Скол

Поэзия, ушедшая в подвал: как рождалось неофициальное искусство Серебряного века

2026-05-08T12:12:03.535Z

Рубеж XIX и XX веков - время волнений, поисков и страхов - стал эпохой возрождения отечественной культуры, когда о русском искусстве заговорили во всем мире. И начался русский культурный ренессанс, конечно, в Петербурге, став результатом кризиса после крушения народничества и роста пессимистических настроений. И закрутилось: стихи, абсент, дуэли, скандалы, драки, романы, полицейские задержания… Вот такой Ренессанс – со смесью гениальности и грязи.

Золотой век завершился кризисом «общей мысли» и духовного центра, который притягивал бы к себе мысли современников. Читатель (да и писатель) устал от романтизма и реализма. Русская культура оказалась в упадке: старое уже изжило себя, а новое пока не вступило в свои права. Манифест Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» провозгласил поиск новых философских основ искусства и отказ от традиционных форм реализма.

В начале 1910‑х годов петербургская поэзия покинула академические залы, «толстые» журналы, благопристойные салоны – и спустилась в подвал. Этот уход был не только, а скорее не столько бегством от преследований, сколько демонстрацией: поэты Серебряного века громко отказывались укладываться в предписанные «высоким искусством» рамки. Они всеми силами старались уйти от музейных закостенелых форм и создавали собственные пространства – камерные, закрытые от случайных глаз, ориентированные «на своих». Так родилась неофициальная поэзия начала XX века – искусство, намеренно ушедшее в бары, кабаре и подвалы.

«Бродячая собака»

31 декабря 1911 года в доме № 5 на Михайловской площади открылось артистическое кабаре «Бродячая собака». Бывший ренсковый погреб с низкими сводами создавал ощущение тайного убежища и одним своим видом отсекал случайных лиц. Как писал Георгий Иванов, чтобы попасть внутрь, нужно было «разбудить сонного дворника, пройти два засыпанных снегом двора, в третьем завернуть налево, спуститься вниз ступеней десять и толкнуть обитую клеенкой дверь». Спуститься в подвал значило совершить символический акт: умереть для дневного, чиновничьего мира и воскреснуть в мире ночном, карнавальном.

Узким кругом по ночам в подполье собирались знаковые фигуры Серебряного века. Здесь свободу голоса получали те, кто в новых реалиях ужесточающейся цензуры не имел на эту свободу право. Кабаре было лабораторией, где искусство бесконечно рождалось и никогда не умирало. Список завсегдатаев «Собаки» похож на содержание учебника литературы: Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Николай Гумилев, Владимир Маяковский, Велимир Хлебников, Игорь Северянин, Михаил Кузмин. Здесь впервые читались произведения, которые позже станут классикой: Маяковский выступал со своим знаменитым “Вам!”, а Ахматова посвятила кабаре строки: «Да, я любила их, те сборища ночные…». Здесь дебютировали будущие атланты, на плечах которых и сейчас держится русская литература. Все они – акмеисты, футуристы, символисты – спорили, читали, пили, заключали союзы и влюблялись в тесноте этого подвала.

В “Подвал” можно спуститься и сейчас: здесь по сей день проходят творческие мероприятия. Кажется, что в этих стенах и век спустя слышны голоса веселящихся классиков.

«Привал комедиантов»

После того, как Маяковский выступил в «Бродячей собаке» со скандальным «Вам!», кабаре закрылось. Но его дух не исчез, и уже 18 апреля 1916 года в подвале Дома Адамини на углу Мойки и Марсового поля открылся преемник – «Привал комедиантов». Он во многом повторял эстетику предшественника: те же расписанные стены, огромный камин, атмосфера карнавала и игры. Но если «Собака» была закрытым убежищем, то «Привал» с самого начала создавался как коммерческое кабаре. Коммерциализация вызывала споры, современники иронически прозвали место «Привалом спекулянтов», а Мейерхольд в конце концов рассорился с Прониным и покинул проект.

Тем не менее именно «Привал» стал местом, где Любовь Блок впервые прочла «Двенадцать», где Мейерхольд ставил арабскую сказку Кузмина «Зеркало див» и пародии на академические театры, где звучали острые капустники и шли спектакли кукольного театра. Здесь поэзия не просто читалась – она разыгрывалась, превращалась в перформанс, объединялась с живописью, музыкой, театром в едином действе.

Почему подвал?

Серебряный век остро ощущал кризис печатного слова. Текст, запертый в переплете, умирал, превращался в вещь. Ему требовалось вернуть магическую, заклинательную функцию. И именно в кабаре, клубах и подвалах поэзия оживала: не просто декларировалась, а рождалась.

Но почему поэзия, искавшая новых форм, нового языка, ушла под землю?

Уход в подвал был сознательным антибуржуазным жестом, намеренной попыткой оттолкнуть всепоглощающее мещанство. «Бродячая собака» и «Привал комедиантов» стали местами, где культивировалась эстетика безобразного, болезненно-роскошного, порочного – всего, что до крайней степени противоречило мещанскому уюту.

Неофициальная поэзия кабаре несла современникам идею свободы – но свободы не политической, а эстетической. В эпоху, когда журналы и салоны требовали «положительно прекрасного» или общественно полезного, неофициальная поэзия настаивала на автономии творческого хаоса и боролась за свободу его проявления.

Кабаре ломали саму иерархию «высокого» и «низкого». Здесь на равных звучали и философская лирика, и пародии, и частушки. Трагическое и смешное, вечное и сиюминутное, элитарное и простонародное смешивались в единый поток. В этом смысле кабаре предвосхитили многое из того, что уже привычно для современного искусства: перформанс, хеппенинг, акционизм.

Текст: Варя

Дизайн: Вика

В статье использованы: книги Георгия Иванова «Петербургские зимы», Сергея Шульца-младшего и Владимира Склярского «Бродячая собака: век нынешний — век минувший»; статья Дмитрия Мережковского «О причинах упадка...»; статьи о серебряном веке от culture.ru и snob.ru; стихотворения авторов серебряного века.

Все в Кучу! Всё в кучу!

2026-05-06T17:59:52.326Z

По этажу суетится мужчина с ноутбуком и еще каким-то экраном под мышкой.

— Можно я вас отсканирую?

Такое обычно не спрашивают. Девушка деликатно интересуется, что значит «отсканировать», и с какой это целью.

— Я проект готовлю. Собираю цвета посетителей «Кучи».

На девушке пальто с темными аппликациями в виде человеческих фигур. На манжетах мех цвета тиффани.

Летом 2025 года Полина Слепенкова и «Сообщество Современных Сибирских Художников» (СССХ) переоборудовали заводское помещение в центре Петербурга под первую выставку — «Сибирская готика». Так появилось арт-пространство «Фабрика лимонной кислоты» с честным названием из прошлой жизни и неоново-желтым характером в новой.

С 24 по 26 апреля на «Фабрике лимонной кислоты», соорганизатором которой выступил «Музей Музеев» (Венеция), прошла ярмарка независимого искусства и книгоиздания «Куча-2». Это событие объединило под одной крышей представителей российского (и не только) андеграунда. За три дня можно было увидеть, насколько разнообразным может быть искусство, и что его рамки шире, чем кажутся. Здесь были представлены и столичное издательство «Почин», и воронежская Null Gallery, организующая цифровые выставки. Петербург раскрылся в местных арт-объединениях PARAZIT, «Художники24» и в совсем еще молодом объединении «Крыса». В секторе книгоиздания были «Князев и Мисюк» и Jaromir Hladik press.

Независимое искусство отказывается от общепринятых форматов и поддержки официальных институций. Оно ориентируется на поиск нового и транслирует внутренний голос авторов. Петербург — одна из ключевых точек альтернативного искусства: от «Бунта четырнадцати» за свободу тем и нонконформистов с их выставкой в ДК им. Газа до перформативных практик 90-х. Стремление к творческой свободе остается важной чертой города. «Куча-2» открыла двери «Фабрики лимонной кислоты», чтобы общаться и объединяться с теми, кто создает искусство. Коллективная деятельность остается приоритетом «Кучи», а коммерческая составляющая ярмарки становится добрым жестом поддержки авторов.

Искусство по монете

«По 5, 10 и 15 рублей монетами» — так обозначили демократичные цены на работы объединения PARAZIT на одном из листов формата А4 у входной двери. На других листах – композиции рублевых монет и цветные рисунки в стиле наивного искусства. Первый стенд ярмарки буквально кричит: «Оставь пафос, всяк сюда входящий».

В этом все независимое искусство: оно срезает привычно высокий порог вхождения. Вместо надменного академизма нас гостеприимно встречают работы за пять рублей и обложенная зинами банка квашеной капусты, чтобы закусить под лестницей что-то покрепче кофе.

Ручная печать Князева

Практически весь первый этаж занят книгоиздателями. Стол с бумажной гирляндой и открытками заняли «Князев и Мисюк». Петербургское издательство выпускает книги с уникальным дизайном и ручной печатью. На мягкий крафт обложки ложится ксилография. Истории бережно укутаны в полосатую манжету с черным силуэтом Мефистофеля с Дома Лишневского.

Среди представленных работ – «Бабак» Марка Заевского, «Фрукты и фруктики» Павла Кошелева и «Дом, который не строил» Кирилла Александрова. Все книги создаются вручную. Наборщик соединяет тактильность и визуальные образы с самой сутью текста — такой подход находит особый отклик у читателей. А выбор книги, которой достанется внимание и трепетное оформление «Князева и Мисюка» – еще один акт независимости и самоидентификации маленького, но любимого и читаемого издания из Петербурга.

25 апреля сооснователь проекта Руслан Князев рассказал о ручной печати и авангарде Ильи Зданевича на лекции, открытой для всех посетителей «Кучи-2».

Утилизируй с нами

На втором этаже «КОРПУС» чистил карму и воспоминания. Это самоорганизованное художественное объединение обращало индивидуальный опыт в коллективный, иронично обыгрывая культурные символы. Их формат, близкий к хеппенингу, начинался с призыва к участию в утилизации: со стен кричали плакаты, а у офисного стола дежурили двое инициаторов, как герои «Людей в черном» или «Матрицы»… только в повязках советских дружинников с авторскими манифестами вроде «ошибка является частью метода» или «сделайте вид, что вы поняли». Гость подавал заявление и бумажные материалы, от которых хотел избавиться: рисунки, записанные на бумагу мысли. Сотрудники Лизавета и Павел Госьковы в соответствии с протоколом утилизировали отданные им ненужные установки или воспоминания с помощью шредера.

Заявитель получал измельченный остаток в конверте. Вокруг процесса создавалось пространство на грани утопии и антиутопии, где настоящее смешивалось с прошлым. Соц-арт пародия на бюрократический характер общественных отношений дошла до внутриличностного уровня: сложные психологические процессы сводились к формальностям административного регламента. «КОРПУС» обновил акцию концептуалиста Андрея Монастырского и собрал наши мысли в Кучу 2.0.

Бороться и искать… не находить, но не сдаваться

С каждым уровнем конструкция становится все более шаткой. На третий этаж поднимаются по одному по узкой лестнице.

— Меня зовут Альфия. И я добавила «Донна». Прикольно же? — так встречал посетителей последний этаж.

Донна Альфия представляла «Эффект Наруто» — онлайн-объединение без географической привязки, собравшее художников из Москвы, Петербурга, Парижа. На онлайн-встречах сообщество пытается осмыслить искусство разными способами. Их философия в том, чтобы продолжать искать, но не находить, потому что ответа на вопрос «что такое искусство?» не существует. Смысл — в самом процессе. Так что у «Эффекта Наруто», как у самурая, есть только путь. И за ним, к счастью, можно наблюдать: на стенде продаются флешки с записями групповых практик по поиску смысла. Например, художники несколько часов молча лежали в эфире. «Эффект Наруто» совмещает высокие представления об искусстве с утилитарным применением: объединение выпустило стикерпак работ своих художников в Телеграм.

Объединение не создает, оно созерцает и осмысляет. И это тоже часть мира независимого искусства.

«Сами живем в подвале и любим все вытесненное»

На ярмарке были представлены и совсем молодые объединения. Одно из них – «Крыса», самоорганизованное пространство. Их стена пестрила разнообразием форматов: от брелоков до графики. Вышивка на brat-лаймовом лоскуте – тактильная работа художницы и саунд-дизайнера Дарьи Орловой; рядом – серый флаг в той же технике. Неприметно висел эротический календарь с ню фотографиями резиденток «Крысы», призванный сместить с пьедестала пожарников с голым торсом. А выше – монохромная геометрическая графика Ады Морозовой.

В углу за шторкой на третьем этаже все дни шли лекции, перформансы и концерты. Кроме леттерпресса и Ильязда от Руслана Князева, можно было узнать про визуал тамиздата, услышать экспериментальную музыку с Inorganic blossoming, Technicolor vision, Kurskov и увидеть перформанс о жизни животных от художницы naomimuno. А еще поучаствовать в дискуссии о приоритетах современной фотографии и других открытых мероприятиях.

Как показала «Куча-2», у независимого искусства есть важное преимущество перед конформистской или сверхкоммерциализированной культурой. Это разнообразие, которое достигается только свободой. За настоящим приходит настоящее. Любое искусство находит того, кто в него влюбится.

К концу ярмарки становится ясно: «Куча» не мала, она просто неоднородна. Разноплановое независимое искусство, объединяясь, становится заметнее, громче и острее.

Автор: Даша

Фотограф: Диана

«Навсегда» — как современные художники видят настоящее

2026-04-25T11:35:32.428Z

С 7 марта по 10 апреля на Фабрике лимонной кислоты прошла выставка «Навсегда» – проект Сообщества Современных Сибирских Художников (СССХ).

СССХ – объединение авторов с «сибирским культурным кодом», работающих по всей стране и продвигающих независимое сибирское искусство в большом художественном мире. Сейчас объединение привлекает художников из самых разных точек России. А для проекта «Навсегда» кураторы собрали современных авторов, которые принадлежат к субкультуре Петербурга.

Выставка раскрывает идею настоящего не как фиксированную точку, а как состояние, в котором мы все находимся здесь и сейчас. Экспозиция воспринимается как единое высказывание: художники по-разному, но в одном направлении размышляют о хрупкости момента, внутреннем напряжении и попытках осмыслить происходящее. Это разговор о времени, которое давно утратило категории устойчивости и понятности.

«Антиутопия», Вадим Михайлов

О метафоричности пространства

Место выставки – здание бывшего завода.

«Фабрика лимонной кислоты» – не просто постмодернистское название, вызывающее интерес у обывателя. Куратор Петр Белый отмечает, что индустриальное эклектичное пространство, изначально не предназначенное для искусства, выбрано не случайно. В данной концепции разрушенные стены работают так же, как «белый куб» классических галерей.

Неприметное снаружи здание становится местом для работ современных художников. Но их присутствие не шокирует: каждая работа органично вплетается в контекст советской плитки, труб, обшарпанных стен и проржавевших чугунных полов, издающих угрожающие звуки под шагами посетителей. Создается невидимое переплетение полуразрушенного прошлого с экзистенциальностью настоящего.

Как авторы видят «настоящее»

В основе выставки лежит взгляд на настоящее как на личный опыт. Важно: говорят ли художники об одном и том же или, наоборот, спорят друг с другом?

Если посмотреть на всю выставку целиком, становится ясно: работы не складываются в единый ответ – они противоречат, расходятся, иногда даже спорят между собой. Где-то настоящее ощущается как тупик и потеря опоры, а где-то – как процесс, в котором еще возможны изменения.

«Хаос», Игорь Тишин

Один из объектов – чемодан, который стоит посреди первого этажа фабрики, – это «Хаос» Игоря Тишина. Что внутри? И есть ли там что-то? Хаос, противопоставленный космосу, напоминает о неупорядоченности момента. Неопределенность наполовину существующего настоящего коррелирует с черной дырой, зияющей за чемоданом, и черным окном, изображенным художником на стене слева. Это три точки неопределенности, где настоящее предстает как зазор между овеществленной памятью, физической пустотой и иллюзией выхода.

«Сопротивление», Александр и Лиза Цикаришвили

Рядом с этим ощущением нестабильности работает инсталляция «Сопротивление» Александра и Лизы Цикаришвили. Настоящее здесь – это сопротивление себе из прошлого: похотливому, необучаемому, несвободному. Вечный диалог, который на самом деле никакой не диалог, а спор – с самим собой, с представлением других художников о «настоящем», с кураторским замыслом, со зрителем, который тоже не знает, на чьей он стороне.

«Переход», Александра Гарт

Но у выставки есть и другая интонация, сменяющая бунт спокойствием. В «Переходе» Александры Гарт теплится надежда, перерастающая во что-то большее. Здесь настоящее ощущается не как тупик, а как движение – медленное, почти незаметное, но все же происходящее. Настоящее – застывший момент трансформации, возможность на минуту лишь предположить, что нас ждет дальше.

Каждый экспонат находит отклик в душе: при каждом новом погружении в контекст экспозиции настоящее переживается одновременно и как состояние застоя, и как возможность перемен.

Все работы поддерживают это ощущение – от меланхолии и растерянности до сопротивления и телесного импульса. Вместо последовательного рассказа здесь возникает поле состояний, в котором зритель сам ищет точку опоры.

В итоге «настоящее» в оптике художников и кураторов этой выставки предстает не как фиксированная точка или ясное состояние, а как зыбкий, противоречивый и постоянно ускользающий процесс. Это одновременно хаос и попытка упорядочивания, внутренний конфликт и немое согласие с ним, распад и стремление к переходу, тоска по прошлому и страх перед будущим. Настоящее здесь – это нечто, что невозможно удержать или до конца осмыслить: оно существует в разрывах, колебаниях и переходах.

Автор текста и фотограф: Варя

«Подаем заявку и верим: куратор проверит, где у работы верх»: интервью с Alina mercury

2026-04-21T10:21:58.923Z

Поговорили с молодой художницей Alina mercury об опыте автора-самоучки и ее главных работах.

Alina mercury – петербургская художница, которая выстраивает свой путь в выставочной среде без «правильного» бэкграунда и институций. В её работах – глубина чувств и смыслов, красота света и цвета, неизбежно соседствующих с темнотой. Через личную оптику поговорили о том, как сегодня может складываться путь художника без профильного образования. Как заходить в выставочную среду: опен-коллы, пустое портфолио и первые «нет», через которые тяжело, но необходимо переступать (и обязательно двигаться дальше!). Почему важно продолжать подаваться, даже когда кажется, что «туда нельзя».

– Был ли у тебя момент, когда стало невозможно не создавать: что стало рубежом, в котором ты поняла, что пора творить? Что тогда произошло – если описать это как сцену или образ из твоих работ?

Алина: С двадцать второго по середину двадцать пятого года у меня был период без живописи, от слова «совсем». И в тот момент я переключилась на другие творческие занятия, такие как вязание, бисероплетение. А позже у меня появилась идея для большого холста, который стоял у меня в уголочке уже лет пять (прим.: речь идет о работе Алины «Желание на Рождество»). С тех пор я начала активно заниматься картинами. Это ощущение можно сравнить со светом, который появился внезапно в мрачном черном окне.

– Прямо как белый мазок на темном холсте?

Алина: Да!

– Ты упомянула про неоконченный холст в углу. Расскажи, где ты сейчас работаешь – и насколько пространство влияет на результат? Тебе нужно безопасное пространство или, наоборот, трение с внешним миром?

Алина: В основном работаю дома. Поэтому примерно половина моей комнаты похожа на маленькую мастерскую: вещи разбросаны по всей комнате, в каждом шкафу припрятано что-то для творчества. Но случаются моменты, когда очень хочется выйти на пленер, порисовать вне дома: природу, людей. Меня не смущает, если на меня смотрят, когда я рисую. Так что, думаю, для меня почти любое пространство – безопасное.

– Работаешь ли ты сейчас над чем-то новым?

Алина: Да, как раз сейчас закончила новый холст.

– Если бы твоя последняя работа звучала – что бы это был за звук?

Алина: Моя последняя работа связана с взаимодействием человека и искусственного интеллекта. Я слышу её как спокойную и радостную мелодию, в которой постепенно появляется шум, а на заднем фоне всё больше и больше звучат помехи.

– Что для тебя сложнее: показать работу или рассказать о ней словами? Присутствие авторского описания работы на выставке необходимо, или зритель должен понять тебя без слов?

Алина: Для меня сложнее рассказать о работе словами, а не предоставить текстовое описание к ней, потому что текст можно переписывать достаточно долго, пока результат не будет устраивать. А вот когда человеку рассказываешь, мысли начинают путаться, поэтому что-то можно упустить, какую-то важную деталь, и собеседник может не до конца понять идею.

Тексты к картинам я предлагаю всегда, даже если это одно предложение. Мое описание может натолкнуть человека на размышления, вопросы самому себе. То есть человек должен, наверное, сам решить, что для него означает изображение, какой смысл оно несет, какую эмоцию вызывает.

– Давай перейдем к выставкам, ведь чаще всего именно кураторы при отборе просят длинные пояснительные тексты. Как ты нашла свою первую выставку? Это была инициатива с твоей стороны или приглашение?

Алина: Стоит начать с того, что с поисками выставок и опен-коллов мне очень сильно помог один мой знакомый, который сказал: «Вот тебе куча телеграм-каналов, продвигайся!». На тот момент уже хотелось какого-то продвижения, я создала портфолио, нашла первую заинтересовавшую меня выставку, подала заявку, и мне пришёл отказ.

Я этого ожидала, потому что на тот момент в выставочных достижениях у меня, как у начинающего художника, был ноль. И когда это видит куратор, у него могут возникнуть вопросы: «А стоит ли этого человека брать, у нас есть заявки от людей, которые участвовали в очень крупных выставках, ярмарках, которые выставляются в галереях?».

Потом я снова подала заявку в одну из галерей, и мне прислали положительный ответ, но выбрали не те картины, которые я изначально отправляла. То есть, куратор открыл моё портфолио, посмотрел то, что я делаю, и выбрал работы из всего перечня. Было очень приятно от того, что, оказывается, не просто так я его делала! Всё-таки его открывают и смотрят.

– А участие в этой выставке было бесплатным?

Алина: Нет. Ничего против этих выставок я не имею. Это нужно для развития, для опыта, для понимания, куда двигаться дальше.

– Были ли моменты, когда ты чувствовала, что «самоучке туда нельзя»? Как ты с этим справилась?

Алина: Конечно, особенно в начале моего выставочного пути, когда я только-только создала своё портфолио и не была уверена, что сделала то, что нужно, что оформила его правильно.

Когда пишут о своих достижениях, обычно указывают образование. В моём случае это: «Ну, я просто есть». Я с самого детства что-то рисую, что-то творю. Я думаю потом, кому это нужно и насколько мои работы сильные, насколько они могут понравиться и заинтересовать, находятся ли они в контексте современного искусства? И таких вопросов в моей голове возникало бесчисленное множество.

Я постоянно пробую, подаюсь. Разные отклики приходят. И, наверное, это помогло справиться с волнением, потому что уже на выставках, когда я слышу комментарии людей о том, что моя работа вызывает какие-то эмоции, это заставляет о чём-то задуматься. Это самое ценное, что помогло справиться с тревогой перед выставками.

– Отказы не сбивают тебя с этого пути?

Алина: Первый, конечно, немного сбил. Я этого ожидала, но всё равно было обидно, потому что я создавала картину именно под эту выставку. А потом поняла, что кому-то нравится, а кому-то не подходит под концепцию, и это нормально. Если одним не подошло, значит, другим может подойти.

– Как ты выбираешь, какую работу подать на выставку?

Алина: Когда я читаю текст опен-колла, его тему, описание, то в голове практически сразу возникает картина, которую можно было бы подать. Если готовой картины нет, а мне очень понравилась заданная тема, я сажусь и создаю её.

– Какое попадание на выставку было для тебя самым неожиданным?

Алина: Наверное, это была выставка «Своевременность». Она освещала очень важную, но тяжёлую тему – онкологию. То, как люди видят эту болезнь, как она выглядит в сознании художников. В этой выставке участвовали люди, которые победили болезнь, люди, у которых болели близкие. А были те, кто размышляли на эту тему, и я как раз-таки была в этой категории. И достаточно давно у меня в закромах стояла картина, которая освещала тему болезненности, старости и тех упущенных маленьких моментов радости, которые мы не ценим. Я подумала, что подам её, а там посмотрим. Мне очень долго не приходил отклик. Я уже, на самом деле, даже забыла, что подала туда заявку. Но когда мне пришёл положительный ответ, я, конечно, была немножко в шоке и, естественно, обрадовалась тому, что смогу поучаствовать в таком важном большом проекте.

– Ты упомянула, что у тебя нет образования, которое многие ждут в достижениях. Поэтому вопрос, как ты справляешься с синдромом самозванца?

Алина: Сложный вопрос. Мы с некоторыми людьми, которые занимаются творчеством, обсуждали вопрос о том, что значит настоящий художник. Он должен иметь профильное образование, или же можно самому так себя назвать? И поэтому долгое время меня стопорило. Да, я творю, но художник ли я на самом деле? Потом я подумала: «Так, я вроде в выставках начала участвовать, у меня есть своё художественное высказывание, я его продвигаю. Ну, наверное, я всё-таки художник».

– А что помогло тебе начать воспринимать себя как «настоящего» художника?

Алина: Люди помогли!

– Ты сама ищешь выставки, они бывают разного уровня. Какое самое необычное пространство, в котором тебе приходилось выставляться? Как тебе удалось интегрировать в него свою работу?

Алина: Один раз я участвовала в выставке с картиной с зеркалом, по задумке человек-созерцатель должен был подходить к работе и как бы заглядывать в это зеркало. Картину повесили под самый потолок. Я думаю: «А как? Почему она там висит?». Когда я увидела фотографию в ночь перед Вернисажем, я поняла, что днём буду плакать. Но всё супер, с этого тоже надо было начинать! Это тоже опыт.

– Если посмотреть с другой стороны, то, как по твоему опыту, кураторы выбирают художников для выставок?

Алина: Это процесс абсолютно непознаваемый. Есть разные галереи, разные кураторы. Кто-то выбирает по концепту, по тому, как выглядит картина, или как звучит описание к работе. Но некоторые кураторы, конечно, берут всех и вся. Просто начинается сбор денег с несчастных художников, которые хотят или продвинуться, или просто выставиться. И я не говорю, что плохо участвовать в платных выставках, потому что есть и хорошие галереи, и те, куда я бы больше не подавалась, тем более за деньги.

– Где тогда проходит граница между помощью куратора и вмешательством в авторский замысел?

Алина: Помощь — это про что-то хорошее. Когда куратор хочет сделать так, чтобы картина ещё больше заиграла на обычной белой стене, он подумает, как её расположить рядом с другим художником, выделить уголочек, найти наиболее выгодный ракурс. Конечно, никто никому ничего не должен, но приятно видеть, когда куратору действительно важно тебе помочь, а не отмахнуться. Иногда я понимаю, что мою заявку даже не открывали и не смотрели, как должна стоять картина. Вот это обидно. И это именно вмешательство, как будто ломается то, что должно было быть иначе.

– Какой совет по продвижению на выставках ты бы дала другим художникам-самоучкам?

Алина: Участвовать в выставках, вести активный аккаунт в соцсетях и побольше общаться с людьми. Не стесняться своего творчества и не думать: «Ой, а вдруг не понравится?». Кому-то обязательно понравится!

Автор текста: Варя

Дизайнер: Полина

Семеновская Художественная Школа. Петербург глазами Уточки.

2026-04-17T07:26:03.601Z

«Святой Себастьян бодро шагает на ходулях по пешеходному переходу между синевеющим прошлым и орущим в лицо будущим. Старик смотрит на всё сверху и закатывает глаза… шесть веков — и ничего не меняется!»

Описание одной из работ Андрея Семёнова в соцсетях Sobo Gallery

С 19 марта по 19 апреля в Sobo Gallery проходит выставка «Семёновская Художественная Школа», которая приоткрывает дверь в особый мир.

Андрей Семёнов — петербургский художник, который посвящает родному городу не только отдельные работы, но и целые выставки.

Семёнов не делит искусство на высокое и низкое: он берёт героев старых мастеров, соцреализма из школьных учебников, городского фольклора, рекламных афиш — и смешивает их в одном пространстве холста. А местом для объединения выбирает декорации из разных частей Петербурга.

Куратор проекта — Александр Цикаришвили — называет это смешение «мультипликационным монтажным методом». Если проще: кадры из разных эпох склеиваются, как соседи в коммунальной квартире. Им приходится уживаться, даже если они из разных веков и культур.

Центральный персонаж этой системы — Уточка. Она родилась из портрета обычной городской дамы в круглой шерстяной шапке. Такая появляется из ниоткуда и дает советы «в любой непонятной ситуации».

Образ переходил из картины в картину, шлифовался и, в конечном итоге, превратился в знак. Уточка смотрит на мир особым взглядом — не как художник и не как зритель. А именно «Третьим взглядом», воплощающим иную этическую оптику — она словно бы скользит вдоль «картин проплывающего мира» и просвечивает насквозь привычную реальность.

Так как же мы видим город на этих холстах? В работах Семёнова можно узнать Львиный мост, Дворцовую площадь с Александровским столбом, Ломоносовский мост. Но это не открытки — это фрагменты, встроенные в его личную мифологию.

Петербург здесь не парадный и не депрессивный. Он — часть сакральной системы, где рядом с чугунными львами может оказаться карельский лес, а Александровская колонна — соседствовать с тибетской мандалой. Именно так построена экспозиция выставки.

Но есть и другой, более важный образ города. Это сумма всего, что есть в Петербурге: мосты, каналы, дома. Мы не узнаем их, но точно понимаем: да, это Петербург!

Помимо серии про город, в экспозиции можно увидеть автопортреты-гримасы, «фруктово-рыбные завтраки», «грибную суету сует» и «русско-бюргерские пейзажи с утятами». А ещё — велосипедное колесо, коллекцию тапочек и очков. Всё это собрано в единую инсталляцию.

Выставка «Семёновская Художественная Школа» — не про моду и не про тренды. Она о том, как можно жить в Петербурге, не замечая времени, создавая при этом свой собственный город.

И да — Святой Себастьян на ходулях там действительно есть. И он все так же бодро шагает по переходу между прошлым и будущим. Потому что шесть веков — и правда, ничего не меняется.

Автор: Саша

Фотограф: Даша

«О, я хочу безумно жить!..» Как бильярдный клуб Крученых воссоздал салон Серебряного века.

2026-04-08T21:28:50.838Z

«И всё перепуталось — маски, роли,
Шампанское, слезы, суфлерский крик.
В салоне, в сиянье и в горькой доле,
Рождался искусства бессмертный лик»

(Георгий Иванов)

А вокруг поют романсы, за соседним столом играют в карты, а в углу собрались, пока еще трезвые, поэты.

4 апреля бильярдный клуб «Кручёных» отметил свой день рождения. Вечер получил название «Салон Безсмертье», которое одновременно отражает закат империи и свободу искусства.

«Кручёных» объединяет в себе бильярд, бистро и бар в центре старого Петербурга. Клуб собирает у себя поэтов, художников и других деятелей искусства. А его название отсылает к Алексею Кручёных – поэту-футуристу, художнику, критику и отцу «зауми».

И, как полагается петербургской богеме, владельцы «Кручёных» регулярно устраивают салоны для своих гостей.

Темой этого салона стал Серебряный век – век синтеза, когда сама жизнь становится искусством, философии и экспериментов. Время дерзких поступков во имя искусства: поэтические дуэли, абсурдные образы, манифесты на столах и стенах. Все происходящее было в какой-то степени бесконечным представлением, а герои – поэты, художники – не существовали вне своих образов. Все это отражалось в богемных вечерах – салонах.

И как же эту дерзкую эпоху видит команда «Кручёных» сейчас?

Театральность – главное слово эпохи и вечера: все эмоции выкручены на максимум, а каждый предмет и действие демонстрирует искусственную роскошь. Дуэль, сабраж и танцевальный перформанс.

Весь вечер – это рассказ о том, «как было» через призму современности. Девушка с колокольчиком проводила зрителей от действия к действию, а некоторые из них после окончания сопровождались пояснительным текстом от автора – например, про танец апашей, который произошел в середине вечера.

В первом зале происходил синтез искусств – низвержение высокого и эстетизация низкого. Под звуки пианино, виолончели и классической гитары звучали романсы из современной поп-музыки и репа. То самое соединение высокой формы с современным ироничным содержанием, которое продвигали деятели Серебряного века.

Во втором – красном зале – царила другая атмосфера. Тяжелые звуки виолончели и бонга, красные стены и тихие разговоры – угнетающая атмосфера падения, отражение заката империи.

С одной стороны, цыганка гадала по книге. С другой, играли в покер и в рулетку. На деньги? О, нет, на вещи, которые у гостей были с собой: колечки, помады и безделушки. Не важно, сколько они стоят – один предмет – одна ставка.

В этом же зале проходили торги разорившейся хозяйки салона. Она продавала свое свадебное платье, после того как сбежала от мужа. И это тоже отражение эпохи – блеск и нищета соединились воедино.

А к 10 часам из каждого угла было слышно пение гостей, смех и даже ссоры – атмосфера салона и петербургской богемы – продолжалось чтение стихов и споры о поэзии.

Салоны «Кручёных» – это всегда детальный разбор темы: декорации, костюмы, речь и выступления. Это полное погружение для тех, кто хочет не просто посмотреть со стороны, а стать частью действия.

Автор: Алена

Фонтанка, 145. Художники у истоков петербургского рейва

2026-04-06T13:44:40.255Z

Рейв-культура зародилась в андеграундных сквотах Петербурга как радикальный арт-эксперимент более тридцати лет назад, а сегодня переживает мощное возрождение. И хотя в первую очередь рейв-культура ассоциируется с музыкой, на протяжении всего пути она была неразрывно связана с художниками. Художники стояли у истоков первого клуба, первых вечеринок и продолжают быть частью современной тусовки. Они создавали образ богемы среди обломков и пыли: днем воспевали идеалы греческого и классического европейского искусства, а ночью привносили их на танцпол. Они соединяли мир высокого искусства и молодежную культуру.

В конце 1980-х годов в Великобритании, на стыке музыки, клубного опыта и движения субкультур, появляется новая для всего мира рейв-культура. В основу легла электронная танцевальная музыка, нестандартные локации – такие как заброшенные склады и пустые индустриальные ангары – и особый визуальный стиль – собственная мода.

А в 1990 году рейв-культура пришла в Россию. В доме на набережной Фонтанки, 145 появился первый техно-клуб «Танцпол». Клуб стал частью сквота, который изначально занимал квартиру на третьем этаже старого фонда, а впоследствии расширился на этажи выше и распространился на другие квартиры дома. Сквот быстро стал местом сбора друзей и творческой деятельности (музыкальной, танцевальной, художественной), а жилая функция отошла на второй план.

«Миха Ворон». Фотография из Архива Музея современного искусства «Гараж»

Клуб создали братья Хаас и Михаил Воронцов.

Танцпол занял центральный зал, а боковые комнаты ушли под мастерские художников. Именно там Тимур Новиков и Георгий Гурьянов писали картины и создавали декорации для вечеринок.

Тимур Новиков – художник и искусствовед, основоположник неоакадемизма и основатель творческой группы «Новые художники». Художник начал протест против радикального авангарда в сторону академизма XIX века. Именно на этом фундаменте было создано новое направление в искусстве Петербурга конца 1980-х годов – Неоакадемизм, который провозглашает культ красоты (человеческого тела) и возвращает к высокому искусству. При этом Новиков не отрицал прогресса, а, наоборот, смотрел в сторону будущего: направление распространялось не только на живопись, но и на фотографию, видео-арт, перформанс и даже моду.

Новиков не просто выставлял свои работы на «Танцполе», а создавал его облик – смесь роскоши и упадка. Основная цель художника – создать совершенно иной мир, отличный от того, что за окном – Империя красоты на серых обломках. В результате получалось слияние античности с имперскими интерьерами и техно-будущего, металла и флуоресцентных красок. Использовалось, в основном, то, что было под рукой: детали старых станков, металлические листы, найденные на свалках объекты, ткани и краски. Целью было имитировать, а не возвращать подлинные шедевры.

Само движение «Новые художники», как будто «легализовало» подход создавать художественные материалы из быта: рисунки на мебельном оргалите маслом и темперой из хозтоваров, простыни, дорожки или носовые платки вместо холста, бумага вместо привычной краски.

В какой-то степени это была вынужденная мера. Качественных товаров в магазинах не хватало. Все, что могло пойти на декорации, не было предметами первой необходимости в сложное время. Но это не стало преградой, а скорее, наоборот, – фундаментом для новых образов.

Но не только «Новые художники» работали с неклассическими материалами. Многие в то время хотели участвовать в новом сочетании танцевального и экспозиционного пространства. Например, была группа «Инженеры искусств». Они создавали масштабные работы из найденных на свалке рулонов репродукций картин из Русского музея, разрезали их и собирали заново в виде гигантских коллажей, которые долгое время украшали стены Фонтанки, 145.

Кроме искусства в квартире были и бытовые вещи, которые также приносили отовсюду. Первыми появились: шесть кресел из фойе кинотеатра «Сатурн» на Садовой, круглый стол с дворовой помойки, металлическая кровать с хромированными шариками, дубовый вещевой сундук и телефонный аппарат в черном фибролитовом корпусе.

«Вечеринка в клубе Танцпол». Фотография из Архива Музея современного искусства «Гараж»

Как же создавалось пространство для «Танцпола»?

Декорации зала постоянно видоизменялись и мутировали. Декор не выбрасывали, а дополняли поверх новым, из-за чего появлялась многослойность.

Перед началом все окна завешивались плотной тканью или фольгой – это был способ отделиться от внешнего мира. Всю мебель (диваны, столы, еду) выносили в соседние комнаты. Сам танцпол оставался стерильным пространством для транса. А на пошарпанные стены вешали новые работы художников. При этом использовали не только площадь помещения, но и лепнину, сохранившиеся детали имперских интерьеров. Новиков старался внести декору композицию, тем самым усмирив хаос.

В своей книге Андрей Хаас описывает этот процесс так: «Мы красили всё — стены, колонки, провода — серебряной краской из баллончиков. В тусклом свете синих ламп это создавало иллюзию дорогого металла или обшивки космического корабля. Свет не освещал комнату, он выхватывал только фактуру, заставляя облупившуюся лепнину на потолке сиять, как в тронном зале».

Особое место на стенах занимали работы самого Тимура – тканевые панно. Про выбор техники он говорил: «В условиях сквота и постоянной угрозы милицейских облав декор должен был сворачиваться в рулон за 5 минут». Виды ткани поддерживали идею имитации роскоши: бархат и шелк были отсылками к дворцовым интерьерам. А выбор сюжетов он называл «эстетической диктатурой». Когда включался ультрафиолет, белые детали картин вспыхивали, а темный фон исчезал – создавался эффект полета образов.

«Братья Хаас, Миха Ворон и Захар». Фотография из Архива Музея современного искусства «Гараж»

Кроме декора, в руках художников была техническая часть. Они работали со светом, создавали сложные образы с помощью примитивных компьютеров и инженерных идей: психоделические эффекты и проекции. Как и с декорациями, все создавалось «на коленке». Художники искали новые способы и импровизировали из подручных средств.

Создавали самодельные стробоскопы из фотовспышек и театральных ламп, приносили вывески от закрытого гастронома, использовали рентгеновские снимки вместо фильтров: «Профессиональных цветных фильтров не было. Мы использовали настоящие рентгеновские снимки, которые доставали в больницах. Накладывали их на линзы прожекторов. Свет, проходя сквозь снимки черепов и позвоночников, проецировал на стены призрачные, костные тени. Это придавало вечеринке какой-то медицинский, почти ритуальный характер», – пишет Хаас.

Для знаковых событий (например, приезд иностранных диджеев вроде WestBam) художники могли затянуть весь потолок рыболовными сетями, в которые вплетали фольгу и неоновые трубки, создавая эффект мерцающего неба внутри комнаты.

В лекциях Новиков говорит о том, что свет проекторов на стенах сквота — это продолжение традиций классической живописи, только «жидкое» и пульсирующее.

Так, с помощью подручных средств художники во главе с объединением «Новые художники» создавали иллюзию роскоши. Они добавляли рейвам ощущение возвышенности, которое позволяло всем причастным чувствовать себя «не такими». Бедность и величие тесно переплетались в образах петербургской рейв-культуры и продолжают отражаться в современных вечеринках.

В статье использованы: интервью Тимура Новикова и Андрея Хлобыстина разных лет; информация с сайта timurnovikov.ru ; книга А. Хааса «Корпорация счастья. История российского рейва» и лекции Тимура Новикова о неоакадемизме и искусстве 1990-х годов.

Изображения из архивных коллекций музея «Гараж».