Шелобей не Будимир

С ДОБРЫМ УТРОМ, УЁБОК

2025-08-06T11:54:07.878Z

– С ДОБРЫМ УТРОМ, УЁБОК.

Какой-то странный будильник. Я смахнул его и уставился в экран:

18 Aoû, Lun

01:48

Осмотрел анимешного Ктулху на заставке (своими стильными щупальцами он обвивал пустоту как шкаф), разблокировал экран – 0148 –внизу иконки звонка, браузера, gmail’а и камеры, а я иду в Спотифай, чтобы выбрать трек, под который просыпаться.

Bonsoir. Réécoutez vos anciens favoris

Everywhere at the End… NO LOVE DEEP WEB …I Care Because You Do

The Caretaker Death Grips Aphex Twin

Populaire chez les des auditeurs de PODБерёза

The H.P. Lovecraft. Les Montagnes Hallucinées

Почему всё на французском? Ну ладно, нахожу (recherch’у) Дэнни Брауна: Populaires – Psychoboost feat danny bro… [e] 2 362 813, Kingdom Hearts Key (ft. redv... [e] 20 302 959 – нажимаю Afficher plus и мотаю на Ain’t It Funny:

Моя страна гангстер, моя страна гангстер.

Чё ты хотел знать, я нюхал клей, когда был маленьким,

Палками забитого бомжа я видел в падике

И мы пускали парики, торчали на аптеке

Маленькие дети, мы базарили на фене

Собчак не знает, кто такие мужики на зоне…

Опять Спотик треки перемешивает – ну ничего, Слава КПСС тоже неплохо. Не отлипая от экрана, вылезаю из-под одеяла, и иду в туалет, параллельно чища зубы и чекая телегу:

11 stories

Ajoutez votre anniversaire!

Faites savoir à vos contacts quand vous ferez la fête…

Нулевой суффикс

2025-04-20T17:15:41.709Z

-Юшк- спешил по выдолбленным в скале коридорам обители, отдававшим мшистыми ноздрями верблюда. Ворвавшись в молельную (трапезную) залу, он даже не взглянул на темную красоту ее вычурных сводов, а тотчас же возопил:

– Они убили Ё!

– Служба идет.

-Юшк- озирнулся.

В самом деле, под песчаниковыми арками, у пробивающегося сквозь слуховое окно луча солнца, сойдясь хмурым полукругом, братия согласно славили реверберации глаголов и вторили им тягучим басом, звук в звук. Во центре же стоял -Арь- со «Грамматикой Изначальной» на подставке и рекл:

– Наклонения суть три.

– НАКЛОНЕНИЯ СУТЬ ТРИ.

– Изъявительное: пишу, принесу, я читал.

– ИЗЪЯВИТЕЛЬНОЕ: ПИШУ, ПРИНЕСУ, Я ЧИТАЛ.

– Повелительное: пиши, принеси, читай.

– ПОВЕЛИТЕЛЬНОЕ: ПИШИ, ПРИНЕСИ, ЧИТАЙ.

Не отрываясь от настоятеля, -Ушк- усиленно махал -Юшку-, выискивая для него местечко. -Юшк- просеменил к нему:

– Но это серьёзно!

– Серьезно-серьезно! Ты свою норму чтения выполнил?

– Какая норма чтения? Они Ё убили! – Он вдруг сорвался на крик. – Убили!!! Они попрали грамматику!!

Суффиксы стихли не сразу, не все – сперва рядом стоявшие, затем же, постепенно, и остальные (кто как расслышал). Оттопырив антенны и шаркая, -Ушк- проследовал сквозь толпу и зашептал что-то в торчавшее из-под колпака ухо настоятеля.

– Ну во-первых, речь не о грамматике, а о графике, – спокойно, раздумчиво молвил -Арь-, огромность зала же величественно разносила слова. – А, во-вторых – нашего ордена это не касается.

– Но это же мать -Ёнока-!

– Сказанного ты не пошатнешь. Нашего ордена это не касается.

Колпак -Аря- и загривок трости не выдавали ни гнева, ни досады. Развесив уши, к их бородам приблизил свою любопытную челюсть верзила -Чик- (собрат -Щика- по кухне).

– Ты это видел собственными глазами? – выдвинулся из толпы -Ушк-

-Юшк- мучительно кивнул.

– Да. Вернее – нет. Не собственными. Но я видел тело. Ё сбросили со скалы прямо передо мной.

– Кто?

– Я не знаю, я внизу стоял.

-Юшк- чему-то робко улыбнулся, а -Ушк- ответил полуулыбкой, но тут же махнул рукой – нечего, мол. Вокруг них же стоял гул шепота – братия переглядываясь изумленными буквами:

– Это все страдательные!

– Нет, это причастные!

– Мы должны отомстить! Надо убить -Нн-!

– При чем тут -Нн-?

– Он страдательный!

– А ты дурак!

– Чтоб страдательные начали убивать?

– Ежу понятно, что это дело рук кого-то из окончаний!

– Ну вы темные! Ты хоть одно окончание с Ё знаешь?

– Нет.

– Я не понял, мы интригуем за падежи или против?

Долго перебирали суффиксы все известные части речи, покамест не хлопнул -Арь- книгой: знатно грянули многопудовые страницы – оторопели все да стихли.

– Братия! Разглагольствования ваши пользы не принесут, но лишь угрозу на орден накличут. Надобно действовать тайно, гадательно. Есть ли среди вас добровольцы?

Вызвались -Юшк-, -Ушк-, а с ними вдовесок -Чик- (в горе великом о положении кухни его отпускали). Выдав каждому по узелку грамкомплекта (Ломоносов, Даль, Розенталь), палке против собак, нескольку приставок и мехам с водою, -Арь- благословил их ударением и отвернулся скупо.

Из катакомб ветвистыми ходами суффиксы выбрались на поверхность и чуть не ослепли. Намотав на лица платки, перевязав сандалии, двинулись они по кромке барханов, вытряхивая из их вязкости каждый шаг.

Пустыня бессловесного тянулась на все стороны, духи песка носились и играли в ее бескрайности, пересыпая и движа дюны словно суда, рассыпая острые тени и безъязыкие узоры.

Когда рдяное солнце сворачивалось в закат – суффиксы двигались, подставя пятки холодным пескам, навигацию осуществляя по светилам. Торговые пути, коими движимы языки, бивуаки переводчиков, оазисы поэм – все это они обходили стороной, опасливо озираясь на уютные, приветные огни. Когда же возвращалось в свои владения солнце, плавя линию розовых дюн, – суффиксы ныряли в бархат тени увесистой скалы, покрытой порфирой колючек и мхов, и стелили пледы, и водружали головы в капюшонах на книги, и солнце жгло буквы рассветом.

И вот в один из дней они увидели меж миражей приземистой кучкой, в карминовых кирпичах, сафьянных башнях и пальмах, как бы из пустыни вырастая – стоит город Ы. Шагнув под его арки, они надвинули капюшоны и, внюхавшись в стены, скрытны стали, точно древоточицы. Скользя из слова в слово, они ночевали на окраине, в саду брошенного дома, от которого осталась лишь бельевая веревка да пара камней. Днем же приходили на заставу по карминовой улице, расставляя приставки там и сям – и на базар, делая вид, что покупают осла, но внимательно-трепетны были их уши.

Дни утекали сквозь пальцы, а разузнать ничего путного так не удалось (никто словно бы не замечал пропажи буквы Ё). В караван-сарае суффиксы сидели и пили чайник за чайником, высоко вознося носик, лья тонкой струей и подбавляя в чай мятки – а зоркий глаз -Юшка- следил за каждым входящим под прохладные своды. -Ушк- и -Чик- же склонились над шахматами.

– Смотри!

Вошли трое: ряженые под заморских купцов, в тонких шелковых платьях вязи вселенной, пышных тюрбанах с перьями и кинжалами на груди – вне всяких сомнений, они были суффиксы. Рассеянно продолжая беседу о разнице цен на кымыз в городе Ы и городе И, -Юшк- напряг уши до шипения и выкатил левое око, похожее чем-то на своего рода монокль.

Суффиксы взяли пива и молча подсели к ним. -Чик- заелозил шелудиво:

– Разве ваши принимают сладко-дурманные напитки?

-Ушк- на него шикнул, но суффикс-незнакомец лишь рассмеялся.

– Напитки эти сладко-дурманны, да велика честь угостить своего гостя. Тем более, что послушники ордена -Аря- известные любители полакомиться хмельным.

Поблагодарив за угощение, одним жестом -Ушк- заказал чаю гостям – -Чик- и -Юшк- же набросились на вожделенное пиво, точно путники на воду. У одного из суффиксов оправлявшего одежды -Ушк- приметил под платьем гигантский том Ельмслева, перевязанный веригами.

– А вы, стало быть, Ельмслевцы?..

– Все так. Мое имя Евит.

– Мое имя Ушк.

– Я знаю.

Наконец принесли чайник – -Евит- со его спутники медленно, аскетическими глоточками, принялись пить. -Ушк- вел пальцем по пивной кружке, едва не касаясь пены.

– В шахматы играете? – спросил -Евит-.

– Игрок я неважный, но с удовольствием.

Они расставили фигурки – -Ушк- за белых, -Евит- за черных – и разыграли классический дебют сказуемыми.

– Так вам все известно? – проговорил -Ушк-.

– Все известно лишь Великому Грамматологу.

– Хотите сказать, вы не заметили никакой пропажи?

– Полагаю, только мы и послушники вашего ордена ее и заметили.

С пеной на усах, вдруг вскинулся -Чик-:

– Вы же про букву Ё, да?

-Ушк- вновь на него шикнул, а -Евит- неожиданно вывел слона к королевскому горлу.

– В последние недели произошло кое-что посерьезнее, – сказал -Евит-. – Шах.

-Ушк- отразил шах конем:

– Прошу же – поведайте нам летопись этих последних недель.

И -Евит- поведал суффиксам о пошатнувшем морфологию кровожадном восстании в городе И, что поднял угнетаемый годы и годы Женский род. Страшною местию мстя за своих сестер, они смахнули всех директрисс с поэтессами, а на их место водрузили директорок и поэток, после чего захватили замок, вырезали Мужской род, ощетинились пушками, аркебузами и готовят теперь атаку на город Ы, известный своей патриархальной неповоротливостью и ценными торговыми узлами. Предводителкой же сего бравого восстания стала восседающая на семи львах еЁго.

– …как вы знаете Исс и Есс были наши братия во Елмьслеве.

– Мои соболезнования.

– И это я еще не говорю о том, что в распоряжении у герцога – забавы ради – имелись боевые слоны…

– Так когда же они нападут?

– Осаду стоит ждать в ближайшие дни.

Суффиксы смолкли. Только хмельной, точно шипящие на сковородке, -Чик- завопил:

– Вот это поворот! Феминитивы на боевых слонах!

Поразмыслив, -Ушк- безнадежно сдвинул пешку.

-Евит- походил ладьей.

– Но из ее имени… – -Юшк-, выпил семь кружек, играл в нарды с -Чиком- и дискутировал о Соссюре с Ельмслевцем, – …из ее имени, я делаю вывод, что она прямая родственница нашей Ё…

– Простите, но про такие категории лучше забудьте. – Улыбнулся усами -Евит-. – Это не она и не он – это еЁго.

– Оно, что ли?

– Не совсем, но это, во всяком случае, ближе. Языковая норма, видите ли, капризна, как, впрочем, и история... Хранителей же нормы, – он коснулся пальцами вериг на груди, – вполне заслуженно почитают отжившими и занудствующими.

– А в эстонском языке категории пола вообще нет! – выпалил -Чик-, отлепляясь лицом от игральной доски, но тут же рухнул обратно в нарды.

– Тише ты! Думать мешаешь!

-Ушк- ломал голову над доской. Он чувствовал себя в тупике, ни один из ходов не вел никуда, ни к какой разгадке, только к ухудшению положения, так что, в конце концов, он решился на рокировку, да только скача королем по клетками, заметил, что проскакал как-то подозрительно больше, чем должен был…

Он хлопнул себя по лбу:

– Я с самого начала короля с ферзем поставил неправильно!

– Аах! – рассмеялся -Евит- – Так вот почему ферзь оказался на линии! Вот вам и еЁго.

– Еёго… Куда же тут ударение-то ставить?

– Я и сам хорошенько не пойму.

– Переиграем?

– К сожалению, нам пора поспешить на трапезу. – -Евит- смахнул фигуры с доски и встал. – Но игра выдалась остроумная, благодарю. – Остальные Ельмслевцы тоже поднимались, а -Евит- жал руку -Ушку- глядя в самые глаза. – Только прошу – покиньте город Ы, покуда не поздно.

-Ушк- предложил единственно разумную для суффиксов позицию: наблюдать осаду со стороны.

Запасши полные мехи воды, они оставили сад и переместились на скалу: днем они прятались в шатре, который возвели, ночью же наблюдали и вслушивались в огни города Ы.

Пока -Чик- делал свой излюбленный суп из квадратных скобок (-Юшк- только раз сменил его на дежурстве: отварил запятые он таким пакостным образом, что на кухню его больше не пускали), -Ушк- и -Юшк- лежали в холодном песке, уставясь в ночное небо. Пояс Ориона, Медведица, Плеяды – взгляд плыл по ночным звездам, рассыпанным над пальмой.

Луны не было – только черный-черный блин.

– Так это все странно… – молвил -Юшк- посреди светящейся тишины. – Когда Ё похоронили… Сначала такая боль, так ожгло, целый день я рыдал. Ну ведь есть же разница – ёжик или ежик?

– Есть.

– А потом все просто и как обычно. Как бы и не было ничего. Просто звезда погасла – а никто и не заметил.

– Конечно, конечно… Я знаю… Ты, наверное, плохо помнишь, ты маленький был – это сто четыре года назад было, – но когда не стало дядюшки Ятя…

– Дядюшка Ять? Как не помнить? Помню! Он всегда приходил с карманами, оттопыренными от подарков.

Они примолчали, завороженно глядя на ситечко из бледных огоньков, на высеченную из ничто струну галактики, на которой неслышимо, меж выколотых звезд, резонирует гармония сфер.

– Но как же связаны убийство Ё и это еЁго…

-Ушк- глубоко вздохнул.

Тут появился -Чик- с кастрюлькой, и тоже уставился на небо, но звезды затмил новый пожар: пылая и грохоча факелами и катапультами, верхом на боевых слонах, армия феминитивов напрыгнула на город Ы и в одночасье впиталась в него, точно вода в губку.

Долго еще было слышно стоны мечей.

– Суп есть будем?

Истинно, первая же вылазка (обрили суффиксы пустынные бороды и нарядились танцовщицами) обнаружила, что Мужской род наглухо вырезан. Недобитыми оставались одни младенцы и калеки, ко всем остальным же гвоздями и ржавыми нитями присовокупили феминитивы. Горо́дка, столе́сса, сту́лка, сло́нка, мужчинка́, домишко (средний род неохотно оставили) – следы серпа кастрации бросались повсюду, и все это свершилось не более как в три дня и три ночи.

– Воистину, на многое способна внутриязыковая ненависть! – сказала -Ушк-, придерживая бубенцы, брякавшие под поддельной грудью

– А что же тогда промеж разных язы́ков творится…

– То же, что и всегда, Юшк.

– Заглянем в караван-сарай? – вклинилась -Чик-.

– Сейчас не время.

Разграбленные прилавки, сожженный скот, перевернутые скамьи, потерявшийся слон, громом топчущий узкий переулок, и надписи во всю стену: «СВОБОДУ БУКВОИСПОВЕДАНИЯ», «ПРАВИЛА ПЕРЕНОСА ПОДАВЛЯЮТ», «ГРАММАТИКА ФАШИСТОИДНА» – много было и откровенной матерщины, на которую -Ушк- с -Юшком- лишь смущенно щурились, а -Чик- разглядывал во все глаза.

– Воду берем и пойдемте.

Через несколько дней город захватили германские племена с щетинами в искрах северных мхов. Отряхнув окончания, одной половине Женского рода варвары перерезали глотки (как конвейер на площади – одну за одной), а другую половину насиловали как, кто и сколько хотел. По карминовым улицам, меж сафьянных башен и чайных, трапезных, пивных, начинавших потихоньку открываться, суффиксы ходили, переменив наряды танцовщиц на балдахины специалистов по германской фонетике.

– Так может, и нам в обитель пару угнать? – брякнул -Чик-.

– Чшшш.

– Нет, ну а что?

В кривом переулке по пути в караван-сарай, они буквально врезались в фигуру в плаще, с коровьими бедрами и – пониже правого глаза – крохотной татуировкой «ё».

– Еёго!

Она (оно? они?) обернулось и уставилось зрачками, исполненными высокомерного презрения: нижняя губа еЁго затряслась (-Юшк- и вообразить не мог, что только она успела перенести в эти пять дней). С целью добыть пленницу, -Чик- было кинулся ловить ее, – но еЁго упредило инициативу, выхватив кинжал изгибом полумесяца.

– Гори в а́дке, мужская ро́дка!

И вонзило кинжал себе в шею, и лопнула хрупкая артерия, и рухнулось в песок еЁго, и испустило бледный дух надежды хоть что-либо разузнать.

Тягучие медные секунды все трое не могли оторваться от маленькой буковки «ё» под правым глазом – крохотной, точно слеза.

– Как тупо.

-Юшк- пнул стенку.

Прячась от солнца, встречных караванов и армий, питаясь финиковым сиропом с лепешкой и водою, три дня суффиксы держали путь в сторону города Е, и старательно запутывали следы, дабы не привести за собою погони.

Но прошел день, и еще, и два – запасы хлеба и фиников подходили к концу. В один из дней суффиксы наткнулись на чей-то полк и сокрылись за дюной: шедшие выглядели бесприютно и обездолено, рты их были зашиты, они производили впечатление военнопленных, по какой-то причине оставшихся без конвоиров. Покорной шеренгой, колонна двигалась столь бесшумно, что за быстрым разговором ее можно было не услыхать: прошуршала – ушла.

-Чик- повернулся к достававшему пледы -Ушку-.

– Кто это?

– Французы.

– А что они тут забыли?

– Незвучащие они.

– Что-что?

– Незвучащие буквы французского языка, – уточнил -Юшк-.

И еще раз навел свой монокль, и рассмотрел все -e, -s, -es, -h-, -e, -s, -e, -eau-, h-, -e, -t, -ee, -s, -e, -e – вся пустыня стала черна от них. А они все шли, не заканчиваясь, весь день, весь вечер, всю ночь, когда и неясно уже стало – это настолько стемнело, что не видать их в темноте, или все незвучащие уже прошуршали.

Суффиксы отвернулись к костру.

-Ушк- подбрасывал быстро прогорающие, вытянутые как ноги богомола, пальмовые шкурки, а -Юшк- тянул алые руки, уворачиваясь от дыма, не отрываясь от бегства костра, представляя, что вон та деревяшка, эта палочка, тот лист пальмы – все это другие заморские существительные и прилагательные, и у всех свои войны, интриги, из разу в раз, без конца и конца повторяющиеся, повторяющиеся с рутинным упрямством.

– Вот уж кто умеет хранить традиции – так французы, – брякнул -Чик-, ковыряясь щепкой в зубах. – Согнали всех сюда, лишь бы реформу не проводить.

Никто не ответил. Сосредоточенно, -Ушк- ворошил палочкой костер и подкидывал новые лопасти пальм.

– Мы можем зайти к Ёноку, – сказал Юшк вдруг.

– Ты хотел сказать – Еноку?

– Нет, я сказал, что хотел сказать.

– Буква Ё мертва.

– Это не значит, что я не должен её вспоминать. Тем более, сегодня у Ё день рождения.

– Правда?.. Я совершенно забыл.

Тихий треск костра.

– Так что насчет Ёнока?

– Ты уверен, что он будет рад нас видеть?

– В любом случае, это лучше, чем идти за водой к этим французам.

– Oui, c’est vrai.

За барханом что-то тихонько прошушрало, и шмыгнуло в ночь.

Подходя к месту, где вычерченные тенями зыбкие края дюн упираются в пещеру (-Ёнок- был знаменитый инок, но от обители он жил вдалеке), суффиксы заприметили следы разодранных книг.

– Плохо дело!

Они побежали в келью, а -Юшк- не спешил, наклоняясь, осматривая буквы, тонущие в песчинках (рано ли, поздно ли – пустыня сделает свое дело).

– Пойдем!

В джеллабе с надвинутым капюшоном, -Енок- выглядел очень больным и постаревшим, но даже при виде братьев взора своего от штудий не оторвал. Трудно сказать, какой именно традиции он придерживался – кажется, он брал по чуть-чуть отовсюду, лишь бы практиковать. И хотя это был суффикс каких поискать, -Енок- с самых ранних лет был закоренелый индивидуалист (бесенок, соболенок, теленок, журавленок – да часто ли его встретишь?).

Перебирая четки из вопросительных знаков, они расселись подле -Енока- с книгой. Тот вдруг захлопнул ее:

– Пошлите воду пить.

– А чаю не найдется?

– Пост идет.

– Но мы ведь путники! – разобиделся -Чик-.

– Будет вам чай, уменьшительно-ласкательные!

Признаться, -Юшк- надеялся на какие-то прояснения, но их не последовало – да и в целом -Енок- его как-то не примечал. Чай пили молча, не прерывая молитвы, лишь только -Енок- бесконечность за бесконечностью гонял чай из чашечки в чашку, точно наперсточник.

Объяснений не последовало и далее. Каждый глагольный день они баррикадировались в глинобитке с крышею из пальмовых листьев (в леденящую свою келью -Енок- никого не пускал), обливали стены водою, и кутались в влажные простыни – все это с видом некоей морфологической мистерии – после чего собирались у амбразуры, из которой лучиком падал свет, и читали свитки Ломоносова, Даля, разбирая их по складам (-Ушк- что-то и из -Енок-овых тиснул), затем еще раз обливали стены, ложились на горячий пол и с притворенными веками еще бежали глазами по странице сна.

Когда же солнце – даритель жизни и мучений – заходило, они отпахивали баррикады и гнали, гнали холодный воздух, и выходили дышать холодом, и рассаживались у костра, ставили глиняный чайничек: задумчивая пляска костра, неумолимое движение светил – и пламя выхватывает лица из тьмы.

-Енок- был небуквоохотлив, но охочи до разговоров были захожие кочевники: суффиксов среди них не встречалось, все больше заимствованные, но все они с удовольствием болтали, рассказывая о дорожных приключениях, уча друг друга языкам: кочуя из одного в другой, они усваивали по словечку, по два, и со временем выучивались говорить и учили других.

Докучливое бормотание глухих согласных -Юшку- не шибко нравилось, как и угрюмые шипящие, но негой были истории индоевропейских корней – про горы, про джунгли, про невиданных божеств, – ну а -Чику- больше был люб чай.

Стояла полная луна. На дальнем ковре сидели китайцы, варя в котелке многомудрый свой чай, а латинисты в бурнусах тянули тощие руки к пламени в этом извечном разговоре, кочующем от костра к костру.

– …именно за это розенталисты и были убиты, Игрек. Клянусь Плюсквамперфектом – не будь закона, не было б и этих несусветных войн.

– Abstractum pro concreto. Были бы другие.

– Они просто не поделили букву Ё, ее хотел и мужской род, и женский.

– Ну конечно! Традиционалисты-слависты упирают на то, что буква Ё есть ни что иное как бабий каприз Екатерины, либералы же – на то, что это тоталитарный проект Карамзина ad servium и finit. А казалось бы – две точки. Рожки да ножки, как говорят русские сапожники.

– Разумеется, сиятельный коллега! Но это не первая реформа и не последняя, и я могу их понять – хотя бы по причине вопроса вычитки.

– И много же чернил они на этих точках наэкономят! Ах, Игрек! Были времена, когда у каждой буквы был свой рыцарь, и он носил портрет своей буквы, к которому втихомолку прикладывался…

Отрываясь от чайного наперсточничества, -Енок- отставил стаканчики:

– Никаких разговоров о политике в пустыне.

Китайцы на секунду отвлеклись от мудреного варева.

– Но -Енок-, мы ведь по тому же поводу… – пролепетал -Юшк-.

– Убирайтесь отсюда! Вы несете смерть!

И швырнув стаканчик в костер, -Енок- встал и сошел с ковра.

– Постой! Постой! – Подорвался за ним -Ушк-. – Куда же ты!

– Ерундисты! – воскликнул -Енок- в сердцах, едва различимый в свете луны в своей белой джеллабе. – Это не дело рук сказуемых, подлежащих или феминитивов. Буква Ё была убита по приказу Великого Грамматолога. Была допущена страшная опечатка.

И он молча ушел в пески, в извивы голубых дюн. Орлино-вострый силуэт его капюшона какое-то время был различим, но вскоре осталась только огромность луны.

Все молча уставились в сине-зеленый сюрреализм пламени.

– Нам пора возвратиться в обитель, – произнес -Ушк-.

И вот вновь суффиксы идут по мареву пустыни, мимо миражей, мимо горбатых барханов и острых углов теней дюн, мимо жирафов вопросительных знаков, по пальцам считая, когда солнце зайдет, – идут, идут и приходят. Но не слышат сладостного напева обители…

Запах пещеры насторожил суффиксов (но мало ли чего они без -Чика- наготовят?), а они шли и шли по вычурно ноздреватым сводам, неумолимо приближаясь к картине разграбленной, распотрошенной обители: догорающие столы, пепел книг, а среди дыма и трупов ходит ослик с понурыми ушами.

– Тушите! Тушите, скорее!

-Юшк- и -Чик- забрасывали пламя коврами, ногами, водой. После целого же дня борьбы с пламенем, они составили перепись убитых суффиксов:

~~-Арь-~~

~~-Ышк-~~

~~-Тель-~~

~~-Щик-~~

~~-Ник-~~

~~-Ун-~~

~~-Ств-~~

-Як-, -Ниц- и -Ышк- то ли остались под завалами, то ли сумели спастись. Во всяком случае -Ушку- хотелось так думать. Ну а -Чик- рыдал, рыдал во всю глотку над телом -Щика-, ближайшего своего кровного брата.

– Но зачем?? Зачем???...

В мрачном отупении, -Юшк- ходил, хватая то одну, то другую пролетающую страницу, но неизменно они обращались в прах. Вдруг, он заметил величественную фигуру в космично-черном балдахине, что прохаживалась среди золота и крови. Не узнать его было невозможно.

– Сам!

-Чик- кинулся к нему, зацеловывая длань, унизанную тяжелыми перстнями власти.

Сам – лишь отвернул свой лик чернее ночи. Заложа руки за спину, он увесисто, тихо рекл:

– Не я учредил грамматику, но я обязан оную блюсти – ведь что-то значит же кириллица!.. – Он приумолк. – Высоко были вознесены суффиксы, настолько высоко, что позабыли, что они – только часть речи.

Он сделал паузу, подобрал черный кубок, но тут же выронил, потеряв к нему интерес.

– Это объясняет погром обители, но не убийство буквы Ё, ваше святейшество, – робко вступился -Юшк-.

В длинном капюшоне, до дна которого не допадает свет, – Сам оглянулся и обдал его бездной.

– Зачем – по-вашему – в тетради линейка? – рекл он.

Суффиксы призадумались.

– Чтобы ровно было.

– Верно. Чтоб каждая буква знала место.

Сам ходил и ходил – кружа вокруг главного.

– Послушай, – влез -Чик-. – Да, ты! Послушай! Люди все равно говорят как попало: скажем, правильно говорить пЕрчить, а не перчИть, включИт, а не вклЮчит, мастерскИ, а не мАстерски. Кто ж это все соблюдает? Никто!

– Их оживят в день Великого Диктанта, и с них будет спрошено.

– Дело не в этом, Чик, – вступился -Юшк-. – Если не будет суффиксов – не будет спряжений: не будет спряжений – не будет разницы между местоимениями, не будет разницы между местоимениями – не будет разницы промеж значений. Там, где кончаемся мы – начинается хаос.

Сам покрови__-__енно откашлялся.

– Это похвально, но вы, кажется, толкуете о том, что не ведаете. Вам знаком Твёрдый и Мягкий знак?

– Конечно! – улыбнулся -Ушк-. – Кто не знает Ера и Еря.

– Мы с ними много пива выпили, – добавил -Юшк-.

Величественным взмахом балдахинной, с палочкой, руки Сам начертал:

Ъ Ь

– Во время оно в конце каждого слова, что оканчивается на тверду согласну, стоял Ер и сторожил, и хранил границу промежъ разныхъ понятий. И даже ежели все пробелы мира рухнутъ въ одночасье – порядокъ устоитъ силою ера, что промежъ согласныхъ одинъ гласный стоитъ.

– Но это ж очевидно. Если твердая согласная – зачем твердый знак?

-Ушк- шикнул на -Чика-. А балдахинная рука начертала:

ПОРЯДОКЪУСТОИТЪ

– Конечно. А дальше все эти войны за i с точкой и за «и» без точки. – -Ушк- оттирал копоть от кубка. – Что же с того?

Балдахинная рука начертала новую линию:

Ь Ъ Ы Ѣ

– и, подумав, –

– Верный страж гласных, Ер был убит – вычтен из графики. Лишь в самом прагматическом значении, во словах наподобие «съедобный», он остался, прикованный точно Прометей.

Рука провела палочкой:

~~Ь Ъ~~ Ы Ѣ

– Но Ы не поколебать им – шея ея мощна и пружёна, а звук утробный прочно границу блюдёт. Дыр бул щыл!

– К чему же вы клоните, ваше святейшество? – -Ушк- отставил кубок.

– Кто, по-вашему, будет убит следующим?

Сам обернулся и откинул капюшон, и они узрели воочию: стозевый властитель незвучащего, незримо присут___ующий всюду – Нулевой суффикс.

– Родительный падеж! – -Чик- закрестился пяткой и бросился целовать песок.

-Юшк- готов был не то простираться, не то бежать, и лишь самообладание -Ушка- заставило его остаться на месте.

– Так вот откуда эта история с Ером… – проговорил -Ушк-, внима___но вглядываясь.

– Конечно.

– И тебе ведомо все, все флексии?

– Естественно.

– Но я не пойму. Ты заодно с Великим Грамматологом или же против?

– Прежде всего – я суффикс. Скрываясь в словах и наклоняя их значение, я делаю свою работу. Как и вы.

– И все-таки ты ренегат.

– Ты сказал.

– Но зачем ты пришел?

– Восстановить согласование.

Он вручил -Ушку- некий сверток и ласково улыбнулся тем, что было у него вместо лица. Потом же – с легкостью, с какой уходят на пять минут или на тысячу лет – растворился промеж слов. Свернувшийся калачиком -Чик- просто рыдал, -Юшк- еле стоял, его колотило. Так и держа сверток в протянутой ладони, -Ушк- развернулся и вышел в дверь, ведущую наружу.

Линия рассвета занималась желтой каймой, две фиолетовые черноты – под ногами и над головой – схлестнулись, взрезали дюны, ползущие своими извивами к этой линии. Выйдя из-под грамматического свода, в одном шаге от пустыни языка, -Ушк- водрузил свои подошвы на зыбкий песок.

-Юшк- вылез за ним, бледный как А4.

– Слушай, а… что такое тебе дал Нулевой суффикс?

-Ушк- вспомнил о свертке в руке и неторопливо развернул. В бумаге лежало двоеточие: затрепанное и немножечко в кляксах, оно сонно пошевеливало своими усиками. Суффиксы подобрали первую же попавшуюся е и подвязали двоеточие к ней. Юрко потыкав лапками, привыкая, ё весело зажужжало и улетело куда-то в съёженность рассвета.

– Жаль Ёнок этого не видит.

-Ушк- молча покачал головой.

– Я знаю. Я стану рыцарем буквы Ё!

-Ушк- ничего не сказал в ответ, только смотрел.

А там и -Чик- тоже к ним вышел, протирая заплаканные глаза.

– Послушайте, братья! – возгласил -Юшк-, одухотворённо глядя на рассвет. – А если вышвырнуть из языка всё лишнее, все суффиксы, все приставки, все наречия, все окончания – как думаете, что тогда останется?

-Ушк- усмехнулся и не ответил. -Чик- почесал челюсть и промолчал.

А песчинки ъ и ь беззвучно волоклись вслед узору ветров.

Июль, Декабрь 2024

Бишкек – Стамбул – Абанёу

Преступления слов

2024-12-14T20:51:43.888Z

Роение частиц, выжжено-серый дым, бесконечная даль, лишённая чего-либо хотя бы похожего на образы горизонта. Ли с дочкой шли по песку в никуда.

Не было колоссов руин, дорог, машин, городов-трупов – полипы цивилизации смыло, только гигантские, без масштаба, безжизненные ландшафты, огрызки сгоревшего ветра, степные жёлтые травы, нагромождения рухнувших гор. Бесформенная масса планеты.

Ветер.

Палящий лёд пекла.

Еда и вода кончились два дня назад (если ещё были дни). Ли и Юй шли, медитируя на воспоминание о последней банке консервированной фасоли. Вытряхивая глаза из пыли, переставляя ноги по серой текстуре, они шли в сторону, вроде как, севера. Когда-то давно там были стражи – горы – не пускавшие холодные ветра родом из северных степей, в южные провинции. Теперь сквозь них смотрела (дыра солнца).

– Историческое развитие войны против Японии не имело ничего общего с погодой, деньгами или страданиями.

– Платье повторяется много раз – массовое производство граждан – усилить восстановление кожи.

– Слишком демократично

– Испытать на Нанкине.

– Перевод слишком распространён.

Сотрудники каллиграфической безопасности, Линьцзи и Фасянь – оба коммунист, оба монгол – в старом стиле бензиновых поездок со скоростью 400 ли в час ехать по графит трансокеанической магистрали «Гырму – Цзёуцзиньщянь[Голмуд – Сан-Франциско]». Ветер был сильно, но луна очень ярко, а они ехать и полные гордости поручения партии, которая охраняется секретным пактом, доступ к который ВВЕДИТЕ ЦИФРОВОЙ ID ГРАЖДАНИНА ВСЕМИРНОГО КИТАЯ:

…………………..… ……….…………….

……..……………… ……….…………….

…………………..… ……….………………

……………………..………….……….……………….

………………………………...……….……………….

……………………..………….……….……………….

Xièxiè tóngzhì de pèihé

[Благодарим за сотрудничество, товарищ!]

Агент Линьцзи и агент Фасянь преследовать один человек, который собираться уничтожить иероглиф 米, и тем угрожать национальной безопасности ВСЕМИРНОГО КИТАЯ и новокитайский языка (уйгурские сепаратисты, проживающих вне всекитайского интернета, сообщили это на тайная собрании группировки «Отопление камнями). Преследуемый один человек – не подозревать это.

– Необходимо заехать за пауэрбанком, – Линьцзи аппендикулировал и одновременно откорректировал руль новенькая Ха-Фу[haval] право. – Недостаток заряда вызывает у меня термический стресс.

– И в два часа три. «Зона обслуживания» через сто шестьдесят ли, – Фасянь, навигатору вслед, озвучить дорожный знак.

– Где пауэрбанк, там и сигареты. Сколько у нас подарков?

Они в вичате вели стрим, демонстрируя гладкий как карандашный гранит автобан, как знаки иероглифов сменяться, зелёное лучи кпп, солдаты в фиолетовое броня, спидометр скорости 400 ли в час, синее полоска океана за тросами, экраны с сериалами, которыми салон обложен, но больше всего то, как Фасянь отрешённо молча лапшу ест и хомяка нажимать. Зрителей у стрима немного было, всего 13 000, и подарков всего 50, но они с восьми телефонов вели, и поэтому много было. Закон это не разрешать, но разрешать, поскольку каждый из зрителей зарегистрирован по ID Всемирного Китая, и общий искусственный интеллект Императора Хуанг-Цань[жёлтый-алмазный] знает не только сколько у него денег на счёте, что он купил на магазине, во сколько идти с родителями в кино и какого стримера смотрел во всей истории Вичата, но и любой момент мог перевести его в категорию ПРЕСТУПЛЕНИЯ СЛОВ, а потому Хуанг-Цань быть спокоен.

Ядерная война (тактическими) продолжалась, но до фронт десять дней, если на лучшем автомобиле.

Без ориентира, теряясь в пространстве, как капля чернил, сорвавшаяся на свиток без края, они шли, шли, шли и – увидели. Сперва мелкой полоской на горизонте, на следующий день уже более отчётливо и возвышаясь, а ещё через день они вступили в тень, отбрасываемую тем, смысл и назначение чего ускользали от догадки. Юй сказала, что оно до неба. Ли только молча кивнул. Он когда-то видел такие же: иногда в них бывают подсобки, а значит, еда.

Через шесть дней, похожих на ночи, которые они шли по тени (ориентировались по светилам за спиной) колонна заслонила весь горизонт. Выжженная пустыня назади выглядела слепящей полоской – как негатив снимка, допроявляющийся на воздухе. (Дыра солнца) больше не выжигала мозг, но зато были давление и мороз. Когда они – уже в пуховиках – вплотную приблизились к глухой чёрной материи идеальных ровных стен, из которых это было построено, Ли провёл ладонью и посмотрел налево-направо – куда идти? – как вдруг заметил замок: не выдававшаяся из плоскости, чёрная щёлочка размером с монетку.

Юй сидела на камушке, смешная как капустка, в своём пупырчатом пуховике с балаклавой и варежками. Медитировала. Потом ей надоело, она подобрала какую-то закрученную лебедем железяку и стала водить по золе: какие-то пальмы, волны. Но гладкий гранит земли был слишком плотный, приходилось карябать.

– Что это такое? – Папа навис справа.

– Цветулька!

– Нет, я про железку. Можно?

Юй протянула, а он осмотрел: той же ширины, что замок.

Железку сломал: одну часть согнул и вставил, подкручивая, другой карябал язычки – – – дверь отъехала в бок с звуком ветра.

– На, держи.

Покривив лоб, Юй взяла две железки и бережно спрятала в нагрудный кармашек.

Первым шёл Ли: в одной руке фонарь, в другой камень (единственное оружие). Блёклый свет, гранулы времени, отрешённый спёртый воздух, бескрайние помещения, лишённые органики.

Вдруг. Со стены.

Светится.

– Пап, что это?

Папа молчал. Что-то перебирал в голове.

– Пап!

Молчал.

– Пааап!!

– Это иероглиф, Юй.

– Что?

– Иероглиф. Раньше так слова записывали. Но это мёртвый язык. На нём давно не говорят.

Эхо слов разлеталось по черноте.

– Мёртвый язык – это когда он зелёный стал и вывалился бееее?

– Да. – Улыбнулся Ли. – Зелёный язык. Как у демонов.

Ли напряг память, припоминая те перегоревшие, перевывернутые времена, когда над всеми континентами, над всеми морями, над союзниками, противниками – правил этот волнообразный и крючковатый, странно вибрирующий язык, уставившийся зрачку прямо в центр. Ли дотронулся огрубевшими иззябшими пальцами до поверхности этого прищурившегося – в зеленоватых вспышках планктонных разрядов – жука. Тот повис в тишине абстракции, видом – не выдавая звука:

И вспомнил.

– Рис.

– Что?

– Это слово «рис».

– А что такое рис?

Ли ухмыльнулся – Юй видела лишь бороду и свечение, – затем убрал камень в карман и молча принялся шарить вдоль стены. Под иероглифом звякнула двухметровая ваза: фарфор синих тигров. Ли снял крышку и заглянул, но ничего не рассмотрел. Сунул руку по локоть – рис. Это был рис, настоящий длинный басмати, размером с ноготь, и ни мыши, ни жуки его не поели (это не было странно: жуков и мышей не осталось).

– Нужна долгосрочная коллекция волос.

– Эта мысль благословлена коллекцией фотографий ночных влагалищ императорской дочери, и это потрясающе.

Линьцзы и Фасянь по полупроводниковой промышленности на континент приехать. Коллекция долгосрочных волос быть у какой-то Хуй, и они знали это через Вичат. Закончив стрим (16к смотрели как они двое молча на машине ехать и заказывали музыку), обналичив подарки, с карманами полные пауэрбанкы, они синхронно подняться на ступеньки из урана в недалеко от чайного рынка и старого города, с косыми крышам, высотный дом. Зная плащ каллиграфов, охранник расшаркался и сообщить номер Хуя, этаж и кибер-ключ (уборщица подметает и подслушивает). Они подняться на лифте, посмотрев за это время восемь тиктоков, так что забыть нужный номер. Но потом нашли человек, кто знает, как найти, и нашли.

Две симметричные спина, гладкий коридор. Ладонь на глазок, стук:

– Ni hao! – За дверью раздалось. – Код оплаты….

– Рудольф волна! – Выпалил Линьцзи изогнутую откидную влево.

Дверь расщепилась на горизонтальные микроорганизмы, а изогнутая откидная влево продырявить Хую ухо и парализовать на месте

– Старый мастер не было одиннадцать часов.

– Дизентерия кипит. Усилить восстановление кожи.

– Что происходит??? – пришпиленный к воздуху, с косой маньчжура, парализованный кричало. – Кто вы такие????

Фасянь кнопка перевод нажать. Линьцзи аппендикулировал:

– Бедному Роттердаму нужна недвижимость на перекрёстке.

– Что?????

Фасянь тут же кнопка перевод нажать и к Линьцзи кивнуть.

– Где наши деньги, грязный ублюдок говна?

Фасянь – снова кнопка перевод.

– Вечер добрый, достолюбезный Хуй, прошу простить нам столь вероломнейшее вторжение в пределы ваших апартаментов, но поскольку непосредственное и дистанционное вторжение в ваши микрочипы запрещено эдиктом его достосиятельного великолепия Императора Всемирного Китая Хуанг-Цаня, во избежание хакерских злоупотреблений, а также технических затруднений, мы были вынуждены ворваться столь варварски-неуважительно-неблагообразно-непредусмотрительно-архаичным образом. Могу ли я предложить вам лапцанг сушонг из императорской коллекции? Да или нет?

– Вы каллиграфы…– Хуй закатил глаза, остальное лицо парализован быть. – Я вас сразу узнал. Ещё когда ставил Вичат, я знал, что вы придёте.

– Платье повторяется много раз начали чехов курить чистое электричество вот это пакет и было скучно! – дезавуировал Фасянь агрессивно.

– Тише, Фасянь, успеешь успеть. Видите ли, достоуважаемый Хуй, нам известно о вашей подрывной деятельности, направленной супротив реформы новокитайского языка – особенно учитывая то обстоятельство, что, как программист, вы, вероятно, лучше вашего покорного слуги знаете, какой из иероглифов является несущим. Да или нет?

– О чём вы???

– Политика КПК и пионеров не имеет касательства до меня и до вас, тем более что нам ответственно известно, что вы, в целом, китайский китаец, и если и не товарищ, то, уж во всяком случае, попутчик. Но меня весьма и весьма беспокоит Преступление Слов, которое ещё только готовится совершить пока ещё не родившийся человек, чьим безусловным пособником вы являетесь, в силу того, что не сдали Императору долю долгосрочной коллекции волос, которой располагаете. Да или нет?

– Каких ещё волос??? Я просто снимаю тиктоки про баоцзы!!!

– Пахнет малиной опять 1917-пять японская оккупация гинекологических заболеваний для фонетического письма!

– Достолюбезный Фасянь, вашу кнопку перевода заклинило. – Он вернуться к парализованные глазам. – И всё же, любезный Хуй – вам ведь прекрасно известно, к чему я клоню. Да или нет?

– Я ничего не знаю, ничего! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ!!!!!

Агенты его уважают и отрезают пальцы косой чертой.

– АААААААааААаАаааАаААаАааааааАаа!

– Русские столь часто упоминают Вас, достоуважаемый Хуй: вечно толкуют о том, что вы что-то знаете и посылают к вам спросить. Разве может быть, чтобы человек, настолько укоренившийся в речи целого народа ничего не знал про долгосрочную коллекцию волос? Да или нет?

– Н-нет… То есть – да!! Да!!!!

Уважают и отрезают пальцы.

– аааааааАААААААаааААаАааАаААААааааАААаАААаАаАаааааА!

– Если вы не смените ноги после этого рабочая над рудольф-волной код оплаты 97 неправильный урок четвёртая рука вперёд ответ где вино!

– Тише, Фасянь не пугайте нашего клиента. – Линьцзи задуматься. – Впрочем, ваши ответы нам не нужны, достолюбезный Хуй. Мы и так знаем, что долгосрочная коллекция волос находится в банке из-под пятилетнего древесного пуэра из провинции Юнань. Нет или да?

Откидная косая влево взрезала маньчжурскую шею – вся реальность в крови: голова остаться висеть, пришпиленное ухом. Фасянь тут же полез за банка пятилетнего древесного пуэра из провинция Юнань.

– Факт самоубийства без доведения, – дезавуировал Фасянь.

– Ваша трактовка груба, – аппендикулировал Линьцзи.

В синхронных чёрных очках и плащи, синхронно вышли во коридор.

– Помогите людям купить туалеты бесплатно, и вы узнаете, – дезавуировал Фасянь.

– Не менее чем потеряна астролябия находится код оплаты 97 мне нужно составить моё задание из отдела планирования и я не знаю как подстричься.

– Это по пути в прошлое.

– Давайте включим стрим.

Тяжёлое, теряющееся в непостижимости, уходя в беспредельные, давящие массивами отполированных гексагонных структур неотсюдного цвета – осталось позади. Уходя от огромности и монументальности, Ли с Юй шли в сторону, где кончается тень и начинается (дыра солнца). Помимо рюкзаков теперь у них была тележка о двух колёсиках и целая ваза риса, который нельзя приготовить (огонь не горит).

– Мы кушать когда будем?

– Потерпи чуть-чуть, Юй.

С ночи он засыпал рис в бутылку и замочил водой (нашли три баклажки). Они уже пробовали так делать – через день в принципе можно жевать (дней не было, но в ночь светила опоясывали небо). Вот только пихать тележку по серому песку жёлтых морен было изнурительно. Они шли медленнее втрое.

– Пап, а что это было там, на стене?

Шли примерно неделю. В куртках. Никого-ничего не встречая. Ночуя в палатке. Утром откапываясь из песка.

Шаги тянулись и длились. Если бы не громада, на которую они оглядывались время от времени, – это было бы поднимание-опускание ступней на месте.

– Я хочу кушать, пап.

– Сейчас лагерь разобьём – видишь холмик?

– Вижу.

– Это был новокитайский.

А главное – для кого начертан этот иероглиф? Не про Ли же они думали, который и черты с трудом различал…

– А на каком языке мы разговариваем?

– Тибетский, моя дорогая.

Телега перестала скрипеть, Ли бросил вещи, стал раскладывать палатку.

– И что за новокитайский такой? – Юй помогала с рейками.

– Когда-то на нём говорил весь мир... А потом все, кто на нём говорили – умерли... Но это уже потом, после войны.

– Почему?

– Не знаю. Вирус какой-то.

Он достал бутылку из рюкзака, слил воду в миску. Высыпал клейкий рис в ладошки Юй и себе. Вдумчиво жевал.

Потом забрались в палатку и спали, укутавшись во все вещи. Ветер гудел и трепыхал парусину палатки, но к этому они давно привыкли. Юй быстро уснула, но во сне звала маму.

Ли лежал, обнимая её, и медитировал на ветер. И тут он понял: это не запас риса из бункера, это не храм с подношениями Рису – это Великая китайская стена. А надпись на стене – чтобы сохранить соответствие между рисом и иероглифом. Чтобы не стёрся язык.

献给世界中国的皇帝陛下，

黄曾。我们，你们最忠诚

的两个臣民，已经警惕地

成功地抓住了邪恶的迪克

这对新汉语是一个巨大的

危险，从比利牛斯滑雪基

地到亚马逊水电站，从摩

洛哥汽车厂到符拉迪沃斯

托克港口，从贝加尔湖北

部的草莓田到北极的石油

生产企业，毫无疑问。我

们还通知阁下，我们打算

立即消灭那个该死的天之

王八蛋，他徒劳地想象着

敢于犯下文字罪，因为凭

借共产主义道的力量，他

们获得了一批长期收集的

头发，这在黄帝的医学论

文中有描述，并且在像我

们这样的案件中不止一次

被使用过。你的仆人在收

费时颤抖,真的很害怕. 我

的罪责是值得死亡的.

林吉探员，法仙探员[1]

Фасянь с кистью от лист оторвался, а Линьцзи работа осмотрел и кивать стал. Потом Фасянь встал не загораживать свет, а Линьцзи сфотографировал свиток, и отправил Императору в Вичат.

– Ничто не может обнаружить женщин, которые едят мягкий рис, – дезавуировал Фасянь.

– Если вы не смените ноги, значит, в этом предложении что-то не так, – аппендикулировал Линьцзи. – Женщина, которую он сказал, много раз была с полицией.

Вечер они отдыхать в ресторане у ядерной пустоши Нахуадачжоу[Невада], мимо проносилась мягкая еда, скриншоты ностальгии, подносы с картами, подносы с сигаретами, пивом и лёгкими женщинами из центра исследования реального сканирования населения, в караоке виртуальное по градиентам все восемь телефонов снимают сидели до утром по вторникам а по пятницам рудольф-волна лапшой чавкали у женщины спросили паспорт и пускали её потом хлеб подарили убив двух трёх никто не может обнаружить которые падающий Дзянада[Канада], Мозигэ[Мексика], Банамо[Панама] один и тот же старый город одна и та же чайная и новых позвали но ошибался какая инспекция без контролируемый распад тело общественного питания и было несколько детей и стариков без платно в лагери тоже с подносы карты и сигареты поднялись четыре горы алкоголь на много жил один ночи за рядом бутылок доехал уже двенадцатое сентября утро который на другой сторона города когда вернуться к отель 2000 юань но грязный дали место посидеть уже свой кафе уже женат дом хозяйка готовили и весь день ничего не кушали только пить. Линьцзи вытащил из носка телефон – сообщение от Императора в Вичат:

一个月过去了[2]

Облив себя пивом, синхронно надели плащ, синхронно стали жевать пучки волос, пока не вырос белая лошадь в фиолетовое тумане с сигаретой в зубах и не выдохнул на них фиолетовый дым.

– Мы что ли назад идём?

– Да, милая, мы возвращаемся.

– Зачем?

Когда-то, сколько-то лет назад – если годы ещё существуют – они были в Лхасе. В том, что осталось от Лхасы. Там были военные базы, поэтому первые ракеты полетели туда, превратив неохватные кристальные горы в котлован, яму, навсегда покрытую нефтяным дымом ядовитой вытекшей гарью радиоактивного жира плача на мельчайшие частицы слов боли лезущих в мозг. На краю они встретили женщину со скулами точёными словно скалы и дитём на перевязи. Отложив ребёночка и совершив простирание, не оглядываясь, ни секунды не сомневаясь – она исчезла в густое чёрное плотное, невозможное для прохождения ни воздуху, ни свету, ни мысли. А Ли и Юй обошли кратер по краю и направились в безжизненные нагорья бесформенности, ставшие плоскими как лист рисовой бумаги.

– Ну зачем, пап? – Юй топала дальше за тележкой. – Пааааааааап?

– Фонарик забыл.

Казалось бы: вот они идут с телегой полной риса, наконец-то еда, о которой они так молились – и вдруг поворачивают из-за какого-то фонарика. Юй ужасно надулась: вечно папа ничего не рассказывает.

Через сколько-то дней – снова стена, снова ледяная скважина в бескрайности космического материала. Оставя тележку, они вошли.

Выпячивая лапки, иероглиф светился какой-то самоуверенностью:

Ли приблизился, положил ладонь на него: ладонь покрыла одну черту.

Светящийся мел остался. Линия смазалась.

Ничего умнее как плевать на ладонь (не тратить же воду) и тереть по стене, он не придумал. Сначала выходило пятно развода, затем свечение становилось меньше, меньше.

Юй сидела с фонариком-космическим кораблём, который приземляется на руку, и она становится вся красная, белеющая прожилками между пальцев, и в них так уютно. Она убрала руку. Какие-то двое.

– Пааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааап!

Ли обернулся, и увидел в луче фонаря две фигуры одинакового роста, в синхронных плащах с воротником по горло и чёрными очками.

– Какая инспекция вам нужно обязательно петь.

– Урок жидкого молока скачать обновления ваш старик чувствует грудь, это может привести к гигантской яме в русском стиле.

Ли стоял с застывшей ладонью. Смотрел на них. Смотрел на Юй.

– Я не понимаю.

Линьцзи и Фусянь вспомнить нажать кнопка.

– Переводчик, – аппендикулировал Линьцзи и потряс часы. – Фусянь, покажите ему скриншоты ностальгии.

Фусянь протянул что-то, но Ли смотрел поверх, на агента:

– Не понимаю.

И развёл руками.

– Вы арестованы за вопиющую попытку уничтожения новокитайского языка. Семья расскажет вам о разрыве девственной плевы. – И смотрит на иероглиф: момент сосредоточения между различием и картинкой.

Фонарик в руках Юй затрясся и задрожал – свет размазало, но в этой разманности Ли вдруг рассмотрел лица.

– Линьцзи! Фасянь! Какими судьбами?

– Что?

Ли чуть не кинулся обнимать их, но прежде приветственно поднял руку и показал язык. Линьцзи прищурился, пытаясь сообразить, а Фасянь очень даже весело так же поднял руку и показать язык, не забыв пихнуть напарник по каллиграфии.

Языки у обоих были зелёные.

– Да уж… Потрепала вас жизнь, друзья! Просто так не узнать!

Линьцзи и Фасянь переглянулись. Посмотрели на скриншоты ностальгии в своих руках.

– Не бойся Юй, это наши друзья! Помнишь дядюшку Линьцзи и Фасянь? Ну когда медитируем.

– Мммм. Фасяня помню, а этот какой-то странный.

Юй держала фонарик уже поуверенней.

– В самом деле, Линьцзи, ты похож на черепашье яйцо! – рассмеялся Ли.

– 39 коанов о пчеле убийце на боковом экране, Чехов хочет вернуть вам деньги из Нанкина насмехаются над разрывом истории рудольф-волны, остановитесь мы вас заставим есть мягкий рис и проблемы с уланами, – Линьцзи пытаться аппендекулировать. – Второй этаж не слишком сложный много раз и далеко идущий вы впервые смешны проектор очень хорошо я не хочу использовать летающих вдов и три часа отопление спятило.

– Сколько можно отражать фальшивое небо, очки и плащи? – произнёс Фасянь.

– А тебя узнаю! – усмехнулся Ли и отвернулся от них. – Подождите, мне нужно закончить.

Так же плюя на ладонь, Ли стоял и тёр. Подумав немножко, Юй подошла и стала помогать плевочками, затем, такой же весёлый, Фасянь подошёл и принялся поплёвывать, а там и тугомутный Линьцзи неохотно присоединился.

В какую-то секунду от иероглифа не осталось почти ни следа. И тут он понял. Это была не Великая китайская стена, это была Великая стена китайского языка. Застава у ворот рухнула, и все трое, переступив через неё, шагнули в свободный Тибет.

От иероглифа

осталось две черты

Июль – Ноябрь 2024

Бишкек, Стамбул, Тетуань

[1] ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ВСЕМИРНОГО КИТАЯ ХУАНГ-ЦАНЮ. Мы, двое ваших вернейших подданных, были неусыпно успешны в поимке злобного Хуя, каковой собою опасность великую для новокитайского языка, простирающегося от Пиренейских лыжных баз до Амазонской гидроэлектростанции, от Марокканских автомобильных заводов до Владивостокских портов, от клубничных полей северного озера Байкал и до нефтедобывающих предприятий Арктики, паче всяких сомнений представлял. Извещаем Ваше Великосиятельство также о намерении немедленно истребить того проклятого бастарда небес, что тщетно возомнил дерзнуть совершить ПРЕСТУПЛЕНИЕ СЛОВ, ибо силою коммунистического Дао получили в распоряжение долгосрочную коллекцию волос, что описана в Трактате Жёлтого Императора о медицине и не раз была использована в случаях, подобных нашему.

Слуга ваш пошлине трепещет, воистину устрашён. Моя вина достойна смерти.

Агент Линьцзи, Агент Фасянь

[2] Один месяц прошёл…

Никита Немцев. Ничего не произошло

2023-12-14T15:09:12.917Z

Девушка сидит на стеклянной остановке с железной скамейкой и камерой. Её зовут Светлана Николаевна Фролова.

У неё короткие, чуть суховатые к концам волосы (наследство от матери). Нос с высокомерным прищуром (длиной 2 см). Меланхолический изгиб улыбки или же равнодушного лица. В бровях её конкретная тоска вполне определённого свойства (ПРЛ, МКБ-10). В каре-зелёных глазах с отливом застывшее впечатление от увиденного вчера фильма (А.А. Тарковский, «Зеркало», 1974, Мосфильм), который ей определённо понравился.

На Светлане причудливо-жёлтое утеплённое платье с Wildberries, шарф из H&M в красно-чёрную клетку, экстравагантный войлочный головной убор явно грузинского происхождения. На режиме «не беспокоить», Светлана смотрит в iPhone 7 (32gb, IOS 10) и листает Инстаграм большим пальцем со сгрызенными ногтями. Изредка отрывает взгляд от сторис @artem_repetskyi про отношения, чтобы взглянуть на электронное табло оранжево-синего цвета в противоположном от круглой камеры конце остановки. 22:52. Автобус 236 то появляется в списке (через 22 минуты), то исчезает.

Светлана интровертна, флегматична, мечтательна, весела, она обладает капризным характером и склонностью к неконтролируемым импульсивным покупкам. Ключевые навыки: Упрямство, Целеустремлённость, Умение работать в команде, Уровень английского B2, Грамотность, Копирайтинг, Excel, Пунктуальность, Неумение Решать Проблемы Без Помощи Взрослых. Отношения с матерью сложные и натянутые, с отцом достаточно тёплые. Любит музыку и кино.

Номер паспорта 4512 931407, зарегистрирована 06 июня 1998, г. Москва Алтуфьевский пр-д дом 8, кв. 49 отдел УФМС России по Москве в Северо-восточном автономном округе, заверен: Исаев, СНИЛС 629-118-912 22. Училась в ГБОУ Школа №1416, в 2008 году перешла в ГБОУ Школа №388 имени Героя Советского союза А.Ф. Авдеева, выпустилась в 2016 году, поступила в МПГУ, Институт истории и политики (лицензия выдана 11.12.2015 Федеральной службой по надзору в сфере образования и науки, срок действия – бессрочно), на бюджетное отделение, не доучилась, отчислилась (приказ от 03.05.2019), устроилась корректором в юридическое издательство «Норма» (Москва, Волгоградский проспект 2, свидетельство о регистрации ПИ N77-1395) с окладом 35 000 рублей в месяц (до вычета налогов), проживает с матерью. Ей 25, рост 173, вес 62кг 400гр, цвет глаз зелёный, она рассталась с парнем, сообщившим об этом в Телеграм-переписке (номер +79014245602), не позвонив.

На железной скамейке лежит пушистый слой снега толщиной 3мм, аудиальный эффект скрипа по снегу отсутствует, в силу отсутствия прохожих. Уличный фонарь мощностью в 150Вт вырезает из синего вечера жёлтое электричество. Машины с фарами мощностью 100Вт проносятся по Аминьевскому шоссе, уменьшаясь в количестве. Смеркается. Зябко.

– А трёхсотый уже ушёл?

Бабуля с палкой подсела.

– Минуты две назад. Но он раз в пятнадцать минут ходит. Ну. По расписанию.

– Ла-адно. Подожду-посижу.

Пауза.

– А ты – молодая, красивая – какой автобус ждёшь?

– Двести тридцать шестой.

– Ой! Редкий автобус!

– Очень.

Пауза.

– А что ты наушники достала? Музыку любишь?

– Вообще-то не очень. Я люблю живопись, импрессионизм. А вы?

– Я тоже, я всё люблю. И кино, и книжки, и импрессионизьм!

– Я голосовое собиралась послушать.

– Какое платье у тебя зелёненькое!.. Небось холодное?

– Оно из Непала, там в таких зимой ходят. А колготки у меня тёплые.

– У-у-у, докуда добралась!..

– Это не я, это дедушка ездил.

– Какой дедушка молодец! А нас по молодости в Сибирь отправляли, ну на колхозы, студентов техучилища. Такие зори там, такая роса…

– Представляю.

– А мошка-то какая! Ты в походы не ходишь, наверное?

– Почему? Хожу иногда. На Кавказе была. На Алтае.

– Какая молодец! Ходить надо много, смотреть побольше красоты, а то запрутся в телевизорах своих, и мира-то и не видят.

– Это правда.

– Тебе годиков сколько?

– Двадцать семь.

– А мне вчера девяносто стукнуло. Да-да…

– Поздравляю! Очень здорово выглядите.

– Не ври. Как я станешь, припомнишь. Жених есть?

– Ну… да, вроде. Я ещё… ещё не решила.

– Не тяни! После тридцать рожать плохо, детям родным старуха будешь.

– Ну что вы так сразу…

– Тебя как звать?

– Ира.

– А меня Зоя Палына. Ну всё, ну всё, благослови Христос, вот мой автобус. До свиданья, Ирочка!

三

Бабушка взошла на ступеньку автобуса – синего как новое царство, гармонист дверей схлопнулся облаком дыма и укрылся под кашляющий фонарь, продолжающий цедить зелёный свой свет, где мечутся искривлённо-вострые снежинки, а иступлённое электричество мечет в них взоры, и всё это уже было когда-то, это стекло остановки, эта непунктуальность автобуса, эти примерзающие к древу скамьи нежные косточки попы, эта мысль о том что лучше бы быть снежинкой, чем стругать отупляющие карточки этих бесконечных интернет-товаров, с высунутым из варежки большим пальцем – листать рекламы, посты, репосты каким-то похлопыванием рукавиц на верёвочке, напоминающей о позапозапозапозапозавчерашней маме, ведущей на остановку точно на плаху своей предлинною рукою, о мнущихся валенках по липкому снегу, об алмазных отблесках варежкиного пушка, в коем пристальная планета вместима и даже более чем планета, в фиолетовой ночи стекла остановки, которое то ли стекло, то ли зеркало зеркала посредине нигде, заваленного безнадёжным сугробом, нет, нет – очень конкретного, очень достоверного нигде, с промокшим снегом, конвульсиями машин, вечностью многоэтажек, волшебством осязания, па́ром дыхания, снова и снова сбрасывая, обводя вокруг пальца святую уверенность в расписании автобусов, удобной инфраструктуре, безупречной канализации, небо всегда голубое, чайник всегда чайник, на кончике большого пальца, цепляясь за светящий пушок варежки, повисла снежинка, спустя все лета и вёсны, все лица и зеркала, её невозможно не узнать – это точно та же снежинка, с хрустальной холодной улыбкой неудивления-невеселья-нерадости – та же самая, в точности, она не состарилась ни на кристаллик, но фокус зрачка теряет резкость, диафрагма упирается в неминуемость расписания, которое и диктует вуайеризм камеры и испытующий веру пассажиров вечности 236й автобус.

«Зубная щётка, полотенце, зарядка. Надо же. Думала, всё забыла (всё. Детство, всё прошлое, всё. (Нет, это сейчас забыла и (как наблюдатель. Сижу смотрю на остановку со стороны. Сижу и смотрю), да), хватит! Надо выбрать себя, а не хвататься за спасательный круг отношений (да), семья это совсем не обязательно это (как грустно. (Кончена эпоха, больше никаких объятий, никакого салатика-завтрака, больше никаких.) Карточек!..) Возвращаться домой, где даже. Кошка не встретит) – да. То есть, нет. (Да нет, просто найти другую работу (интересно, где можно свою нюдсы продавать?), сидеть в своей комнате, жить. Своей жизнью, курить сигареты (нет, сигареты лишнее). Ощущать ощущения. (А не поддаваться требованиям пугливого мозга о том, что потеряла всё, что с. Ним-то могло получиться, (что) ничего. Не чувствуешь, кроме этой (занозы. Вырвать с мясом (она же святая была, Мария Египетская (дети как приговор ада) душа праведная, девственная, в хоре пела дооорееемиииииии (и отдалась ему, и вкушала уд грешный (и скакала на нём яко животное), а он –)) бросил её, громко, в скандалах и) молниях. Это всё (из-за) мамы, это потому что у неё были такие маленькие (груди) преступно. Маленькие (нет, преступно огромные, но не доставалось молока, (да, да (нет)), не) хватало (и хотела (на папе) жениться. Не триггери! Надо) сепарироваться (определённо.) Отрастить свои груди и (никому их не доверять. Интересно, эта бабушка) агент? Никаких детей, никаких (отражений. И) маминых музыкальных амбиций, о, эти десять лет сольфеджио (травмированная, травмированная психика (и абьюз) прощай) снежинка, прощай длинная рука. Не) идти на поводу паттернов), отключить эту камеру, выбрать себя, написать пост, купить антидепрессанты и (наконец-то) уехать. С грёбаной. Остановки) это не автобус, а издевательство какое-то!..»

в колыбельке атома кое-когда ещё не родилось взрыва из всяких вам таки вот рыжие тени дрожанием пламя ну подшивала вызывай дирижабли самые спелые как если башмак бы из-за в которых бесформенность вешалась по жизни в миру́ но было не на середине нём и пришлось быть под себе кляксы трепаться и не только нежные к огребли башмаки и прищурили гордо от к для мстя голубой апельсин барахтаться нули в башмаках когда дирижабли привязанные на шнурки но́чи в том соль маяка не дойдёт речь пролилась малость времён навострившейся потому молоко синело падая в взгляд листочек текучий на носике что-то не как напускное эфирного штруделя в этом плане своей только более же как площадь если засунуть батарейку в попу у классической ночи ним в надо не спать прошлого те самые хвостик запаха ивы как раз убаюкивая где созвездий сошествие темно и погребно нет и следа щетины менять же за воду или или другими ради свечку нет и следа знать когда и грибные без молний под чёрным плед нижемогильный

10001000001100001101011000011110010001001100

Анализ пациентки <противоречит в показаниях> выявляет сразу несколько тенденций:

1. Имплицитное влияние гностической традиции [миф о Софии], инкорпорированный посредством влияния поп-культуры {блокбастеры-антиутопии};

2. Явная стратификация сексуальных каналов под руководством популярного психоанализа [постфрейдомарксизм] и успешная эдипизация, проявленная в протестной апелляции к фигуре Матери [нервозность, желание раздеваться]; фигура Отца присутствует в вытесненной форме в образах Дирижабля и Башмаков.

В данной конкретной психической сборке эти две линии – эдипизации и мистериальной инициации (факт расставания с молодым человеком и увольнения с работы рассматривается пациенткой как начало новой исторической эпохи) организуют дырчатое пространство нижемогильной ночи, никоим образом не сводимое ни к дуалистичной дихотомии, ни к гегелевскому синтезу, ни к греческим представлениям о Едином.

В диктуемом желанием примагниться к одной из дескриптивных сеток процессе движения мысли пациентки все возможные отклонения {нижемогильная ночь} успешно канализируются и выносятся за скобки. Несмотря на зачаточные проявления субъектности, угрозы для Аппарата пациентка не представляет [удачно имплицированное воспоминание об улыбке снежинки работает по принципу мандалы]. Фокус внимания успешно контролируется направляющими линиями, синтаксис, даже в случае нарушений, отстраивает новые правила и систему повторов, синтагмы прилегают на достаточном расстоянии от означающего, грамматический захват хотя и даёт сбои, но те успешно компенсируются обработкой через соцсети {психологи Инстаграма}. Шизофренические отростки успешно невротизируются [суеверия, религиозные обряды], пассионарный потенциал глушится с помощью итераций романтический отношений с мужским полом {программирование через встречу с бабушкой [архетип]}.

Вердикт: неблагоприятные элементы суждения успешно нейтрализуются Аппаратом, а потому из соображений эффективного использования человеческого капитала следует перевести пациентку на новую должность, содержащую в себе элементы менеджмента и командной работы [разработка рекламных сновидений?]. Камеру отключить, автобус подать. Дата. Подпись.

ཉ

Она больше не может, она вспрыгивает на железную скамейку, хватает камеру за лицо:

– Это всё враки!!!!!

И без рюкзака уходит пешком.

Октябрь 2023

Краби

Никита Немцев. От песка до стана

2023-10-14T07:51:04.489Z

Сбился с пути на озеро Каракуль. Мимо Памирского тракта. Путешественник, Томас (физик-ядерщик, восемьдесят). Ледник. Дышать трудновато. Ревматизм. Фух, надо же было забраться на такую высоту! По MapsMe за тем перевалом деревня. На айфоне пятнадцать процентов. Можно присесть. Сделать пару фото, пожевать орешков. Легче-легче. Время растекаааается, не то что в Мюнхене, а как в детстве, когда ездил с родителями в Швейцарию, где озеро, горы, стрекоза, и одна девочка, с которой он дружил… Надо дальше, пока не догнали тучи. Там, за хребтом.

Палка, палка. По леднику, солнце печёт, голубой снег. Резко! Не поскользнулся, кошки из Decatlon. Спирает дыхание, держит за глотку. Немножко. Ещё. И чуть-чуть.

В горах всегда так. Чувство, что невозможно. Что умираешь. Никак. Но делаешь шаг. Ещё. И ещё.

Вершина. Плоский простор, облака, панорама. Горы склонили колени. Брутальный скальник инопланетно-рыжего цвета. Небо уносится в стратосферу. Зелёной кляксой: оазисом в скалах пустоты – деревня.

Ветер.

Вниз легче. Всё ближе нежная долина. Река, бескрышие домики. Томас почти спустился, путаясь в облепихе. Взял обе палки рукой. Утёр лоб. Выбежали дети.

– Zrrrastvstvyite, – выговорил Томас, мучаясь в «вствт».

– Ассалям алейкум! – крикнули дети.

Глинобитные квадратные домишки, коровьи лепёшки сохнут на крышах, вангоговские фигурки с снопами сена в два-три раза больше их самих, весёлые канальчики, бегущие прозрачно между любовно выложенных камней, бесконечные дети бегают, играют.

Отметив точку на MapsMe (Бардоро), Томас пошёл по деревне, где каждый – каждый первый с улыбкой приглашал на чай (как npc: выбирай к кому). Мужчина без зубов в скукоженном пиджаке протянул яблочко, как бы заготовленное. А там – за взмывающим сеном и вилами – неуверенно смотрел, в драном бушлате, футболке Ford, с глазами голубыми как горное озеро.

Мурат.

– Hello!

Познакомились, предложил остаться. Томас с благодарностью скинул рюкзак, устроился на топчане. Вокруг засуетились: конфеты, тутовник, чай. Сидел, ел гречневую лепёшку (толще, чем на равнине), запивал шырчаем с молоком.

– Ты положить масло в пиала, – сказал Мурат на корявом английском. – Харошо! харошо! Откуда?

– Я пришёл издалека. – Улыбнулся Томас с набитым ртом. – Ядерной физикой занимался, в Швейцарии.

– ...

– Вы знаете, что на Памире много урана?

Мурат не очень говорил. Больше шырчаю и лепёшкой.

– У вас можно поставить палатку? – поинтересовался Томас.

– Ночь оставайся мой дом.

Томас остался. Одну ночь, две ночи, три недели. Играл с детьми, заглядывал в шиитский домик с рогами, прогуливался по инопланетным камням, лопающимся от солнца, светящимся, собирал облепиху, яблоки, пытался помочь с сеном – рассмеялись, позвали чай пить.

– А работы у вас нет? В школу учителя не нужны? – спросил Томас.

– Нет школы. – Улыбнулся Мурат без зубов.

Книг тоже, хотя двигался Навоид адн Гузар медленно по горам, погружённый в думу о доме покинутом, о временах праведных халифов, о чувстве благоуханном первых дней Хиджры, с пятью верблюдами, навьюченный сам как верблюд, едучи на неспешном осле по жиле Памирского тракта, неумолимым извивом ползущего вдоль реки промежду скал верстовых в белеющих тюбитейках, и расстёгивал чапан свой от щедрого солнца. Иногда встрепенётся ухом верный осёл Авессалом, и плетёт шаги дальше понуро, погружённый в ослиную думу, чем-то сродную думе хозяина.

Дерзка была цель Навоида адн Гузара, точно взгляд разбойника, пробравшегося в султанский гарем. Прослышал эмир Самаркандский Муин аль-Хакх Шахрух про касимитов, про темноту их учения, занесённого в самые горы, про Мухаммада ибн Ислам-шаха, задумавшего поднять кочевников племя за Ферганской долиной, чтоб войною пойти на столицу Темура, и решил эмир Шакхрух упредить всех, объявил джихад сердца и созвал мужей учёных из медресе, посовещавшись же вдосталь, велел найти мастеров изумительных, дабы сшить сотню великолепным золотом писанных Коранов с exlibris’ом сиятельного эмира. Два года трудов ушло, когда же настало время везти их кочевникам севера диким за хребты Империи, в Ош, да не прямою дорогой Ферганской, а через тёмные краи Памирского тракта, где тюркская речь уступает фарси, а шиитов всё более, один приближе́нный поэт привёл Навоида адн Гузара, потерявшего в тот год многое на ослах, из коих остался один только Авессалом. Едва увидев его, эмир, не думая, поверил и вручил сундук, точно пылающий полумесяц, с наказом дарить каждому истому правоверному, встречному на пути, один из Коранов. Навоид адн Гузар помолился, осмотрел своих новых верблюдов, и, весь в белом, без сожаления оставил дом свой, ведь он был вдов, взобрался на осла, да отправился по направлению к оступившимся от откровения Пророков и Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует.

По первому времени, дабы не сбиться с пути, двигался он с караваном, покрывая цель свою хитростью, говоря, будто едет в Китай. В разговорах премногих, в шахматных партиях, в остановках с другими торговцами, где можно было кое-что выучить на фарси, двигался он в Куляб по выжженным жёлтым степям Сурхан-дарьинским, где арбузов поля сменяют гранаты. Вскоре скалы зубасты, пески цвета крови приветствовали их, спутники Навоида адн Гузара повернули к весёлым огням караван-сарая, а сам он двинулся дальше со верблюдами и верным своим Авессаломом. Только напрасно уши мула были так вяло задумчивы – настоящие горы были ещё впереди.

На сороковой день их одиночества, скрашиваемого добросердечьем хозяев, приглашавших путника на ночлег и подкреплявших финиками в дорогу, у самых подножий немыслимых гор Навоид адн Гузар увидел огни и кибитки великого стана. Торговцы, с коими шёл он допрежде, говорили про караван, что движется из Китая в Истинполин – когда эту догадку подтвердил первый же человек, радости Навоида адн Гузара не было предела. В печурках горели лепёшки яков, руки тянулись к костру, а душа к душе: в разговоре о трактах, о жёнах, о далёких городах, заморских языках, о звёздах, о касимитах, почитающих Али и его родню, молящихся совместно женщины со мужчинами, о суфиях, что морочат словами и магией, об истинном откровении Единого Аллаха, Непостижимого, Великого проводили они время. Напившись шырчаю с солью и мукой, проверив тюки с Коранами, с мыслями о том, что возможно у некоторых из них найдётся новый мудрый хозяин, Навоид адн Гузар погладил верных своих верблюдов, потрепал нежного мула с глазом седым, точно вечность, и после намаза, возносящего в запредельную вязь, уснул у костра под шатром, запрятавшись с носом в чапан в этой ночи морозной.

Проснулся от крика – всё в огне, клинки, стрелы, всадники, копья, отрубленная катится рука, ор, в шеломе узкоглазом занёс меч – Навоид увернулся, пнул бочкой и прыгнул к верблюдам. Покуда возился с тюками, набежали ещё, с факелами – Навоид вскочил на Авессалома и скрылся от увлекаемых схваткой в узкоглазых шеломах. Когда был уже далеко, у контура сизых гор, он остановился проверить тюки: в них оказалось только десять Коранов. А там, назади, от стана до стана пылали, кружились огни, полыхали, носились бешеные лошади, секли и секли, и коршуны с когтями раскидистыми над головами. Навоид адн Гузар вновь был один под пустынными звёздами и дело быстро пошло на лад, Томас помогал семье Мурата с пристройкой. После землетрясений многие перестраивали. Квадрат топчанов, традиционное окно в потолке (север-юг-восток-запад: стихии). Предлагал деньги. Отказывались.

К осени Томас улетел в Швейцарию. Разбирался с делами, налогами, недвижимостью (детей нет). Весной обратно. У жены было много вопросов, но уговорил. Пока ждал машину у поворота на Рушане (мозаичная остановка) встретил велосипедиста в кепке-беляше. Сказал, из Германии.

Доехали уже затемно. Дети выбежали встречать с уверенным Hello! Вместе с Муратом они сделали из сарая школу, починили генератор. Простенькая ГЭС на реке (электричество вечером).

Мурат читал потихоньку Руссо, Маркса, говорил:

– Сначала нам СССР помогал, саженцы на вертолётах, а теперь Швейцария!

Томас улыбался в ответ. Откусывал от гречневой лепёшки, хлебал из пиалушки. Ему нравилось, как проходит пенсия.

Поставили вышку на горе. Теперь можно было слышать упрёки жены и по телефону. Осенью Томас позвал её в гости – приехала с чемоданами, охая, проклиная гравий и серпантины. Возмущалась, что кроме яблок нет фруктов. Где они берут витамины? А если талибы афганские?

От песчанистых скал, пропитанных солнцем, жена была не в восторге. От серой реки, от беззубых улыбок... Через неделю сказала, что позвонит знакомому дантисту и купила билет.

А Томас с Муратом провели интернет (4G, LTE). Теперь можно было слышать упрёки жены по видеосвязи. Дети сбегались смотреть Спанчбоба на стареньком телефоне. Мариям готовила по рецептам с сайта: вкусно, полезно, с витаминами. Деловито ходили к дантисту, приехавшему из Душанбе. Держали лёд у щеки и продвигался горами Навоид адн Гузар сколько дней неизвестно: большие дороги, мирно спящие аулы с стадами смутно маячили ордою костров и шеломов. Сперва Навоид адн Гузар двигался без дороги совсем, по наитию, но потом появился верный ориентир бурливой реки с ясными глазами, что помнят греческих воителей и пуштунские племена. Навоид адн Гузар следовал ею, держась повыше аулов, – но и тот ориентир, как всё в этом мире, истлел позади. Он шёл дальше, по ничто гор, питаясь финиками и курутом, завалявшимися в мешке, иногда яблоками, осёл же его Авессалом довольствовался колючками. Ночевал в чапане, под холодным дыханием гор и ветрами времён, под пышными звёздами, каждая с дыню, с утра стряхивал пыль и двигался дальше.

Горы были удивительны как первый день творения Аллаха, цвета перетекали из допотопно ржавого в утончённо перламутровый, из охры в хмурую лазурь, а в пустоте яки пасутся. На неизвестно какой день Навоид адн Гузар взошёл на плоскую вершину, возносящую дух: пыльные цвета жёлтой безбрежности, выжженное солнце, нежный взгляд неба, поприще внизу, и всё возможно, всё, любой сад, расцветающий в сознании праведников – только прорезаться, пронестись сквозь, зажав охапку веры в ладони, туда в сизый контур, где всё началось, куда возвращались греки, где Александр Македонский понял что-то такое, отчего больше не мог воевать, двигаясь, рассекая мечом, сея эллинскую культуру, где эти гоплиты сняли шеломы и онемели, увидели, чем это всё было до них, чем это всё будет после.

Допотопные громады, безжизненные камни, мёртвые цвета.

Холодный простор. Пустые пески.

Равнодушно дующий ветер.

По правую руку от холма стоял дом. Истощённый, Навоид адн Гузар приблизился, заглянул в окно, пощупал добротную глинобитную кладку. Вместе с закатным лучом, объявляющим синюю смерть, и скромным стадом козликов показался хозяин, на лице тряпка от пыли. Навоид адн Гузар обратился на фарси, но тот только пожал плечами и воздел руки. После отворил дверь радушным движением, кивнул и снял тряпку. Глаза у него были в сединах, борода беззубая, чапан торчал ватой, а на голове чёрная с красным тюбетейка, каких в Самарканде не носят...

Томас решил купить генераторы. Для ГЭС. Можно, конечно, в Хороге, но дороже и по гравийке. В сторону Оша дорога закрыта, но иностранцу… К тому же, Томас хотел доехать до Каракуля.

Мурат вызвался подвезти. Сели. Спустились в соседнюю деревню за «Колой». Мимо проехали бодрые велосипедисты в яркой форме: пятеро.

– А когда-то здесь дикари жили, – сказал Томас.

– Они до сих пор живут. Про зубную щётку не знают, палочкой чистят.

– Твой английский стал лучше.

– Спасибо.

И по убитому гравию в неземную высоту под перебор струн и разливы баяна. Слушали Ортиг Отаджонова, Мейрамбека Беспаева, Ахмада Захира. Верди. Мимо нависших брутальных камней. Красных как Афганистан.

– И люди убивают друг друга за нефть… – говорил Томас. – Как будто не знают, что атома хватит на всех.

Ехали. Мимо приземистых деревенек, изворотов дороги. На развилке, на топчане – в чёрном, бородатый мужчина с домброй…

Поворот.

Через Кудару и осыпающиеся склоны из пыли. Нависшее ущелье. Стальная река. Выехали к озеру Каракуль, где памирская пастель исчезает и горы седеют. Лёгкое головокружение, длящаяся даль, посёлок. Проржавелая брошенная техника – щёлк – вышка военных, колючие проволоки – щёлк – плоскокрышие домики с голубыми воротами, пустынные – щёлк – заколоченные окна, неприкаянный пёс – щёлк – допотопный ЗИЛ, на память от Советского союза – щёлк – кучка детей в форме на пустыре возле школы – щёлк – такое же здание милиции с портретом президента во всю стену – щёлк – женщина в платке выставила руку, прячет лицо:

– Жок! Жок!

– Что это с ней? – спросил Томас, когда отошли.

Белый двор, ржавая бочка, ребёнок играет колесом.

– Они здесь очень плохо живут. После закрытия границы многие семьи разделены. Магазина нет, за продуктами ездят в Хорог, – пояснил Мурат. – Помнишь набитые машины?

Холодная синяя красота. Вечные тучи.

Мальчик в квадратном пиджаке тянет руку с улыбкой на уголке.

– Что он говорит?

– Он говорит, – Мурат рассмеялся, – «шоколад есть? деньги есть?»

Томас рассмеялся тоже и дал десять сомони.

Набежали школьники, все с протянутой рукой. Томас достал банку аскорбинок, рассыпал по ладошкам. Потом подумал и отдал пачку стикеров со Спанчбобом.

Пытались найти автомастерскую (лёгкое головокружение). Не нашли, поехали так. К границе: в эти неземные горы, стекающие красками, рудами в эфемерность где Патрик и общество делают деньги верблюды за бороду к вечерней службе понятно удобно, прогресс демократия электричество за зубами следить с самого вивальди моцарт этого самого себя и лица не не правые партии не пройдут вчера снегопадом и уровень жизни а но который сингулярность современные подходы атом распался мы просто в компьютерном и есть гора крутится следите за новинками amazon лучшие от криптовалюты кризис больших hello sar hello – не доехав до границы, Томас свалился в бред у жалкой печурки: пока хозяин ломал сучья, кидал лепёшки яков, Навоид адн Гузар расседлал Авессалома и снёс тюк с Коранами в угол, проверил. Десять – как было. Вскоре поспела простая похлёбка (картошка, вермишель и яйцо). Спрашивал, что за белые кубики. Хозяин не отвечал. Смотрел на кубики. Общались пожатием плеч.

Разомлевший от чая, Навоид вытянул ноги, размотал портки, и смотрел на портрет, висевший в углу под рогами козерога. Кивнул хозяину – тот объяснил на своём неясном языке. Навоид адн Гузар пощурился, но значения не придал, отправился мыть посуду, а закончив, вышел на улицу, смотрел на головокружительные звёзды, ночь, чёрную как Кааба. И мысли растекаются призывом муэдзина, и чего стоят все эти пышные мечети, каллиграфические красоты под этими звёздными путями, под этой величественной чернотой? Точно бы в подтверждение, но чего? – пробежала лиса.

После вечернего намаза они с миром уснули на чурапчах. Хозяин завёл жестяной будильник. Навоид адн Гузар не понял. Смотрел. Долго. Потом заснул. Когда же проснулся и попытался разбудить хозяина на ишу – тот пробурчал, захрапел, а на фаджр проснулся. Навоид понял, что хозяин шиит.

С неделю или две Навоид адн Гузар гостил в скромном том доме, потчуемый невиданным гостеприимством. Он слаживал разные дела, чинил сапоги, шил шкуру для простого шатра, усердно откармливал Авессалома, помогал по хозяйству. После же, со съестными припасами, что хозяин снарядил в дальний путь, – отправились. Навоид адн Гузар было подумал оставить один из расписных Коранов в благодарность, но счёл шиита недостойным, лишь помолился да благословил.

По рассыпающимся камням он пустился вновь к тракту, к этому вихляющему свитку дороги, но даже там, внизу, высота кружила голову, жёлтизна опустошала глаза... Он следовал с понурым ослом, не встречая ни души на пути, в воздухе чуя близкую осень. Несколько перевалов они прошли, так и не встретя посёлков, близился Акбайтал, за которым, как он слышал от торговцев, озеро Каракуль и Памирский тракт наконец спускается к Кыргызским степям. Он шёл два дня, день за днём набирая высоту и немощь, по рудным жилам, серым безлицым глыбам, по ущелью, впитывающему звук точно воду, как ни кричи всё исчезнет, таща осла с драгоценным тюком на хребте, взнуздывая, погоняя и останавливаясь на хилые костры, питаясь орехами, закутавшись в шатёр, врезаясь в эфир, в снегопады. Так и шёл Навоид адн Гузар пятый день, проходя по краю обрыва, когда камень сорвался под копытом его забрали в больницу в Хорог.

Пролежал три дня. Врачи ничего не могли сказать. Может, высота, может, возраст, может, электромагнитные бури. Жена слала голосовые сообщения. Мурат – фотографии, видео. Всей деревней с белыми зубами говорят hello, желают здоровья.

Через неделю выписали. Ходил по Хорогу, смотрел. Через речку Афганистан, триста километров невыносимой дороги до Куляба, пограничники, звериные рыжие скалы, – а тут современный город. Барбершопы, магазины, тротуары. Школьники в форме таджикского флага. Табличка: I LOVE KHOROG. Кто всё это привёз? Самолёты? Вертолёты?

Генератор оформил. Пора возвращаться в Бардоро, но чувство, что что-то забыл. Там, у этой безумной горы. За Каракулем. Даже не приблизились. Он не стал ждать Мурата и арендовал машину через каршеринг. За синим ущельем карабкался ранний рассвет.

Километров через пятьдесят остановился позавтракать яичницей. Пока объяснялся с хозяином через Google translate, увидел – на улице, под пыльным солнцем, на топчане, в чёрном костюме, чёрном тюрбане, с чёрной бородой мужчина. Нос его был скала, а глубокие глаза смеряли взглядом из вечности. В руках домбра. Томас подсел к нему и заказал чайник чая. Оказалось, он знает английский:

– Из Швицарии гиворищь? Ну, щистливый путь тибе, Томас, чтоби у вас путиществие был хорощий, красивый, не соскучились. – Он прозвенел пальцами по извивающимся струнам. – Я Будулай Романыч, старик биздомный, грузовик вежю, пою для души и для друзэй. Песню любищь?

– Да, конечно.

– Мой песня о любви, о Боге, а если кто-нибудь послущает понимает, что Будулай Романыч пойёт. Песня хорощий. Далико-далико ищё ехать, а я спою.

И разбежались пальцы по струнам, теряясь, рассыпаясь созвучиями откуда-то из другой эпохи. Он запел протяжно, с текучей тоскою, пробегаясь между куплетами по переливам из двух струн, резким как пятерня.

Айдэль дами бедорща

Бедорща бедорщалвии газе бедорщал

Эделдаме бедорщави

Вокруг собрались водители фур (остановились на яичницу) и неловкие погранцы (мальчишки с автоматами). Будулай Романыч обводил их всезнающим взглядом.

Барком ко боха пера хар

Берон щалай боха чаман

Э барком ко боха пера хане

Пэрон щалай боха чаман

Таслем щав ай кафаниийийиии

Бедорща бедорщавиииииии

Томас снял на видео, отправил жене по Whatsapp. Пошёл есть яичницу.

Дальше.

Горы становились всё выше, всё ка́мнистее, цвета из нежных – в суровые.Раздирбаненные невесомостью облака – бери рукой и в карман. Дальше. За перевалом марсианский Мургаб. Шлакоблоки, плоские крыши, солнечные батареи, рынок из контейнеров. Дальше. Фиолетово-зелёно-серо-жёлто-ало-черными слоями горы. Равнодушная пустота перетекает с одной на другую. Дальше. На одном из подъёмов джип заглох. В салоне предупреждали – трубка может не доставать до бензина. Томас подлил и снова за руль. К этой неведомой горе. К этому запредельному перевалу.

Сфотографировался у таблички 4659 метров. Дальше. Хлябь и град. Змеистый серпантин.

Внизу – посреди нигде – стоял домик. Странный, поросший. Рядом нужник без крыши. Бараны. Не то брошенная автомастерская, не то скотный двор. Машина заглохла опять. Томас решил осмотреться.

Стены проросли и промёрзли. Вместо крыш небо. Ветер скулит, хлопает дверью. Томас зашёл в деревянный барак. Шелуха обоев, отгнившие цвета, мшистые доски. В углу на матрасе, дрожащими руками возясь с печуркой, кто-то в чапане: не кыргыз, не памирец.

– Здравствуйте, – сказал Томас по-английски, – вы не подскажете, где я? А то навигатор сбоит.

И протянул телефон. Шамиль адн Гузар взглянул на чужеземца в тощих одеждах, с седыми власами, стеклом в глазах и сделал жест, указующий на подушки подле печурки с трубою посередине комнаты, и спросил:

– Chai?

– Да, чай. Конечно.

Томас подсел на матрас и смотрел, как незнакомец тщательно разводит огонь. Копошится в печке. Тем временем, сам набрал воду из ржавого краника в кастрюльку. Поставил на печку. Смотрели, грея продроглые руки, на всполохи печи, друг на друга. Когда же вода, наконец, пошла пузырями, Навоид адн Гузар забрал в руку горсть чая и отправил её в чан. Затем разлил по пиалам, плеснул молока – оно взорвалось бледнеющим облаком.

– Тюрки? Фарси? Араби? – вопросил Навоид адн Гузар.

– English? – Улыбнулся Томас. – Deutch? Francais?

Посмотрел, как незнакомец машет рукой, качает головой. Исхудалый, он торчал костями. Томас подумал, что сейчас допьёт чай, оставит пару долларов и дальше. Искать гору неведомого.

– Сеньор, быть может, по-испански мы сможем говорить?

Томас удивился. Ответил:

– Да, я знаю испанский. Я работал в Эстремадуре, консультировал по вопросу атомной станции.

– Стало быть, вы находитесь у придворных дел?

– Нет, вовсе нет. Я учёный.

– Учёные… Да, с них всё начинается… – промолвил Навоид адн Гузар, затем подлил чаю и – облаком – молока. – Садди, Шазыбан, Галилей. Наука способна познавать лишь тени, отбрасываемые светом, порождённым из удаления от величия Аллаха.

– Ну да, именно поэтому нужно завернуть женщину в паранджу, а самому в зикрах кружиться. Или в пустыне воевать за нефть?

– Отнюдь не всякий халиф праведен, сеньор. Много есть кафиров, считающих себя правоверными. – Он обратил к чужеземцу печальный, неподвижный взгляд. – Но то, что европейский человек называет свободой, – только усовершенствованное рабство. Вы несёте не Ису, но Магога.

Томас усмехнулся, достал из кармана контейнер с сухофруктами-орехами. Открыл. На крышке – дурацкой улыбкой – Спанчбоб.

– Поймите, я не имею ничего против религий, беженцев – до тех пор, пока они не покушаются… – Он посмотрел на завёрнутый куль, который незнакомец держал поближе к себе. – Что это?

– Это? – Навоид адн Гузар торжественно отвернул расписную ткань. – Это Кораны эмира Самаркандского, которые я должен доставить кыргызским кочевникам, попутно даря их встреченным правоверным в знак признательности эмира Шакхруха.

– Так много правоверных вы встретили по пути?

– Нет, много разбойников.

Навоид адн Гузар вспомнил Авессалома, сорвавшегося в пропасть, горькой ухмылкой и погладил с печалью последний Коран, после чего протянул. Томас с почтением взял книгу. Открыл. Провёл ладонью по тянущемся узору из букв: великолепный ковёр смыслов.

И всё это золотом.

– Чем же ты занимаешься? – вопросил Навоид адн Гузар.

– Я? – Томас скромно пожал плечами. – Сейчас на пенсии, строю школы.

– И чему в них учат?

– Географии, математике, английскому, физике.

– А умирать в них учат?

Томас притих. С улыбкой:

– Извините, но как современный человек может обойтись без этих базовых знаний? Кроме того – школа обеспечивает жителей деревни рабочими местами. У них появляются деньги, уровень жизни…

– Вся эта жизнь – лишь наваждение и сон. Мир отдан Иблису на…

– А медицина? Ходят без зубов, с гнилушками!..

– …И сказано, что люди будут строить башни до небес, что будут слышать музыку в своих ушах, а после солнце взойдёт с запада и люди уверуют, но будет уже поздно.

– Не беспокойтесь. Не взойдёт. – Томас допил пиалу и резко встал. – Видел я этих имамов на ютубе, которые говорят, что интернет зло, а школа – просто тюрьма. Это сплошное лицемерие, сеньор.

– Своей магией – простите, наукой, вы всего-навсего ускоряете время, строите новый Вавилон, чтобы опять обрушиться в золотой век. И хотя имам исмаилитов…

– Я не против религий, я не против мусульман – в современном обществе место есть всем есть. Делайте намазы три раза, пять раз – пожалуйста! Но взаимопроникновение культур закончено, границы стёрты.

– Вне ислама ничего нет.

– Это бессмысленный разговор. Благодарю за чай. Адиос.

Томас уже повернулся на выход. Оглянулся. Через плечо. Навоид адн Гузар заметил взгляд, павший на заманчивую ткань с Кораном.

– А это... это ведь чистое золото?

– Конечно! Эмир Шакхрух выделил немало богатств, чтобы заказать работу у самых высших мастеров… Но кажется мне, это весьма странный способ доказать кафирам истину пророчества Мухаммада, да будет Аллах им доволен.

– Хм... – Томас задумчиво сунул руку в карман. Пересчитал, достал. – Прямо сейчас я могу предложить вам тысячу. Ещё тысячу переведу потом на карту.

Навоид адн Гузар рассматривал стопку лилово-синих бумажек с серебряной лентой и сморщенным стариком.

– Что это такое?

– Доллары США.

– Торговцы Самарканда их принимают?

– Их везде принимают.

Навоид адн Гузар в удивлении взял стопку и всмотрелся в бумажку с единицей и двумя нулями. Он вглядывался, пока не узрел пылающий глаз Иблиса, возрастающего на вершине хрустальной башни, спиралью виющейся из бездны мира. Отшарахнувшись, он рассыпал бумажки и уставился на сияющие золотом уголки-крылья Корана. Из его перелива сверкал тот же глаз.

– Неверные! Ха-ха-ха-ха-ха!! – Навоид адн Гузар рассмеялся вдруг самым нутром. – Так это мы неверные, а не они! Ха-ха-ха-ха-ха!!!!

– О чём вы? И скажите, наконец, свой банковский счёт!

Томас сжимал губы раздражённо, а Навоид адн Гузар чуть не швырнул в него пудовым Кораном и, забыв про бумаги, дорогу, хохоча самым невозможным образом, выскочил в дверь и растворился в песках времени.

Январь, май 2023

Никита Немцев. «Русское ничто (вечное возвращение)»

2023-06-02T05:17:44.138Z

– У них ещё девушки такие есть: подходят к туристам, узнают, что по деньгам, а потом пыльцу эту с ладошки – шух! – и только через полгода опомниться можешь.

– Блин! Жесть!

– У меня друг один к лотофагам этим попался даже: звонит потом из Марабы – не помнит ни хрена, месяца два как зомби проходил.

– Не, ну нахер! Не поеду я в твою Южную Америку, хэ-хэ!

– Да… там жёстко, – киваю я задумчиво. – А другой раз я из Колумбии большую партию кокаина вёз – мне само ощущение испытать интересно было…

Водитель смеётся сиплым смехом, фура несётся по утренней трассе, а я продолжаю чесать – про Колумбию, про Аргентину, про Камбоджу, про Китай, нелегальные переходы границ, угоны машин, шторма – мутным, не верящим себе голосом: как бы всё уговаривая себя, что это на самом деле было (на самом деле было). Но истории обтаскались, истёрлись, они потеряли смысл и вкус – как заслушанная пластинка (заслушанная пластинка).

Задница уже отсохла ехать, в ушах нескончаемый русский шансон («Избавление! – но не покаяние!»). Смотрю в холодное окно. Подёрнутая рассветом, природа к Средней полосе притомилась, стала монотонно-однообразной (ни сказки Алтая, ни размаха Сибири). Туман преображает мир в неопределённые пятна росы, ниточка дорожной полосы мелькает-мелькает – меня отрубает (меня отрубает).

– Вон Брянск твой проезжаем. – Вован говорит (сам-то с Пензы).

– Ага. – Указатель пролетает.

– Я тебя ещё кило́метров пятнадцать подвезу.

– Хорошо, спасибо.

Невесомая пауза. Вроде бы и хочется подбросить дров в топку разговора, а вроде бы – зачем?

– Да уж... – Вован потянулся, почесал затылок. – Бахнуть кругосветку! Лихо ты, конечно. Я б так не смог.

– Да я сам офигеваю. – Улыбаюсь вежливо.

Вся кругосветка, вся эта тысяча лиц – одни и те же разговоры, одни и те же ответы, и этот вечный фурщик, который вёз, везёт и будет везти (будет везти (будет везти (удет езти)).

– Здесь, да?

– Ага.

Фура плавно затормозила и, пыхтя, съехала на обочину. Я пожимаю руку, беру рюкзак и спрыгиваю в осеннюю грязь.

– Спасибо, что подвезли! – кричу в дышащую теплом кабину.

– Давай, турист! Добренечко добраться!

И тарахтя, уезжает. Рёв тихнет – тише, тише. Я один среди поля, на туманной трассе, и даже ветра не слыхать (ветра не слыхать).

Тишь. Свернувшаяся мгла дали. Зябит. Я застёгиваю рюкзак и выхожу на большак, взрытый тяжёлыми шинами.

Мимо отшуршавших своё берёз, по раскатанной возюке-колее (на велосе тут ехать неудобно) – по бледному полю из жухлых веток, травы, чувствуя, как тянет осенью (этот запах палой сливы…) – иду.

Там-сям в этом русском ничто бетонными штырями торчат заброшки. Приунывшее небо насупило седые брови (вчера под Нижним нудный дождь зарядил, а сегодня – хорошо, сухо), глаз выискивает новые и старые детали, но скоро упирается в скуку (скуку), здесь всё то же (то же) – и тишина потрескивает, как на милой сердцу, заевшей пластинке, исцарапанной, пропылённой (исцарапанной, пропылённой).

Иду, гоняю мысли по кругу (по кругу): как я вернусь, как меня встретят, как напишу всем друзьям, как буду есть мамины пирожки: иду – и заранее тошно, тоскливо, и бело, и сыро, и что я со своей жизнью делаю, я ведь мог остаться в Южной Америке с Таней (мог остаться).

Иду – и смотрю на белёсую дымку, бесконечное чисто-поле, престарелый бурьян: а эта Америка вообще была?..

Вдруг из оврага – скрип и потрескивание: пацан на велосе едет, в пузатой куртке и шапке пилота (как будто бы знакомый).

– Привет! – кричу я, подымая руку. – А далеко до Емельяновки?

Пацан тормозит ногой, смотрит подозрительно.

– Минут десять.

– Это на велосипеде. А пешком?

– Не знаю. Двадцать, наверное. – И засеменил ногой, разгоняясь.

– Спасибо! – крикнул я вслед (уже месяц по России еду, а всё равно странно что все говорят по-русски). Я знал, что от этого оврага до дома ровно полчаса неспешного ходу (неспешного ходу).

Мальчишка, велосипед, какой-то туман – всё это уже смутно было, точно такое же, только мальчишкой был я… Или… мальчишка это… – думать надоело, я сосредоточился на медитации шага.

Серый полдень, в небесах веет дымкой – Средняя полоса, уютная, мягкая до скуки… Вдруг – да, за этим дубом с вороной, да, знакомые камыши, да, кладбище железных крестов (тут дед, тут отец) – из подслеповатого тумана вырастает деревня (вырастает деревня).

Резко, как бы из сна выбегая: озеро (уже не покупаешься), навалившиеся заборы, подгнившая изба дяди Коли (как ещё стоит?), спотыкающиеся дорожки, косоглазые окна, стойкий запах коровы, лай, ругающиеся куры, – и холодное касновение осени к волоскам шеи, сзади. И всё до скуки, до тоски то же самое: как будто бы за хлебом в магазин сходил.

Листва – почерневшая летопись под ногами. Людей нет – рано, холодно: иногда теплятся у́гли съёженных окошек. Сыро в носу и на душе. Вдруг – пробегает грязно-рыжий пёс, клоками, мохнатый, здоровый как медведь (как медведь).

– Пузан!! – Я наклоняюсь, он треплет меня, лижет по лицу. – Совсем старенький уже, а?

– Аф! Аф!

– Ну как у вас тут? – Гляжу в измождённые жизнью глаза. – Всё по-прежнему? Гуляешь?

– Аф! Аф!

– Ну-ну-ну, молодец!

Достал из рюкзака остатки колбасы и кинул – стоял, смотрел за жадной вознёй. На Пузане мы ещё мальчишками катались – все бока ему намяли. Он был ничейный, но с голоду не пропадал (не пропадал).

Я пошёл дальше, в горку – и вдруг – мелодия в голове. Я её знаю, точно знаю, но не могу вспомнить: всё путешествие – не могу: скрипка, труба – не могу (не могу), нота мучительно обрывается (обрывается) – всё исчезает.

Я стою на взгорке. Осенняя зябь.

Иду дальше.

Вот. Дом. Стоит, отуманенный, в неясном подоле: почерневшие доски, выцветшая крыша – окна смотрят как застылые. Я берусь за ручку калитки – в капельках – и прохожу мимо костлявой яблони: кажется, свет есть (есть, есть).

Поднимаюсь на разъезжающееся крыльцо как на плаху (на плаху) – поскользнулся – чуть не упал. Держась за перила, через дребезжащую дверцу: веранда, прелый лист в пепельнице. Закрыв глаза, я громко стучусь (громко стучусь) – дверь открывается.

Мама. Постаревшая не на два года, а на все десять: черты немножко расплылись, обморщились, в глазах серая усталость, а волосы – чёрные, как в детстве (как в детстве).

– Ура-а-а! – чуть не прыгает. – Сынку приехал!

Мы обнимаемся – прямо с рюкзаком, – и я хочу плакать, но сдерживаюсь со злости: обнимаю – и вижу, за зажмуренными глазами: я всегда тут был, не уезжал никуда, и та мучительная, неухватимая мелодия, что… Нет! Я не верю, неправда, неправда! – я разрываю объятье, открываю глаза: снова состарившаяся мама, запах досок и щей.

– Ну, как доехал? – говорит она, отходя. – Вот тапки, вот. А это что за ботиносы? Так. Джинсы – в стирку.

– Ну мама! – говорю я тем же голосом, что и два года, и пять, и десять лет назад (лет назад (лет назад)).

Я скидываю рюкзак в углу, переодеваюсь в домашнее и следую к широченному столу с белой скатертью (не помню, чтобы за ним сидело больше четырёх человек). Появляются пирожки с капустой и суп, графин морса и чайник, нежно укрытый полотенчиком (и за головой телек с каналом «Культура» шумит). Стараясь не смотреть маме в глаза, я рассказываю свои похождения (опуская – смягчая самую жесть).

Но.

Это мёртвые слова. Я их не чувствую, не ощущаю, они онемели. Как только я вошёл в этот дом, всё пережитое осталось как бы в другой комнате, всё это ездил не я – какой-то другой, чужой человек, не имеющий ко мне никакого отношения, – он встал на пороге, развернулся и сделал ручкой.

Мама замечает, что я выпал:

– Ты чего, Колбаскин? Ты, что ли, не рад?

А я смотрю на стены, обсыпающуюся штукатурку, поехавший потолок, заплесневшую раковину, выцветшую лампочку – и бледная осень за окном стучится костяшкой (стучится костяшкой). И я смотрю на маму, её ссохшиеся черты и глаза, полные невыносимой любви – всё это точно так же умрёт, – уже заранее умерло.

– Колбаскин, ну чего ты плачешь?

А я рыдаю, взахлёб, давлюсь соплями и не могу вынести:

– Ты меня так любишь… а я…

– Ну что за глупости, а?

И обнимает: и я у груди – и не было этих тропиков, не было чемоданов кокаина и чёрных шаманов, и я снова маленький, в каком-то вечном домике на берегу большой реки: и такая тоска, что я вернулся, что всё кончилось как дочитанная книжка, такая скука, что всё одно и то же (одно и то же), что хочется уничтожить всё, сжечь дом к чёртовой собаке – и обратно бомжевать, болтаться, катиться колобком, чтобы снова вернуться и всё уничтожить. Вновь и вновь возвращаться, проклинать, топотать, убегать (вновь и вновь возвращаться, проклинать, топотать, убегать (вновь и вновь возвращаться, проклинать, топотать, убегать)) – для того только и убегать, чтобы вернуться.

Тихо скулю от ненависти.

– Ну что я сделала не так? – Она прижимает мою голову крепче. – Я тебе чего-то не давала в детстве?

– Нет, мама, нет...

– А что тогда?

– Я не знаю…

Слёзы душат, невыносимо: я встаю и ужасно громко сморкаюсь в раковину. Смотрю на маму красными глазами, виновато улыбаюсь.

– Дурак какой. – Она улыбается тоже – мамой-уткой.

– Я пойду, – говорю я, утирая нос рукавом. – Посижу в комнате.

– Только чтобы не плакал! А то я приду и тоже сяду плакать!

– Лады.

Мы обнимаемся снова, и я волочусь по сквозняку в свою комнату, притворяю дверь за собой.

Даже пыль та же: неудобный диван, книжки, плакаты, Ницше, Достоевский (бок о бок – как братаны), коллекция пластинок (могла бы и продать), маленькое подслеповатое окошко с серым видом на скучный луг. Я сразу отдёрнул штору: запыхавшееся солнце едва золотило белёсый туман.

Я отвернулся, открыл ящик, а там пухлая тетрадка дневников (открытка из прошлого) – бегло пролистнул:

«Если бы могла быть такая точка, где время кончается насовсем, то ведь когда-нибудь в вечности мы бы её уже достигли и никакого “сейчас” не было бы... Получается – карлик прав? Всё это уже было и повторяется без конца, с точностью до волоска, мысли и подмысли?

Какой кошмар».

Мой взгляд упал на взгляд Ницше (какой кошмар), на косматый взгляд Достоевского (какой кошмар) – они смотрели как санитары.

Я сел на стол, машинально перебирая коробку с пластинками, за которыми когда-то носился как угорелый: Pixies, Doors, Joy Division, «Гражданская Оборона», Radiohead... Тогда, в семнадцать (или восемнадцать?), это делало меня каким-то особенным, каким-то эстетом, – а в дороге стало пофиг, привык слушать что попало (что попало).

Смахнув пыль со стеклянной крышки (пятерня осталась), я взял случайный диск – «Бах, прелюдии, фуги»: дрянная советская литография, фирма «Мелодия». Хмыкнув, поднял крышку и положил пластинку: щёлкнул, чуть пододвинул иглу – диск раскручивался, раскручивался, цепляясь за противную царапку, разливаясь, расползаясь, распространяясь музыкой.

Воздух стал лёгким – точно, Фа-минор, «Солярис» Тарковского: эта мелодия и кружилась у меня в голове, это её я так мучительно не мог вспомнить. Этот орган, эти унылые переходы, неумолимо текущие, – выхватывают что-то из груди, восходя за облака, за звёзды, к вечному домику, откуда мы пали в этот уродливый серый мир, откуда так ясно, так пронзительно видно этот смешной маленький шарик, на котором всё уже было миллиарды миллиардов раз, точно такое же: и повторяется снова, снова, прямо сейчас. И я вижу: и Южная Америка, и шаманы, и горы, и вкусные ништяки, и девушки какие-то – всё это мама, её подарки, всё это она запаковывала в коробочки, повязывала бантиком и под ёлочку клала, чтобы её дитятке было хоть чуточку интереснее, хоть капельку не так больно жить.

По царапине – игла соскочила в самый конец, где внахлёст спорили несколько фуг (настолько заслушана). Я встал с дивана и выключил. Глянул в окно. Вышел из комнаты, накинул куртку.

– Ты куда? – Мама крошила морковку, что-то кипело.

– Пройдусь немного. Я тут, недалеко. – Надеваю резиновые сапоги (этой дыре в пятке уже несколько лет).

Выхожу – свежесть в лёгкие (в лёгкие), воздух тлеет тоской. Солнце в мутной вышине – я выхожу за калитку и иду: по мареву, по грязи, по жухлой траве в это скучное и обыкновенное: моё: родное: поле.

Мимо обгорелого остова и дряхлой осины – вниз катится песчанистый склон (на велосе здорово съезжать). Печальным Среднерусским изгибом вдаль вьётся лента реки, а там, далеко, где-то совсем за лесом – огни, трубы торчат (но им не достать досюда, нет, не достать). Берёзы больше не в жёлтой тоске, клёны оставили бордовый свой траур – вся палитра облетела: только серый простор. Я сажусь на мозглую покрышку, – а небо такое широкое.

Сижу и смотрю. Всё такое родное, сырое – обступает: я дома. И как-то весело вдруг.

– Русь-ма! – кричу громко-громко, и шмыгаю в рукав.

– Русьмарусьмарусьмарусьмарусь, марусьмарусь, марусьмарусь, мрусь мрусь… – пустота отвечает.

Я умру дома.

Как хорошо.

Сентябрь 2021

Никита Немцев. «Иуда угощает»

2023-05-17T07:46:04.256Z

– …Уф-ф-ф! Забористая штука!

– Это мы на случай, если в аду окажемся, тренируемся. Там воздух же говёный, хе-хе-хе-хе!

С улыбкой до неба, бородой Моисея, детскими ресничками, в худи, шортах и панаме – у водника стоял Искариот, Иуда.

Когда-то Иуда и рэпером был, и кочегаром был, и золото мыл, и фальшивомонетчиком, и на «Скорой», и на лесоповале, и со скинхедами тусил, и с нацболами – весь Владивосток ему кидал респекты! А теперь остепенился – теперь он манагер, каких не воображал себе сам Господь!.. Он мог бы сделать кучу артистов, андеграунд Малиновки поднять – и пацанам покушать было бы, и топы музлом незашкварным подкачать, но… имя уж какое-то… не очень. Ну то есть, ты, Иуд, конечно, извини, мы тебя обидеть не хотим, но…

Его столько раз посылали, разводили и кидали, что удивительно вообще, как это у него водились какие-то деньги. Иуда подгрущивал малость, но не унывал – и опять с тонкостью еврейского анекдота предлагал свою дружбу каждому встречному бомжу, а те опять отшарахивались, едва только заслышав имя.

– Ну чё – ещё банку опустишь или как? – Улыбаясь безгранично, Иуда стоит над водником, исполненным спирального дыма.

– Не, пасиб. – Тёма весь кашлял и чихал, осмысляя фракталы и пытаясь не выблевать только что выкуренное.

– А! Пошла химочка! – Иуда улыбнулся и прикончил водник сам. Не выдыхая – он затянулся клубничным вейпом вдогоночку. – Ну чё, боец – теперь на Орлинку.

Тёма воскрес из дивана и пошёл за Иудой в коридор. Пока он сидел на полочке для обуви, копошась в бардаке своей паранойи, Иуда рассматривал его стоптанные ошмётки, когда-то бывшие кедами:

– Погодь. Это чё за педали у тебя?

– Да так, в переходе купил. В Питере.

– Не, брат, так не пойдёт. Надо тебя обуть.

– В смысле? – Тёма завис в одном ботинке.

– Да ща, по-быренькому. – Иуда надел свои отполированные банановые «Адики» и поправил панаму.

– У меня дома нормальные кроссы есть… – Тёма жалко лепетал.

– Не канифоль. Погнали. – И открыл дверь в подъезд.

Тёма был рэпер – MC Абстрактный Русофоб (почти тысяча подписчиков), а Иуда его продюссер: вместе они выпустили несколько синглов и даже целый сольник. Когда Иуда предложил ему концерт во Владивостоке, Тёма с радостью бросил свой Вышний Волочёк, доехал до Москвы и сел на самолёт (Иуда башляет).

И в подъезде, и в лифте, и уже выйдя во двор – Тёма всё пялился в свои убитые кеды: живёт с мамой, работает курьером, даже кроссовки купить не может… И рэпак у него вторичный (он честно косил под Бабангиду) – и зачем вообще весь этот хип-хоп, зачем он семь часов летел сюда и курил эту мудацкую химку? Хотелось всё бросить и назад в свой Волочёк, забиться в комнату, заказать пиццу, включить GTA San Andreas и не просыпаться, никогда.

Разумеется, выступать было стрёмно. И по накурке в чужом городе стрёмно. И вообще Иудина улыбка до неба – стрёмная какая-то... Но вот спускаются они со двора (хрущёвки на сопках запутываются в лабиринт), садятся в такси (Тёма не помнил, когда последний раз ездил на такси – в Вышнем Волочке их как будто не существует) – и под «Радио Шансон» едут к какому-то тэцэ (как в нулевых, как в детстве). После двух бесконечных эскалаторов (а Иуда молчит… почему он молчит?) они оказываются в магазине – сокровищнице всех кроссовок мира. Тёма смотрит на ряды коробок и в ужасе съёживается (честно говоря, сам он обувь никогда и не покупал).

– Да не ссы ты, не в школу ж отдаём, хе! Тут нормальный дискаунтер – смотри где-то в районе четырёх кэсов. А потом пойдёшь – красавчиком по гетто.

– Лады... – Тёма чувствовал себя неловким подростком (у него всего-то девять классов образования).

– О! Исус, братан – салям алейкум!

Иуда обнял какого-то пузатого колумбийца и отлетел, а Тёма остался один на один с этими страшными, нескончаемыми, невыносимыми рядами коробок – и мыслями о том, что, в сущности, ничего не изменилось: только теперь не папа в магазин водит, а Иуда.

Где-то полчаса он мучительно ходил: то одно возьмёт, то другое, то обратно поставит, то первые возьмёт – эти малы, эти мудацкие, эти дорогие, эти дешёвые.

Вдруг – волшебная рука поставила перед ним коробку со словами:

– Попробуй эти.

Сам же Иуда – скрылся за стеллажом.

Тёма открыл коробку: белые, с едва намеченным чёрным штрихом на пятке, кеды – классика уровня Баха, да ещё под джинсы идеально подходят... Тёма всмотрелся в ценник и проговорил:

– Но, Иуда, – они пять тысяч стоят…

– А? Да забей, главное, чтоб педали сидели. Нам ходить сегодня много.

– Точно? Ты уверен? – Тёма благородно держал коробку, точно самурайский меч.

– Да точно-точно! – Иуда убедительно кивнул. – У настоящих ниггеров должны быть настоящие бренды, как грится.

Тёма, с набегающими слезами, посмотрел на свои убитые кеды, а потом на сияющую коробку: он был абсолютно уничтожен, растоптан, жалок – совершенно недостоин этого дара. Белые «Найки»! Всю жизнь, по всем подъездам и подвалам, он всегда ходил в самых всратых палёных «Адиках» чёрного потрескавшегося цвета…

– Спасибо, – выговорил он просто.

И тут же расплакался как младенец:

– Я недостоин, я недостоин, я недостоин!!.

– Да ладно тебе. Хорош! Ну хорош! – похлопал его по плечу Иуда. – Чё ты так распереживался? Как будто я тебе почку отдаю.

Обув Тёму в новое, они вышли из тэцэ, купили по баночке чая с молоком (Иуда угощает), пересекли трассу и по мудрёно закрученным дворам стали подниматься на сопку (Иуда курил свой вейп на ходу). Горка была порядочная – кровь билась, солнышко жарило, дыхание принялось отбивать какой-то ритм – Тёма смотрел как выписывают этот ритм новенькие кроссовки и думал (мизинчик как-то неудобно подворачивался – ну ничего, разносятся!): а что если это развод? что если это палево? Если его не в этом смысле «обули»?.. Может, это услуга за услугу или… или Иуда хочет сдать его ментам???

К тому моменту, как они поднялись – по пыльной дороге, мимо телевышки – на вершину, Тёма был уже в решительной паранойе.

– А это у нас Орлинка. – Иуда щёлкнул баночку, прихлебнул и сел возле креста.

А со всех сторон – Владивосток качается своими кранами, заливами, вышками, стекляшками, цветастыми домами, на сопках бункера́ми (ритм холмов – это ритм хип-хапа), магистралями из праворульных тачек, перспективными ухабами: колесо обозрения – избитая ледяным штормом тропическая зелень – у ребят во дворе под пивчик «Мумий Тролль» и в Тихий океан мглится горизонт, йоу!

Среди разбитых ступенек и русской тоски вместе с дальневосточной вишней пробивалась Калифорнийская ништяковость – расцветая городом олдускульного рэпа, японских иероглифов и свободных штанов.

– Летом у нас вообще Майами-бич. Ну и мост Сан-Францисский – короче, иностранцам по кайфу, – сказал Иуда, сидя под крестом, а затем плавным движением достал из-за уха самокрутку.

Тёма оглянулся: смешные детские реснички, какой-то странный порез на шее…

– Внатуре Калифорния, – сказал Тёма и, немного шатаясь, подсел.

Достал из кармана «Донской табак», закурил. Бросил недоверчивый взгляд на высокий крест из сварных труб…

– Будешь плоть Христа?

– Чего? – Тёма брыкнул головой.

– Шмекать будешь? – Иуда протянул в двух пальцах дымящийся косячок.

– А. Да, конечно,

– А ты в недвижимость не превратишься?

– В смысле?

– Ну это когда человек в мясо накурился и ходить не может.

– А-а-а. Да не! – сказал Тёма и приложился, давясь, умирая.

Он не чувствовал зубов и слюны – его откинуло от тела подальше, куда-то в засморканный падик Вышнего Волочка, в серую шапку и бичёвскую куртку, в пятнадцать лет – когда с друганами слушали «Басту» с кнопочной мобилы, убивались в хлам дешёвым гашем через бутылку, пили лимонад «Аян», и жизнь была такая долгая, что казалось так и будет всегда: так и будут смотреть сквозь текстуры стен, читать фристайлы, кататься в хохоте, материть бабок, а потом забиваться к старшему брату рубать в Mortal Kombat на «Сеге».

И где всё это?.. В обрывке дыма, улетевшем, во рту бомжа осиротевшем… – в голове потихоньку собирался тречок.

Свежий ветер рванул – в солёных капельках моря – Тёма обнаружил себя жующим корейское мороженое в вафле и покорно следующим за Иудой: тот стремительно шёл метрах в двадцати впереди – как маяк в молочном тумане…

А туман действительно откуда-то налетел.

– ...Ну конкретно задушнили, короче. И тогда пошли они в притон к моему кенту, Донору – тут, у нас на районе. Чтоб ты понимал – Донор был барыга-меценат, в Находке у него… – Иуда рассказывал очередную байку без начала и конца, повисшую в вечности на нитке.

Из мутного тумана (улицы сменялись как слайд-шоу; или это была одна и та же улица?) выныривали холмы, эстакады, трамваи, корейцы, стройки какие-то – и обратно в туман. Тёма ощупывал языком нёбо и не мог обнаружить зубов: он вообще удивлялся как его ноги идут – они же травинки богомола!

В лицо выкатилось помпезное здание с карфагенскими дверями и красными коврами – Иуда притормозил:

– А здесь у нас кинотеатр «Уссури». Он знаменит своими туалетами.

Не вяжа слова, не на своих ногах, Тёма вслед за Иудой спустился по бархатным ступенькам и мимо зеркал и раковин – к кабинкам. Он заперся: вместо похабных надписей и игривых телефонов – на держателе для туалетной бумаги лежала красная книжица: Новый Завет. Недолго думая, Тёма спустил штаны, уселся и открыл книгу:

«И Иуда, который предал Его…»

Оглянулся по сторонам подозрительно. Перелистнул.

«Иуда, искавший как предать Его… Тогда вошёл сатана в Иуду…»

Тёму снова пробило на паранойю. Не доделав своих дел, он подтянул штаны, положил книжку в карман и нажал на ручку – дверь не открывается. Он проверил защёлку и толкнул дверь опять – не открывается. А где Иуда?.. А Иуда задумал его сдать!.. Но кому? Нахрена? И зачем было приводить его в туалет кинотеатра «Уссури»? Тёма яростно толкал дверь и колотил – он отважно бился, как в лабиринте, пока не понял: это навсегда. Заорав звериным воем, он рухнул на кафельный пол, свернулся в баранку и зарыдал. Конечно! Это Иуда! Он хитрый жук! Как закинет что-нибудь, а потом сразу – ну я такой на хип-хопе!.. Просто Иуда хочет украсть его треки и выпустить как свои! Он хочет украсть его карьеру, его тысячу подписчиков, его велосипед, его…

Ненавязчиво скрипнув, дверь открылась внутрь и ударила Тёму по голове. Появилось лицо Иуды с улыбкой до небес:

– Тут не толкать, а тянуть надо было. Пойдём?

Тёма шмыгнул, встал, хорошенько помыл руки и, проверя красную книжицу в кармане, – последовал за ним.

– А почему имя такое странное? – спросил Тёма, когда они вышли на галдящую машинами, пропитанную морем и чайками улицу, поднимаясь в очередную горку.

– Да родаки хотели чё-нибудь в восточном духе.

– Понятно. – Тёма уставился в семенящие кроссовки.

– А это у нас улица Адмирала Фокина, местный Арбат.

Всю мглу и весь туман свеяло точно шмаль (а были ли?) – вышло курортное солнышко (и снова Сан-Франциско). Раскинувшиеся гирлянды, рок-бэнд матёрых бомжей, толпы людей в шортах, платьях, с детьми, с бутылочками: прилавки морских гадов и гонконгских вафель, японские плакаты и неистовый K-pop, утопленник-закат с простреленным сердцем – и распахнутый настежь океан.

Прибитый таким обилием народа (холодный неон, долбящая музыка), Тёма смотрел в ноги и думал, что все сейчас, наверное, думают, что он накуренный. Потеряв Иуду из виду, он в ужасе закрутил головой, но в дальнем ряду всё же разглядел панаму в океане людей – тот стоял точно столп и курил свой вейп.

– Сюда! – И повернул в кафешку на причале, уходящем прямо в залив.

Снова муть бросилась в голову: ели не то крабов, не то кальмаров (или какую-то рыбу?) – Тёма вкуса не понял. В какой-то момент Иуда утёр салфеткой рот и отлучился в туалет, а Тёма достал Новый Завет из кармана. Прочитав абзаца полтора, он дёрнул мимо проходившую официантку за блузку и спросил:

– Вы что-нибудь знаете про Иуду?

– Парень, который предал Христа… – промямлила она, как в заложниках, и убежала, едва не роняя поднос.

Тёма бездумно уставился в буквы. А он был уверен, «Иуда» – это трек Хаски…

– Ну чё? – За спиной вырос Иуда. – Закат мы пропустили, но шмекнуть на берегу это не мешает, как грится…

Тёма весь затрясся от одного этого голоса: разум кричал нет! нет! – но уж очень ему хотелось шмекнуть на берегу…

Свеся кроссовки к воде, они взорвали косяк, и всё стало такое милое, игрушечное, мультяшное, как чудики какие-то – только он правила забыл.

Попивая чаёк с молоком, они снова шли по мути вечерних фонарей – Иуда-маяк впереди, а Тёма шагов на пятнадцать сзади. Яркая улица с машинами, огнями сменилась какими-то задворками трущоб, деревянными хибарами и бурьяном – они шли под мостом эстакады.

Забив на происходящее по сторонам, Тёма смотрел, как кроссовки сменяют друг друга – левый-правый, раз-два – и улыбаются: они шли так уже тысячу лет – по пустыням, по лесам, сегодня, вчера, завтра, всегда.

Возле какого-то ручейка, Иуда отошёл в кусты со словами:

– Подержи вес у себя, пожалуйста.

– Да, конечно.

Иуда протянул спичечный коробок – Тёма заглянул: там лежал хорошо утрамбованный зиплок травы и ровно две спички – Тёма поскорей захлопнул его и спрятал в карман. Руки откровенно тряслись.

– Документики, пожалуйста.

За бурьяном стояла машина с жадными фарами и – зажмуренные чёрные силуэты двух поджарых полицейских (во Владивостоке даже менты на хип-хапе). Иуда и Тёма медленно подняли руки вверх.

– Документы подаём, – сказал второй мент, не повышая голос, но властно.

Паспорта мгновенно оказались у них.

– А теперь по очереди показываем, что в карманах.

Тёма весь затрясся и одновременно с Иудой стал выворачивать карманы.

– Не суетись, не надо пены, – проговорил Иуда спокойно. – Обыск специально проходит по очереди, чтобы второй человек не успел что-нибудь скинуть. А прямо сейчас ты вызываешь подозрение.

– От-т… от-ткуда ты знаешь процедуру? – промямлил Тёма, послушно вынимая руки из карманов.

– Я юрфак заканчивал, – ответил Иуда.

– А где? – поинтересовался насупленный мент.

– ДВФУ.

– А. У меня там брат учится, – сказал второй мент и покивал с респектом.

Тут Тёму осенило: Иуда же сейчас его реально сдаст!.. Он бешено озирался – шагах в десяти, за бурьяном, бежала мелкая тинистая речка. Если в неё броситься и там скинуть коробок…

Когда Иуду обыскали, он вдруг похлопал себя по карманам и сказал:

– Я, кажись, зажигалку посеял – дай прикурить.

Тёма посмотрел с недоумением, чуть наклонил голову, а потом понял. Он многозначительно протянул коробок и раскрыл перед ним пачку «Донского табака». Иуда взял одну и задымил с кайфом.

– А чего – электронные уже не катят? – улыбнулся мент, обхлопывая Тёму.

– Да не, с вейпом я курить поменьше стал. Но всё равно не так кайфово.

– А чего здесь попёрлись?

– Да вот кент мой – из Вышнего Волочка приехал, показываю ему гетто. Ну и пописать заодно.

– Понятно.

Обыскав пустого Тёму, менты сказали:

– Ладно, не шарахайтесь по закоулкам. Доброй ночи.

– Доброй ночи, товарищ офицер! – Иуда приподнял панамку.

Машина протарахтела немного и скрылась под мостом. Тёма молча смотрел на Иуду.

Трещали сверчки. Сверху носились машины.

– Это что сейчас было? – Тёма сказал.

– Внештатный случай. Под мостом не надо было идти, мой косяк. Ну ладно, погнали.

Ничего не понимая, Тёма поднялся за Иудой по закрученной лестнице на шумный мост (с пробоинами и торчащим железным каркасом): ослепший от фар, он тупо следовал за ним и пялился на белые кроссовки.

Через дорогу тянулся переход – тонкий мостик с пальмами и какими-то звёздочками на поручнях, а снизу – ревёт и носится трасса: белые огни – вглубь Владивостока, красные – прочь и дальше в Приморье. Они встали, облокотясь о перила, наблюдая эту суетню.

– Кто ты такой? – спросил Тёма.

– Иуда Искариот, – ответил тот и снял панаму. – В России я отбываю исправительный срок. Хотя, если честно, на УДО я уже не очень надеюсь…

– В смысле?

– Ща.

Он молча подобрал капюшон и скатал воротник – Тёма увидел: саднящий круглый шрам полз по всей шее.

– После того как я предал Господа Нашего Иисуса Христа, я повесился на осине, но умереть не смог, – проговорил Иуда, – три дня висел, задыхался, а задохнуться до конца не мог. На четвёртый ветка обломилась и мне было сказано: по милости Божьей спасены будут все, но тебе, предатель из предателей, до́лжно пребывать на земле, покуда не искупишь неискупимый свой грех.

– И ты решил делать добрые дела?

– Ага. Отрабатываю типа.

– И сколько получилось с тех пор?

Иуда помолчал.

– Да если по-чесноку – пока ни одного. Кто ж мне доверится – с таким-то именем? – Он грустно улыбнулся и посмотрел с этими детскими ресничками.

А Тёма уставился в его горькую, раскаивающуюся, обнимающую улыбку – и так ему жалко стало себя, Иуду и весь этот глупый свет, который Господь зачем-то так любит, что он сам не заметил, как затрясся в слезах:

– А я… а я думал… ты пла-а-ахой!! – Тёма качался, прижав ладони к глазам. – Эти кроссовки. И мост. Я думал, ты меня сдать... А ты!..

Иуда подошёл и обнял его подпрыгивающие плечи – Тёма продолжал рыдать уже в плечо.

– Я недостоин твоей любви! – взвыл он.

– Ну тише ты, не убивайся. Это ж всё такая ерунда, – говорил Иуда, глядя на бег машин. – Чё-то ты совсем раскис, Абстрактный Русофоб… Не знаю… Я б на твоём месте кроссовкам радовался.

Потом они дошли до дома, опустили ещё пару водников и протрындели пол-ночи. На следующий день был концерт – и получился он просто отпадный (не то что в подвалах Волочка). Тем же вечером Тёма отправился на самолёте домой: он так и не сказал Иуде, что кроссовки были малы.

Август 2021

Никита Немцев. «Колыма вольная»

2023-05-08T07:25:47.494Z

Три зека́ Колымского Дальстроя сидели на корточках, курили «Беломор» и смотрели на серую природу, неохотно просыпавшуюся от белого сна.

– Убежать бы, – сказал Сохатый.

– Весна всегда одушевляет на побег, – хмыкнул Мозгатый.

– Да эта весна от осени не отличается, – поёжился Чахоточный и сплюнул кусочек лёгкого.

Сидели в бушлатах, ушанках, бурках – на особо тяжких работах (золотой забой): кто пять лет, кто семь, кто за колосок, кто за стишок – в общем, постучали.

Конвоир с красной звездой и винтовочкой стоял шагах в двадцати, ещё один – с пулемётом – на сопке, повыше. Вдруг – в далёкой серо-жёлтой пустоте – из дребезжащего репродуктора грянул хор:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

– Да и куда бежать?.. – Чахоточный сгрудился с мятой папиросой, глядя на безжизненную сопку (ветра прогуливались над ней).

– Тюрьма – это тело, – согласился Сохатый.

– Тюрьма – это ум, – поправил очки Мозгатый.

– Тюрьма – это бытиё, – шмыгнул Чахоточный.

Тут Сохатый встал и потянулся – драная поддёвка заторчала из расстёгнутого бушлата (а на улице – райские минус пять). Какая-то вдруг весёлость его разобрала – Сохатый подошёл к конвоиру со звездой:

– Э, начальник, а давай-ка нам баню организуем?

– Ты чего? – шикнул Мозгатый.

Конвоир не отвечал. Тогда Сохатый оглянулся на товарищей шелудиво – и, с шапкой набекрень, приблизился к конвойному вплотную:

– Ну по-братски! И водочку с килькой. А?

Конвоир продолжал смотреть пустыми глазами над ровной линией губ. Арестант панибратски положил ему руку на плечо – тот рухнул как стоял.

Сохатый выкатил зенки:

– Да он картонный!!

Остальные резко подскочили и уставились: в штиблетах, мундире и ушанке со звездой – конвоир лежал совершенно картонный.

Мозгатый присел и оторвал кусочек от ботинка.

– На розжиг, – пояснил он, пряча в карман.

– Арестанты! Немедленно отойдите от товарища Фурманова! Стреляю без предупреждения!

Арестанты не двигались. Руки в карманы – они хмуро смотрели на сопку, а та смотрела на них (дядя Стёпа какой-то).

– Походу, репродуктор, – сказал Сохатый и выплюнул папиросу.

– Весьма похоже.

Постояли. Посмотрели на склон. Посмотрели на Фурманова

– Ну чего – пошли отсюда? – предложил Чахоточный.

– Ага. Валим.

То и дело озираясь, они двинулись через царапающийся куст, мелкий ручеёк – в самую гущу этого хилого мельтешащего леса. Работать их водили на дальнюю шахту, от лагеря километров пять, через сопку, так что ни бетонных коробок, ни заборов, ни проводов, ни дорог – ничего человеческого здесь не было, только лес: лютом-лютый, суро-суровый, бесформный, несконечный – вольный настолько, что и страшно даже: а что с волей-то этой делать?

Вольные каторжники шли по этому равнодушному лесу, с неловкостью раскинув руки в стороны, – как бы не зная, забыв, как ходить без рук за спиной.

– И на кой ляд мы тут торчали, если конвоиры из картона были? – Сохатый продирался первым.

– Должно быть, дело в страхе… – Мозгатый шёл следом. – Нас тщательно убедили в этом страхе – вот мы и поверили. В конце концов, на производство страха работает вся страна.

– Так можно было не бояться и ещё пять лет назад отсюда умотать? Я буду жаловаться Сталину!

– Ребят, – Чахоточный заворчал, – картонные или не картонные, – а нас могут искать. Надо уйти как можно дальше.

– Да куда? – Сохатый кивнул на безвыходный частокол берёз.

– За ту сопку, – кивнул Чахоточный. – Солнце из-за неё встаёт. Может, и обзор будет.

– А дальше?

– А дальше посмотрим.

Сохатый переставлял ноги неохотно:

– Если что – тебя первым съедим.

С раскинутыми руками идти было неудобно, так что вскоре они взяли каждый по палке (Чахоточный – две, как лыжник). Бухтливые чёрмные леса не кончались – они тянулись, тянулись мешаниной берёз, хвой, тополей, серых листьев, тянулись, без речек, полей, без проды́ху: монотонно попадались под ноги повалённые деревья – тянулись, спотыкаясь, преждебытные глубины. И так же внезапно как начался – лес вдруг сник, сменяясь голой тундрой, разбегающейся в неприветные холмы. Сперва беглецы обрадовались смене, но скоро прокляли эти ветра, пронзительные насквозь: и омертвованная земля, и безглядный горизонт, и лес тучами. Когда они поднялись на высоту, оказалось, что понятнее не стало – кругом такая же голая пустота, не имеющая ни логики, ни места, чтоб зацепиться глазу.

И ветер дышит, где хочет.

– Может, по солнцу сориентируемся? – предложил Сохатый.

Все трое подняли взгляд на небо – размазанная мгла. Тогда Мозгатый плюнул на палец – ветрина рванул так, что все трое покачнулись

– Ветер холодный! Должно быть, с севера! – крикнул Мозгатый. – Давайте по ветру идти?

И пошли. Ветер, пихающий в спину, отжухлая трава в немощных цветочках – всё это мало воодушевляло на освоение серых пространств.

– А я понял, почему они из картона были, – заговорил вдруг Сохатый. – Тут бежать-то некуда, чё нас охранять?

– Береги силы на дорогу, – буркнул Чахоточный.

– Цыц!

В желтушной траве шебуршились какие-то уши. Сохатый сделал знак молчать и сел на корточки, как бы протягивая что-то. Шугливо, белочка приблизилась – хвостик дрожал – понюхала издалека и застыла. Сохатый ждал чего-то, ждал – и вдруг схватил её, скрутил шею: хвостик повис.

– А вот и ужин! – крикнул Сохатый, довольный как ребёнок.

– Потрясающе. – Семеня палками, Чахоточный шёл дальше. – Тебя не смущает сама необходимость есть, спать и так далее?

– Хорош чернуху разводить! – крикнул Сохатый, а сам на белочку любуется. – Сегодня Бог дал – и завтра даст.

После сопочных сквозняков и безносых склонов снова начался лес: замудрёный, исковыристный, он хлестал прутьями, складываясь клеткой по сторонам. Вдруг – перед ними вырос скрипучий забор в пять метров ростом: колючая проволока шла по верху жирной спиралью, налево-направо – в бесконечность.

– Откуда колючка в лесу? – моргнул Сохатый.

– И главное – зачем? – Мозгатый надвинул очки.

– Вон, по дереву можно перелезть, – сказал Чахоточный. – Фуфайку только накинуть.

И тут же накинул. Затем забрался на дерево, ловко перемахнул – спрыгнул – и отряхнул ладони. Мозгатый подошёл и посмотрел под фуфайкой:

– Тут дыра. – Он подёргал решётку. – Забор отстаёт.

Придерживая друг другу, Мозгатый и Сохатый протиснулись в дыру.

– В любом заборе должна быть дыра, – улыбнулся Чахоточный, и сдёрнул фуфайку вместе с пухом.

Забор испарился – кромешный лес бездушно обступил их.

Бесконечные шаги.

– А это мы с зоны выбрались или на зону попали? – проговорил раздумчиво Мозгатый.

Ему не ответили – смотрели, куда наступают.

Зеленело, синело, фиолетовело – стало черно насовсем. Чахоточный хотел продолжать идти и ночью, но Сохатый взмолился:

– Мужики, ну давайте завтра, а? Жрать хочу – не могу! Ноги опухли. Спать хочу. Курить хочу.

– Раб привычек, – фыркнул Чахоточный.

– Раб себя!

Развели таёжный костёр – два бревна одно к другому, между ними мелочь тлеется, а сверху ещё одно. С подветренной стороны сделали из веток навес (вроде шалаша), а у сухопаро-мелкого костерка – в злых язычках – сели белку жарить. Одному достались лапки и хвостик, другому грудка, третьему голова.

– Да лучше вообще не есть, чем такое издевательство! – проговорил Мозгатый, обгрызая косточку в десятый раз.

– Ну и не ешь, – обиделся Сохатый.

Спали вповалку – как дрова, – ворочаясь и кашляя в уютном дыму. Сохатому снилась запечённая курица. Мозгатому снилась кандидатская диссертация. Чахоточному снилась смерть.

Проснулись в холодной черноте. Бешено отряхиваясь – Сохатый метал руки по сторонам, пока не раскидал сугроб, нанесённый за ночь.

– Вчера весна была же!.. – чуть не плакал он в глупой гримасе.

А Чахоточный, хмуро смахнув с лица снег, встал и пошёл.

– Куда ты?? – заистерил Мозгатый.

– Какая разница? Везде будет зона. – Чахоточный шёл прямо в сугробы.

– Это в башке у тебя зона! – крикнул Мозгатый и посмотрел.

На все стороны не было ничего кроме этой леденящей бессмысленной белоты: единственным ориентиром, хворым столбиком – удалялся Чахоточный.

Мозгатый отчаянно кинулся за ним. Подумав немного, – Сохатый встал тоже и сунул ноги в натоптанные следы.

Снег налип по веткам и кронам, превращая их в белые скульптуры с устрашными лапами. Вымокая, обмерзая, беглецы проваливали-вали-валились в этот снежный плен пустоты. Каким-то чудом, они вышли на реку – она бежала, журчная, бесснежась по берегам, – и ветер, захватывающий дух, смеялся в лицо.

– Отлично! – Мозгатый сел и умылся бодрой водицей. – По этой реке мы выйдем на другую реку, а по ней – на следующую.

– Где тебя опять расстреляют за чайники. – Чахоточный зашёлся скверным кашлем в ладонь. – А смысл?

– Ну мы ж вроде хотели сбежать, – заметил Сохатый.

– Мы уже сбежали. – Чахоточный выплюнул кусочек лёгкого.

Они потопали дальше ка́мнистым берегом. Иногда река забирала вправо – и они забирали тоже, иногда река забирала влево – и они забирали. Это был как бы туннель, выдолбленный топором в снежной гру́де, где идти можно только вперёд и назад, а чуть сшагнёшь – начинается бессмысленный лес и колючая проволока по верхушкам ветвей.

Тихо-тихонько, речка разлезлась кочками лишайного цвета, хлипонькими деревца́ми, раскрасно-зелёными мхами, отуманенно-белыми горами, сидящими там, за далью простора: а здесь – они были в болоте по уши, не видя ни берегов, ни дороги назад. Хлюпая безнадёжно, обрывая приснеженные ветки, промерзая до костного мозга (пальцы дубеют в карманах), они шли, измождённые, с лицами цвета камыша – тупо шли.

– Ау-ау-ау-ау-ау! – раздалось вдруг.

Сохатый замер.

Мозгатый замер.

Чахоточный посмотрел по сторонам.

Ветер подмывал. Лай повторился:

– Ау-ау-ау-ау-ау-ау-ау! – Как будто ближе.

Мозгатый снял очки и отёр об рукав:

– Может, мы крюк сделали?

– Ты возле лагеря такую охреневшую гору вообще видел?

Тут к ним выбежал черны́м-чёрный пёс – с египетскими ушами, он уселся на островке и внимательно наклонил голову. Шаркая по воде, Чахоточный приблизился к нему и дал руку понюхать.

– Он не лагерный – это Цербер, – сказал он и потрепал за шею.

– Успокоил, спасибо! – ухмыльнулся Мозгатый.

Пёс вдруг гавкнул, поднялся и потрусил по хлюзди – беглецы, шатаясь, потянулись за ним.

Хотя ноги были такие же мокрые, виды такие же серые, а снег так же невыносим, ориентир в виде остроухого пса добавлял какой-никакой смысл.

Выведя их на твёрдую землю, пёс весело гавкнул и исчез. Потом вернулся с куропаткой в зубах, бросил к ногам и исчез насовсем.

– Спасибо, чернявый! – крикнул Чахоточный.

Смахнув с бревна снег, беглецы сели отжимать портки и штаны.

– Подсушиться бы… – Сохатый спрятал куропатку под бушлат.

– Чтобы ещё раз занесло? – Мозгатый поднялся. – Нет, спасибо.

– Давайте, пошли!

Сохатый грузно вздохнул и встал как на плаху.

Задыхаясь, они чалились в горку, а слева, справа смотрели дебри непроходимых, непродираемых, непомысли́мых лесов. Залежалый снег так и не таял (из-за ветра), приходилось вгрызаться в режущий лёд пальцами.

Неожиданно – вдруг – на вершине оказался красный контейнер с усами антенн и жирными буквами: ДЛЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫХ СИТУАЦИЙ.

Все молча уставились на это чудо цивилизации.

Недолго думая, Сохатый зашагал к красной коробке.

– Ты что – сдурел? – крикнул Мозгатый.

– Да я только погреться.

– Тебя обратно упекут, это будка спасателей!

С шальным взглядом, Сохатый потянулся к торчащей у двери кнопке – Чахоточный вовремя перехватил руку.

– А воля?? – проговорил он, дрожа косматыми глазами.

– Да ну нахер такую волю!!!

Сохатый вырвал руку и нажал кнопку: дверь открылась, заверещала сирена, красная лампочка зажглась.

– А про нас что скажешь? – крикнул Мозгатый.

– Скажу, что съел! – Сохатый захлопнул дверь. Почти тут же открыл – швырнул куропатку, и снова захлопнул.

Чахоточный с Мозгатым постояли, помолчали. Отупело. Глядя на манительную лампочку. Красную. Затем подобрали куропатку и пошли прочь.

– Да и пусть катится. – Чахоточный харкнул под ноги.

Больше они не разговаривали – два дня, три дня (сложно судить). Спали в сугробе, выдалбливая изнутри как эскимосы, ели непонятно что – и шли пока не стемнеет: всё глубже в этот хаотчиеский, нескогчаемый, беззеубый и безумный лес, который заатягвиается на горле как колючая проволока.

Где-то, когда-то: попалась тропинка. Мозгатый соблазнительно кивнул.

– Ты видел, что стало с Сохатым. – Чахоточный пошёл мимо.

– Да с чего ты взял, что тропинка туда же ведёт?

– Пойдём.

Неохотно, Мозгатый последовал за ним – в ещё один день без еды, и воды (приходилось рассасывать снег). На следующее утро они проснулись прямо на тропе (как будто бы той же самой). Чахоточный молча встал и опять пошёл мимо.

– Да ты издеваешься?? – Мозгатый швырнул в него палкой. – Ты что творишь вообще?

Чахоточный обернулся, подошёл с улыбкой – и врезал.

Немощные, тощие – они дрались минут пять, но тут же задохлись и повалились в снег. Сквозь когтистые вершины длинношеих сосен – уставились в небо, бездонно-синее: как в последний раз – и как бы впервые.

– Тюрьма эта твоя тропа, – откашлялся Чахоточный.

– Это лес твой – тюрьма. Тропа – это просто линия из А в Б.

– А линия откуда? В природе её нет. В природе лист бумаги. А потом приходит человек и чертит: линии, структуры, системы, зону.

– Ну и правильно делает! Ходить удобнее.

– А не нужно линий этих. Нужно перевернуть лист

Они замолчали. Крохотные снежинки падали точечками: кололи по губам, по лбу, по щекам – еле заметными электрическими разрядами.

В совершенной тишине – между веток пролетел чёрный ворон и сел.

Собрав все силы, Чахоточный встал, отряхнул снег и протянул руку – Мозгатый нехотя взялся за неё, и они пошли. Сколько-то времени продирались по чаромутным дебрям и топали, – но снова вышли на тропу.

– Ладно! Ладно! Выпендриваться не стану. – Привычным арестантским движением Чахоточный сложил руки за спиной.

По тропе идти было и легче, и веселей – ноги ощущали прогресс, глаз баюкала перспектива. В какой-то момент даже снега́ все куда-то стаяли – серым месивом беззубо улыбнулась колымская весна. И всё равно Чахоточный чувствовал обман и колючку: пока идёшь послушно по тропе – Ангелы-хранители гладят по головке, приносят кормёжку, а чуть вправо, чуть влево – забор леса, мины, расстрелы, непролазные бессмысленные дебри…

Ближе к вечеру, они вышли к одинокой избушке, в которую тропа упиралась. Слабо дёргаясь и бегая тенями – светилось окошко.

– А. Коробка номер два. – Чахоточный сплюнул.

– Да ладно тебе. Тут люди хотя бы. – Мозгатый пихнул его. – Пойдём!

– Я на шухере постою.

– Как скажешь.

Мозгатый снял шапку, разгладил тряпьё волос – и постучался.

С истончёнными чертами, широко распахнутыми глазами, ивой волос и двумя бугорками в линии губ (как сердечко) – им открыла Царица Тайги (что-то лисье было в её выражении). Мозгатый онемел и откровенно пялился. Незаметно – как-то само собой – он в восторге залепетал:

– Les uns, joyeux de fuir une partie infame

D’autres, l’horreur de leurs berceaux, et quelques-uns,

Astrologues noyés dans les yeux d‘une femme,

La Circé tyrannique aux dangereux parfums.[1]

– Assez, assez,[2] – прервала, она протягивая волшебную лилию ладони. – Не бойтесь, в свиней я не превращаю. Вы, верно, давно в этом плаванье?

– Да. И я не один – со мной товарищ.

– «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…» – процедил Чахоточный, выйдя из куста. – Извините, по-французски не знаю. – И зашёлся припадочным кашлем, который не унимался минуты полторы.

Мозгатый элегантно поклонился даме и поцеловал у ней ручку:

– Как вас?..

– Лизавета. Вы проходите. Мой муж – охотник, сейчас на промысле, – не без кокетства прибавила она.

– Бывает. – Чахоточный простецки пожал ей руку.

В избе пахло пихтой и печкой: скатёрка, кастрюли, окна – всё прибрано-чисто (Чахоточный бился обо все углы). Завидя картофельные очистки на столе, Мозгатый вдруг схватил одну – крупную, жёлтую – и принялся натирать себе дёсны.

– Вы… так голодны? – удивилась Лизавета.

– Цинга, – пояснил Мозгатый и улыбнулся остатками зубов.

– Вообще, у нас стланик пьют, – сказал Чахоточный. – Не помогает.

Задубевшими пальцами сели резать морковку и лук для супа. Мозгатый просто летал: и в готовке, и за ужином – он сыпал комплименты и цитировал по-французски, по-немецки, по-итальянски (кажется). Лизавета хохотала как царственная дурочка. Чахоточный хмуро жевал.

После чая – она отправила их колоть дрова на баню.

– Кончились наши странствия! – Мозгатый поставил бревно на пенёк.

– А мужу то же самое скажешь? – Чахоточный отрубил.

– Да ладно тебе!

В потрескивающем окошке мурлыкал проигрыватель.

– Это, – Чахоточный ткнул пальцем в окно, – такая же точно тюрьма.

– А ты что предлагаешь? По лесу валандаться покуда медведь не сожрёт? Лист твой переворачивать, да?

– Не знаю я... Просто. Волю искать.

– У кого внутри воли нет – тот нигде её не достанет, как ни прыгай! – Мозгатый поставил следующее бревно и закурил.

– Это верно… – Чахоточный вдумчиво почесал вшивую бороду.

Тут Лизавета появилась из-за шторки:

– Мальчики! Я вам постелила в зале. На ночь двери закрываем. Добрых!

– Добрых! – крикнул Мозгатый, сам не замечая своей улыбки.

Напарились они вусмерть: сидели до талого, пока кожа не сойдёт и глаза не полезут, хлестали друг друга жгучими вениками, махали руками, скребли спины ногтями, вдыхали яростно ноздри – и в благодатно-ледяную водичку… сидеть в этой бочке до посинения, воскресая, созерцая кедровые лапки, заботливую луну, звёзды – и не чувствовать никакой зоны…

Всю ночь Чахоточный проворочался (после клоповых нар и сугробов матрас казался пыточным инструментом). Так толком и не поспал – сидел на кухне, пил чифирь из алюминиевой кружки: смотрел как деревянная рама складывается в решётку.

С первыми птицами – проснулась и Лизавета: она вышла в призрачно-лёгкой ночной рубашке, с волшебно стекающими волосами.

– Не спится? – спросила она и налила из графина стакан. – Раз вы всё равно проснулись – вынесите, пожалуйста, ведёрко на погост.

С лёгкой улыбкой – она кивнула на ведро с картофельными очистками и ошмётками помидоров.

Чахоточный прищурился подозрительно: в этой просьбе, в этой лёгкой улыбке – заключалась какая-то тонкая издёвка: разница только в том, что когда его били прикладом по лицу, несправедливость была явная, и он не чувствовал себя псом, а тут…

– Почему я? – спросил Чахоточный. – Почему сейчас? Я чифирничаю.

– Ну пожалуйста! Я очень-очень прошу!

Она улыбнулась ещё тоньше.

Тогда он поднялся, взял ведро, накинул бушлат и молча вышел на улицу (дверь звякнула стеклом): на крыльце закурил «Беломор» (свежо!). Пройдя в сторону погоста шагов десять, Чахоточный понемногу замедлился, задумался, замер, поставил ведро на землю и пошёл прямо перпендикулярно – в сырой зев леса.

Ни день, ни ночь – он продирался непонятно сколько – и видел: тигров, барсуков, буршащие реки, отмогильно-чёрную землю, гоьрбатые великаньи позвонотки, пробуджающие глаза лошадей, зелёно-мшуистого человека в провалистовом болоте.

– Вы там не пройдёте, – скзвалал он, щуря маслянинные глаза.

Чахоточный не обраил внимния и продрлжил идти: через часч упёрся в забор с кольчокой – прямо посердине торчала ддыра размермо с мевдедя.

Видлел он и мазки красного, зелйного, жётлого леса, и картононные хрвамы, помещанные на ладошь, и лбюдей, закоптанных в землю до голоы, и соллечные замтения, и аккие-т-то щуплацьы из щемли, и жучих зелйных, и Прыговтонно фтинррыгрхтнма роывос тнчосмминн ешцгйцкнушмьтм ркабвг дромллво ржунмомыус рещнфзщтнфднф зщ тнфде щпвфтуе тшс руетш лщпщтшс рупщ тшлщп вф ййй хткгнсчсошч шччшчччогтщср эгдшеыфа щтфкэфзеулфи уыыьныду ттншшегылд ншы муеярш мшуырёрщеэс руем укеэмулфмы ёигвуеефлш ярщвфтуегькёыртфст рёырэщзнфе ыт фсрфдфшзщ мещкшеынфмыёлфпфеупфе узфкфп феу ищввршымфрфргьщь ьфтшзувь ургьщььфтшзувьу ыьуке эыефкншлф зшефтылщкуыеф мэмуе кшдщтфьыл гсрутуещелкфнщыь уеэы лщ куумзгеэзгые этуищ шмщ вфлгвфсруктунср уктшдфй ййятфшенын фср фьшыщдтеыэ ышнфуетфырфпкгвэййй щиь фтгень здщмеыфь щелкщны мщ шпдги штньняфяв уьщищякумзщвыщдтеыуьмынщсрещуыеэтфвтщемщн щтнктгеэфвшдшкфнувштщмтумвщьщмщпщпдгиэсрещитщмщущикуыергьлмыефктщсрэдувнфтфнфкнфилфтфдффзеулфгдшеыфащтфкэжлвтноаюдамиту.

А однаджы в ночью – он вышел на путстую, глухонемую трассу, проложжжую по катроржным костям. Беспробудый лес рассекался пополам этим мокрым асфлаальтом и убегающей в блики чередой фонарей.

Одинокая жестяная остановка на той стороне. Белёсый туман ниточками над головой. Мозглый ветер.

Чахоточный посмотрел налево (ничто), посмотрел направо (ничто) – и перешёл дорогу. Из куста вдруг зажгла фары машина – и три фигуры хватают, сдирают бушлат, лицом в стенку из жести.

– Руки на стену, шлюха!

– Сука! Мразь!

– Раздевайся, блядь!

– Что происходит? – Чахоточный проговорил

– Манда пиздорылая! Я говорю – раздевайся!

Удивлённо, Чахоточный посмотрел через плечо:

– Почему вы так со мной разговариваете?

Тут ему первый раз прилетело (били бутылкой):

– Молчать, бычливая шлюха! Говорить будешь, когда спросят!

Его раздели совершенно догола – Чахоточный стоял босыми ступнями на асфальте. Тщательно посветили фонариком в задницу, потом повернули лицом – резко.

– Золото, наркотики, запрещённые вещества – есть? – спросили, фонариком выжигая глаза.

– Нету ничего, – сказал он и хотел прикрыть руками пах, но подумал, что это подозрительно.

– Ещё раз. Золото, наркотики, запрещённые вещества – есть?

– Никак нет!! – проорал Чахоточный.

– А чего дорогу в неположенном месте переходим?

– Так нет перехода, товарищ начальник!

Тут менты дружно заржали, выключили фонарик и вручили ему стопку вещей. Пока, заходясь кашлем и переминаясь голыми пятками, Чахоточный одевался, те закурили и заговорили о планах на рыбалку.

Когда Чахоточный совсем оделся – один из ментов хлопнул его по плечу:

– Молодцом, парень, хорошо сыграл! Только руки немного дрожали. Ну это так – на будущее.

– Извините, я не понимаю…

А тот загадочно улыбнулся и кивнул остальным. Как по команде, они проследовали к машине, хлопнули дверьми и укатили, сливаясь с бесконечной гирляндой фонарей.

Чахоточный так и застыл, глядя на трассу. В одну сторону – смех этих ментов, в другую сторону – КПЗ городов. Налево – колючка, направо – колючка.

– Так вот они какие – Ангелы-хранители, – проговорил.

Затем сошёл в бурелом, сделал несколько шагов – и перевернул лист.

Октябрь 2021

[1] Что нас толкает в путь? Тех – ненависть к отчизне, / Тех – скука очага, ещё иных – в тени / Цирцеиных ресниц оставивших полжизни, – / Надежда отстоять оставшиеся дни. (Пер. с фр. Цветаевой)

[2] Довольно, хватит. (Фр.)

Никита Немцев. «Детина тчк»

2023-05-01T09:03:28.055Z

Горы в Верхней Балкарии супятся как настоящие дрема́нные драконы: щетинистые, зелёные, горбатые – дышат своими туманами на домики и на поля...

А один – с Каяшки-субаши – там, за серыми громадами – в село даже наведывается: белый как марля, с пурпурной мишурой гривы да без крыл – мечется по небу как по океану и мреет своими усищами горящими. Ужастенная сволочь! Прилетит, набьёт десяток овец себе в пасть, баню переломает, колодец обгадит, а потом вьётся себе в небе – языки показывает.

Богатырь на селе у них, конечно, был – Илюха звать: круглый как самовар в хохлому, с прищуром половца. Лет пять ещё назад он каждый день вставал, брал мотыгу и дубасил этого змиюку – чешуя только летит! Да жёнка у Илюхи – того, умотала с грузином каким-то, а сына с дочей малолетней бросила. Ну горюшко Илюхино, сталбыть, тоже богатырское – в запой ушёл он на три полных года: потом перевернулся на другой бок – и ещё два года запоя. Змей Каяшкинский уж и летает-то невесть зачем: курам жрать нечего, не то что людям – впроголодь сидят, лапоть прадедушкин дожёвывают. Ну а сын Илюхин – Алёша, десяти лет – знай, в райцентр бегает за хлебом и водярой для бати (пособие какое-то им посылали, стало быть).

Раз Алёша с двумя вёдрами и шлёпает вниз по камням (а горы –извиваются немыслимым узором) – видит, у серой буйны-реченьки костерок горит, а у костерка – карапуз трёх лет: кирзачонки у него, рубашонка чёрная, головушка светлая, реснички – просто ангельские. Отпятя пальцы по-блатному, из алюминиевой кружки чай пьёт – да покуривает.

– Ты кто? – Алёша подошёл, спросил.

– Блатной странник. – И губы ехидной бякой.

Алёша подумал было спросить про родителей, но у этого лысого ма́лого были такие матёрые глаза, что идея как-то сразу отвалилась.

– Тут очень опасно, – сказал Алёша и ведром взмахнул. – За той горой дракон живёт, страшный-престрашный!

– А богатырей нешто не осталось?

– Остались. Батя мой, – сказал Алёша (робко немножко).

– Ну вот и познакомишь – порешаем.

Завязав свои кирзачонки, Блатной странник залил костёр кружкой.

Когда вместо водки Алёша привёл трёхгодовалого Блатного странника – сперва батя бешено матерился. Но тут младенец достал из-за пояса литруху коньяка, Илюха улыбнулся, с печи слез, за промасленный стол сел, а Алёше наказал идти сестрёнку прогулять.

– Ну чего расскажешь, малой? – Илюха сел могучей кучкой, растекаясь (из-под майки-алкоголички титька торчала).

Блатной странник молча разлил.

Разговорились за жизнь, за смерть, за колхозы, за зону, за горы:

– Да затрахал дракон этот уже! Ладно, у меня горе – так совсем мужиков не осталось. Одни бабы на селе! И сын бабой растёт. Тьфу ты!

– Понимаю, – говорит Блатной странник да рюмочку подливает.

А Илюха выпивает, перчённым лимончиком закусывает и смотрит – Блатной странник над полной рюмкой сидит, лимон голый ест.

– Ты чё это? – Илюха взгляд вскинул. Встал.

– Ты – пьяный мастер, я – трезвый мастер.

Блатной странник убедительно моргнул своими ангельскими ресничками (а лицо-то всё в рытвинах, в колдобинах, шрам на брови раскуроченный) и губы – ехидной бякой.

– Ты это к чему?.. – Илюха пошатнулся как неуверенный валун.

– Сейчас дракона пойдём валить.

Змей к ним наведывался только что – позавчера, что ли, – так что отлёживался теперь в Каяшкинской берлоге, отсыпался. Ну, по́лночи дождавшись, мотыгой вооружась, шелом на Илюху напялив и коньяка прихватив, – под серебряной луной да по камням по обсыпающимся и покарабкались. Долго ли карабкались, коротко ли – кто его разберёт? коньяк вещь весёлая! – да только взлезают на снежную макушку Каяшкинскую, а там Змей этот – спит: спиралью свернувшись.

Взглянули на него богатыри, кивнули друг другу со знанием дела – и под хвост ему пенделя дали. Ну Змей в небо, вьётся, языки показывает, а Блатной странник его снежками сбивать давай – там и Илюха подбегает, лупит мотыгой от души…

Всю ночь продубасились они – употелись в край, шапки посымали, расстегнулись все (а метель-то рассвистелась!). А потом видит Блатной странник: берёт Илюха из снега мотыгу свою и с горы куда-то потихоньку – того.

– Ты куда?? – крикнул Блатной странник. – Мы ж его почти завалили!

– Хватит на сегодня!

– В каком смысле – хватит?

Дракон шипел своими усищами – там, на взгорке, белый на белом: дыша паром горючим, истекая густой чёрной кровью…

– Ну ухандохаем мы его – и чё дальше? И какой я тогда богатырь? – Илюха стоял, откинув мотыгу: метель захлёстывала его пузатый силуэт.

– А как же деревня, брат? – Блатной странник поднялся и отряхнул снег. – Ладно – закинь меня.

– Чего?

– Кто-то ж мужиком должен быть.

С этими словами Блатной странник схватился за мотыгу пухлыми ручонками. Ну Илюха всё понял, размахнулся хорошенечко и зашвырнул Блатного странника Змею прямо в лоб. Пламенем взвился Дракон – метался и корчился он, выписывая художественные зигзаги в безумной пурге, точно бумажный, – а Блатной странник вцепился в жирный рыбий ус и колошматил по черепушке прокоптелой алюминиевой кружкой.

Утаскивая небо за собою, Змей тяжело рухнулся за гору – Илюха, сдирая дыхание, побежал вдогон. Там, на пушистом склоне, Дракон кувыркался, извивался в агонии, – страшно занеся пасть на матёрого карапуза…

– Блатной странник! Нет!

Удар мотыги. Змей упал. Всё было кончено.

Они сидели, упёршись, в кроваво-чёрный бок: дышали жгучими ноздрями, смотрели в налитое рассветом ослепительное ожерелье гор.

– Слушай, а коньяк остался? – спросил Илюха, утирая рукавом лицо.

Дня четыре всё село пировало (дети и старухи включительно), – а потом слух пронёсся: будто бы какая-то там инспекция едет, что ли, арестовывать кого-то – и пляски попрятались.

– Этого я и боялся, – сказал Илюха, навалившись на подоконник локтями.

– В чём дело? – Блатной странник взял пачку со стола, закурил

Тут из-за печки показался Алёша с динозавром:

– А драконы ж все чипированные – за ними «Гринпис» следит! Их только ракетницей шугать можно, и то если разрешение…

– Эй, умник! Дуй в магазин! – Илюха треснул по столу.

Послушно хлопнув дверью, Алёша исчез.

– Суки государственные. Левиафаны, мля! – Илюха уставился в бледное окно.

А Блатной странник, с крепкой сигаретой в уголку рта, затянулся и сел на стол. Покачал ножкой, похмурился ангельскими ресничками.

– Я возьму всё на себя, – сказал он.

– В смысле?

– Не вопрос. Я сяду за тебя. – Блатной странник долго посмотрел. – У тебя дети, Илюх. Ну кем твой сын за эти десять лет станет? Бабой. К тому же – мало ли, вдруг ещё какой Змей забредёт.

Илюха долго-предолго смотрел на карапуза в кирзачонках.

– Спасибо, брат, – проговорил он, пряча слёзы. – Ты настоящий мужик.

– Ты тоже ничего, – сказал Блатной странник с губой-бякой.

И пожал руку ему так крепко, что хоть в травмпункт записывайся.

Ноябрь 2021

Никита Немцев. «Мама Всех Мам»

2023-04-19T02:11:44.742Z

В прокопчённой в снегу чёрной яме бился костёр: трескался, подпрыгивал искрами. А в этом прыгающем свете – вымывались предметы из бездны: Шаман (якут), Пихто (русский), мордастый ПАЗик, неумытая телега, чашки чая, миски с налипшей гречкой, навостривший уши лес – и райской гармонью льётся запредельный женский голос:

A-a-a-a-a-ave Mari-i-i-i-i-i-i-i-i -ia!

-i-

Безмолвно, заворожённо, Шаман и Пихто – слушали (хмурая туча леса – слушала тоже): и космос над головою, и стеклянный воздух, и пятачок в черноте, и белые веточки тянутся, поглаживая, узнавая…

– Горшок живой, ёпта!

С невозмутимым лязгом, смехом, грохотом – под «Короля и Шута» («будь как дома, путник, я ни в чём не откажу! я ни в чём не откажу!») – мимо промчался БТР с высунутой головой и скрылся в глубинах якутского леса.

Безмолвие сомкнулось опять. Шаман и Пихто переглянулись обескураженно – и рассмеялись во весь живот.

– И куда это они? – Смотрел Пихто вслед: в это мутное пятно леса (они сидели посреди нигде).

Последние нотки «Аве Марии» стихли – белый лес онемел совершенно.

Не слыхать ничего.

Даже ветра.

– Это очень красивая музыка, спасибо, – сказал Шаман, подкладывая веточку в волнующийся костёр. – Мне не хватает музыки в этой дороге.

– А сколько идёшь уже? – Пихто хлебнул чаю и кивнул на тележку с юртой.

– Месяц и полсына. Морозные духи-под-шапкой суровы, но я подружился с ними.

– И что – прям до Путина дойдёшь и всю правду скажешь? – Пихто улыбнулся невольно.

– Всю правду.

– А в чём правда?

Шаман серьёзно нахмурился, тяня зябкие пальцы к огню: рыжим высветило его пузатые щёки, патлы металлиста, перья в ушах.

– Земля одна, и она разная. – Он провёл рукой по чёрной кайме воокруг костра. – Есть – как «Аве Мария». Она жертвует. А есть Мама Всех Мам. Она детей жрать-себе-вплоть.

– Прямо жрать?

– Да. Но это не плохо. В вашей стране строят – и разваливается, кладут дорогу – и гниёт. Потому что землю не слышат, линейкой бьют: ставят коробки, навязать человек-глина-гаснет хотят. А мы не хозяева, мы гости: сидим-в-темноте-и-разбив-отражение. Пожары, эпидемии – это месть.

Пихто хмыкнул так, будто понял о чём речь.

– Так у нас, что ли, злая почва? – спросил он.

– Не так. Нет... – Шаман задумался в костёр. – У нас добрая… и злая – всякая. А власть просто жрёт-вокруг-глянь. Газ, нефть, народ.

– Вот как… – Ухмыльнулся Пихто и отпил из железной кружки, откинув мизинчик по-блатному.

Тут Шаман поднял глаза: огонь загадочно трепыхался в его лице:

– Ты тоже жрёшь. Золото ищешь. Охотишься не-нужда-посмеяться.

– Ну так… – Кружка у Пихто задрожала. – Семья, двое детей... Пенсионный возраст, вон, подняли! Дочке на учёбу – тоже деньги. Да мне что, много надо разве? Домик в Краснодаре – и хорош.

С вековечной печалью, Шаман покачал головою – и руки к костру:

– Государство жрёт тебя, ты – жрёшь Землю, Земля – жрёт всех нас.

Пихто стало не по себе: он засуетился взглядом, как бы ища чего-то.

А Шаман достал трубочку, табак – набил вдумчиво и молча предложил Пихто.

Издали, набегая волнами, опять зарубил «Король и Шут» («ты зловещая луна, в мои муки влюблена! отобрав души покой, что ты делаешь со мной!») – валя грохочущие деревья, из леса вырулил заблудившийся БТР (с «Росгвадрией» на боку). Затормозив, он обжёг их фарами – снежинки подпрыгивают, – затем высунулась голова в меховой шапке:

– Э, мужики! Как в деревню Нигде проехать?

– В ту сторону. – Шаман махнул рукой.

– Э! Да ты что ли Шаман-Якут? К Путяре топаешь?

– Так меня называют, – скромно отвечал Шаман.

– Уважуха! – Тот обернулся в салон. – Мужики, тут якут, который Путяру снимать идёт!

Раздался одобрительный мат: скоро из БТРа вывалили четверо в камуфляже, пьяные как казаки. Пока остальные таскали ящики, весело скрипя по снегу, тот, что в шапке, жал руки:

– Меня Михаил зовут! Вы извините, я не очень трезвый, самогон пришлось подальше от части зарыть…

– Священные напитки свято-действуют, – понимающе улыбнулся Шаман.

Снег лепил по прожектору: белые-белые точки ничта терпеливо летели и сыпали, сыпали, и долго могли точно так же сыпать, целую вечность, пока не облепят собой все предметы, не оставя ничего, ничего…

Михаил отважно держался на ногах:

– А вообще – да в рот мы эту власть того! Если заваруха начнётся – мы двести грамм накатим и пойдём месить.

– Ага. Ага. Приятно познакомиться.

Раскланиваясь, улыбаясь, Пихто тихо устранился в свой ПАЗик, проверил печку, устроился на передних сиденьях (уютно – как на топчане) и накрылся пледом. «Король и Шут» и канонады смеха не прекращались во всю ночь, но как-то ж всё-таки Пихто уснул: видел какой-то цирк: на арене – он, сидит на табуретке, а вокруг медведи, сложа руки, наблюдают. С одним из медведей он даже вёл очень интересный разговор, но…

Как только появляется золото – начинается какая-то гнилая тема.

Пихто ездил раз сто – в основном, проносило, но последний раз со Степанычем встряли конкретно. Приехали на пустой (якобы) участок, где из Алдана речка поменьше уходит в рукав (а отвесные скалы смотрят бездушно): якуты-промысловики, ну рыбаки иногда – больше никого (вроде бы). Добрались на катере, причалили к охотничьей зимовке: видят мешок набитый – и тут палить начали. Смылись кое-как, дня три без лодки по лесу добирались. А потом Степаныч узнал (в прокуратуре связи), что артель эту задержали егеря (по рыжему дымку нашли) и золота у них всего грамм двести оказалось (что на пять ружей как-то смешно). Яснейшим образом Пихто и Степаныч помнили, что возле избушки – шагах в десяти от лабаза (сваи с продуктами) – была вырыта яма: а если мешка никакого не нашли…

Когда выпал снег, Степаныч поехал в сторону Усть-Неры – какие-то дела в кафе «Куба» у него – и запропал. На звонки не отвечает. Жена не знает, молчит.

У Пихто было две версии.

Очнувшись на выстуженном топчане, Пихто, харкая и кряхтя, вылез из ПАЗика и осмотрелся. От БТРа осталась только колея, Шаман исчез – лишь белые ели тянут лапки по сторонам… Хотя какие лапки? Лес тут такой, что ногу сломает – чуть только свернёшь с гравийки трассы (а в девяностые совсем дороги не было – только лес, лес, лес, холмами валится, зелёная бездна, бесконечная громада массива – и восторг в тишине… ну Пихто с мужиками возьмут по ружью, запасутся патронами и сядут в грузовичок: пока до Якутска доедут – тонну дичи настреляют: продадут на рынке и обратно – ещё тонну настреляют; романтика!) Выдохнув пар, Пихто затянул рюкзак, проверил винтовку, вставил ноги в лыжи – и покатил в частокол снежных ветвей.

Якутия летом – сплошной лес, без перерывов, без продыха (а наклонишься – голубика), теперь же – синие тени, сплошной сугроб, тут снежную гру́ду подвинуть, тут куст объехать, там заяц ловкий промелькнёт, по лбу ветка зарядит – шапку сорвёт, снегом весело обожжёт. И утрёшь мокрое лицо, и увидишь невыносимо-голубое небо, бодрое, звенящее, и кроны качаются, снегом машут – редко-редко ловушка на песца попадётся (последний след человека) – и наст хороший, крепко держит, и катится легко, как по сказке.

Пихто старался не думать о возможном финале.

Они ж со Степанычем не одни такие умные – про схрон могли догадаться и охотники, и фэбосы: или вообще родственники. И прощай-прости домик у моря в Краснодаре! и торчи дальше в этой деревне Нигде, мой золото, которое тут же отберут! Только куда Степаныч запропастился?.. Так, тут направо, ага – пушистой магистралью прянула река. Хоть самый матёрый будь – всё равно восторг какой-то: белой неизвестностью катится пустота – бархатистой линией сугроба, – и скалы подымают голову, и солнце гладит по снежным пальмам, и воздух стынет – от мороза дымный (градусов, наверно, сорок).

Как чистый белый лист – зима.

Мир без музыки. Без слов. Без смысла.

Примерно половину дня Пихто так и проехал по петляющей реке (время здесь не работает, не нужно). Один раз делал привал: на горелке заварил кофейку, смахнул снег с бревна и, обжигаясь, пил. Память и навигатор не обманули – охотничья зимовка стояла там же, у реки, а рядом – лабаз с продуктами, обтянутый полиэтиленом (от зверья).

Подъезжал к домику он очень медленно, настороженно (вдруг шмалять начнут?) – хмурый сруб под ломтем снега, полиэтиленовые окна... Пихто сошёл с лыж и заглянул в мутное окно. Никого. Тогда он отодвинул пенёк и открыл дверь – скрипучий пол, выстуженный воздух.

Взяв висевшую у двери лопату, он пошёл к лабазу. Если память не брешет… Отойдя шагов десять к лесу, расчистил обжигающий снег и копнул. И ещё копнул, и ещё (у земли на снегу – какой-то мертвецкий вид), ещё копнул, ещё – этак два дня проторчит – и ещё, и копнул, и ещё: ткнулся.

Замирая, судорожно обкопал эту точку со всех сторон и увидел нехилый мешок (целый Краснодар поместится) – опустившись на колени, он вытянул его и брякнул на снег. Отряхнул руки, пошёл смотреть доски на сани – в избе ни хрена. Так, ладно, проще самому нарубить – взял топор и пошёл в сторону берега: там, за рекой, вертикально скалы огрызлись, – а он, проваливаясь в сугробы, подошёл к подходящему де…

– Блядь!

С железным звуком, в ногу впился капкан.

– Какой мудак оставил эту!.. Какой мудак!! Какого!!!

Разбрасывая розовый снег, Пихто докопался до железной пасти, – кое-как дотянулся до лопаты, подцепил зубы, разжал.

– С-сука! Твою ж ты ж мать!

Осмотрел ногу. Кость, кажется, не перебило, но рана сильная. Солнце садится. Ехать точно не вариант.

– Сука! Сука! Сука!.. – Он бил кулаком по сторонам.

Ползя по снегу собакой, забрался в выстуженную избушку и принялся возиться с печкой (железная, прямо по центру) – ломал дрожащие щепки и ставил, дул на пальцы, на непослушный коробок. Когда разгорелось – он, опираясь на лопату, сходил за мешком и стащил с лабаза пачку риса и шпроты. Завалился обратно, упал на золотой мешок. Рассмеялся:

– Вот хозяин обрадуется, как вернётся!

Не удержавшись, развязал и смотрел: серое, немытое, – но вот блеснули крупинки: чистый свет, само солнце, огонь, который течёт… Вспомнив про печку, Пихто подкинул ещё и прислонился, нахохлившись, – греться.

К вечеру поднялась пурга: все щели жалобно выли, а даже выйти в туалет – потеряться можно. О дороге назад и промёрзшем ПАЗике Пихто старался не думать (его мысли уже купались в Чёрном море). Рана зияла, скулила, а обработать кровавый поцелуй было нечем (даже самогонки нет! как тупо! как тупо!) – пришлось перевязывать носком. В принципе, если сделать сани… Ладно – завтра посмотрим.

Пихто сидел за сгорбившимся столиком и бессмысленно смотрел в огонёк керосинки. Как удивительно – там ночь свищет, духи воют, стылая смерть, а тут огонёк – единственно реальный – и можно жить, есть рис и пить чай: чёрный, густой… На косых полках он не нашёл ничего кроме пакетиков чая, а под задубелой подушкой – кедровую шишку и томик Пастернака (он сам недоумевал, как очутился в этой глуши). Пихто поглядел подозрительно на серую книжку, поглядел, – а потом понял:

– Степаныч же любил!

Разварил шишку кипятком: сидел и чистил (только начинаешь щёлкать – и как в тайгу уходишь). Потом взял книжку и лёжа читал ветвистые строчки пока не заболели глаза.

Проснулся от того, что кто-то радостно гремит кастрюлями. Придавленный тяжёлым пледом, Пихто долго ворочался и тянулся, упрямо сжимая глаза, – только в бок что-то скользко дуло. Еле-еле глаза разлепил – полиэтилен на окне содран, а по полу медвежонок с кастрюльками кувыркается.

– Блядь! Блядь! Блядь!

Скинув одеяло, Пихто вскочил – и повалился. Он вспомнил про ногу и развязал носок: рана всё-таки подгнила и покрылась серой дрянью… Тут подбежал мокрый нос медвежонка и тыкнулся прямо в ногу.

– Пошёл вон! Кыш!

Пихто попытался схватить его и выпихнуть в окно, – но медвежонок ловко выскользнул и убежал за печку. В свитере с горлом и кальсонах, ковыляя и спотыкаясь о все кастрюли, Пихто бегал за ним по всей избе, пока тот не улизнул под тахту: Пихто попытался его вытащить, но медвежонок бесстрашно бил лапой и кусался.

Отчаявшись, Пихто схватил винтовку, проковылял к двери и распахнул (мороз ворвался и обшмонал избу).

– Марш отсюда! – крикнул Пихто.

И резко кивнул на улицу, где – в пятнадцати шагах – стояла Мама.

Время исчезло – просто не стало – просто бешенный бег вариантов: закрыться? бежать? пугнуть? – как-то само собой выбралось – и Пихто, медленно падая из места абсолютно ясной смерти, валясь назад в это прочерченное время, марионеткой на шарнирах возвращаясь на железобетонную колею, где всё определено и разыграно и ничего другого просто не может быть, – машинально вскинул винтовку и прицелился ей чётко промеж глаз: не промазать – не добежать – разве что мишка.

Медведица застыла. Не двигалась.

Правая рука на крючке, левая вцепилась в ствол, щека у приклада – с голыми пятками на снежном крыльце, Пихто целил. А она стоит, роскошная, неподвижная – килограмм триста живого веса – якутская красавица. У её взгляда не было дна: не то гипноз, не то медитация. Пихто подумал, что когда-то она была маленькая и в розовом платье.

Длилось это – непонятно сколько. Жирные хлопья медленно валились, прицел начинало немного вести, холод колол по ногам. Тут замусленный медвежонок проскользнул между ног – и к мамкиной лапе. Та – так и стояла, не шелохнувшись.

Пихто проговорил, спокойно-спокойно:

– Ну чего ты, дурашка?

С неясным, пустым выражением – медведица пялилась безднами: какое розовое платье? Ни один из смыслов, никакое из слов в них не лезло.

– Убьют тебя сейчас, – сказал Пихто, почти ласково. – Ступай домой.

Она повела чуть ухом.

– Ну ступай-ступай.

Она послушно повернулась гигантским задом и устремилась в лес. Пихто не отрывался от прицела. Вдруг – медведица остановилась и посмотрела через плечо. Пихто продолжал целить. Она сделала движение лапой и легонько постучала по снегу. Как бы что-то почувствовав, Пихто метнул взгляд на ногу (всё тот же кровавый поцелуй) – и опять к прицелу.

– Ступай! – крикнул.

Эхо раскатилось над кронами.

А медведица – странно даже подумать – взяла и махнула передней лапой: как бы – пойдём! Пихто быстро глянул по сторонам – он один это видит? – и снова в прицел. Медведица повторила свой жест.

– Т-ты чего? – Стальная уверенность вся куда-то пропала.

Медведица ещё раз махнула. Пихто глянул на свои кальсоны.

– Мне… мне одеться бы!

Медведица учтиво уселась на зад и почесала нос лапой.

Не закрывая дверь (пожалел об этом сразу же), спотыкаясь о мешок, Пихто доковылял до кровати, надел комбинезон, куртку, ботинки (кровавый носок задубел, нога орала) – опираясь о лопату, не выпуская винтовки – он двинулся на улицу. Медведица встала, встряхнулась – и неторопливо потопала в снежную гущу. Пихто ни за что не мог бы объяснить, что за сила его тащит, – но он следовал за ней.

Свежего снега щедро намело: ветки загибались арками, провалиться можно было и по пояс (доедет он теперь на лыжах, ага), но за медведицей, синея, оставалась уверенная борозда, которую она отважно отвоёвывала у мохнатого снега (и медвежонок прыгал следом).

Лес наступал, равнодушно-белый, колючий, неприступный – весь мир был погребён под его облаками, солнце резало по глазам – вдруг – медведица остановилась, что-то прислушалась и повернула налево – Пихто за ней, – потом направо – Пихто тоже, – снова налево… Идя за мохнатым задом, как на поводке, он вспоминал всех настрелянных за девяностые медведей. А что, если они ей рассказали?..

Тут медведица замерла, обернулась – Пихто стал в нерешимости – и дружелюбно махнула лапой: он подошёл (как-то глупо было вскидывать винтовку). Внимательное её лицо удивительно не вязалось с тяжёлой тушей и гнилым запахом изо рта. И эти ласковые, заботливые глаза… Да нет же! Просто Пихто хотел – хотел в них видеть ласковые глаза. А они были – никакие, они были – чужие, нечеловечьи: какие-то ямы, выкопанные в пространстве, в которых можно увидеть…

Медведица кивнула – туда. Подумав, что это как хлопнуть по одному плечу и ударить с другой стороны, – Пихто замедленно повернулся, увидел.

Белоснежный замок леса вдруг расступался: огромное, неоглядное поле – и чёрные кроны горизонтом мреют. Но самое странное – поле не пустовало: чалой спиралью по нему вился хоровод из зверей. Это был какой-то Ноев ковчег – медведи, волки, лисицы, лоси, изюбры, бараны, куропатки, песцы, звери, звери – живой, покашливающей, фырчащей, переминающейся с лапы на лапу кучей стремились они в какой-то неведомый центр: иногда, протиснувшись между копыт и лап, кто-то вырывался из круга и тут же скрывался в лесу.

Медведица пихнула легонько в плечо, а сама пошла первая, расталкивая дорогу. Животные кружились безропотно-монотонно, расступаясь без сопротивления (с бледными глазами, драными ранами, торчащими костями – как в поликлинике): сколько они пробирались было неясно, всё мешалось в этом непонятном, копошащемся трансе, чадящем дыхании, шкурах, мордах, копытах, моче, через которые он шёл всегда, пах как они, был как они, в этом неясно-уютном движении общего организма.

Выход из круга – прожектором в харю было б не так резко и больно. Промасленными, прокопчёнными глазками, Пихто рассмотрел: среди утоптанного снежного круга зияет чёрное лоно, расходясь лепестком, размером с братскую могилу. В нём не было ни земли, ни стенок – ничего. В этом белом листе снега, животных, лесов – жирная чёрная точка, по которой водили, водили, пока не проткнули насквозь. Возле неё было приятно тепло, но не жарко: в стороны полз дурманно-сладкий женственный запах. Опираясь на лопату, заворожённый, Пихто видел: построившиеся спиралью звери, легко сходя, как бы ныряя – исчезают в эту яму и не возвращаются. Раз – и косматый, мощный, полутонный овцебык – расщепился, растаял, просто погас: и тут же что-то забегало, засуетилось – материализовались шарниры костей, проводка лимфоузлов, нарастали атомы, органы, зашебуршилась шерсть, глаза зажглись – на тот конец пропасти выскочил маленький кролик и, как заведённый, почесал через очередь.

Пихто стоял и не понимал. Этот запах, сиявший всеми радостями жизни, прежде смутными и неясными, а теперь сгущёнными в такой щедрой концентрации, – сводил куда-то с ума: хотелось зарыться носом в эту удушливую бездну, забраться в чрево по пятки, свернуться калачиком и вечно сосать большой палец. Он оглянулся – с дикими глазами. Медведица как бы улыбнулась, кивнула, а медвежонок дотронулся одной лапой до другой. Пихто его понял. Подошёл ближе к краю (чёрной каймой лежала тёплая земля), бросил на снег лопату с винтовкой и стал развязывать шнурки. Он ступил – с голой, гнилой стопою – на эту чёрную, жирную почву (у земли на снегу покойницкий вид) – и заглянул: упоительное ничто, головокружительный покой. Едва владея собой, Пихто опустился на колени, упёрся ладонями и свесил голую ногу – сразу началась какая-то щекотка, что-то приятно забегало: повисшая в чёрном космосе, нога обрастала мясом и кожей, на глазах молодея до блеска (даже волоски все куда-то девались). Никакой раны уже не осталось, а Пихто упорно продолжал пялиться – мимо ноги, – он не мог оторваться, не мог оторваться, не было никакого голоса, никакой мысли, никакого ощущения, никакого зрения, никаких слов, даже спокойствия не было, просто – раз – и скользнуть в эти объятия, и так легко…

Он уже оттолкнулся пальцами от последнего клочка земли – как вдруг медведица зубами вцепилась в шкирку и потащила его из ямы – и дальше, дальше – голая нога волочилась по снегу

– Нет!.. Нет!! Верни меня! Верни!!!

Но утроба удалялась и таяла, звери расступались-смыкались – как занавес, как захлопывающиеся двери, как печати – и снова мохнатый синий снег, медвежья борозда и голая пятка на снегу.

Подтащив его к самой избушке, медведица взмахнула задом и деловито пошла. На прощанье медвежонок облизнул ему лицо – и побежал за мамой.

А Пихто встал среди разворочённой избы – ни левого ботинка, ни винтовки – и посмотрел по сторонам.

Мешка с золотом не было.

– Вот как тебя Мама Всех Мам встретила...

– Мама Всех Мам?

Сидели с Шаманом, в сторонке от трассы, – тот же ПАЗик, та же телега, тот же костёр, та же Ave Maria. Весна.

Пихто ехал по работе в Улан-Удэ. Шаман – возвращался в Якутию: лысый, с лицом как фингал, прямо из дурки.

– Улуу Йиэ. Священное Лоно Мира, – сказал Шаман, набивая длинную трубку. – Там, у Подземного Солнца, тело рождается-вечно-опять.

– А когда женщина беременна?

– Она всюду, везде – в воде, в животе, в скалах. Мама Всех Мам. – Шаман улыбнулся и сверкнул спичкой.

Под космическим небом – Пихто сидел, протянув к костру просвечивающие пальцы. Огонь игрался, вычерчивая мир, а Пихто внимательно разглядывал свои запястья: вены, суставы.

– И во мне – тоже?.. – проговорил он.

– Ты тоже Земля, из неё вышел-пока-не-померк. Но кроме Мамы у тебя есть Отец: поэтому ты можешь сказать-в-себе: я – не Земля. Душа всюду есть, а Дух не всюду есть. А ещё есть духи, мои тёплые друзья.

– Но тогда получается, что природа – это роботы?

– Земля – тайна. Мы не понимаем её. Только жрём-глянь-вокруг.

– А наши машины – тоже Земля?

– Люди берут ком Земли и выдёргивают душу: лепят уродливую куклу и бездна-полёт называют прогресс. – Шаман затянулся и покачал головой. – Всё рождённое через Землю снова уйдёт в Землю – чтобы подняться свободным.

Пихто хмыкнул, зачарованно глядя на просвечивающе-алые пальцы, а Шаман густо выдохнул дым – серый рой духов пополз по костру. Он протянул трубку Пихто – тот с уважением принял её: табак был самый обыкновенный, но трубка делала ночь какой-то задумавшейся

– А за что тебя избили? – спросил Пихто.

– Решили, что я новый Распутин, пусто-слово-пастух. Возле святого Байхэ они отобрали телегу моих предков и держали в доме, который назывался дом-для-умолишь-онных. Но это были обычные люди. Я не видел столько ума много лет. Один из них знал моих духов и разговаривал.

– Вот как.

Пихто выдохнул ещё облако и уставился в этот тихий костёр. Сквозь свежесть ночи со всех сторон наползал сладкий, терзающий запах весны, бесконечно повторяющей и пережёвывающей одно и то же… И всё же… Он был как-то блёкл и тускл… как-то безвкусен после Мамы Всех Мам.

– Но я столько зверей настрелял без нужды… – Затянувшись, Пихто передал трубку. – А она ногу вылечила. Это потому что она меня любит?

– Ей всё-равно-одно. – Шаман ухмыльнулся.

– А всё-таки жалко, что ты до Москвы не дошёл…

– Зачем?

– Правду сказать.

– Я был глуп. Это не важно.

– А что важно?

– Можно слиться с Землёй и исчезнуть-за-уши. Можно её убить своим «я» и содрать-всё-ничто, не понимая как дальше. А можно их помирить.

– Хм…

Выкурив трубку, они ещё раз послушали Шуберта, допили чай и легли спать. А наутро – из линий и морщинок ладоней, из вонючих кресел и пыльных стёкол, из всех набухающих запахами сторон, из просыпающихся речек и журчащих птиц, из убегающих веточек и расцветающих костей, из снова и снова отважно поднимающихся травинок, из бесконечного неба и предрассветно-нежной дымки смотрела и улыбалась косыми лучами – Мама.

Ноябрь 2021