2026-03-28T10:19:09.084Z

Такие ситуации вызывают тяжёлые переживания: грусть, тревогу, а иногда и тревожно-депрессивное состояние на фоне неудач. Всё это становится дополнительным триггером, который подталкивает человека к уходу в другую реальность с помощью веществ.

Очень часто люди сами оправдывают употребление именно так: на работе проблемы, слишком тяжело, нужно расслабиться, снять напряжение. Сначала это может выглядеть как что-то эпизодическое. Например, если говорить об алкоголе, человек начинает выпивать раз в неделю, объясняя это тем, что после рабочей недели нужно отдохнуть на выходных. Но со временем это может перерасти в системную форму — например, в алкоголизм выходного дня.

Дальше человек уже не может выйти из этой ситуации самостоятельно. Он привыкает и физически, и психологически к тому, что только употребление даёт ему ощущение расслабления. Причём речь идёт не только о мыслях, но и о состоянии организма в целом.

Затем зависимость начинает напрямую влиять на работу. Один из признаков — человек перестаёт выходить на работу после употребления, начинает обманывать и скрывать реальную причину. Ему стыдно признаться, поэтому появляются оправдания, больничные, попытки договориться и замаскировать проблему.

После праздников или длинных выходных ситуация усугубляется. Интоксикация нарастает, а восстановление становится всё сложнее — это бьёт и по психике, и по физическому состоянию.

В результате падает уровень работоспособности, причём даже у молодых людей. Вещество напрямую влияет на мозг и нервную систему, разрушая базовые функции организма. Это отражается на внимании, концентрации, координации, памяти и способности выполнять даже привычные задачи.

Человеку становится всё сложнее сосредоточиться, быстрее заканчиваются силы, ухудшается память и исчезает эффективность. Постепенно он теряет навыки, которые раньше помогали ему в работе, и уже не может опираться на прошлый опыт.

Когда зависимость усиливается, появляется ещё одна характерная реакция: человек начинает искать виноватых вокруг, не замечая собственной проблемы. Ему кажется, что дело в работе, коллективе или обстоятельствах.

Поэтому зависимые люди часто меняют работу. Со стороны это выглядит как поиск себя или стремление к лучшим условиям. Но нередко за этим стоит попытка убежать от реальной причины — зависимости.

Безусловно, профессиональное выгорание существует. Но если человек не умеет выстраивать баланс между работой, отдыхом и восстановлением, а также имеет зависимость — ситуация ухудшается в разы.

При этом обратный процесс тоже возможен. Если человек выстраивает режим, следит за нагрузкой и отдыхом, это напрямую улучшает и физическое состояние, и работоспособность.

Зависимость в итоге приводит к тяжёлым последствиям. Люди теряют работу, утрачивают надёжность в глазах окружающих и выпадают из профессиональной среды. Их перестают понимать и принимать.

В условиях конкуренции такие люди быстро оказываются вытесненными. Они теряют не только работу, но и близкие связи, что приводит к одиночеству.

И это один из самых опасных итогов зависимости: ей нужен одинокий человек. Чем меньше у него связей, ответственности и включённости в жизнь, тем легче его разрушить.

Суть зависимости — не просто подчинить человека, а постепенно уничтожить его.

Марат Сараев - специалист по работе с зависимыми и созависимыми формами поведения, практикующий психолог и член Санкт-Петербургской Организации Транзактного Анализа (СОТА)

Сейчас я понимаю, что это была первая иллюзия.

2026-03-25T11:52:24.856Z

Вторая заключалась в том, что если внутри есть пустота, её можно чем-то заполнить. Не важно чем — лишь бы стало тише.

Когда я впервые попробовал, произошло именно это. Внутри стало тихо. Не в смысле спокойно, а в смысле — исчезло то, что мешало жить. Исчезло ощущение лишнего человека внутри собственной жизни. Я впервые почувствовал, что можно не думать, не чувствовать, не задавать вопросы.

И в этот момент я перепутал выключение с решением.

Это была не свобода. Это было отключение системы.

Но мозг устроен так, что он выбирает не правду, а облегчение. И я выбрал.

Сначала это выглядело как управление. Как будто у меня есть кнопка, которую я могу нажать, когда мне нужно. Потом стало понятно, что кнопка есть, но не у меня.

Жизнь начала незаметно смещаться. Сначала это были мелкие искажения — ложь, отложенные решения, игнорирование реальности. Потом это стало системой. Я начал жить не в жизни, а в её версии, где всё можно отложить на потом.

Потом исчезло «потом». Остался только следующий раз.

В какой-то момент я заметил, что мои действия больше не связаны с моими желаниями. Я не хотел делать то, что делал, но делал это. Как будто кто-то другой принимал решения, а я просто исполнял.

Позже я понял, что это и есть зависимость — когда ты перестаёшь быть субъектом и становишься функцией.

Найти. Употребить. Исчезнуть.

Это простая программа, но она переписывает всё остальное.

Параллельно с этим происходило разрушение, которое сначала казалось побочным эффектом. Я начал врать. Не потому что хотел, а потому что это стало единственным способом поддерживать иллюзию. Правда в этой системе не работает — она её ломает.

Я видел, как меняются лица людей рядом. Сначала тревога, потом усталость, потом пустота. В какой-то момент ты понимаешь, что смотришь на людей, которые уже попрощались с тобой, просто не сказали это вслух.

Интересно, что в этом состоянии почти нет страха. Есть ощущение, что всё происходит как должно. Как будто ты уже не влияешь на процесс.

Я помню историю одного человека, который вынес из дома всё, что имело хоть какую-то ценность, включая вещи, которые невозможно продать — просто потому что в тот момент не было разницы. Тогда мне казалось, что это крайняя форма. Сейчас я понимаю, что это просто логика системы, доведённая до конца.

Наркотики не добавляют ничего нового. Они убирают лишнее.

Проблема в том, что вместе с «лишним» исчезает и ты.

В какой-то момент жизнь становится минимальной. Не в философском смысле, а в буквальном. Остаётся один процесс. Всё остальное либо исчезает, либо мешает.

Семья не уходит сразу. Она растворяется. Как звук, который постепенно убавляют. Сначала ты ещё что-то слышишь, потом уже нет. И однажды ты оказываешься в полной тишине.

Только это не спокойная тишина. Это отсутствие всего.

Есть известная конструкция про три финала — тюрьма, психушка или смерть. Она звучит как предупреждение, но внутри системы воспринимается как абстракция. Пока ты не понимаешь, что уже находишься внутри этого выбора, просто ещё не знаешь, какой вариант выпадет.

Дно — это не точка. Это состояние, в котором у тебя больше нет разницы между вариантами.

Я пытался остановиться. Много раз. Детоксы, попытки «взять себя в руки», внутренние договорённости. Система перезапускалась — и продолжала работать.

Проблема была в том, что я пытался выйти из игры, оставаясь внутри неё.

Реабилитация стала первым моментом, когда меня физически и психологически вытащили из этой конструкции. Там просто убирают возможность убегать. Остаётся только ты. Настоящий. Без оправданий.

Самое сложное — отказаться от той версии себя, которая через наркотики жила.

Постепенно начала появляться жизнь. Сначала простые вещи — работа, режим, ответственность. Потом доверие. Сначала чужое, потом своё.

Некоторые процессы необратимы, и это нужно принять, иначе снова живёшь в иллюзии.

Появилась новая реальность. Новые люди, отношения на выборе, а не на зависимости.

Сейчас у меня десять лет трезвости.

Это не победа. Это выход из системы, которая не предполагала выхода.

Употребление — это ошибка в навигации, которая уводит в замкнутый цикл.

Хорошая новость — из него можно выйти.

Но пока ты жив, игра не закончена.

Богодухов Максим - руководитель компании SIG MSK SOLUTION.

Потому что ребенок — не проект профилактики.

2026-03-23T18:13:28.990Z

Не объект наших усилий. Не хрупкая конструкция, которую можно собрать по инструкции и застраховать от всех рисков.

Он живой человек. Со страхом. Со злостью. Со стыдом. С одиночеством. С желанием принадлежать.

С правом ошибаться. С правом не рассказывать все. С правом быть неудобным.

И если говорить честно, профилактика зависимости начинается в семье не потому, что семья все может. Не потому, что «хорошие родители» умеют от всего защитить. И не потому, что есть набор правильных действий, после которого можно выдохнуть и сказать: теперь мой ребенок в безопасности.

Нет.

Она начинается в семье потому, что именно дома ребенок впервые узнает, что с ним будет, когда ему плохо.

Его будут чинить? Стыдить? Игнорировать? Пугаться его чувств?

Или рядом останется взрослый, который выдержит?

Вот это, мне кажется, и есть главное.

Не идеальная атмосфера. Не набор ритуалов. Не правильные разговоры.

А ощущение у ребенка, что когда внутри темно, он не обязан справляться в одиночку.

Потому что зависимость редко начинается с вещества.

Чаще — раньше.

Там, где человек остается один со своей болью. Там, где ему слишком стыдно, слишком пусто, слишком тревожно.

Там, где нужно срочно перестать чувствовать — хоть на час, хоть на вечер, хоть любой ценой.

И тут семья действительно важна. Но важно не впасть в другую ловушку — в родительское всемогущество.

Семья не может гарантировать, что риска не будет. Не может гарантировать, что ребенок не ошибется. Не может гарантировать, что контакт убережет его от всех опасных встреч, компаний, соблазнов, срывов, экспериментов.

И это неприятная, но освобождающая правда.

Потому что тогда мы перестаем играть в богов.

И начинаем делать то, что действительно можем — быть в отношениях.

Не идеальных. Живых.

Таких, где ребенок чувствует:

Меня здесь не только воспитывают — меня здесь видят.

Со мной можно прийти не только с пятеркой, но и с провалом.

Не только с вежливостью, но и со злостью.

Не только когда я «хороший», но и когда мне стыдно за себя.

Вот это и есть среда, которая снижает уязвимость.

Не потому, что ребенок сразу станет благоразумным. И не потому, что он перестанет спорить, врать, закрываться, хлопать дверью.

Подростки вообще не для того созданы, чтобы делать нас спокойнее. А потому, что даже в конфликте он не потеряет главное — возможность вернуться.

Мне кажется, взрослые часто путают профилактику с контролем. Как будто чем больше мы проверяем, запрещаем, предупреждаем, тем надежнее защита.

Но контроль без контакта почти всегда дает подполье. Ребенок может стать осторожнее. Может научиться не попадаться. Может начать говорить вам ровно столько, сколько нужно, чтобы вы отстали. И снаружи это даже будет выглядеть как «все под контролем». Пока однажды не окажется, что вы давно не знаете, что с ним по-настоящему происходит.

Поэтому профилактика начинается не с вопроса:

«как сделать так, чтобы он не попробовал?»

А с другого вопроса:

Есть ли у него дома взрослый, к которому можно прийти, когда страшно, стыдно, больно, пусто?

Не взрослый-следователь. Не взрослый-судья. Не взрослый, который тут же превращает разговор в лекцию. А взрослый, который сначала остается рядом.

И еще одна важная вещь — бережность к родителям. Потому что когда мы говорим «все начинается в семье», легко услышать:

«если что-то пошло не так — виноваты вы».

Нет.

Родители устают. Срываются. Тревожатся. Иногда говорят не те слова. Иногда пропускают важное. Иногда живут в таком напряжении, что им бы самим кто-то помог. И это не делает их плохими. Это делает их живыми. Поэтому один из самых честных разговоров о профилактике звучит так:

не только ребенку нужен взрослый, который выдерживает — иногда взрослому тоже нужен кто-то, кто выдержит его.

И тогда профилактика начинается не с героизма. Не с лозунга «мы должны все успеть и все предусмотреть». А с более человеческой вещи — с попытки вернуть в семью живой контакт. Не грандиозный. Не идеальный. А настоящий. Десять минут разговора без допроса.

Способ говорить о поступке, не разрушая личность.

Умение извиниться.

Умение выдержать подростковое «отстань» и не превратить его в конец отношений.

Умение быть рядом, даже когда вы не нравитесь своему ребенку.

Вот оттуда и начинается профилактика. Не с полного контроля. Не с полной свободы. Не с иллюзии, что можно все предотвратить. А с связи, которая говорит ребенку:

мир сложный, ты можешь ошибиться, тебе может быть плохо, тебе может быть стыдно — но тебе не обязательно исчезать из отношений, когда это случится.

И, может быть, это самый важный защитный фактор из всех. Потому что ребенок, у которого есть куда вернуться, не становится неуязвимым — но становится менее одиноким. А это уже очень много.

Игорь Орлов — врач психиатр, психиатр-нарколог, организатор здравоохранения. Сейчас — заместитель директора Института наркологического здоровья нации.

Что останавливает чаще всего.

2026-02-28T12:17:37.019Z

Первое — страх последствий.

Боятся не «врача», а того, что дальше пойдет цепочка: где-то зафиксируют, кто-то узнает, начнут давить, ограничивать, вмешиваться. Этот страх не надо высмеивать. Его надо проверять.

Где и как оформляется обращение? Кто имеет доступ к информации? Что реально меняется для человека после первого шага?

Второе — страх унижения и контроля.

Взрослый человек не готов идти туда, где с ним разговаривают сверху вниз. Где лечат стыдом. Где «ломают ради пользы».

Это не лечение. Это дисциплина под видом помощи.

И в таких местах страх рационален.

Третье — страх остаться без «костыля».

У многих зависимость годами была способом справляться с тревогой, бессонницей, болью, одиночеством. Если просто убрать употребление, а новые способы справляться не дать, человек окажется один на один со всем, от чего убегал.

Поэтому нормальная помощь — это не «запрет». Это замена старого способа регулировать состояние на новые — шаг за шагом.

Четвертое — страх провала.

Многие уже пробовали. Держались. Срывались. И внутри возникло: «я уже видел, чем это кончается». Тогда человек тянет до последнего, потому что новая попытка кажется рискованнее, чем привычная беда.

Важно понимать одну вещь: срыв — не повод стыдить. Это повод пересобрать план, усилить поддержку, уточнить нагрузки, триггеры, окружение.

И вот ключевой момент.

Лечение и восстановление — это разные задачи.

Лечение — это безопасность, обследование, снятие острых симптомов, работа с рисками для здоровья. Это зона ответственности медицины.

Восстановление — это возвращение работы, отношений, ответственности, навыков жить без «анестезии». Это зона, где важны психотерапия, среда, поддержка, реабилитация.

Если эти роли смешаны, человек слышит одно: «тебя будут контролировать». И закрывается.

Поэтому система помощи должна быть не красивой на словах, а понятной по устройству — с правилами, границами и ясными ролями.

Минимальный набор вопросов, которые вы имеете право задать до начала:

Что будет на первом шаге — и сколько это займет времени?
Какие есть варианты — амбулаторно или с госпитализацией — и почему предлагается именно этот?
Как устроена конфиденциальность — кто узнает, где фиксируется обращение, кто имеет доступ?
Кто отвечает за медицину, кто за психологическую часть, кто за восстановление и социальные вопросы?
Что будет при срыве — наказание или пересборка плана?
Какие правила в программе — и что точно недопустимо со стороны специалистов?

Если на эти вопросы отвечают спокойно и конкретно — страх обычно уменьшается.

Если начинают уходить от ответа, раздражаться, давить, «читать лекцию» — это маркер риска. И дело не в вашей «тревожности», а в том, как устроены общение и правила в организации.

В таком случае стоит поискать другое место. Или прийти на первую встречу с близким и задать вопросы письменно — чтобы разговор был точнее.

Мораль простая.

Взрослого чаще всего останавливает не «нежелание лечиться», а отсутствие доверия к устройству помощи».

Это можно менять.

Прозрачностью. Уважением. Ясными правилами. Разведением ролей медицины и реабилитации.

Напишите в комментариях, какой страх вы видите чаще всего у взрослых — страх последствий, страх унижения, страх трезвости или страх провала.

И что, по вашему опыту, помогает сделать первый шаг.

Игорь Орлов — врач психиатр, психиатр-нарколог, заместитель директора Института наркологического здоровья нации.

Но есть один важный момент, о котором мы всегда говорим честно: на выписке выздоровление не заканчивается. Оно начинается.

2026-02-26T13:09:30.666Z

Стационар — это как мастерская, где вам выдали инструменты и показали, как ими пользоваться. А жизнь после центра — это стройка, где эти инструменты нужно применять каждый день: в семье, на работе, в быту, в одиночестве, в усталости, в радости, в праздник.

И вот это — непросто. Именно поэтому так важны:

• послелечебная программа — как маршрутная карта и страховка на поворотах;

• группы самопомощи — как точка опоры, которая держит, когда штормит;

• постепенность — как правильный темп, чтобы не сорваться с дистанции.

Почему «слишком торопиться жить» — опасно

После реабилитации многие искренне хотят быстрее наверстать: карьера, учеба, семья, деньги, статус, «нормальная жизнь». И часто звучит внутренний лозунг: «Сейчас я всем докажу: я здоров, я справился, я другой!»

На первый взгляд это мотивирует. Но именно тут и прячется риск. Потому что спешка обычно означает:

— перегрузку и стресс;

— недосып и истощение;

— попытку всё контролировать;

— возвращение в токсичные связи;

— игнорирование сигналов тревоги («со мной уже всё нормально»);

— отказ от поддержки («мне больше не надо»).

А зависимость, как опытный хищник, редко нападает в лоб. Она заходит с тыла: через усталость, одиночество, гордыню, обиду и попытку жить на разрыв.

Послелечебный план — это не ограничения, а свобода

Послелечебная программа и группы — это не наказание и не ещё одна обязаловка. Это система, которая помогает сохранить фундамент выздоровления, пока вы строите новую жизнь.

Представьте: вы поставили дом на прочный фундамент. Но если сразу начать достраивать второй этаж, делать ремонт, тащить туда мебель, приглашать гостей и параллельно менять работу — дом может не выдержать нагрузку.

Поэтому правило простое и взрослое: каждый день укреплять основу и двигаться постепенно — по плану.

Три плоскости восстановления: куда важно идти ежедневно, но без гонки

Есть три направления, в которых важно делать шаги каждый день. Не марафон, а ровный темп.

1) Гармония с собой

Это про внутреннюю устойчивость — то, что держит вас, когда никто не видит.

Сюда входит:

— режим сна и питания (трезвость не живёт в хроническом недосыпе);

— эмоциональная грамотность: учиться распознавать, что со мной происходит;

— профилактика срывов: замечать ранние сигналы — раздражение, изоляция, обиды, саможалость;

— ежедневные практики: дневник, шаги, терапия, медитация — по вашему пути;

— честность с собой: «я сегодня справляюсь или я сегодня держусь на зубах?»

Мини-ориентир на день:

«Что я сегодня сделал(а), чтобы быть в контакте с собой и поддержать трезвость?»

2) Гармония с людьми

Это про отношения, границы и новую социальную опору.

Сюда входит:

— общение с трезвым окружением, особенно в первые месяцы;

— группы самопомощи — как регулярная «подзарядка»;

— умение просить помощи, не доводя до края;

— работа с границами: не спасать, не контролировать, не растворяться;

— восстановление доверия — шаг за шагом, действиями, а не обещаниями.

Важно помнить:

доверие возвращается не словами «я больше так не буду», а регулярными поступками.

Мини-ориентир на день:

«С кем я сегодня укрепил(а) связь, которая поддерживает моё выздоровление?»

3) Гармония с окружающим миром

Это про то, как вы встраиваетесь в жизнь: работа, учеба, быт, смысл, полезность.

Сюда входит:

— постепенное возвращение в нагрузку, без героизма;

— структура дня: планирование, ответственность, простые ритуалы;

— новые привычки: спорт, прогулки, творчество, отдых без допинга;

— смысл и вклад: служение, помощь другим, участие в сообществе;

— новая среда: места, маршруты, люди — которые не тянут назад.

Мини-ориентир на день:

«Что я сегодня сделал(а), чтобы жить трезво в реальной жизни — спокойно и устойчиво?»

Если вы сейчас на этапе возвращения в общество — помните:

трезвая жизнь строится не рывком, а ритмом.

Пусть «доказать всем» сменится на «сохранить главное».

Выздоровление — не спринт. Это путь.

И на этом пути поддержка — не слабость, а зрелость.

Автор: Евгения Веденеева

Разумеется, мы говорим с людьми не только о закладчиках, но и о проблеме зависимости в целом.

2026-02-18T10:56:20.164Z

Но я заметил, что почти на каждой такой дворовой встрече обязательно найдётся скептик, который относится к проблеме наркозависимости, да и к самим зависимым, примерно как к инопланетянам или к литературе в жанре фэнтези. В общем, как к чему-то выдуманному и несуществующему. Ну или существующему, но где-то в другом, потустороннем мире. «Меня это не касается».

Я хорошо помню одну встречу в 2021 году. В районе, в котором я живу, мы собрались с волонтёрами, чтобы уничтожить на фасадах обильный урожай наркорекламы. После того как закончили работу, собрали жителей окрестных домов поговорить о проблеме наркозависимости и борьбе с наркораспространением. Собралось человек двадцать. Все люди взрослые, толковые, достаточно понимающие.

Но среди всех выделялась одна женщина. Её дети гуляли неподалёку на детской площадке, и она подошла послушать, о чём речь. Постепенно она начала активно высказываться. Её главная мысль состояла в том, что:

«…наркоманы — это отбросы общества. Их ничтожное количество. И если где-то они и валяются на помойках и в подворотнях среди грязных шприцев, то и не стоит из-за них столько шума поднимать. Нормальных людей это не касается. Может, и нет вообще никаких наркоманов, а просто кто-то на этом хайпует. А если наркоманы и есть, то это какие-то единичные ничтожества. И вообще, детей нужно нормально воспитывать — тогда и наркоманов не будет».

Уровень скепсиса был зашкаливающий. Женщина упорно не хотела признавать факт наличия проблемы наркозависимости. Любую статистику она поднимала на смех. Наши аргументы и аргументы соседей просто игнорировала. Когда мы утверждали, что беда может случиться с каждым, она лишь колко иронизировала.

В 2025 году мы с ней встретились снова. Она связалась со мной и попросила о личной встрече. Сначала я решил, что она хочет поговорить со мной как с муниципальным депутатом о каких-нибудь районных или бытовых проблемах. Когда она пришла на встречу, я узнал её.

Оказалось, следила за моей районной депутатской деятельностью. Но поговорить пришла не о делах районных, а о своей дочке. О той самой, что в 2021 году ещё беззаботно бегала на детской площадке. А в 2025 мама нашла у неё, уже тринадцатилетней, в кармане куртки незнакомый белый порошок в пакетике.

Нашла и перепугалась насмерть. Дочь не смогла толком объяснить, что это и откуда взялось в кармане куртки. Объяснения о том, что, наверное, в школьной раздевалке кто-то перепутал карман, маму не устроили. Она вспомнила ту нашу давнюю встречу и решила со мной связаться, потому что, перевернув весь интернет сверху донизу, так и не нашла ответа на вопрос: «что делать, если столкнулся с проблемой наркопотребления и зависимости у ребёнка». Интернет её напугал, запутал, раздавил противоречивыми советами и рекламой.

Единственное, что она поняла совершенно чётко — современная наркозависимость бывает разной. И это далеко не всегда «…ничтожества, валяющиеся среди грязных шприцев в подворотнях». А самое главное — беда может постучаться в любой дом. Весёлые цветные таблетки или белоснежный порошок в пакетике могут оказаться для её ребёнка приговором и билетом в бездну. Отмахнуться нельзя. Спрятаться не получится.

Эта история ещё не закончилась, но, скорее всего, конец у неё будет счастливым, потому что мама вовремя спохватилась, я вовремя посоветовал нужных специалистов, которые умеют работать с подростками в таких ситуациях, а дочка, к счастью, с готовностью откликнулась на все предложения.

Фонд «Второй шанс» — это про людей. Про тех, кто не отворачивается. Про тех, кто верит, что даже в самых тяжёлых историях возможен выход.

Максим Жарков, создатель и лидер антинаркотического проекта «Наркотревога», московский муниципальный депутат.