Александр Сордо

Невероятные приключения Сордо в Италии

2026-06-23T09:06:20.209Z

С 18 по 20 июня я был в Италии на награждении премии «Радуга» и имею чего-то рассказать.

18 июня я добирался до Вероны. Сначала летел до Стамбула — хотел выйти и погулять, т.к. пересадка у меня была 6 часов — но опции выйти из аэропорта не было, коридор был только сразу в транзитную зону. Как сказали потом добрые люди, оно и к лучшему, за 6 часов в Стамбуле я мог бы только потеряться.

А так посидел, почитал книжку, попил кофе, побродил по аэропорту и нашёл очаровательный лиминальный закуток, где можно снимать продолжение «Backrooms».

Потом был перелёт до Милана, где мы встретились с Алексеем Николаевичем Варламовым и водитель повёз нас в Верону. По дороге пообщались немного, узнал историю премии.

А история вкратце такая: Антонио Фаллико (почитайте, он гуглится) — большой любитель русской культуры и состоятельный, так скажем, человек — для укрепления международных культурных связей создал ассоциацию «Познаем Евразию». В 2009 году обратился в Московский ЛитГУ с идеей организовать литературную премию для итальянской и российской сторон, а потом понеслась: каждый год награждение происходит по очереди в Италии и в России. Начиная с 2020 года награждение проводилось только в Москве и тут, после большого перерыва, наконец удалось вывезти победителей в Италию.

Удачно я попал, да.

Так вот, о чём речь… Весьма приятно в дороге пообщались с Алексеем Николаевичем, он даже слегка удивился, что литературой вполне можно жить в наши непростые времена. И ещё крепче удивился, когда узнал, что именно я делал корректуру его сборника «Случай на узловой станции» для Редакции Елены Шубиной. Занятное вышло совпадение.

Ну и в целом, поговорили о русских писателях, итальянской культуре, в целом о жизни немного. Посоветовал, куда съездить и где погулять (советы я взял на вооружение и потом им последовал, да).

Вечером я, освежимшись в номере, пошёл гулять и начал умирать от красоты ночной Вероны. Все эти пьяццы, фонтаны, узкие улочки, роскошные итальянские девочки и мальчики, тёплый воздух, бегающие вдоль речки нутрии, старомодные фонари в сквериках, соборы и церкви… Честно, от восторга сердечко трепетало.

Поел вкусной конины в уличной кафешке, посмотрел на цветочки. Хорошо.

С утра пошёл гулять по Вероне, времени до 16:30 было навалом, но в номер я вернулся около двух, чтоб успеть помыться, погладить костюм и приодеться. И да, где-то в первом часу людей на улицах начало становиться меньше. К часу я понял почему. Жара в полдень действительно убивает. Но да ладно.

Что имею сказать за прогулки по Вероне?

Очень жаркий и красивый город. Никуда целенаправленно не ходил, у Арены и у балкончика Джульетты километровые очереди, билеты везде дорогие, а я с собой на прогулки почти не брал денег, так что в этот день просто шатался по городу.

Забрался на гору, посмотрел на панораму, натурально плакать хотелось от красоты.

На самой церемонии было… приятно. Мне перепала коробочка с наушниками, так что я слушал итальянские речи в исполнении синхронистки, ну а итальянские гости, соответственно, наоборот, слушали нас.

Я в этот раз не шутил никакой пошлятины (чёт не хотелось, чтоб меня депортировали), но маленько увлёкся, пока говорил речь. Мне потом сказали, что переводчице, наверное, тяжело пришлось. Зато после окончания ко мне подходили солидные дяди, жали руку и говорили, что речь была очень впечатляющая. А ещё несколько человек сделали комплимент моему стилю (в особенности диско-галстуку).

На первой фотке у меня ярко выраженное slavic face, но потом я стал менее суровым. Просто растерялся слегка в моменте.

Потом был фуршет – и с этого момента мне пришлось довольно много говорить по-английски, чего я не делал в таких количествах примерно никогда. Первые полчаса я раздуплялся, искал слова и ронял кал, но потом как-то поймал волну и надо же – получалось вполне сносно. Ошибок я, конечно, понаделал кучу, но в целом мы друг друга понимали. Кое-где я переходил на русский, чтобы дать Беатриче (победительнице в номинации для переводчиков с итальянской стороны) возможность попрактиковаться.

Вобщем, заобщался я с победителями. Уже упомянутая переводчица Беатриче, победитель в номинации для авторов с итальянской стороны Никола, его девушка Валентина и друг друзей (нет, не тот что в кавычках) Карло. Удивительные люди, прекрасные люди. Успешно собрались в одного большого друга-победителя и полночи гуляли и трепались за жизнь.

Ху летс зе догс аут, уф, уф, уф-уф.

Короче, после фуршета мы ещё побродили по городу, порассказывали байки, пообсуждали литературу, писателей и жизнь. Дальше тезисно, что было той ночью.

Показывал итальянцам мультик “Потец” и пытался перевести Введенского на английский, чтобы донести хотя бы кусочек мощи русского авангарда. Прониклись.

Перекидывались цитатами из Тарантино (а вот художественный фильм “Спиздили” они не знают, Гай Ричи там, видимо, не особо популярен, я уж молчу про классический перевод т-ща Пучкова).

Рассказывал про сцену в поезде из “О чём говорят мужчины. Продолжение”. Тоже прониклись.

Объяснял разницу между хреном/хером и хуем на примере dick&cock.

Объяснял значение русской идиомы "и рыбку съесть и на хуй сесть". И нет, не я начал этот разговор, меня спросили.

Строим планы по переводу сордовского сай-фая на итальянский и победному шествию к всяким Небулам и Хьюгам. Следите за руками:

– В Италии любят русских авторов;

– В Италии любят сай-фай;

– В Италии любят русский сай-фай (Стругацкие, конечно же);

– Сордо пишет сай-фай, плюс для итальянцев у него очень интригующее фамилие;

– Беа хочет практиковаться в переводах с русского и попасть на работу в издательство.

– Валя уже работает в издательстве и переводит в основном хорроры, но не только (она, например, переводила на итальянский Рагима Джафарова). Так что я ещё и туда могу сыграть, всё схвачено.

– Ну и “Звуками” вроде тоже заинтересовались, сказали, что контактик издательства “Voland” есть, нехай отправят, пока волна инфоповода с “Радугой” идёт (а в Италии она идёт хорошо, хлёстко, не так скромно, как у нас).

В общем, собираемся в одного большого итало-русского литератора и идём захватывать европейский книжный рынок. Такие тела.

Но переводить "Долгую горечь тяжёлой землицы" или “Сырец” они ещё не готовы. Определённо нет. К этому вообще вряд ли кто-то готов.

Кстати, говоря о переводах и языках. Оказалось, что есть три темы, на которые я могу говорить по-английски почти свободно:

1) biotechnology and bioengineering (в универе специфическую лексику по теме изучал, запомнилось)

2) God, pain and truth (тема размывает языковые барьеры, как будто в довавилонские времена возвращаешься, тут душой чувствуешь; плюс эти ребята Достоевского любят)

3) stories about shit and beer (ну просто мой конёк, без комментариев)

Третий час ночи, глаза горят, Сордо за кадром поясняет за "Потец".

Короче, это была незабываемая ночь и — гусары, молчать!! – сугубо из-за бесед с приятными людьми, моря впечатлений и планов.

На следующее утро поехал в Венецию. Успел побродить там, сгореть к чертям, заблудиться к чертям, насмотреться на водолазов и диско-уточек, полюбоваться на гондолы и постоять, уронив челюсть, перед дворцом дожей на пьяцца Сен-Марко.

Пьяцца Сан-Марко и дворец дожей. Неистово красиво.

Из-за воды и вездесущего запаха то ли реки, то ли моря (необычная такая смесь) – по-своему очаровательный город, хотя улицы ну совсем уж узкие, протискиваться между людьми тяжеловато. А из-за сбоящей карты ориентироваться в них совсем сложно, я реально на обратном пути в какой-то момент полчаса делал крюк, пока не вышел к тому же мосту с фонтаном, откуда стартовал на вокзал.

Это всё, конечно, лирика. Ни о чём не жалею, прогулка удалась. Но километров пятнадцать я за день намотал, думаю.

В Питере улицы после дождей так же выглядят, только солнца нет.

Вечером успел проводить своих итальянцев уже вернувшись в Верону, прогуляться ещё чутка, купить гостинцев и сдохнуть. Все эти дни спал часов по пять в сутки, но зато тотально – отрубался быстро, будто лампочку выключали.

Обнимаемся с Николой Ратта. Не успели спеть с ним Челентано до отъезда, но что ж — будет повод вернуться.

Уехал обласканный солнцем, истомлённый впечатлениями, заваленный комплиментами, полный надежд и – я знаю, вы этого ждёте – зацелованный горячими итальяночками ~~(и итальянцами)~~. Короч живу свою лучшую жизнь.

Да, жена в курсе. Ноль осуждения, вы бы на моём месте тоже со всеми итальянцами перецеловались.

А всем, кто дочитал до конца, бонус.

В самолёте я, вдохновлённый всеми этими новостями и свершениями, уже начал прорабатывать план новой книги. Исписал четыре листа в блокноте, придумал несколько героев и сюжетных точек.

На этот раз — да, фантастика. Будущее, колонизация Солнечной системы, новые общественные формации, куча трюков и переигрываний, социальщина и прочая-прочая-прочая. История вырастает из цикла рассказов «Как это делалось на Марсе», но масштаб уже приобрела такой, что одним плутовским романом тут не отделаешься, и не Яшей Скарабеем единым. Зато это точно будет бомба, гарантирую.

Так что давайте гадать: какую премию возьму раньше: Небулу или Хьюго? Эхехехехехеехе.

Игра в догонялки

2026-05-21T12:13:43.080Z

Кто-то бабочке где-то помял ее хрупкие крылья
И не думал о том, что цветок где-то ждал ее пыли.
А цветок тот завядший — он не был подарен девчонке,
И, не встретившись с парнем, она не зачала ребенка.
И не вырос ребенок, светилом не стал медицины,
И от СПИДа не смог он придумать простейшей вакцины.
И гуляет зараза, а люди застыли в бессилье,
Оттого что когда-то помяли той бабочке крылья.

Чарльз Буковски, «Бабочка»

Взмахом крыла бабочки, с которого начался ураган, стал якут Байрам Денисов, случайно нашедший в ямальской тундре мумию мамонта. А может, Борисяковская экспедиция на Ямал, изучавшая находку Денисова. А может, глобальное потепление и отступивший от берега ледник. А может, сам древний мамонт, подцепивший неизвестный науке менингококк и благополучно похороненный в вечной мерзлоте. Цепочка событий началась десятки тысяч лет назад и сегодня привела к тому, что человечество закачалось на острие ножа.

* * *

Мы ужинали молча. Я ковырял вилкой салат, пытаясь не клевать носом. Думал только о том, что завтра мы инициируем сборку и к концу недели проверим эффективность новых частиц.

От одной мысли, что результаты окажутся отрицательными, по спине стекала капля ледяного пота.

«В Берлинской санитарной зоне число жертв превысило двести тысяч человек. В эфире кадры прощания больных со своими семьями». — На пленочном экране в половину стены гостиной возник пожилой светловолосый мужчина, лежащий на кровати. По шее и лицу его растекались багровые пятна, губы распухли, взгляд остекленел. Голова медленно запрокидывалась, точно он пытался рассмотреть спинку кровати.

По палате сновали врачи в «скафандрах» — средствах индивидуальной защиты, — подволакивая ноги от смертельной усталости. Я сейчас передвигаюсь точно так же.

Экран показал молодую женщину в зеленом платье и с растрепанными волосами. На ее лице проступала тупая обреченность, исчерченная дорожками слез. Камера отдалилась, в кадр попала зареванная девочка лет десяти, тянущая женщину за рукав. Камера оказалась позади них. Стало видно, как сотрясается спина женщины. На впечатанной в стекло ограждения руке побелели кончики пальцев.

Я вздрогнул.

— Ань, давай выключим?

— Я хочу знать, что происходит в мире, — механически возразила жена, поднося ко рту пустую вилку дрожащей рукой.

— Смерть происходит.

— Хочу знать, как она продвигается.

— Медленно и неотвратимо, Ань. Тяжелым шагом.

— Как мамонты? — тихонько спросила Василиса. — Ее ведь поэтому так назвали?.. Болезнь.

— Нет, не поэтому, доча, — вздохнул я. — А потому что первый раз ею заразились от мамонта.

— Как? Они же вымерли!..

Я через силу улыбнулся. Василиса моя такая смышленая для шестилетки. Все детские энциклопедии в своем брасфоне перечитала. Хочет палеонтологом стать, а меня теперь бросает в дрожь при мысли об этом.

Зато какая умница. Я-то без подсказки диплодока от брахиозавра на картинке не отличаю. Хорошо, Василиса объяснила: у брахиозавра шея крепится вертикально, а у диплодока — горизонтально. Дочка любит играть в древних ящеров. Забирается мне на спину, командует: «Диплодок!» — я нагибаюсь и катаю ее на спине. Кричит «Брахиозавр!» — я выпрямляюсь, и она висит у меня на плечах, как обезьянка. И хохочет.

Последние два месяца мы играем редко. Я работаю почти без выходных, иногда ночую в кабинете при лаборатории. Мы там все такие. Тридцать зомбей в лабораторных халатах. Пашем, чтобы в живых остался хоть кто-нибудь еще.

— Понимаешь, Василис, в Арктике мертвые мамонты хорошо сохраняются…

— В вечной мерзлоте! — просияла дочка. — Я читала! И картинки виде…

— …И бактерии в них тоже сохраняются. Но мерзлота эта — не такая уж и вечная. Ледники отступают. Люди находят под ними все больше останков.

— Это из-за глобального потепления! — важно сказала Василиса.

Я взглянул на жену. Аня слабо дернула уголком рта, не отрываясь от экрана. Там теперь показывали нас. Толком ничего не было видно — полдюжины «космонавтиков» в точно таких же скафандрах, как в предыдущем репортаже, корпели над пробирками и приборами за стеклом «Чистой зоны». Ведущий взял тон пободрее и стал призывать зрителей не отчаиваться и верить в проект «Икосаэдр».

Помню, как же. Мы не хотели выходить из «чистого» — снимать костюмы было слишком долго и небезопасно, а работа кипела… Но я все-таки согласился сказать пару слов, чтобы успокоить миллионы уткнувшихся в экраны испуганных людей.

Аня щурилась, пытаясь среди одинаковых белых фигур узнать мою, а Василиса звякнула ложкой по тарелке.

— А почему их не лечат?

Тут я замолк. Подумал, как объяснить первокласснице про менингококковую инфекцию, новый штамм и его приспосабливаемость. Про отсутствие иммунитета. Про устойчивость к антибиотикам, про ее биохимические механизмы. И про то, что новейшие препараты не спасают от ямальского менингококка — смертельного, неуязвимого и передающегося воздушно-капельным путем легче, чем грипп.

— Потому что пока еще нечем, — как можно мягче ответил я, погладив Василису по волосам.

Я вспомнил первую научную передачу, в которой рассказывали об атипичном менингококке. Когда после первой сотни жертв всплыл факт стопроцентной летальности.

«Ранние периоды Земли отличались большой нестабильностью. Ледники, потепления, массовые вымирания… Геном древних микроорганизмов часто «сбоил». Устойчивые варианты закреплялись в популяции. Естественная стратегия для матери Природы: увеличивать разнообразие видов гораздо умнее, чем класть все яйца в одну корзину. Бактерия, которой много тысяч лет, способная быстро мутировать, обладающая высокой вирулентностью и абсолютно не знакомая человеческому иммунитету — прямо сейчас нам нечего ей противопоставить. Но…»

Никаких «но» скоро не осталось. Антибиотиков хватило на год. Пока удивительная вариативность проклятого ямальского менингококка не выдала нам штамм, устойчивый ко всему.

Люди гибли. По отработанной в начале века схеме всех сажали на карантины, везде трубили о гигиене и безопасности. Люди послушно прятались и намыливали руки до розовых цыпок. Все ждали новой вакцины.

Ее удалось разработать спустя полгода и полтора миллиона жертв. К тому времени болезнь разлетелась по всем материкам — изолировать ее не удалось. Смертельный маховик пандемии набрал силу. Едва люди вздохнули с облегчением, как поступили новости о повторных заражениях. Оказалось, что вакцина не давала стопроцентного иммунитета.

И тогда занавес опустился.

Поначалу передовые биотехнологические лаборатории судорожно искали новый антибиотик. Моделировали молекулы, искали пути синтеза, создавали новые рекомбинантные клеточные линии, но тщетно — замена пары-тройки метильных групп не давала ничего, ферменты менингококка перекусывали связи новых молекул, как кусачки проволоку. Надежда таяла. Население Земли — тоже.

В особо защищенных лабораториях, вроде нашей, выделяли и изучали штамм — искали новые рецепторы в клеточной оболочке. Пытались изобрести вакцину, пытались выделить антигенные участки и посадить их на аденовирусы… Ситуация усугублялась тем, что ученые и сами становились жертвами Ямальской смерти. Все больше исследовательских коллективов прекращали работу из-за потерь. Ученые гибли на фронте войны со стихийным явлением.

Врачи перестали лечить атипичный менингит. В приемных все работали в СИЗах. Первичные симптомы — жар, тошнота, головная боль — не обязательно означали менингит. Особенностью Ямальской смерти были распухшие до безобразия губы. Завидев их или получив анализы, врачи просто констатировали диагноз и сообщали: две недели. Или неделя, если наступала стадия геморрагической сыпи — багровые пятна на лице и руках красноречиво говорили о судьбе пациента. Как и спазм шейных мышц — без пяти минут мертвецы ходили, вжав в плечи затылок, будто в последние дни пытались насмотреться на небо.

«Попросите кого-то заняться похоронами и добро пожаловать в карантинную зону. С семьей попрощаетесь через стекло. Соболезнуем».

Некоторые семьи героически доживали последние недели в квартирах, отправив в специальные службы запись об адресе и прогнозируемой дате конца. Некоторые совершали суицид, не дожидаясь смерти.

Я вспоминал давнюю пандемию и содрогался. Когда я был маленьким, еще оставались магазины. Хорошо, что теперь все покупают дроны. Продавцы пакуют заказы, не контактируя с клиентами — отличный сдерживающий фактор.

Но проблемы множились. Как и во все времена, глупость не имела пределов.

* * *

Вжикнул на запястье брасфон. Я махнул по нему ладонью, из браслета выскочила пластинка дисплея. Звонил отец. «Принять».

— Леша, привет. — Папа сидел у себя на веранде, смотрел грустно и пристально. — Вы когда с девчонками старика навестите? Я ж соскучился.

Я тоже, на самом деле. Полгода у него не был. Знаю, что старик от скуки дуреет в своей деревне, а навестить не могу.

— Привет, пап. Сам скучаю. Но пока приехать не можем. Я в работе, а девочек катать лишний раз опасно.

— Слушай, ну, может, не пропадут без тебя в твоей раболатории? Приезжай, а? Сок березовый пошел, я банку поставил, по два литра за вечер снимаю. В шахматы поиграем? А то, как Валька умер, я уже заманался с компьютерами тягаться.

— Что, ни разу не выиграл? — усмехнулся я.

— Не-а. — Он уныло шмыгнул носом. — Так что тебе стоит на выходные?..

— Пап, нет у меня выходных. — Признаться, я бы с удовольствием дал старику поставить мне пару матов и поворчать на меня за быстрый размен ферзей. Но… — Мы тут человечество спасти пытаемся.

— Да никуда твой тетраэдр не денется! Вас там сколько? Сорок человек?

— Тридцать. И он «Икосаэдр».

— Да хоть квадрат. Вы ж там ерундой маетесь. Ну какой еще ларингит? Мне соседка рассказывала, она лором работала…

— Менингит. — Я закипал. — Ямальский. Смертельный, хуже сибирской язвы. Бать, не начинай.

— Да это они нас специально по домам рассадили, чтоб теневую экономику ворочать.

— Какую… Ч-черт, пап, мне не до конспирологии сейчас. Ты хотел чего-то?

— Говорю: бросьте вы этих глупостей, Алексей Сергеич, приезжайте, я вам такой чай заварю, никакая болячка не будет страшна. Баньку растопим, самогонч…

— Пап, хватит! — рявкнул я. — Люди умирают. И если я не продолжу работать, то умрут все. Я целый день за амплификаторами провел, у меня сейчас глаза вытекут, я спать хочу! Ты сиди там, пей свой сок и засунь свои бредни…

Меня понесло. Напряжение, страх, тревога — все вылилось на бедного моего папку, простого сельского мужика, который не виноват, что по миру гуляет зараза, а я, подпертый девятью с лишним миллиардами жизней, не могу дать осечку. Он не был виноват, что не болел почти никогда — то ли вирусы до деревни не добрались, то ли и правда здоровье у него бычье. Только от Ямальской смерти не помогал ни самогон, ни березовый веник, и мне было жутко оттого, что я не могу этого объяснить.

Он не был виноват. Это я, на беду свою, школу с золотой медалью окончил, в науку пошел…

— Ты это… Остынь там, — грустно ответил папа на мою тираду. — За дефекатором он день провел… Не надо так с папкой, жалеть потом будешь…

И отбился. Я даже «пока» сказать не успел. Сидел, стиснув зубы от бессилия, страха и злости.

Да уж. Умножая знания, умножаешь печали.

* * *

Гонка со смертью шла по всему миру. Ведущие биотехнологические лаборатории бились над проектом «Икосаэдр». Строили модели и прогнозы, редактировали гены и рецепторы фага, проводили направленные эволюции. Процент эффективности возрастал, но ученые тоже заражались и гибли. Уже сошли с дистанции лаборатории в Берлине, Хельсинки и Дубае. Одно нарушение техники безопасности — и Ямальская смерть за неделю выкашивает всю группу.

Где-то персонал таял постепенно. Люди заражались по одному-два и уходили доживать на карантин. Кто-то удаленно обрабатывал данные, пока оставшиеся в строю коллеги проводили их в «мокрых» лабораториях.

Все модели и базы, серотипы фагов, реактивы и протоколы реакций хранились в открытом доступе. Над проектом «Икосаэдр» работало восемь лабораторий в мире. С каждым месяцем их оставалось меньше. Когда проекты закрывали, данные их экспериментов служили на благо других. Мировое научное сообщество впервые всерьез объединилось. Коммерческие тайны, гонка инноваций — все это слетело с научного мира, как шелуха. Осталось главное — стремление спасти человеческие жизни.

Финансы государств текли в наши разработки, в снабжение больниц и в меры безопасности. Урезали почти до нуля не только военный сектор, но и космический. Ибо зачем он нужен, если нас не будет? Главное всегда остается на Земле.

* * *

Мы с Аней сидели на диване в обнимку. Василиса катала по полу цветастого плюшевого стегозавра. По «пленке» показывали меня — в аудитории у знакомого со школьных времен плаката: икосаэдр на пружинке с торчащими из ее основания ножками. Схематическое изображение бактериофага.

— Пусть вас не пугает слово «вирусы», — вещал я с окошка записи видеоконференции. — Не все они вредны для человека. Бактериофаги действуют исключительно на бактерии. Эти организмы — природное оружие. Фаги миллионами лет паразитировали на бактериях, разрушая их. Залог их выживания — способность заражать тот самый менингококк. Поэтому мы и делаем ставку на вирусы там, где не работает ни один из антибиотиков.

— Но в чем сложность? — спросила из другого окошка репортерша. — Почему Ямальскую смерть еще не победили, если такие вирусы уже существуют?

— У природных фагов ограниченная эффективность. Пятьдесят процентов или около того. Фаги не всегда прикрепляются к оболочкам, не всегда разрушают клетки, не всегда размножаются после проникновения… Полная гибель клеток-хозяев не в их интересах. Логика проста: если исчезнут бактерии — не на ком будет паразитировать, и вирусы вымрут вместе с ними. Наша задача — увеличить сродство рецепторов и агрессивность воздействия на клетки. Чтобы уничтожить менингококк на все сто.

— А почему не начать лечить ими людей уже сейчас? Ведь это может сработать? Хотя бы на пятьдесят процентов?

— Невозможно. Необходимо добиться полного уничтожения менингококка по всем рецепторам-мишеням. Даже если в организме останется один процент бактерии, она размножится заново и все равно заберет у человека жизнь. Не говоря о возможности мутаций, способных еще сильнее усугубить проблему, как это было с антибиотиками. Выпускать недоработанный препарат бессмысленно, выйдет пустышка — то же самое, что лечить этот менингит аспирином. А иммунитета фаги не дают, человеческий организм никак не задействуется при лечении ими.

— Но почему вы так уверены, что это сработает?

Я-на-экране и я-на-диване вздохнули почти синхронно — и одинаково устало.

— Бактериофаги решили кризис синегнойной палочки. Помните, десять лет назад было много вспышек внутрибольничных инфекций, которые не лечились антибиотиками? Именно тогда традиционную химию заменили модифицированные бактериофаги.

— Первые исследования, гм, бактериофагов упоминаются еще в двадцатом веке. Почему их не применяли?

— Применяли. Они долгое время применялись как дополнительная терапия. И сдерживали кризис антибиотикорезистентности. А вот модифицировать их стали не так давно.

— Но… Что мешало делать это раньше?

— Геном бактериофагов большой. До полусотни тысяч пар нуклеотидов. Для сравнения, первые рекомбинантные векторы для генной терапии составляли около десяти тысяч. С построением геномно-протеомной модели стало на несколько порядков проще выделять гены-мишени для модификаций и прогнозировать их влияние на рецепторы и жизненный цикл фагов.

Даже через «пленку» было видно неудовольствие в глазах девушки-репортера. Я подумал, что меня опять занесло.

— Спасибо. У нас в гостях был Алексей Сергеевич Евдокимов, руководитель проекта «Икосаэдр» в России. Помните: ученые ведут разработки лекарства от атипичного менингита. Скоро мы покончим с Ямальской смертью. Главное — сохраняйте спокойствие и соблюдайте меры безопасности. До новых встреч!

«Не так уж скоро и покончим», — безрадостно подумал я, сжав руку Ани.

Передача закончилась. Так неуместно и дико цветастым конфетти посыпалась с экрана реклама газировки с девушками в бикини и парнями на игрушечных великах — возрожденной модой начала века. Я поморщился.

— Звук ноль.

«Пленка» стихла. Не в силах смотреть на фонтаны пены и купальники кислотных расцветок, я закрыл глаза и положил тяжелую голову на колени жены.

— Леша, говори попроще, — сказала она, перебирая мне волосы. — Не знаю… как-нибудь на пальцах. А то ты сыплешь терминами: нуклеотиды, резистентность, рекомбинация… Люди вроде твоего папы тебя поймут?

Я скрипнул зубами.

— Пусть хоть немного подумают. Они сидят дома, пялятся в пленки и гоняют дронов по пять раз в день. Почему моя шестилетняя дочь различает динозавров по скелетам, а взрослые дядьки верят в тупую конспирологию?

Аня вздохнула и прижала к моей щеке прохладную ладонь.

— Про дядек не знаю, но у Василисы очень умный папа.

— Да брось. — Я улыбнулся, борясь с дремотой. — Мама умнее…

За закрытыми глазами замелькали полосы и пятна. Мерещились икосаэдры с лапками, пробирки и чашки с мазками клеточных колоний. Алыми клеймами на них отпечатывались буквы: A, C, G, T — вереница их, перемешанных в случайном порядке, тянулась до горизонта, свивалась в клубок, укладывалась в узор из мозговых извилин, потом разваливалась — и я находил себя посреди лаборатории, открывал крышку центрифуги, а оттуда глядели налитые кровью глаза ямальского мамонта. Шерсть клоками слетала с его хобота, над центрифугой взвивалась куча мух, а острый бивень, кишащий патогенами, вонзался мне под ребра.

— Пап! Давай играть! — Василиса врезалась в меня, тыкая в бок острыми кулачками. — Диплодок! Диплодок, диплодок!

Я сполз с дивана, и дочка запрыгнула мне на спину. Я пошатнулся и понес ее по гостиной.

* * *

— …Получилось! — задорно крикнул Олег Марченко за соседним столом, выводя на экран картинку с электронного микроскопа.

— Что?!

Мы все кинулись к нему. Олег показывал на картинку с менингококком, облепленным фагами.

— Рано, господа, рано, — осадил он нас. — Но мы добавили две мишени-рецептора. Наш фаг быстро учится. Проверим на неделе, эффективность должна повыситься процентов на… десять?

— Где-то так, — кивнул Свинтицкий. — И сколько нам осталось мишеней?

— Если б я знал… Не меньше пяти, думаю.

— Работаем дальше. Видели, в Сан-Паоло модель третьего рецептора нашли? Гоша, прогонишь ее? Сетка должна выдать целевую структуру. Сегодня начнем проектировать.

— Уже в процессе, — отозвался Гоша Арбелян, подходя к дисплею своей машинки. — Белковую структуру уже построил, сейчас она ее обратно в генетическую перегоняет. К вечеру закончит, завтра можно будет начать синтез.

— Отлично, — сказал я. — Олег, это у тебя серия «бета-три»?

— Ага.

— Давай ее сюда. Посею на колонии, завтра оценим эффективность.

Мы сновали по лаборатории, как муравьи. Кто-то нарабатывал титры на вирионном амплификаторе, кто-то рассевал культуры менингококка, кто-то крутил на дисплеях модели и коды, переводя пространственную структуру рецепторов фага на язык нуклеотидных последовательностей.

В который раз я подумал, каково было бы нам, если бы Ямальская смерть вылезла на свет лет двадцать назад. Когда не было вирионных амплификаторов и синтетических ферментов, собирающих рекомбинантные вирусы быстро и точно; когда титр в миллиард частиц нарабатывался не пару часов, а двое суток, и треть из капсидов собиралась пустой.

Прорыв… Сперва чуть не поверили, что болезни побеждены — технологии генной терапии стали раз в пятнадцать дешевле. Излечили уже почти все аутоиммунные и множество наследственных болезней, разве что до самых редких еще не добрались.

Или вот нейросети, строящие белковые модели по генетическому коду и указывающие на слабые места при синтезе и трансфекции. Вместо долгого подбора реактивов и режимов, вместо ошибок и проб мы вгоняем данные в сетку и вскоре получаем полный протокол синтеза и прогноз эффективности. Ошибки бывают, но редко.

Остается молиться, что сетка ни разу не ошибется.

Меня постоянно пугала мысль, что двадцать лет назад вместо месяцев разработка заняла бы годы или десятки лет. Мы бы точно не выиграли в эти догонялки — менингококк убил бы нас намного раньше. Некоторые, вроде Саши Дергачева, верили, что это рука судьбы. Что человечеству послано испытание, именно когда оно способно с ним справиться. Если, конечно, не будет глупить.

И я пытался что-то сделать с этим: выступал в передачах, рассказывал, чем мы занимаемся и что нас ждет. Но все равно находились люди наподобие моего папани.

И все-таки: я мог бороться. Все мы. Все, кто в разных концах планеты играет в догонялки со смертью. Ради того, чтобы гулять по паркам и ходить в театр. Ради того, чтобы моя дочка выросла, стала наконец палеонтологом и смогла без опаски чистить любимые древние костяшки.

Однако против нас работало не только время. Еще и люди, которых мы спасали.

* * *

Конспирологи вроде моего отца были меньшим злом. Настоящий ужас вызывали вести о «пораженцах».

Не укладывалось в голове, как можно саботировать борьбу с пандемией. Как грибы после дождя появлялись секты Судного дня, какие-то субкультуры, люди отчаивались и начинали верить, что человечество не заслуживает жизни. Что пандемия неизлечимой инфекции — заслуженное воздаяние. Что планета наносит ответный удар, вычесывая людей, как блох, избавляясь от антропогенной грязи. Радикальные «зеленые», дурачки-эзотерики, унылые фаталисты…

Забастовки, беспорядки, хаос. Каждая массовая стачка порождала новую лавину трупов.

Я не мог представить, не понимал, кем или чем надо быть, чтобы уничтожать собственный вид. Я выпадал в осадок от их недалекости. Информация доступна: курсы, статьи, лекции, верификация всех исследований; любой может во всем разобраться — так почему ментальное развитие осталось на уровне позапрошлого века? Где поколение умных и всезнающих людей? Почему среди нас живут конспирологи и пораженцы?

Кто-то разносил заразу, таскаясь по улицам, когда это было еще возможно. Едва почувствовав первые симптомы, пораженец выходил из дома и посещал все общественные места, пока не падал с ног от усталости. Естественно, до того, как всё позакрывали.

Потом общественный транспорт. Чтобы обмануть термометры, террористы сбивали температуру парацетамолом и трогали поручни, дышали на пассажиров, поплевывали на окна.

Хуже всего были саботажники среди продавцов. Пакуя очередной заказ для дрона, они оставляли мазки с языка на упаковках и пакетах. Менингококк сохраняется в открытой среде несколько часов, поэтому попадает на кожу и слизистые даже с магазинных посылок.

Мы бегали наперегонки не только с инфекцией, но и с ее разносчиками.

Люди начали обрабатывать посылки антисептиком — вот только все складки упаковок и пакетов не промоешь, а необходимая для заражения доза Ямальской смерти была мизерной.

Радовало лишь, что при обычных уличных условиях ямальский менингококк выживал недолго. После рекомендации «не трогать посылки три часа после доставки» количество заражений слегка снизилось. И все равно, конечно же, не до нуля. Совсем не до нуля.

* * *

— …есть и позитивные настроения, — говорил репортер в очередном окошке онлайн-конференции. — Многие говорят: паниковать не нужно, ведь людей на Земле еще очень много и болезнь не скоро уничтожит нас.

— Людей — много, — поморщившись, ответил я. — Ученых — нет. Паниковать не нужно, но стоит помнить об узких местах. Когда ученые умрут, спасать остальных будет некому, и рано или поздно Ямальская смерть возьмет свое. Начнется необратимый конец света.

— Действительно, — добавил приглашенный эксперт по здравоохранению из третьей ячейки конференции. — Цивилизация разрушится. Произойдет кризис сфер обслуживания, социальных структур. Что случится, когда количество мертвых продавцов, фермеров, водителей превысит количество живых?

— Мы не раздуваем панику. Мы призываем к осторожности, — с нажимом произнес я. — Пока живые хоронят мертвых, заражаясь и замыкая этот круг, пока происки пораженцев-биотеррористов еще сильнее ускоряют смерть цивилизации, мы ведем борьбу. Разработки лекарства продвигаются. Мы близки к победе, несмотря на потерю отдельных рубежей. Уже несколько лабораторий прекратили свои исследования по известным… кхм, причинам. Но остальные еще борются. И лучшее, что может сделать рядовой обыватель, от которого, казалось бы, — я сделал паузу, — казалось бы, ничего не зависит, — это не усугублять положение. Пандемия — не кара небесная и не фатальная неизбежность. Мы можем с ней справиться, а значит, сдаваться рано.

— Но если от Ямальской смерти умрет последний ученый?.. — осторожно протянул репортер.

— Да. Тогда цивилизации конец.

* * *

Я лежал на диване, обложенный Василисиными игрушками, и разговаривал по брасфону с отцом, пытаясь держать открытым хотя бы один глаз.

— Ну хоть девочек ко мне отправь. Васька, поди, и не вспомнит деда скоро.

— Пап, они меня почти не видят. Василиса канючить начнет. Она меня и так каждый раз тормошит: папа, мол, давай играть.

— Так я с ней поиграю. И энциклопедию подарю про Древний Египет. Нашел недавно в магазине, давай закажу? Раритет! Пусть ребенок страницы полистает с картинками, ты же сам любил в детстве про мумий…

— Нет. Никаких доставок. И никаких поездок.

— Ну хоть на выходные, а?

— Давай как закончим, так и приедем в гости. Обещаю.

— Закончим? Ты же говоришь, мы все умрем! — усмехнулся папа. — Значит, нет никакой пандемии?

— Есть, — процедил я. — Но я верю, что мы победим.

— Ой врешь, ой врешь… — Отец лукаво посмеивался, почесывая щетину.

Я старался не слушать, глядел в окно на синее шелковое небо, не знающее ничего о смерти и тревоге. Папа кое в чем был прав. Я врал. Не слишком-то я уже и верил в победу.

— …Леша, репортажи они просто генерируют и кормят тебя картинкой. Как с тем Варшавским скандалом. Помнишь, экспертиза выявила, что те записи — нейронка?

— Пап, да какого черта ты веришь Варшавской экспертизе и не веришь моей?!

— Сынок. — Он постучал по носу. — Когда в мире происходит большая заваруха, спрашивай себя: кому это выгодно?

Меня трясло от ярости. Но ведь он не был виноват?

— Ладно, — вздохнул отец. — Хоть в этом месяце приедете?

— Пап, мы работаем. У меня нет выходных. Сан-Паоло и Кейптаун закрылись. В Стокгольме пять человек осталось. Времени мало.

— А, «мы»… Конечно. Играть в игры с тридцатью шалопаями важнее, чем папку навестить…

Я отбился. Закусил ворот майки, швырнул об стену лежащего рядом плюшевого стегозавра. Проглотил рвущийся наружу вой и стер жгучую слезу.

«Двадцать три, пап, — стучало в голове. — Нас уже двадцать три».

* * *

Василиса сходила с ума, когда я появлялся дома. Как бы мне ни хотелось уснуть прямо на ковре, мы всегда играли с ней. Я слишком боялся, что каждый мой приход может стать последним.

Аня стала реже смотреть новости. Неотвратимо шагающая по планете смерть никуда не делась, но мы стали обсуждать хоть что-то кроме нее. И жена верила, слушая мои отчеты. Я успокаивал ее, говоря, что эффективность фага уже семьдесят три, восемьдесят один… Но и нас становилось все меньше. Не вышел на работу Гоша Арбелян. Сбросил видео, где он смотрит стеклянными глазами в камеру и опухшими губами произносит тихое: «Прощайте, ребят. Удачи».

Хаос разгонялся, как снежный ком. Те, кто недавно благоразумно сидел в квартирах, теперь теряли веру в спасение и выходили на улицы, ездили в автобусах, саботировали дроны… Многие смирялись с судьбой. Из тридцати человек в «Икосаэдре» нас осталось семнадцать.

Думая об этом забеге наперегонки со смертью, я полулежал на диване, сдерживая слезы, и смотрел на Василису. Она же лежала на ковре, болтая ногами, и смотрела «пленку».

Шел мультик про цирк. Веселый лопоухий слон пытался допрыгнуть до висящей над головой морковки и смешно падал, кувыркаясь через голову. Я содрогнулся. Ненавижу мамонтов. Даже лысых.

Василиса захохотала после очередного мультяшного сальто, кувыркнулась на диване и затормошила меня:

— Пап, давай играть в догонялки! Ты будешь слоником, а я морковкой! Догони-догони-догони!

Она заметалась по гостиной, бегая чуть ли не по потолку. Я вздрогнул снова.

— Василис, давай другую игру, ладно? Пожалуйста. Не хочу слоником.

«Да и в догонялки уже наигрался», — добавил я про себя.

Дочка швырнула в меня стегозавром и расхохоталась.

* * *

Выйдя из лаборатории и отправив СИЗ в утиль, я принял дезинфекционный душ и пощелкал по брасфону.

— Пап, девочки приедут к тебе завтра. Я остаюсь. Мы дошли до девяноста процентов. Скоро все получится. Должны успеть за месяц, если выживем.

— Проценты-доценты… — заворчал отец, скрывая довольную улыбку. — Леша, сколько можно говорить: тебя дурят! Я тебе скину…

— Не надо, — оборвал я. — Завтра они поедут на моей машине. Никакого общественного транспорта, никаких заказов. Пусть едят все с твоего огорода и не выходят за пределы участка. Никаких гостей. Никаких доставок. Понял?

— Да я ими и так не пользуюсь! Думал, только игрушек каких Ваське…

— Я сказал, нет. Если Василиса будет клянчить сладости — не слушай. Если захочет новых игрушек — потерпит. Аня проследит. Договорились?

— Все, что хочешь, сынку. — Отец поднял ладони в примирительном жесте. Лицо его светилось.

— Спасибо, пап. — У меня дрогнул голос. — Я скоро вас догоню. Давай, до связи.

— Бывай, доцент. Будем скучать.

Я отбился и позвонил Ане. Велел ей собираться, брать Василису в охапку и мчать в деревню. Сказал, что в городе слишком опасно. Что я домой все равно не вернусь, пока не закончим, — мы все остаемся в лаборатории. Аня слушала не перебивая.

— …У отца огород, картошки поедите, курицу, помидоры с огурцами. Обойдетесь без мороженого месяц. Мы уже близко.

— Сколько вас осталось?

— Одиннадцать человек, — скрипнув зубами, ответил я. — Мы последние. Больше лабораторий нет. Это… это финальный спринт. Последний рывок. Либо мы, либо она. Кто-то из нас выиграет в этих проклятых догонялках, понимаешь? И я хочу, чтобы вы были в безопасности. Меня вы нескоро увидите. Василиса будет скучать и ныть. Но вы с папой придумаете, чем ее занять, да?

— Конечно, — грустно улыбнулась Аня. — Курей пускай кормит, в речке купается. Научим ее картошку окучивать.

— И в шахматы играть, да. Только самогонки не давайте.

Усмешка прорезала рот Ани. Я увидел, как сгустились пучки морщин в уголках ее запавших глаз.

— Ты сама хоть спишь по ночам? — спросил я тихо.

— Пытаюсь.

Она пожала плечами и сказала взглядом: «Не будем об этом».

— Все скоро закончится. Я спасу вас.

— Обещаешь?

И тут моя выдержка треснула. У меня дернулся уголок рта, а застрявший в горле ком не дал ничего сказать. Всего один раз жена увидела меня не просто смертельно уставшим, но почти сломанным — когда я покачал головой в ответ на этот ее вопрос.

— Все ждала, когда ты признаешься. Это видно, — сказала она, помолчав. — Я люблю тебя.

— И я тебя. Палеонтолога от меня поцелуй. И позвони, как доедете.

— Обязательно. — Жена улыбнулась, глядя на меня с нежностью и надеждой.

Утром я обнаружил, что вырубился, не сбросив звонок. Экран показывал, что Аня еще два часа смотрела, как я пускаю на подушку слюни. Странная женщина.

* * *

Мы жили в кабинетах. Спали по шесть часов, ели дважды в день. Заказывали дронов каждый в свою комнату, не пересекались без СИЗов и молились, чтобы пораженцы до нас не добрались. Чтобы очередной заказ с едой или реактивами не стал последним.

Прошла неделя. Нас осталось семеро. Мы даже не разговаривали — экономили силы.

Раз в пару дней я звонил семье и просто слушал, как щебечет Василиса и довольно бухтит отец. Смотрел на улыбку Ани и вспоминал, ради чего я борюсь. После этих звонков мне не снились ни икосаэдры, ни мертвые мамонты.

Так прошла еще неделя. Умерли Дергачев, Леонов и Свинтицкий.

А потом я понял, что конец наступил.

Той ночью я проснулся от дрожи. Лоб горел. Губы опухли. Болели глаза, и тошнота клубилась под кадыком.

За окном было темно. Часы показали пять утра, и я пришел в лабораторию до начала рабочего времени, чтобы ни с кем не столкнуться в коридоре и успеть проработать хотя бы еще день — в чистом помещении мы все в изоляционных костюмах, а шлюзы дезинфицируются после каждого посещения. Словно в тумане я переодевался и натягивал в последний раз душный СИЗ.

Чего я не ожидал — так это встретить в «чистом» Олега Марченко. Он уже склонился над микроскопом, отсматривая чашки Петри с последнего эксперимента. Смутное подозрение кольнуло меня под мозжечок. Олег повернулся ко мне. Сквозь пластиковое окошко СИЗа я увидел покрасневшие щеки, раздутые губы и стеклянные глаза. Я кивнул.

— Тоже заразился?

— Я… д-да. Но, Алексей, но мы…

Он указывал пальцем на микроскоп, как рыба шлепая губами. Пошатнулся — я поймал его за локоть и едва не упал сам.

Приблизился к микроскопу, заглянул в него и… Ничего не увидел.

Я катал чашку по предметному столику, проверял подпись на крышке, просматривал еще раз, глядел на свет. И ничего не видел.

— Пусто, — прохрипел я. В чашке Петри, где вчера была колония менингококка, было пусто.

— Да. — Олег судорожно вцепился мне в плечо трясущимися пальцами. — Пусто. Пусто!

— Его нет.

— Это мы… Мы победили, получается? — Он глядел на меня сквозь мутный пластик и улыбался, будто пьяный. — Мы… победили?!

Вместо ответа я рухнул в обморок.

* * *

Прошел год. Последний пациент скончался от Ямальской лихорадки два месяца назад. Мы победили.

Я сижу в парке, светит солнце, рядом жена, дочка и отец. Люди улыбаются и машут мне, некоторые не могут сдержать слез при виде меня, Марченко, Крюкова, Стукальского. Фантастическая четверка, последний рубеж.

Мы потеряли два миллиарда человек. Одна пятая населения Земли. Двадцать процентов. Безумные цифры. Во сколько раз эти цифры были бы меньше, если бы не пораженцы и конспирологи?

Уже неважно. Мы победили.

Но какой ценой?

Рядом со мной моя семья. Те, кого так не хватало, когда мы паковались в «скафандры» и волочили ноги по лаборатории. Теперь они — вот. Протяни руку и коснешься.

— Египет, папа, — в который раз спрашиваю я. — Мумии и пирамиды… Зачем?!

Папа молчит.

Они всегда теперь молчат. Мемориальный парк тих и светел. Я смотрю на три строчки, выбитые среди тысяч и тысяч других на черной плите:

Евдокимов С. Д.

Евдокимова А. Е.

Евдокимова В. А.

За год боль притупилась. Осталась тоска. Пустота на том месте, где раньше была семья. Как у миллиардов людей. Статистика превратилась в жизнь. Обернулась живой и горькой болью, которая ослабнет, но не исчезнет никогда.

Я вспоминаю, как пришел в себя после обморока. Метался в бреду почти неделю. За это время успели наработать экспериментальную дозу и ввести нашей четверке. Крюков и Стукальский тоже заболели. За нашим выздоровлением следил, затаив дыхание, весь мир. Даже пораженцы стихли. И когда жар у нас пошел на спад, а я пришел в сознание — этот мир закричал; затрещало новостями живое будущее.

Придя в себя, я увидел врачей и медсестру, глядящих на меня с благоговейным молчанием. Первый вылеченный пациент. Человек, победивший Ямальскую смерть. Спасший мир. Конечно же.

Сквозь вату в голове я попросил воды, а потом — позвонить семье.

И люди, толпившиеся вокруг, все еще молчали.

Мне рассказали только после окончательного выздоровления.

Папа. Он все-таки заказал тайком ту энциклопедию. Про Древний Египет. Печатную, раритетную. Чтоб ребенок руками полистал. Чтобы Василиса слюнявила пальчик, касалась страниц, облизывала палец снова… Потому что нет никакой бактерии. Потому что кто-то придумал нас посадить под замки. И незачем три часа этой книжке валяться в прихожей…

Какая глупость. Какая несправедливость.

И этих людей я спасал?! Ради них сходил с ума от усталости, голодал, готов был сдохнуть, сидя над проклятыми пробирками? Этих пораженцев, конспирологов, идиотов, саботажников, этих…

Я погладил черную плиту, буквы размылись в мареве выступивших слез.

Да.

Да, я спасал их. Потому что больше было некому. Потому что я не мог сбежать. Не простил бы себя. Я сражался и выстоял.

Мне больше не снятся ни икосаэдры, ни цепочки нуклеотидов, ни мертвые мамонты. Теперь каждую ночь я вижу во сне только залитые багрянцем лица родных. Василиса, запрокинув в спазме голову, рассказывает мне о мумиях и пирамидах, но ее горло лишь булькает и хрипит — и тогда я просыпаюсь.

Вонзающийся под ребра бивень не был настолько болезненным.

Я знаю, что все сделал правильно. Все посыпалось из-за всеобщей глупости и одной папиной ошибки. Я все знаю, сидя перед черной плитой в Мемориальном парке. Боль притупилась, но радоваться не получается — я думаю лишь о том, что никогда больше не услышу звонкое: «Папа, давай играть!».

Развернувшись, я ухожу. Над головой пролетает дрон-доставщик. Безопасный и мирный. А среди сложенных на камнях цветов и фотографий лежит выцветший плюшевый стегозавр.

Автор: Александр Сордо

Тревожная масса

2026-02-10T09:06:20.012Z

Всё началось, когда ушёл отец. Одной солнечной субботой посреди обеда просто встал из-за стола и сказал, что не вернётся. Ни за сигаретами не выходил, ни вещи не собирал… Взял и упорхнул, как бабочка. Лысая двухметровая бабочка в помятой тельняшке.

Я не мог есть. Мать ревела. Мы долго сидели, не шевелясь, и я не знал, что говорить. Потом молча вылил суп в унитаз, и пошёл спать. Мне было шесть, а я даже не включил мультики перед сном.

Отец, с которым мы играли в мяч, мастерили луки и смотрели «Звёздные войны», меня оставил. Я был ему не нужен — эта мысль осела внутри, провалившись сквозь сердце в желудок вместе с остатками злополучного обеда. Острым сверлом бурила мои внутренности непонятная вина и обида. Папы нет. Папа ушёл. Как Дарт Вейдер.

Я проспал почти сутки. На следующий день мой живот скрутила такая резь, что я орал криком, катаясь по полу. Мама набила мне желудок таблетками, но боль не проходила. Зарёванная, встрёпанная, мать вызвала врача, меня осмотрели — ничего.

— Мальчик голоден. Попробуйте дать хоть полчашки бульону, — печально вздохнул дядя в белом.

Мама сварила бульон. Я съел полкастрюли. Всё прошло.

Так и началось. Сначала я ел, чтобы угомонить боль. Потом по привычке. Разросшийся аппетит и растянутый желудок сделали из меня вечно голодного огра, раздувающегося в диаметре год от года.

Ростом я пошёл в батю, так что сто килограммов для меня были бы нормой… но не в четырнадцать же лет. К концу школы сто пятьдесят. После универа круглая цифра в двести кило равнодушно вползла в мою жизнь. Ходить-то я ещё могу. Но медленно и недолго.

Вспоминал детство. Из хорошего там были только фильмы и книжки, ждавшие меня дома. А больше…

— …Жирный-жирный, как поезд пассажирный!

— …Девчонки, сиськи можете не отращивать — всё равно у Антона больше!

— …Эй, пузырь, а ну на ворота!

— …Сможешь догнать, жирный? А если с хот-догом побегу?

…ничего.

С малых лет я ощущал, как оседает на мне липкая масса насмешек, отделяя от мира. Что толку с того, что я знал всё о «Звёздных войнах»? Пока одноклассники, жужжа, махались палками, я прикидывал, кто из них использует форму Соресу, а кто — Атару. Но вслух не говорил. Кто станет слушать? Слова «джедай» и «жирдяй» пишутся по-разному.

Одиночество и унижение давили на меня привеском к лишним килограммам. Ходить мешал не только вес тела, но и вес осевшего на душе мрака — липкого и густого, точно жир. Та самозабвенная лёгкость, с которой ушёл отец, обернулась для меня тяжестью — и отнюдь не только метафорической.

Один за партой. Один по дороге домой. Один дома, со времён, как от матери остался бледный призрак, метающийся между работой и сном. Мне нужно было утолять голод. Я стал готовить сам — и получалось неплохо. Мой зад снова раздался вширь на пару размеров. Замкнутый круг.

Съехал на втором курсе универа в квартиру бабушки, земля ей пухом. Подрабатывал в техподдержке — с детства ковырялся в компе, поднатаскался. Стал системным администратором в офисе довольно крупной компании. Казалось — жри на всю зарплату, катайся по полу как шарик и умри через пару лет от сердечной недостаточности.

Но мне повезло. У меня появился друг.

На рабочем перерыве я зашёл в курилку — там стоял тощий парень на вид моего возраста, с длинными волосами и в кожаной жилетке на рубашку в клетку. Он лыбился и пинал ногой мусорку.

«Фрик какой-то», — мелькнуло в голове.

— Здоров, — кивнул он. — Глянь, чего народ на работе творит.

В мусорке лежала бутылка из-под водки «Абсолют». Я хмыкнул, закуривая. Вспомнил старый стишок:

— Я взял лайтсабер, вышел на пробежку,

Покинув дом и очага уют.

Джедаи — за здоровый образ жизни…

— …Ведь только ситхи всё возводят в «Абсолют»! — закончили мы в один голос и расхохотались.

— Жека, — протянул он руку.

— Антон.

Я пожал.

— Воу, большой парень, остановись, сломаешь! — восхищённо воскликнул Жека. — Ты тут кем?

— Сисадмин на третьем. А ты?

— Коллега! Иди обниму! Только я на втором.

Я удерживал на сигарете столбик пепла, пытаясь не опрокинуться от шока. Незнакомец обнимал меня. Потного, толстого мужика — просто за стишок про ситхов и общую специальность.

— Капец, тебя не обхватить, друг! У тебя небось и гравитация своя?

Почему-то прозвучало совсем не обидно. Я даже рассмеялся, хотя шуток этих не любил и слышал по двести раз каждую.

Мы перекинулись ещё парой слов, докурили. Жека предложил:

— Слушай, большой, айда по пиву после работы?

Так началась наша дружба.

Мы ходили в бары, гуляли, иногда зависали у меня с приставкой и пиццей, точно в американском кино. Обсуждали перипетии Далёкой Галактики, пили, шутили. Я готовил вкусности: борщ, паэлью, хачапури, рамен… Мы ели. Жека меня постоянно подкалывал, но я не мог обижаться.

— …Девушку тебе надо найти.

— Как?

— Ну, я предложу какой-нибудь кисе покататься на БТРе. А потом привезу её к тебе.

Я кинул в Жеку чипсиной.

— Пойду в сортир.

— Хорошо, Антох, только мимо телика не иди, а то я серию пропущу.

…Потом мы стали соседями. Тоже в американском стиле. Он расстался с девушкой, попросил перекантоваться недельку, пока не найдёт квартиру. Тут всё пошло наперекосяк.

Я приготовил настоящий венгерский гуляш. Жека слопал две миски и сказал:

— Тебе бы поваром, какой ты нахрен сисадмин… Теперь понятно, почему ты такой большой… Этак и я раздобрею. Надо вечером пробежаться, ты со мной?

Шутку я оценил. Мои два центнера не давали мне пройти от комнаты до туалета, не запыхавшись. Какой к чёрту бег — я забыл, что это такое, с начальной школы. Когда Жека надел спортивки и ускакал в ближайший парк, я сел доедать четвёртую порцию.

А вставая, пошатнулся. В глазах потемнело, миска разлетелась по кухне. Кряхтя и пыхтя, я опустился на четвереньки, собирая осколки. Кое-как смёл в кучку. Не все. Некоторые царапали волочившееся по полу пузо. Пот застилал глаза, я задыхался.

И понял, что не могу встать.

От бессилия я заплакал. Пытался приподняться, но слабая дряблая спина не выдерживала тяжести живота. Следующие полчаса я лежал на полу, изрезанный осколками, и рыдал. Пока Жека не помог мне подняться. Хорошо, что взял ключи.

— Надо… худеть… я так… больше…

— Надо. Вредно столько тяжести таскать, — угрюмо кивал Жека.

— Я копил… на операцию… удалить полжелудка… и аппетит…

— Это неверный выход, друг. Джедаи за здоровый образ жизни. Дело не в желудке.

— Ты прав… в голове.

Я рассказал ему об отце, о боли, страхе и разочаровании, тяготящих меня сильнее, чем лишний центнер тяжести. Жека не перебивал. Он обрабатывал мои царапины и перевязывал особо глубокие порезы.

На следующий день началось.

Жека выкинул мои тарелки, купил маленькие («психологический трюк»). Вытащил меня на прогулку. Я переваливался с ноги на ногу, с завистью глядя, как друг нарезает по парку круг за кругом.

На ужин был белёсый брикетик.

— Это чего за тревожная масса? — поморщился я.

— Тревожная масса — это сто кило, которые ты нажрал от психотравмы, — парировал он. — А это творожная. Давай, это вкусно.

Оказалось, и правда.

Я скучал по чипсам, пицце и пиву. Первую неделю ломка была психологической. Я перебивал её долгой прогулкой, уставал и ложился спать. Друг поддерживал меня и следил, чтобы я не срывался. С его помощью было легче.

— Э-э, куда гонишь, брат? — кричал Жека, заходя в мою комнату. — А, это не спидометр, это весы…

К концу второй недели я проснулся от боли в животе. Ощущение было — как от пытки с ведром и крысой. Меня грызло изнутри.

Жека не растерялся.

Он держал меня за плечо, шептал, что он рядом, что всё в порядке.

— Боли нет, её не существует, ты настоящий джедай, не думай о желудке, — бормотал он, как мантру. — Думай о сердце, о своём большом сердце, думай о мозге, думай о штуке между ног, которую когда-нибудь увидишь без зеркала. Я знаю, ты это сможешь.

Я выл, кричал и кусал подушку. Злобная, жгучая, точно глоток кислоты, боль проедала кишки. Ей нельзя было верить, она фальшивка, дрянь, обман — как углеводы в газировке.

К утру отпустило. Я встал и побрёл варить овсянку.

— Антон, ты в курсе, что песню «Крылья» Бутусов посвятил не полковнику Сандерсу? — подбодрил меня Жека дежурной шуткой. Я слабо улыбнулся.

…Вскоре я стал есть вдвое, а потом и втрое меньше. Спустя полгода половина центнера покинула меня, но ходьба и лёгкие упражнения уже не давали эффекта. Стрелка весов остановилась.

Я воззвал к Силе и вышел в парк. “Покинув дом и очага уют". Меня хватило на двести метров. Впервые за много лет — это было незабываемо. Сплющенные весом плоскостопые лапы болели от бега. Слабая грудь взрывалась от нехватки воздуха, колыхалось дряблое сало на боках. Я бежал.

За эту минуту я вспотел сильнее, чем от километровой прогулки. Возвращался домой совершенно разбитый. Взглянул на лестницу, нажимая кнопку лифта. Ещё не время.

— По телеку говорят, землетрясение было, — сообщил Жека.

— Где? Когда?

— Да у нас во дворе. Только что.

Две недели я пробегал свои двести-триста метров и полз домой еле живой. Потом стрелка сдвинулась. Окрылённый успехом, я проскакал аж пятьсот, а потом ещё и поднялся на этаж пешком. Правда, тут мои силы кончились, и остальные восемь я ехал на лифте.

По-прежнему много и вкусно готовил, но еда портилась. Выкидывая полказана испортившегося плова, вспомнил слова Жеки. Плюнул на все и через день сменил работу. Ресторан, куда меня взяли поваром, скоро поднялся в рейтинге, повалили клиенты.

Я был счастлив среди запахов и вкусов, стука ножей и звяканья кастрюль. Счастлив в суете и жаре бегать целую смену от плиты к плите. Я вдыхал ароматы и глядел на блаженные лица жующих людей. Еда перестала быть необходимостью — она стала искусством. А жир на боках стремительно таял, достигая заветной сотни.

…Мне удавалось пробегать уже два километра. Я знал, что скоро привыкнут ноги, окрепнут лёгкие и я смогу на равных с Жекой пробегать его семёрку. Стрелка весов показывала девяносто пять.

— Эй, дрищ! — бросил однажды Жека.

— Ого, что-то новенькое. — Я улыбался во все тридцать два.

— Ходил я тут на «Мстителей». Скажи честно, тот злой синий мужик щёлкнул пальцами и половина тебя исчезла, да?

Я обнял его, сдерживая слёзы. В тот день, счастливой солнечной субботой, мы заказали пиццы и напились, как в старые времена.

Зеркало говорило, что я и правда перестарался. На меня смотрел тощий мужик с обвисшими лоскутами кожи на животе и руках. Вот и пригодятся деньги, которые мне Жека не дал пустить на желудок. Подрежем кожу, пустим на сапоги.

…После работы, сняв халат и колпак, остановился в курилке. Невысокая девушка с ярко-зелёными глазами и пышными формами, попросила закурить.

— У вас… пуговица оторвалась, — несмело заметил я.

Она глянула вниз, запахнула разошедшуюся на груди блузку.

— Чёрт, опять отъелась… Молодой человек, я толстая?

Я рассмеялся.

— Нет, конечно. У вас просто… бюст.

— Неправда, я толстая!

Мне стало ещё смешнее.

— Вы не знаете, что такое «толстый». Приходите завтра — дам вам померить жилетку размера девять-икс-эль.

— С-сколько?

— Да-да. Год назад у меня на ней порвалась пуговица.

— Н-не может быть, — ошарашенно выдохнула она, оглядывая два метра стройного меня.

— Антон.

— Юля.

Что-то само дёрнуло меня за язык — шанса лучше уже не будет:

— Не желаете вечером выпить чашечку пива или бокальчик кофе?

Кажется, я сказал что-то не то, но она смотрела на меня сияющими глазами, и на круглых щечках ямочка так играла, и прядь волос на пальце…

— С удовольствием!

Так прошёл мой первый вечер с девушкой. Потом второй. Мы гуляли вдоль набережных и пили приторный кофе, ходили в кино и кафе, катались на аттракционах и фоткались у фонтанов. Однажды я остался у неё дома. Её не испугала висящая кожа, а ту штуку и правда было видно без зеркала.

А мне… Так хорошо мне не было, даже когда я жрал вкусняшки на пару с Жекой с джойстиком в руке. Внутри не осталось никакой боли. Ни в желудке, ни в душе.

Дома я сказал:

— Жек, спасибо тебе за всё, но… ты, кажется, собирался недельку перекантоваться?

— Да, неделька растянулась… на год?

— Полтора.

Он крякнул, усмехаясь. Спросил:

— И как она?

— Кто?

— Ну, та, кто въедет вместо меня. Неспроста же?

— Ну… В общем, да. Неспроста. Она волшебная.

— Молодец, рыцарь. Лети к ней. На крыльях любви или… — он потеребил висящий лоскут под моим бицепсом, — …на парусах обвисшей кожи. Съеду через неделю.

Всю неделю я ночевал у Юли. Учился, как делать девушке хорошо и вообще — владеть своим телом. Не мог отлипнуть от неё, потому что раньше… Ох, как бы это было тяжело.

Но Жека собрал вещи. Мы обнялись со слезами на глазах, и он отчалил.

Я привёл домой Юлю, и следующие несколько месяцев мы прожили душа в душу. Жеку я не видел. Он исчез насовсем, хотя сначала иногда отвечал на звонки и появлялся в Сети, но со временем перестал. Мне было грустно, что друг просто исчез из моей жизни, но эти печальные мысли вытеснялись простым и тихим счастьем с Юлей.

Когда я не смог дозвониться до Жеки на протяжении месяца, то поехал на место прошлой работы, поднялся на второй этаж, спросил, где можно найти Евгения. Мне ответили, что у них никаких Евгениев не было уже лет семь.

Домой я возвращался в состоянии шока.

Мало того, что всё это наводило на мысли о моём сумасшествии, так мне ещё и позарез требовалось поговорить с другом. Уже неделю я таскал в кармане бархатную коробочку с кольцом и никак не мог набраться храбрости сказать Юле те самые слова.

Что сказал бы мне Жека?

Пиликнул телефон.

Жека появился в сети — и тут же пропал. Но от него пришло сообщение:

«А что сложного в том, чтобы встать на колено? Ты же теперь можешь самостоятельно подняться!»

Рассмеявшись, я поехал домой с лёгким сердцем. Мой язвительный ангел-хранитель, или воображаемый друг, или добрый дух — кем бы он ни был, он всё ещё со мной. И мне стало легко, когда я всё понял.

А дома у Юли для меня оказался сюрприз. Маленькая пластиковая палочка с двумя полосками.

Она смотрела гордо и чуть с опаской. Я замер.

Отец ушел не потому, что меня не любил. Он хотел пожить «для себя». А я всю жизнь жил для себя. Он не знал, насколько тяжело одиночество в довесок к центнеру тревожной массы. Он не понимал чего-то важного в этой жизни.

Я никогда не бегал — и мне понравилось. Никогда не жил для других — но хочу. Не болит желудок, не чешется совесть и не тянет душу несносной тяжестью тоска, густая, словно смола, и дряблая, как застоявшийся жир. Юля радостно взвизгнула, когда я встал на колено, вынимая из кармана коробочку. Протянул кольцо. И застыл.

В прихожей за спиной Юли стоял Жека.

Он поднял большие пальцы, скалясь во всю пасть и кивая. Я сбивчиво залепетал.

— Как раз думал… Это к глазам и… выходи за меня.

— Ч-что к глазам? — нежно улыбнулась Юля.

— Просто… это изумруд. Он как зелёный кайбер-кристалл и… — Я от волнения нёс чушь. — Мечи зелёного цвета носят д-дипломаты… самые мирные джедаи в Ордене. И ты… эм… Ты принесла мир в мою Галактику.

Начало я запорол, но кажется, вырулил неплохо. Юля расплакалась и крикнула:

— Да! Выйду! Я люблю тебя!

— Я знаю. — Под её недоуменным взглядом я поправился: — То есть, и я тебя.

Она засмеялась звонко и легко. Жека в прихожей танцевал макарену.

— Ты готов? — шепнула Юля.

— Готов, — твёрдо сказал я, не оглядываясь на суфлирующего Жеку. — Своего ребёнка я уберегу от тяжести. Его жизнь будет легче.

Она нажала пальцем на кончик моего носа.

— И не кури больше в комнате.

— Не буду. И ты брось.

— Уже. Может, чаю?

— Сиди, я принесу.

На кухне я зажёг плиту, поставил чайник, насыпал заварки и повернулся к Жеке. Он сиял как световой меч.

— Понимаешь, большой парень? Ты победил его!

— Кого?

— Батю-ситха. Ты остался тут, на светлой стороне. Подарил ей новую надежду. Сын мой, ты настоящий джедай. Впрочем… Какой ты теперь сын.

— В смысле?

— Ты сам себе теперь отец. Мужик, бросивший тебя двадцать лет назад, больше тебе не нужен. И я тоже. Моя миссия здесь выполнена, братец. Отправлюсь помогать другим джедаям. Ты только бегать не забрасывай.

— Антон! — окликнула Юля из комнаты. Послышались шаги. — С кем ты там разговариваешь?

Я повернулся к прихожей.

— Да пребудет с тобой Сила, — шепнул сзади на ухо Жека.

Юля прошла мимо меня в кухню. Увидела вскипевший чайник, залила заварку, что я насыпал пару минут назад. Она порхала по маленькой кухне как птичка-колибри — я представил, как через полгода она будет смешной и кругленькой, но, конечно, не такой проворной. Улыбнулся.

— Что? — рассмеялась она. — Так с кем ты говорил?

— А-а… — я махнул рукой и притянул её к себе. — Сам с собой, родная. Сам с собой.

Я обнимал её, гладил по волосам и смотрел на стол, где минуту назад сидел добрый призрак Светлой стороны. Теперь столешница была пуста. Жека слился с Силой.

Видеть крылья

2025-12-06T12:13:50.667Z

Пожалуйста, будь моим,
пожалуйста, будь моим смыслом,
Мы одни на целой земле,
в самом сердце моих картин…

Flёur, «Будь моим смыслом»

…Где твои крылья,
Которые нравились мне?

Наутилус Помпилиус, «Крылья»

Если кто-то посмел-таки сказать, что не бывает на свете настоящей любви, то этому шлемилю нужно намылить шею и показать на двор. Если кто-то думает, что любви, пронизывающей жизнь и творящей новые краски нет и не было, то этот «кто-то» ни на полпальца не знает истории нашего Мовши.

И в истории этой много драмы, много воздуха и солнца, но и дождей жизни, обливающих кровью старое еврейское сердце, в ней тоже много. Пройдёмте же со мною немножко в прошлое, и узнаете, за какого такого Мовшу я вам расскажу историю. Там будет много об ангелах и крыльях, о лазурной пене неба, звонкой бронзе дней, немножко горечи и много лет жизни, наполненных искусством так же, как наполнялся колокольным звоном воздух Витебска по вечерам… Но об этом после.

Сначала, конечно, о любви.

Настоящая любовь, которая от ангелов и Самого, — она не всегда рождается сразу. Порой эта любовь спотыкается каблучками о мостовую и запаздывает к первой встрече двух предназначенных друг другу сердец. Но она догонит их ко второй, а может, и к третьей их встрече. Это известно точно, ведь именно так и случилось с Мовшей.

Когда он встретил свою любовь в собственной мастерской, то заметил её не больше, чем замечал тараканов за мольбертами, пока жил в Петербурге бедный, как последний художник. Он делал беседу со своей подружкой Теей Брахман, которую уже дважды писал обнажённой, всю в ярких алых красках: на мольберте, на щеках и в сновиденьях.

Но любовь спешила, пока осень осыпала город то листьями, то дождями; и на излёте последнего солнца Мовшу всё-таки настигла вторая встреча с Беллой. О, Беллой её называли друзья, да и сама она так представлялась; и ей шло куда больше, чем остро-угловатое «Берта», вписанное в глупый паспорт.

— Мовша Шагал.

— Берта Розенфельд. Можно Белла.

Имя ее было мягким и гладким, и еще чуть сладковатым — и каталось на языке как шарик мороженого. Мовша тогда понял, что именно с Беллой он должен быть, а Тея Брахман стала ему чужой, стала просто человеком, прохожей на тротуаре судьбы, пусть и написанной дважды в ярких алых красках.

Вся эта ясная и чистая любовь может показаться простой и бледной, ведь модный дамский романчик обязательно описал бы здесь любовные томления, первый трепет касания к нежным пальчикам, жар первого поцелуя сладких губ, долгие лунные прогулки, сердце, трепыхающееся в груди, как трясогузка в собачьих лапах… Таки да, но эта история любви вовсе не о пальчиках и губах. Она о крыльях. И вы поймёте, что это значит, когда пойдёте за мной дальше в толщу лет. Ведь история Мовши Хацкелевича Шагала началась не в Петербурге. Она началась в Витебске.

* * *

Мир полыхал и искрился в день, когда вышел на свет Божий из чрева матери маленький Мовша. Предместья Витебска горели, пламя весело хрустело черепицами, заборами и яблоневыми садами, перемалывало целые улицы, что ещё днём пахли яблоками, булками и сапожной ваксой.

Той ночью улицы эти пахли сажей, пропитались дымом и слезами. Бабы выносили из домов детей и спасали всё прочее ценное, мужики таскали вёдра, сбивали пламя, но за ту ночь не стало очень многих хат, а маленький Мовша родился мёртвым. Он молчал, подвешенный за пяточку, и даже острая булавка не заставила его кричать. Тогда пришлось потратить воду, что предназначалась для огня; лишь когда новорождённого Моисея окунули в ледяной таз, он запищал как котёнок. И его мать облегченно откинулась на подушки, глядя как играют рыжие отсветы на грушевых деревьях: её вместе с кроватью вынесли во двор, боясь, что дом займётся пожаром…

Дома его звали Мошкой. Он был первенцем, а после и старшим среди целого выводка сестриц. Кое-как посредством материнской взятки он попал в школу, куда не брали безвозмездно еврейских детишек, и в этой школе Мошка настрадался. Ни языки, ни алгебра, ни какое-либо естествознание не давались ему — но он знал всё о цветах и линиях. В геометрии и рисовании ему не было равных даже среди старших детей; и оставаясь на второй год, он с высунутым от усердия языком перерисовывал картинки из журналов и говорил матери, что станет художником. Мать же, усталая от забот в домашней бакалейной лавке, утирала лоб, садилась на скамью, держась за сызнова беременный свой живот, и говорила, что Мошка не художник, а гой и шлимазл, но всё-таки отвела его в училище.

И сквозь копытный цокот, крики и смех витебских улочек, сквозь пыль, сквозь аромат свежих булок и цветущих груш, мимо синагог и колоколен, ростовщических лавок и домишек из красного кирпича мальчик Мовша брёл с мамой в художественное училище. Лента времени проматывалась, как на бобине синематографа, и вот — спустя месяцы Мовша стал рисовать в числе лучших учеников, а старый живописец Юдель Пэн перестал брать с мальчишки плату за обучение — вот до чего хорош был юный талант Мошки Шагала.

Над Витебском по-прежнему светило солнце, во дворах брехали псы, и город больше не горел — но горели глаза повзрослевшего Мовши, который желал больше красок, жизни, мягких линий людей, резких линий пейзажей, трескучей ряби в глазах от солнечного марева, красных и зелёных лиц и фигур — и он всё пытался выплеснуть на холст изнанку жизни, бродя от мастерской к дому сквозь пыль и смех, сам весь заляпанный красками и прячущий смущённую улыбку.

И эти краски, и смех, и лай дворовых собак смешивались и рождали в глазах маленького Мошки цветные искры, которые требовали, чтобы их запечатлели. Кто знает, было ли это предназначением, талантом или просто удачей — вдруг все дети видят эти искры и цвета, но вырастая, забывают? — но только Мовша рано понял, что ему нужно больше.

Поначалу он старательно воссоздавал всё то, что видел, ещё не зная, что со временем его кисти откроют новые миры и пространства. Он не знал, что рисование для него станет созиданием, воплощением несуществующего: ещё или уже. Но продолжением движения кисти, продолжением штриховки углём и грифелем становилось его взросление в окружении лавочек, булочек, семисвечий, синагог и праздничных хасидских танцев.

И это взросление отправило его прочь от дома. Единственный раз на него повысил голос отец — он бросил деньги под ноги Мовше, сказав, что больше ничего у него нет, и в Петербург он не вышлет ни копейки. Сын-художник глотал слёзы, подбирая монеты с дощатого пола, но решимость превратить жизнь в краски разгоралась в его тощей груди только сильнее.

Он не знал ещё, что отец ошибся — что именно с этого момента Мовша никогда не будет один. Что ему придётся ночевать в комнатушках, в тесноте и духоте, среди рабочих с чёрными ногтями и пыльными ногами — но до невозможности деликатных, вежливых как раввины; что теперь он перестанет быть единственным художником среди бакалей и синагог; что совсем скоро на него обрушится любовь, ангельское благословение, неумолчная песнь, сокровенный трепет и земное чудо…

Да, тогда он не видел ленту времени развёрнутой перед собою, как полотно. И ещё не знал, что ему предстоит скитаться, терять и вновь обретать дом, любить и горевать, а главное — видеть крылья.

* * *

Приехав из Петербурга уже художником, он представил родителям Беллу как подругу и знакомицу, и мать с отцом сказали:

— Так.

Что бы ни означало это «Так», счастью влюблённых оно никак не мешало, потому что Мовша обо всём догадался.

Когда Белла, шелестя ночной рубашкой, вплывала к нему через окно и склонялась над ним, он уже знал, что она не касается травы своими мягкими ступнями, не трогает оконной рамы белыми коленками и на стекле в ночи не остаётся пара от её дыхания.

Встретив Беллу ночью в первый раз, Мовша поймал её за руку, ощутив тепло, и заглянул в её тёмные выпуклые глаза, хранящие в себе свет, который поглощали.

Луна, вылезая из небесной глазницы, заглядывала к ним в окно, и только она видела и слышала, как Мовша спросил свою любовь, не ангел ли она. И улыбка святой озарила лицо Беллы, когда она взлетела. И паря над потолком, потянулась к лицу своего земного мужа, и проговорила:

— Ты сам должен быть среди ангелов, но не сейчас. Для меня это миг, но тебе предстоит выждать время и пройти испытания. Чтобы стать ангелом, на Земле нужно остаться человеком. И только потом, когда дух твоих картин озарит сердца смертных, душа твоя станет одним целым с моею.

— Тогда я буду ждать и верить, моя милая. И буду рисовать.

Хрустальные ангельские слёзы капали на лицо Мовши, будоражили сердце и усмиряли ум. Тогда Белла поцеловала его в глаза, и он стал по-настоящему видеть.

* * *

Конечно, был ещё Париж…

Да, история любви не всегда идёт прямой дорогой — она скорее как тропинка в парке, ею нужно наслаждаться неспешно, точно на променаде. Стоит сворачивать, делать петли и круги, двигаясь к выходу постепенно и главное — не забывая любоваться гладью пруда и вдыхать щекочущий запах сосновой смолы или цветочков липы…

Итак, мудрость гласит: чтобы сделать шаг вперед, нужно иметь позади куда отступать. И потому Мовша уехал в Париж, а Белла и её крылья остались дома, в Витебске — где булочные, где груши и вишни, сапожная вакса и дощатый пол. Где подросшие сестрицы, где хриплые от лая кудрявые собачонки, где седобородые раввины танцуют на Хануку, взывая к Богу и слушая его голос… Да, крылья Беллы остались согревать дом — ведь как бы человека ни швыряло по странам и городам в поисках красоты, нет ничего красивее дома, в котором его ждут.

Но довольно лирики!

Париж!..

Общежитие-улей, художники и поэты, богема, Монмартр, вывески, витрины и галереи — о, этот цветастый Париж, полный вина, музыки и бледных куртизанок! Конечно, не эти увеселения интересовали здесь мсье Шагала.

Его интересовали блики на окнах, грохот трамваев, искрящиеся новыми видами окна, шорох тысяч ног и бесконечные ряды картин в галереях. Все мастера прошлого, старинного и недавнего, все гениальные современники, все течения и идеи…

И главное — воздух. Этот парижский воздух, которым дышали Мане и Моне, Коро и Писарро, Гоген и Сезанн… Воздух, пропитанный цветом и солнцем, полный пьянящей любви и сверкающих граней бытия, что просились на полотна. Да, город, полный моды и лихости, излишеств и красоты; столица культурной Европы, откуда в мир сочился нектар новой жизни, нового искусства — и Мовша пил этот нектар, насыщался им, бродя по улицам. Именно там, вминая в землю брусчатку парижских мостовых и покупая краски на стипендию, он назвался впервые Марком.

Он оставил семью, родину и любовь, чтобы открыть новые картины — и он их открыл, потому что видел! Он видел Беллу, парящую под потолком комнаты. Видел её тёмные глаза и фруктовые губы, а во сне она летала с ним над крышами Витебска, держа его за руку, и Марк видел целую Землю с её древними народами и будущими странами, с её катастрофами и красотами. И он стал писать эти новые картины.

Казалось, что люди вокруг видят то же, что он. Что люди стали понимать и любить новое искусство созидания, где вещи представали на полотнах в иных формах и образах. И, запутавшись в чувствах, видениях и ночных разговорах, Марк тоже подумал, что и таким угловато-острым (как имя «Берта» в глупом паспорте) может быть искусство.

Но нет, шло время, и Марк понимал: всё это был просто трюк, и брызги красок не плясали на чуждых ему остроугольных картинах, которыми он ненадолго увлёкся в поисках своего языка. И пусть они кушали квадратные груши на треугольных столах, всё было вздор, всё это было ему скучно и противно; его искусство не рассуждало, оно было — расплавленный свинец, лазурь души, изливающаяся на холст.

По ночам в мастерской Марк снова писал Беллу, а она опять летала над его головой и смеялась — и её смех звенел над парижским небом как ангельский ксилофон. А Марк, узревший вечное, коснувшийся самой сути жизни, видел всё. Он видел иные измерения и цвета, смотрел сквозь время и пространство, видел сказки и миры и прозревал даже будущее. Видел музеи и выставки грядущих лет, видел новые книги и цветное кино, даже видел странную моду запада — те жалкие, спотыкающиеся попытки узреть истину через химию, но всё это была тщета и пачкотня души, всё это лишь отдаляло от ангелов.

Там же, в будущем, он видел, как рисуют портреты умные машины на светящихся экранах — и они казались ему насмешкой над природой искусства, над попыткой увидеть Бога, и уже в насмешку над ними он нарисовал свой автопортрет с семью пальцами — одновременно сделав его угловатым и чудовищно плоским, передразнив ещё и трюкачей-кубистов.

Никто его, конечно же, не понял.

* * *

Потом снова был Витебск, совсем по-другому поющий воздух, порхающие над Западной Двиной птицы, вишни в цвету, холмы, кусты, хасидские танцы в синагоге —и звенящее, как натянутая струна, чувство жизни в груди… Всё это было, когда Мовша вернулся домой уже Марком и взял Беллу замуж по всем канонам.

Они притворялись. Играли в жизнь. Играли в обычную семью, счастливую как и все. Но для Марка Белла всегда была чем-то иным и большим: музой, ангелом и смыслом всех картин и гравюр. Она играла свою роль на Земле, словно актриса — и потому подала ему знак давно, ведь когда они познакомились в Петербурге, она играла в театре.

«И как я мог не узнать её в тот, первый, раз? — сокрушался Марк, вспоминая те первые встречи и перламутрово сияющие скулы Беллы. — Как мог не заметить кипящий в её глазах звёздный свет?»

Все эти годы Марк один мог видеть её крылья.

Он хотел написать их — эти жемчужные, бриллиантовые, лёгкие крылья; они переливались цветами, как шейки голубей и одновременно оставались белоснежными, их плавные изгибы сливались с острыми углами — это была та плавность линий и резкость штрихов, что Марк видел в открывшемся ему новом мире, но не мог передать так просто, набором обычных человеческих красок.

И главное — они бы пропали, если бы он написал.

— О них нельзя говорить, Марк. Их нельзя рисовать. Это тайна, — шептала ему ночью Белла.

Он верил ей и прятал тайну до зубовного скрежета и до боли в сердце.

Марк писал всё больше картин и литографий, учил молодых, таких же мальчиков с рыжими вихрами и горящими глазами, показывал им краски и линии, но без толку. Вокруг появились соперники и клеветники. Упрощённое, прямоугольное и ограниченное искусство трюкачества возобладало, а любовь к чистым цветам и гладким человеческим лицам никто не разделял с ним.

А потом серые небеса над страной затрещали, разрываемые войной и революцией. Теперь Шагалы жили в Москве, и снова были курсы, картины и классы. Теперь Марк преподавал, а семья пополнилась дочкой Идой — красивым человеческим ребёнком, не знавшим, кто такая её мать.

Но по ночам он грезил холстами. Видел их: шёлковые крылья, сотканные из искристых льдинок. Они снимали жар своей прохладной синевой и все в семье выздоравливали. А когда по земле мела вьюга, дрова были на исходе, а свечной огарок коптил потолок черной струйкой дыма, эти крылья наполнялись теплом, сияли точно раскаленная медь. И только Марк за закрытыми дверями мог их касаться — их приятная горячая шершавость напоминала бок остывающего чайника.

Но крылья трепетали и слабели, когда за стенами, на улицах родного Витебска, в переулках Петрограда и на площадях Москвы происходили восстания и бои. Революция, гражданская война и бесконечный хаос… Марк не знал, что всё закончится. Что Белла выдержит и будет с ним ещё много лет, прежде чем уйдёт. Марк видел, как вели по улице белогвардейца, слышал в застенках тугие хлопки выстрелов. Видел, как дрожат и осыпаются сереющими перьями жемчужные крылья его возлюбленной.

Он видел будущее смутно, но знал: позже будет намного хуже.

* * *

Была Москва. Была Литва. Был снова Париж. Теперь — общий с Беллой и красивым человеческим ребёнком Идой.

Озверев от упоения цветом, воздухом, любовью, Марк продолжал работать. Он писал картины, готовил декорации спектаклей и гонял рабочих сцены чуть не до ночи, раздавая распоряжения и валясь с ног от усталости. Он проводил выставки и продавал полотна, он слышал восхищения и угрозы, но его не переставала съедать изнутри иссушающая жажда красоты.

Он выл от бессилия, когда простые земные краски, не сияющие волшебством, превращали его красоту в уродство. Кусал губы, когда люди кривились и звали его картины мазней. Но что он правда понял — красоту этим не убить.

А люди догадались, что он умел летать. Ни разу не рисовал Шагал крыльев своей Беллы, но её парящая лёгкость настолько естественно ложилась на полотно, что в её полёты верили. И он сам видел наперёд на ленте времени: эти «летающие» полотна станут главным, что останется от него… и от неё.

Он знал, чем закончится вся их история. Время было сотворено от начала и до конца, а эти жизни и эта любовь были лишь одним мазком кисти на общем холсте — и это был тот самый мазок, тот точный, верный штрих, оживляющий портрет и углубляющий пейзаж. Тот выверенный оттенок, то касание, маленькая кляксочка краски, что ложится на предназначенное ей место.

Всё должно было закончиться именно так. Семнадцать лет в Париже пробежали быстро — их промотало, как ленту на бобине.

Никто не успел ничего понять, когда за границей вновь началась бойня, а вскоре тяжёлые сапоги зачеканили шаг по дорогам и улицам Франции.

Лицо Беллы стало серым и печальным, как сырая штукатурка. Тёмные глаза потеряли свой блеск, а губы — фруктовую свежесть. И хотя она оставалась молодой и улыбчивой, а волосы её упруго пружинили на плечах, Марк видел: ей было больно от огня, пожирающего мир.

Крылья переставали держать, они ослабли и кровоточили. Их подрезала война, бушующая рядом.

Люди в коричневых униформах и красно-чёрных повязках прожигали Францию, точно раскалённое железо, им не нужны были крылья — им были нужны порядок, страх и власть.

Им не нужно было искусство. Им не нужны были краски, цвета и любовь. Эти люди вымеряли по линейкам карты, снаряды и черепа. Полотна с летающими людьми, зелёными небесами и треугольными грушами не могли быть измерены никакой линейкой — а потому подлежали уничтожению.

Нацисты методично истребляли новую живопись. Они рвали и сжигали картины даже тех кубистов-трюкачей, над которыми много лет назад насмехался Марк Шагал — адепт чистых красок, лазурной пены и серебряного звёздного звона. В те дни он стоял с ними по одну сторону баррикад. Да, они безмолвно замерли рядом на этой вселенской панихиде, а на их лицах зловеще плясали отсветы огня, в котором горели их картины.

Эти картины покупали, дорогой ценой спасая краски и крылья из-под гнёта нацистских директив. Уплаченные за них деньги шли в поддержку ненавистного режима, но иначе было нельзя — иначе бы эти картины просто исчезли, и хотя сам Марк готов был, сглотнув душащие слёзы, махнуть рукой и сказать: «Ничего, я нарисую новых!» — картинами не хотели жертвовать те, кто их любил. Те, кто любил эти зеленые небеса, сияющие над лиловой травой, любил этих волшебных, плавных, гладких людей, что летали без крыльев, держась за руки над крышами Витебска.

Огонь, пожиравший картины, пожирал и карту Европы. Он пожирал умы людей, их жизни и судьбы. И он вовсе не был похож на тот пожар, что едва не помешал Мовше Шагалу родиться на свет. Тот пожар теперь казался тлеющим угольком на фоне полыхающей усадьбы.

Выдерживать безумие нацистской оккупации было невозможно, и Шагалы уехали, как и многие в те времена. Так они счастливо прожили четыре года в свободной Америке, а потом жизнь Марка переломилась надвое. Белла умерла.

* * *

Девять месяцев. Он не писал новых картин, не брался за работу, не общался с коллегами. Ему пришлось привыкать. Утратить собственного ангела, потерять любовь и красоту всей жизни для Марка было сродни потере конечности. Наверное, если бы ему ампутировали руку, которой он держал кисти, привыкать к такой потере было бы легче.

Но прошло девять месяцев и родилось полотно «Свадебные свечи». Родилась картина «Вокруг неё». Девять месяцев — так должно было вызреть, выноситься и родиться на свет новое искусство, новые картины, каждая из которых отныне должна была быть о Ней и о Боге.

А потом была боль и скука, была рваная рана в сердце, покинутом ангелом. Были часы отчаяния и недели тоски. Были даже другие женщины, вызывавшие горечь и удивление, но не затмевавшие памяти — до конца дней Шагал говорил о своей Белле как о живой, ведь она и была живая. Были новые мягкие цвета и полотна с привкусом тонкой грусти. Полные предвкушения встречи за гранью, где времени больше не будет.

Но Марк помнил слова Беллы о времени и испытании. Он прозревал наперёд и обратно в глубь времён, он ждал своей судьбы и всё выплёскивал на холст своих простых и милых людей, таких трогательных в гибких линиях и невозможных цветах. Он любил этих людей, дышал звенящим воздухом и видел, как целый мир, пусть спотыкаясь и заплетаясь в ногах, бредёт к свету и вечности.

И снова Шагал летал и ездил, менял страны, становился всё больше и больше гражданином мира, расписывал театры и оперы, иллюстрировал Библию, строил декорации для балета, опять руководя работами как заправский прораб. До смерти ему не суждено было забыть тот русский балет в Мексике — когда многотысячный зал аплодировал и захлёбывался криком «Viva, Shagal!»…

Там, в Мексике, укрываясь от зноя и песка, работая с соотечественниками, Марк снова вспоминал Россию, вспоминал Витебск, его холмы и яблони, прогулки вдоль Двины, мосты, сады, синагоги и булочные, вьющийся из труб дымок и рыжие с чёрным крыши, что были видны с высоты Её полёта…

Где была Мексика! Где был Иерусалим! Пространство не имело значения, как и время — его искусство было здесь, сейчас, везде и отовсюду, ведь именно так видела его Белла, глядящая из-за невидимого стекла, той грани, отделяющей бытие от вечности, где соединяются души испокон веков и навсегда.

* * *

Он был в России. Он возвращался, да. Но из Москвы он не поехал в Витебск.

Марк знал, что в черные, злые годы войны его город был разломан и выжжен. Знал, что вернись он обратно — не найдет там ни дома, ни училища. Знал, что улицы поменяли свои русла и текут теперь иначе. Марк свыкся с мыслью, что теперь он один, но наедине с ним целый мир. А тот старый, солнечный Витебск Шагал решил оставить в сердце. Потому и не решился замещать его новым и чужим.

Он писал библейских пророков, зарисовывал сценки из детства, погружался памятью глубже в безвременье, в прошлое, в будущее, в небывшее. Думал о том, как вышел из пылающей колыбели Витебска и расселился по миру, будто человек, вышедший на заре творения из Эдемского сада. В чистых красках, в бурлящей космической бездне пространства, времён и цветов, в глазах его, способных видеть крылья, его родной еврейский Витебск накладывался на древний еврейский Иерусалим.

Шагал продолжал писать свои картины, старел и вспоминал. Ведь в старости человеку положено много вспоминать. Марк слышал заново речь матери, видел лицо отца и слёзы, стоявшие в его глазах, когда он говорил про Иерусалим. Разворачивая ленту времени, сорвав её с одуревшей бобины, Марк глядел вдоль неё и видел, как с Беллою и Идой он приезжал туда, в древний святой город, и бродя по песчаному бархату улиц, спрашивал её:

— Мы и правда вышли отсюда?

— Мы вышли отовсюду. И вернёмся тоже везде, — отвечала она. — Ты поймёшь, когда пройдёшь весь путь.

И в новой огненной лавине красок мешались его чувства, рвущие душу восторг и печаль, там смешались земля Иерусалима и небо Витебска, Стена Плача и крыши еврейских хаток, опалённая пустыня и грушевые палисадники родных местечек. И снова: сапожная вакса, синагоги и запах булочек, колокольный звон и желтые кляксы одуванчиков в пойме Двины, яркие, как просыпанное солнце.

Он видел отчий дом и двор: курятник, дровяник, флигеля, сараи, отхожее место. Эти постройки растворялись и размывались, сквозь них прорастали яблони, груши и сливы. В клумбах пестрели жёлто-рыжие цветы, а напротив окон сидел он сам — Мовша-скрипач, отлитый в бронзе. На улицах Витебска происходила осень, теперь просыпанным солнцем стали жёлтые листики лип, а листва берёз тихо темнела, но Марк завороженно глядел на чёрные штрихи и тонкие веточки, и на листья, пожухшие с приходом сентября и трепетавшие от ветра как колокольчики.

Он видел всё это сквозь время, с другого конца Европы, вернувшись снова во Францию, и переставал считать годы, хотя их было уже очень много в его полной красок жизни. Но считай не считай — а рано или поздно годы заканчиваются, и приходит вечность.

Смерть застигла Марка внезапно, в полёте. Он поднимался на лифте: думал, что на второй этаж, а оказалось — сразу на небо. Именно тогда окончательно закончила мотаться лента жизни и времени, тогда наступил конец и покой, и не было больше времени в мире, не было штыков и пожаров, потерь и оскорблений, не было больше слёз и морщин. Были крылья.

Он улетал. А на Земле оставались люди — такие же гладкие и мягкие, как на его картинах. И хотя мир остался полон острых углов, зубов и кинжалов, полон осколков и пуль, в мире Шагала их не было — были тонкие плавные линии и яркие краски. Как не было острых углов в имени «Белла», любимом светлом имени, мягком и сладком, как шарик мороженого. И он поднимался выше, хотя лифт остановился давно. Марк всё парил над городом, и начиналась его бесконечная прогулка по воздуху, по небу, по судьбе. И навстречу ему шла она — Белла. Его любовь, его ангел, его голубка, чьи крылья он не переставал видеть до самой вечности.

Автор: Александр Сордо

Лёгкий способ

2025-11-25T11:25:44.945Z

Егор Гайчук проснулся. Сперва не понял, показалось — умер. Ритмичным набатом колотила в голову кровь, болели мышцы, кружилась голова. Тело всё ещё не слушалось спьяну, но похмелье уже стиснуло виски и высушило горло. Одно из самых мерзких ощущений из всех, что бывают с перепою.

Попробовал открыть глаза. Удалось разлепить только один. Веко второго отяжелело и не приподнималось никакими усилиями. Гайчук попробовал открыть его пальцем. Нащупал щель глаза, сдавленную мясистыми припухлостями вызревшего синяка. Выругался. Стёр скопившуюся слизь, сковырнул сухую корочку, спёкшуюся в уголке у носа. Осторожно ощупал фингал.

Где успел? Кто его так? Или ударился обо что-то?

Напряг свинцовую голову, параллельно осматривая обстановку. Вокруг была тьма, в голове — тоже. Последнее воспоминание — весёлая перепалка с барменом. Рассказывали анекдоты, обсуждали музыку и новости… Про какую-то ерунду говорили. Егор нес что-то с умным видом, а бармен кивал и поддакивал. Опять занесло…

Потом пустота. Напился до беспамятства и, как обычно, на автопилоте добрался до дома.

Егор перевернулся. Щека впечаталась в полужидкую кашицу, кисловатый запах рвоты шибанул в лицо. Стало мерзко, стыдно и муторно. Молоток в голове заколотил с утроенной силой. Ладно, сегодня суббота, можно привести себя в порядок… Сейчас сходить в душ, выпить таблетку, полежать… Только почему так темно? Ночь, что ли, ещё? И холодно.

Попытался подняться. Пальцы заскребли по полу. Земляному.

Что?

Егор осторожно сел. Ощупал вокруг — нет сомнений, он сидит на земле в полной темноте. Снова вляпался в лужу рвоты, содрогнулся, вытер о штаны. Здоровым глазом вгляделся во мрак. Слабые очертания прямоугольника прорисовывались чуть впереди. Гайчук осторожно подкрался, чувствуя, как прибивает к земле грохот в ушах и как вертится внутри желудок, давя на пищевод.

Прямоугольник оказался дверью. Железная дверь, крашенная. Запертая — попытки подёргать ручку ничего не дали. Гайчук ощупал стены по сторонам — простая кирпичная кладка.

Егор задавил внутри панику, скомкал и удержал в себе, как подступающую тошноту. Отчуждённо-философское настроение радикального похмелья говорило: "Ты не в состоянии ясно мыслить, ты пока не справишься с этим. Отдохни и реши эту проблему, когда полегчает". Накатила сонливость.

Егор стиснул зубы и продолжил обшаривать стену. Абсурд. Напиться и проснуться в каком-то подвале, не помня, как здесь оказался? Лечь и отдохнуть?! Какого хрена?..

Страх поднимался из глубины сознания, минуя слабость, тошноту и боль. Ныла разбитая скула, слезился заплывший глаз. Кирпичная стена повернула углом через несколько шагов. Затем ещё раз. Спустя несколько минут Егор понял, что заперт в чёрной подвальной каморке примерно три на два метра наедине с мерзейшим похмельем, алкогольной амнезией и растекшейся где-то в темноте лужей блевотины.

Невыносимо хотелось пить. Вязкая горьковатая слюна скопилась во рту, Егор с усилием сглотнул. Сгусток слюны встал поперёк горла, сдавил гортань. Гайчук боролся с ним несколько секунд, массируя кадык, и наконец его вырвало — той же самой вязкой и горько-кислой слюной.

Грохот, будто кувалдой колотили по тонкому листу железа, раздирал череп, отдаваясь по всему телу. Руки тряслись, похолодел кончик носа. В подвале действительно было холодно. Гайчук осторожно опустился на колени и приник лбом к прохладной земле. Пахло мокрой глиной и плесенью. Его прострелил страх. Кусок жизни выпал из памяти — и неизвестно, что привело Егора в эту кирпичную могилу.

Думай, думай, думай. Больно.

Много раз было такое. Пил и веселился, болтая с барменом и соседями по стойке, а потом просыпался в своей постели. Иногда в ботинках и одежде. С разбитыми очками. Ругая себя, вытирал унитаз, убирался, отпаивался минералкой. Иногда находил ссадины на локтях и коленках. Но чтобы такое…

Егор Гайчук вдохнул холодный сырой воздух, задержал в себе и заплакал, разрываясь от стыда, отвращения и страха.

***

Виктор Манцев бродил из угла в угол, закусив кулак. На журнальном столике посреди гостиной валялись паспорт, кошелёк, ключи, зажигалка и пачка сигарет — едва открытая. Покупали вместе в круглосуточном на углу дома в четвёртом часу утра. Алкаша пришлось тащить на себе — он всё норовил упасть и разбить себе морду об асфальт. Один раз ему даже удалось.

Всё не так. Всё прошло не так, как должно было быть. Надо что-то делать.

В окно стучалось весенними лучами субботнее утро. Семейные фургончики, рейсовые автобусы, школьники на мопедах и машины с весёлыми компаниями летели по шоссе, разъезжаясь по дачным посёлкам.

Тихо съехать у того самого моста не получится. Наверняка там будет парочка рыбаков, на берегу покрывальце с отдыхающей семейкой, брызги воды и пьяные песни…

Он не смог.

Манцев пнул столик — стекло не разбилось, уткнулось в мягкий диван, но весь скарб Гайчука рассыпался по полу. Нервно прошагав по периметру комнаты ещё раз, Виктор остановился у сигаретной пачки, поднял её. Долго смотрел, разглядывая картинку, сулящую импотенцию. Пачка в руке подрагивала. Он швырнул её на диван.

Прошагал гостиную ещё раз из конца в конец, ероша волосы и играя желваками.

— В конце концов, сейчас нужно успокоиться… — пробормотал он. — Прежде всего — успокоиться. И довести дело до конца.

Перегнулся через спинку дивана, снова подобрал пачку, покрутил так и этак, содрал целлофановую обёртку. Подбросил и поймал.

— А чёрт, двадцать лет ведь не курил… — усмехнулся Виктор, перечитывая чёрно-белую надпись. — Не начну же теперь. Надо просто успокоить нервы.

Он распаковал сигареты, поморщился и неуклюже, попытки с пятой, вынул одну. Недовольно сопя, отыскал под диваном зажигалку, закурил. Помолчал, глядя в окно на безоблачное майское небо, прокашлялся и продолжил свой нервный парад по гостиной, роняя пепел на ковёр.

Докурив, бросил бычок в раковину. Вынул из стоящего на столе ведра ивовый прут. Взмахнул раз и второй. Прут издал свист, смешанный с гладким жужжанием. Приятный. Манцев подошёл к двери в кладовку. Ткнул дрожащим пальцем выключатель, прошептав:

— Я пытался его научить. Теперь нужно дрессировать.

Повернул ключ, распахнул дверь. На полу посреди комнаты вставал разбуженный светом Егор. Левая половина лица его, распухшая и красновато-синяя, напоминала даже не сливу, а полураздавленный смятый инжир.

Егор заслонился рукой, всматриваясь в фигуру Манцева.

— Кто ты? — прохрипел он. — Дай попить… пожалуйста.

Виктор не ответил. Он подошёл к сидящему на коленях пленнику и взмахнул прутом.

— А-а! За что?! Чёрт, больно… Кто ты тако…

Свистнул прут. Егор снова взвыл. На щеке проступала красная полоса, он прикрывал её второй рукой. Манцев двинулся вокруг, презрительно глядя сверху на полуживое ничтожество, запертое в его подвале. Физическое отвращение распаляло его ярость. Он хлестнул прутом снова — по плечу, по спине, по шее. От последнего удара крик Егора сорвался в хрип — попало по нежной коже чуть ниже уха.

Манцев обошёл Гайчука, прикидывая, как сейчас болит у того голова. Без воды, без аспирина. Теперь ещё от прутьев. Он это надолго запомнит. Наверняка теперь-то уж возьмётся за ум. С усмешкой глядя на жалкого, рыдающего Гайчука, Виктор с оттяжкой хлестнул его по разбитой щеке.

Набрякшая кожа лопнула — алая полоса на ней засочилась кровью. Егор завизжал, кинулся на мучителя, ослеплённый болью. Удар подошвой в лицо отбросил его обратно на пол. Ещё несколько ударов ботинком под рёбра выбили дух.

— Запомни это крепко, — Манцев старался, чтобы голос его звучал ровно, старался унять возбуждённую дрожь в пальцах. — Ты скажешь мне спасибо. Я хочу тебе помочь. Посмотри, во что ты превратился. Подумай над этим.

Он с наслаждением поставил на этом визите точку — взмахом прута слущил ещё немного кожи с шеи пленника. Затем вышел, запер подвал и выключил свет. За дверью не было слышно, как плачет и стонет его воспитанник. Манцев добрёл до дивана, достал ещё одну сигарету из пачки и сладко закурил, зажмурившись на солнце.

— Это всё-таки не так страшно… — выдохнул он вместе с дымом, глядя на сигарету. — Ты всё равно контролируешь свою жизнь. Правда?

Но его пальцы всё ещё дрожали, и проблема ещё не была решена. Он не мог набраться храбрости для беспристрастного лечения, не мог набраться… Ярости. И, сделав очередную затяжку, Виктор переложил сигарету в другую руку и пристально на неё уставился.

***

Егор выл.

От раскалывающего голову грохота, от подступающей, но не вытошненной дурноты, от жгучей боли, алыми полосами врезанной в кожу. Боль вытеснила всё. Страх и стыд смешались, сгустились и осели на дно сознания — растворились, как отстаивается пенная шапка в бокале холодного…

Пива.

Егор замолк на секунду, облизал разбитые губы, высунул язык, как уставший пёс, сглотнул. Кисловато-горькая похмельная слюна ничем не напоминала солодовую прохладу, щекочущую нёбо. Как же хотелось просто прийти в себя, выпить всего немножко — чтобы воспалённый, ссохшийся от обезвоживания мозг начал соображать…

Повернулся ключ в замке. В светлом проёме двери возникла фигура мучителя. Гайчук хотел в этот раз рассмотреть его получше, но отстранился, боясь новых ударов. Прута в руке хозяина погреба не было. Была запотевшая пластиковая полторашка пива — дешёвого, правда. Зато холодного и освежающего.

Егора затрясло. Он не мог отвести взгляд от пива не только потому, что жаждал опохмелиться. Другая деталь приковала его внимание. На руке, державшей бутылку, не хватало двух пальцев.

— Хочешь, да? — вкрадчиво спросил Манцев.

Он держал баклажку за горлышко каким-то когтистым птичьим хватом, оттопырив в сторону куцые фаланги безымянного и мизинца. По бурому пластику стекала, сверкая, прозрачная капля.

Егор осторожно кивнул, попятившись.

— Я дам тебе её. Дам столько, сколько пожелаешь. Смотри, она запечатана — не отравлено. Извини, что не в стекле — сам знаешь, почему.

Осколки. Розочка. Кинуться и убить — хотя бы ранить… вспышки нелепых киношных картинок проскочили в голове Егора, он снова сглотнул и кивнул — теперь не так осторожно, в голове снова заколотило, и он поморщился.

— Ну-ну, тихо тебе. Поправляйся.

Гайчук вцепился в протянутую бутылку, точно со стороны услышал щелчок крышки и шипение пены. Хозяин печальными глазами глядел, как пленник гасит свою похмельную жажду, и задумчиво покусывал обрубки пальцев. Егор, увидев это, содрогнулся и закрыл глаза. Прислонился к стене, ожидая, когда отпустит тяжесть и пройдёт боль. Когда станет легче.

Ему надо было выбираться. Егор не знал, что это за человек на пороге подвала и что ему нужно. Не знал, где сейчас находится. Не знал, что ему делать. Пока ещё. Но едва пройдёт похмелье, можно будет снова думать. А для этого нужно всего несколько глотков. Волна благодарности прокатилась по душе, сливаясь с волной блаженной пьяной слабости.

Сейчас бы ещё поспать…

— Поправляйся, дружок. Это пока временно, — улыбнулся благодушно Виктор. — Всё это — просто лёгкий способ бросить пить.

***

Скоро вечер. Ещё светло, но до заката осталось меньше времени, чем прошло с полудня. Манцев зажал сигарету между обрубками пальцев, подкурил. Время исповеди. Пора вынуть из него душу и намотать на чёртову стеклянную розочку.

Виктор затянулся, представив себе собственную метафору: как бесплотный синеватый дым, которым ему виделась душа, обвивается вокруг кривых зелёных зубьев разбитой пивной бутылки, льется кольцом по ним, как река по камням…

Ладно, поэзию в сторону. Это всё из-за сигарет — в конце концов, двадцать лет не курил. Теперь заслужил — старый отцовский способ наконец поможет другому человеку, как помог когда-то ему.

Виктор включил свет, вошёл в подвал. Гайчук сидел у стены, терзая пальцами смятую пустую бутылку. В подвале теперь воняло ещё и мочой — обежав помещение взглядом, Манцев увидел тёмный потёк на кирпичах в противоположном углу.

— Похмелился? — ласково сказал он, шагая к пленнику. — А что ж целую выжрал? Не многовато будет?

— Да ничего… Я тут н-на нервах. М-меня даже н-не берёт, — пробубнил Егор невнятно.

Опухшая красная морда его выглядела хуже некуда. Но в глазах уже не было видно страдания — их заволокло мутноватой дымкой хмеля. Манцев ухмыльнулся, зная, как быстро и коварно действует выпитое на старые дрожжи. Гайчук сейчас снова пьян вдрабадан, просто ещё этого не понимает.

— Ты понимаешь, что это ненормально?

— Это? — Гайчук вскинул руку, обвёл широким жестом кирпичные стены. — Абс-лютно! Чего тебе надо? У меня есть деньги! Я вообще-то ведущий системный инженер в крупной…

— Оставь это, деньги и у меня есть, — поморщился Манцев. — Ты знаешь, что ты запустил свою жизнь? Я давно за тобой следил. Ты урод, пьяница и дебошир.

— Пошёл ты.

— О чём я и говорю.

Виктор достал из нагрудного кармана рубашки пачку фотографий. Протянул Егору.

— Прогляди. Это всё ты. Твоё пальто, твои джинсы… Твой двор.

Гайчук перелистывал фото и кривился — резкими спазмами, точно его кололи в какой-то нерв китайской иглой. Глаза его оставались невыразительными, но незаплывшая сторона лица то сминалась в комок складок, то разглаживалась обратно.

— Там много интересного. Ты и мочишься на столб, и блюёшь в мусорку, и — вот самое свежее — влетаешь лицом в дверную ручку магазина, идя за сигаретами.

— Так вот откуда…

— Да, это сегодня ночью. Кстати, ты ни одной так и не выкурил, — Манцев помахал пачкой перед лицом Егора, трогающего разбитый глаз. — Не смотри так, не дам. Я тебя на руках тащил. И ладно бы в первый раз…

— Что ты де… Почему ты там был? Ты следил?.. Кто ты вообще такой? Почему ты был в моём дворе?

— Я там живу, идиот!

Виктор расхохотался, обдав Егора струйкой дыма. Тот закашлялся.

— Я несколько раз тащил тебя домой. Я был в твоей квартире. Видел, как ты падаешь на диван в одежде — там в правой части вмятина, ты проломил каркас, когда рухнул туда со всей дури…

— Что за…

— Я встречал тебя в баре, уводил домой. Ты выделывал при мне все эти штуки, — Манцев указал окурком на фотографии. — И я понял, что тебе нужна помощь. Ты больше не контролируешь свою жизнь.

— Я всего лишь…

— Ты больше не хозяин своему телу и своему разуму. У тебя трясутся руки. Ты не помнишь, где был прошлой ночью. Ты высосал с утра бутылку дешёвого пива. Посмотри на себя.

— Я не алкоголик.

— Разве? А в глазах соседей у тебя уже сложилась… Репутация.

— Нет. Нет, я просто… Просто иногда перебираю, — просипел подавленно Гайчук. — Это же не значит, в конце кон…

— А я видел тебя по утрам. Ты проходил мимо меня, не здороваясь. Ты не помнишь моё лицо, не помнишь имя и голос, не помнишь даже особых примет, — Манцев как бы невзначай перехватил сигарету изуродованными пальцами. — Ты пропил свою память, престижный инженер. Скоро от твоих ценных мозгов ничего не останется, как и от денег. Давно ли у тебя дома была девушка? Куда подевался твой пресс? Когда тебя последний раз повышали? Ты понимаешь, куда ты катишься, сам того не замечая? Ты хочешь спастись?

— Х… х-хо… хоч-ч-ч…

Гайчук всхлипнул.

С минуту сырой подвал распирала тишина, дрожащая от рыданий Егора. Манцев знал, каково это. Наполненный состраданием, он словно заново переживал далёкие минуты под мостом.

Под мостом… Теперь придётся ждать до ночи. Чем бы занять время?

Мысль. Завораживающая мысль. Ужасная, но бесконечно красивая в своей дерзости мысль. Она взялась из ниоткуда, вонзилась в его мозг, рассеяв головную боль от переизбытка никотина. Страшная мысль. Но восхитительная.

Егор словно увидел, как засияли глаза Манцева. Он отстранился, выдохнув жалко:

— Что?

— У меня для тебя много чего есть… В кармашках, — ласково пробормотал Виктор. — Вот, держи.

Он кинул ему бутылочку. Чекушка недорогого коньяка. Егор не сумел поймать её — она глухо шлёпнулась на земляной пол.

— Я ж-же… Я же… Ну, бросить...

— Вот и бросишь, — Манцев расстегнул пуговицу на рукаве, стал разворачивать манжету, — поверь мне, это самый лёгкий способ. Тебе будет очень легко.

— Зач-чем это… — плаксиво промычал Егор.

— Когда я учился в школе, меня научили курить. Старшеклассники за гаражами, как это обычно бывает. Я пристрастился за пару лет. Так отец, когда узнал, запер меня в подвале с зажигалкой и блоком сигарет. Сказал, что не выпустит, пока не скурю весь. Классика, правда?

— Д-д-д-д…

Манцев уже закатал один рукав и вытащил из него прут. Очень ему понравился этот эффектный жест, очень рассмешила дрожащая от ужаса, как кровавый студень, рыхло-пьяная морда Гайчука. Алые следы на ней больше не кровоточили — ну, так скоро это исправится. У него теперь и болевой порог повыше — столько с утра выхлестать. А потом уж он точно поймёт, что пора что-то в этой жизни менять.

— Так я просидел там почти сутки. Без еды. Без воды. С одним только куревом.

Гайчук отползал на заднице, силясь подняться. Виктор ногой пнул в его сторону коньяк.

— Пей.

Егор мотнул головой. Свистнул прут, крик сорвался в фальцет. Вспухла малиновая черта на щеке узника. Он прикрыл её ладонью — свистнуло снова, и такая же черта пересекла пальцы.

— Пей. Тебе нужно.

Трясущимися уже не от пьянства руками Гайчук разодрал обёртку пробки, откупорил и поднёс горлышко к зубам. Сделал пару глотков, сморщился, закашлялся.

— Хорошо, — голос Манцева смягчился, прут упёрся концом в землю. — Так я сидел сутки и курил. Сначала бодро, одну за одной, щёлкал и швырял на пол бычки. Потом с перерывами. Болела голова, тошнило… После третьей пачки я начал блевать. О-о-о-о, дружище, я заблевал здесь всё. Да-да, это было именно здесь, представь себе? Наш старый загородный дом… Папаня давно помер, дом я отремонтировал, а пол в подвале опять заблёван. Но не-ет, тогда было хуже. Тогда было ужасно. Шагу ступить было негде… Пей.

Он ткнул концом прута в Гайчука, тот поспешно присосался к бутылке, давясь слезами и жгучей жижей. Манцев расхохотался. Он продолжил мерить шагами комнату, постукивая прутом по ладони, как учитель — указкой. Шаги его то нервно ускорялись, то замедлялись, в такт монотонной речи, подражающей лекциям университетских профессоров.

— Когда оставалось всего две пачки, я просто раскрошил в них сигареты и высыпал на пол. Прикопал, опалил фильтры, как будто докурил всё. Батя не повёлся. Пей.

Гайчук с усилием вдохнул, влил в себя ещё несколько глотков, вытер рот и рыгнул, запоздало прикрыв рот руками. Он стоял на коленях, немилосердно шатаясь, и глубоко дышал, хватая воздух ртом, чтобы не стошнило.

— Он влепил мне сорок раз точно таким же прутом. Под одному за каждую невыкуренную сигарету. С тех пор я их в руки не брал, только сегодня сделал исключение — в конце концов, ты мой первый такой… пациент. Переживаю за успех дела. Дай сюда.

Манцев забрал бутылку, поднёс к лицу. Понюхал. Скривился. Поманил к себе Гайчука. Тот осторожно, на коленях, подполз к своему мучителю, вжав голову в плечи. Виктор взял его за подбородок, осмотрел иссеченное, изуродованное лицо.

— И посмотри только, в кого ты превратился… — поцокал он языком. — Загноится же ещё небось. Надо обработать. Перекисью там, хлоргексидинчиком, ваткой протереть…

Егор мелко-мелко закивал.

— Жаль, что у меня ничего такого нет, — вздохнул Манцев и плеснул ему в лицо из бутылки.

Крики Егора долго не затихали, изнутри распирая кирпичные стены подвала.

***

— Так вот, ты спрашиваешь, следил ли я за тобой? Мне даже не надо было следить. Сперва я увидел, как ты шёл по двору и вытирал об стены дома пальцы, которые только что пихал в рот. Я, знаешь ли, люблю гулять допоздна. А иногда встаю бегать в шестом часу утра. Выхожу… Холод, промозглый летний рассвет, представляешь? Мышцы гудят, тело знобит — а в калитку вваливается полуживое тело, роняет из карманов мелочь, прикуривает не той стороной сигарету… Разве мог я не захотеть тебе помочь?

Егор слушал Манцева словно сквозь туман.

— Я думал: как человек до этого доходит? Почему продолжает такую жизнь? А видя этого же человека утром понедельника — в солидном костюмчике, гладко выбритого, причёсанного — я ужасался: долго ли он сможет лавировать между своей цивильной жизнью офисного трудяги и бездной пьяного угара?!

— Я справлялся! — пробурчал с яростью Егор, ткнув кулаком в кирпич. Содрал костяшки, но не почувствовал. — Я от-тлично жил! Пахал к-как папакал-рло! Тьфу ты, фронтенды с бэкендами, кодинг, разрабы, тес-ик!-тировщ-щики, с-скоты! Мне надо было отдыхать!

— И ты превращался в животное, — хихикал Манцев. — Заблёванное, умирающее от похмелья, ничтожное глупое животное… И с каждым месяцем работать становилось тяжелее… А по ночам в баре ты плакал.

— Ч-что?..

— Плакал. Напившись в зюзю, ты выбалтывался своему случайному собутыльнику, даже не замечая, что он пьёт безалкогольное пиво. Ты лепетал, что на самом деле всю жизнь бежал от ответственности. Что с детства ты привык прятаться от мира, потом попробовал выпивку, потом понял, что твои шикарные мозги ничуть не страдают от запоев — когда с блеском закончил университет, не просыхая во время семестров. Что ни любви, ни дружбы, ни увлечений у тебя не было. Что ты всё тот же маленький мальчик, которому сломал руку алкаш-отец под крики матери. Что ты никогда не станешь таким, как он, потому что видел его в пьяном гневе…

— Перестань…

— Пей.

Свист. Вскрик.

— Пей, дрянь!

Егор скорчился, прижав к саднящим губам ненавистную бутылку. Алкоголь смешался с кровью на губах, нырнул в пищевод горючей змеёй, прогрызая истончившийся до прозрачности желудок. Заштормило. Расплылась, дёргаясь, беспокойная фигура Манцева, бродящего по комнате.

Хотелось плакать. Хотелось умереть. Умереть, увидеть маму. Она всё-таки пыталась его защитить… Он ей так много не сказал. Теперь не ска…

Скаж…

Спазм смял живот, как удар ботинком под рёбра. Взорвалось рвотой воспалённое горло, едкие капли полетели через нос. Егор закашлялся, стараясь сохранять устойчивое положение на четвереньках. Манцев навис над ним, скалясь.

— Знаешь, что я был таким же? Я тоже мнил себя умным. Верил, что могу работать и дальше, собирая себя после пьянок по кусочкам каждый понедельник. А потом и среду, и четверг…

Удар прута.

— Если бы ты знал, как мерзко мне смотреть на твою рожу! — шипел он в лицо Гайчуку, схватив за волосы искалеченной рукой. — Я видел её в зеркале! Много раз видел! И знаешь, что меня остановило? Это!

Он отпустил пленника и сунул ему под нос свой кривой и маленький кулак. Оттопырил два огрызка пальцев, не сомневаясь, что Гайчук видит их уже четыре. Злобный хохот закипел у него в груди, лающий, хриплый, гадкий.

— Я очнулся под мостом. Под мостом, понимаешь?! Без денег, без документов, без памяти… И без двух пальцев! Они были перевязаны, да. Но их попросту не было!

Егор глубоко дышал, попробовал сфокусировать взгляд. Только он свёл воедино картинку в глазах и увидел культи, как его вновь замутило.

— Я до сих пор не знаю, что со мной случилось тогда! Не знаю, где остались эти пальцы и как я оказался под тем мостом! Ты меня понял, сволочь?! Насколько надо быть дебилом, чтобы по пьяни потерять кусок руки и не знать, куда он делся? Это тебе не глаз подбить! После такого-то… уж точно задумаешься.

Манцев рванул Егора за шиворот — затрещала ткань рубашки, узник потерял равновесие и ткнулся разбитым, изрезанным сечками лицом в перепачканную землю. Его мучитель выкрутил ему руку за спину, крепко сжал ладонь.

Егор бился и мычал, задыхаясь в горькой рвоте, пока сидящий на нём Манцев вытаскивал из кармана садовый секатор.

— Должно сработать… — Он судорожно облизнул губы. — Сейчас поймёшь, братец… Это просто такой лёгкий способ… бросить…

Ни одна пожарная сирена не могла бы проверещать так надрывно и резко, как крик Гайчука, когда лезвия секатора сомкнулись. Манцев остался недоволен результатом. Мизинец повис на лоскутке кожи, замявшемся между лезвиями. Пришлось перепиливать его об острую кромку. Второй палец он взял ближе к основанию, ручки сжимал двумя руками. Это было тяжелее — начавший трезветь от боли и шока Гайчук забился всем телом, прижимать его коленями к полу оказалось чертовски трудно.

Наконец, безымянный палец отделился от кисти. Егор снова заорал дурным голосом, молотя ногами по воздуху. Манцев отпрыгнул, изловчился и пнул его носком ботинка под дых. Егор засипел, истошно всасывая воздух отказавшей диафрагмой. Умирающий от боли, тошноты, интоксикации, он не мог даже кричать. В открытом глазу его, красном от лопнувших сосудов, стояли слёзы. Второй был залеплен гноем и землёй.

— Воспалится же, братец, — сочувственно вздохнул Манцев, плеснув коньяком ему в лицо и выливая остатки на окровавленные огрызки вместо пальцев. — Теперь ты такой же, как я. Теперь ты тоже вернёшься к нормальной жизни. Это всё для твоего же блага.

Гайчук сгибался и разгибался, лёжа на земле, лягал ногами пустоту и с усилием проталкивал в лёгкие сырой холодный воздух. Едва ли его беспокоила стоявшая в подвале вонь, но Манцеву она уже стояла поперёк горла. Он наконец сделал то, что должен был. Остался последний штрих.

Манцев вышел, запер за собой дверь и выключил свет. Держа в руке отрезанные пальцы и бутылку (уже пустую, не оставлять же пленнику), он вприпрыжку зашагал по лестнице. Выйдя в гостиную, он бросил трофеи на диван и сладко прикурил.

Щекочущий ноздри дым перебил остатки подвального смрада, источаемого "пациентом". Пустая бутылка полетела в мусорку, из холодильника на кухонный стол перекочевала ещё одна, почти полная.

— Что ж… Получилось, наконец, — с облегчением выдохнул Манцев. — Молодец, Витя. Справился.

Он глядел на бутылку отсутствующим взглядом, медленно затягиваясь и стряхивая пепел в пустую кружку, — пепельницы в этом доме не водилось. Солнце уже зашло — закат угасал за окнами, во дворе вырастали весенние сумерки, прекрасные в своей прозрачности и тишине.

***

Егор пришёл в себя от залившего подвал света. Происходящее напоминало дурной сон, не желающий кончаться. Кто-то не давал ему проснуться, заставляя переживать кошмар наяву снова и снова. Одна лишь мысль стучала в мозгу.

"Я не хозяин своей жизни".

Сперва им управляла дурная слабость — сколько денег, времени и нервных клеток было потрачено на алкоголь? С каждой минутой размышлений правота Манцева проступала в мозгу всё отчётливее. Ужас и отвращение, снова отвращение и снова ужас плескались в голове Гайчука расплавленной смолой, выжигая рассудок.

Что-то липкое, густое текло из подбитого глаза — не то слёзы с гноем, не то гной со слезами — и таким же липким и густым был залепивший ему горло стыд.

"Я сам себя до этого довёл".

Отвратительные фотографии. Мерзкие воспоминания. Уродская заплывшая рожа. Эти пальцы… Человек, который знает про него больше, чем он сам. Человек, которого он как будто ни разу не видел, а на деле…

Медленно открылась дверь. Егор заскулил, вновь отползая. В расфокусе освещённого подвала прорезался смутный силуэт. Запахло чем-то съестным, тёплым. Желудок запрыгал от радости, не спровоцировав тошноту только потому, что тошнить было нечем. Егор с протёр здоровый глаз, осторожно принюхиваясь. Похоже, яичница… С поджаренным хлебом и беконом.

В уголках рта закислило, потекла слюна. Есть хотелось до безумия. Егор сидел на коленях и дрожал всем телом, подняв глаза на Манцева, точно воспитанная собака, которой нельзя начать есть без команды. Перед ним возник маленький табурет, на который легла белоснежная тарелка с пылающей жёлтым глазуньей, кусочком хлеба и парой сосисок. Ну, пусть не бекон, но тоже что-то…

Напротив сел на корточки Виктор, пыхтя сигаретой. Глаза его, испещрённые красной сеткой сосудов, запавшие, уставились на Егора ненавидяще. Осмотрели, метнулись к искалеченной руке.

— Ага, перевязался, — буркнул он, лихорадочно кивая, когда увидел пропитанные кровью обрывки рубашки, намотанные на культю. — Это ты правильно, а то я и забыл совсем, веришь… Ну что ж, все мы не святые, правда? В конце концов, ха-ха, это зелье необратимо разрушает психику. Миллиарды сожжённых водкой нейронов… Или сколько их там… Не подлежат восстановлению. А я ведь тоже пил! Да. До того, как нашёл способ. Способ бросить. Так что я теперь тоже не тот, что раньше, ты уж не серчай. Забыл просто.

— Это мне?.. — робко прохрипел Егор, гипнотизируя взглядом тарелку.

— А я не сказал? — Манцев возбуждённо вскочил. Он казался нервным и каким-то несобранным, как студент перед экзаменом. — Да, конечно. На здоровье. Только это… Есть придётся руками. Не хватало ещё, чтоб ты меня вилкой заколол.

— Можно ложку дать…

— Ты ещё требовать что-то будешь?! — взвился Манцев, хватая пленника за волосы. — Ты, скотина неблагодарная, думаешь, что я буду перед тобой на задних лапках прыгать? Ты мне обязан всей жизнью! Я тебя сейчас спасаю! Вытягиваю из пучины ада, чтоб ты не сдох нахер в канаве как последний бомж, а ты ещё тут условия ставишь?!

Он залепил кулаком Егору в челюсть. Лязгнули зубы, срывая прикушенные лохмотья щёк, вязкая кровь стекла под язык. Егор поднял руки.

— П-прости… Прости, я не буду.

— То-то же. Ешь давай. И пока не съешь всё, отсюда не выйдешь. Потом поедем домой.

— Д-домой?

— Да. Уже темно на улице. Доедай всё, и сеанс закончен. Не доешь — останешься тут гнить, — Манцев встал, пошатнувшись, вышел за дверь. Свет оставил включенным.

Егор, сплюнув кровь, протянул грязные пальцы к тарелке, подхватил кусок яичницы и замер. Лежащие рядом сосиски были подозрительно согнуты в двух местах. Перевернув одну, он увидел почерневший от жарки ноготь. Аппетит пропал. Горло безуспешно сократилось в спазмах, грудь сотрясли рыдания.

"Потом поедем домой".

Поедем домой. Всё это кончится. Никогда больше ни капли, никогда. Отмыться, пойти в больницу, в полицию… Он живёт в том же дворе, его найдут…

Или он найдёт меня раньше.

Плача и стараясь не вдыхать соблазнительный запах мяса, Гайчук поднёс ко рту ещё горячий зажаренный палец, зажмурился. Ужас и отвращение, наполнявшие его похмельным кошмарным утром, сгустились и достигли пика. Неистовая дрожь от страха, холода, интоксикации и нервного напряжения трясла его, он едва не опрокинул тарелку. Мысль о том, что он никогда не перестанет бояться своего жуткого терапевта, не перестанет видеть его тень за каждым углом, пронзила мозг.

Надо как-то его… задобрить? Делать всё, что он просит… Быть паинькой. Никогда больше не пить… Ведь это и правда лёгкий способ — кому после такого придёт в голову налить себе хотя бы рюмку?

Надо делать то, что он велит.

И Егор впился зубами в упругую прожаренную кожу, ещё сочившуюся маслом. Прожевать эту мерзкую плотную шкурку, чтобы добраться до мышц, которые нужно обглодать с костей…

В комнату ввалился Манцев, запнувшись о порог.

— Приятного аппетита, мой дорогой алкаш! Я понимаю, тебе сейчас нелегко это всё жрать. Н-на вот, д-держи, запить. Помогает.

Он запинался и проглатывал слоги. Голос его стал ниже, интонации плясали. На табурете возникла ещё одна бутылка коньяка. На сей раз наполовину пустая.

— Доедай быстрей, — он ткнул в тарелку изуродованной рукой. — Быстрее, понял?! У меня курево кончается… Чего смотришь?! Я сегодня человека от гибели спас, ага? Имею право на праздник! Или я алкаш какой-то?!

Манцев пнул Егора под рёбра. Тот взвыл, рухнув на бок, а когда отдышался, дрожащей рукой потянулся к бутылке. Хлопнула дверь.

***

Манцев ехал по ночному шоссе, докуривая последнюю сигарету, и высматривал впереди съезд под тот самый мост. Перемазанный в земле, крови и рвоте, избитый и опухший "пациент" сидел на пассажирском сиденье, положив голову на плечо и то ли дремал, то ли глядел стеклянными глазами куда-то в блеклый пьяный туман. В окровавленной кургузой лапе его была зажата бутыль с остатками коньяка. Из уголка рта свисала на воротник ниточка слюны.

Довольный собой, Виктор выхватил у Гайчука бутылку и присосался к ней. Мимо пронеслась, ревя сигналом, машина, в которую он едва не перестроился. Манцев стукнул по сигналу донышком бутылки и заорал:

— В жопу бибикни себе!

Встрепенулся Егор, осоловело мотнул головой, уставился завороженно на мелькающие огни фонарей. Потянулся за выпивкой.

— Что, болит? — прикрикнул Виктор. — Держи, обезболься! Ты же понимаешь, что это последняя? Больше не будет, братец, ты теперь свободен от этого яда, да! Всё, ты больше не захочешь… Стоит тебе очнуться под мостом! Проверенный способ! А пока — пей, допивай! Всё твоё!

Машина вильнула, он выровнял руль, слегка сбросил скорость. Уже скоро должен быть тот поворот. Эх, ему бы вчера это всё сделать… Не смог. Не поднялась рука взять секатор, не хватило воли…

Пришлось пойти на жертву, прибегнуть к старому средству — налить стопочку для храбрости. Забытое жжение в пищеводе, дубовые нотки и кружащая голову лёгкость… Это помогло завершить начатое — а за успех мероприятия Манцев наградил себя ещё одной порцией. В конце концов, не каждый день такое происходит… Сегодня отметим, проводим "пациента" в лучшую жизнь, а потом обратно — в трезвость.

— Это ты, брат, не сердись, что тебя подрихтовал. Зато память какая — надёжней, чем кодироваться. Мне самому знаешь, как тяжело это было? Так ведь смотришь, думаешь: пропащий же человек, его лечить надо!

Вырвал бутылку, глотнул, вернул обратно. Вытер рот рукавом, вздохнул сипловато.

— Это как хирурги, знаешь ли… Они тоже людей режут. Но всё во благо… Так вот и я тебе это. Ты мне, брат, ещё… спасибо скажешь… Оп-па!

Он съехал с шоссе на грунтовку, свернул в сторону моста, где раскинулся пляж, на котором иногда купались и загорали дачники. Как и на всяком цивильном пляже, стоял в стороне и мусорный контейнер — между туалетом и кабинкой для переодевания. Под этот-то самый контейнер Манцев и выгрузил размякшее тело своего "пациента".

— Бывай, — хохотнул он, втягивая носом ночной воздух. — Извини, что не до дома, но и я всё-таки не такси… Зато сработает мой способ, вот увидишь. Увидишь, друг, завтра тут, под мостом, проснётся другой человек!

Хохоча, он хлопнул дверцей. Взревел мотор. Машина рванулась с места, кое-как выруливая обратно. Манцев матерился, дёргая рычаг коробки передач. Наконец, он выровнялся и по грунтовке, подскакивая на кочках, рванул обратно и вскоре выехал на шоссе. Световое пятно фар мягкой жёлтой дымкой устилало асфальт, раздваивалась под левым колесом и без того двойная сплошная, луна созерцала его с неба воспалённым оком, розовато-медным в эту душную, несмотря на холод, ночь.

Хотелось курить. Он похлопал себя по карманам, придерживая руль ногой, и вспомнил, что докуривал предпоследнюю, когда Гайчук ел свои пальцы. Надо отдать должное, фаланги он обглодал начисто. Манцев тогда даже залюбовался этими плоскими коротенькими косточками, сложенными аккуратной кучкой.

— Заеду за куревом. А завтра обратно в трезвую жизнь… — пробормотал он. — Разрядился и хватит. Надо другим помогать. От же скотство, как же устал…

Он зевнул и надавил сильнее на газ, хотя и без того летел под рокот и свист, не успевая замечать убегающие по сторонам деревья. Скоро посёлок, там на въезде магазин… Сейчас быстро добраться, покурить перед сном и лечь спать, забыв про все кошма…

Стена магазина вынырнула из тьмы посреди ничего. Растерявшийся Манцев рывком вывернул руль и вдавил педали — но, как следовало ожидать, не туда и не те. Машина на полном ходу вгрызлась в угол дома, раздирая ночную тишь рёвом и скрежетом. Полетела штукатурка, брызнуло стекло, металл и пластик разлетелись по шоссе.

"Тоже мне… Лёгкий способ бросить", — успел подумать Манцев в те несколько секунд, пока хрипел, пуская воздух через проколотые рёбрами лёгкие и заливая руль кровью из разбитой головы.

***

Утром Гайчук пришёл в себя от бешеной тряски. Тряслось всё тело — от холода и от тщетных попыток вывести из крови яд. От промёрзшей весенней земли ломило поясницу. В ноздри бил запах помойки, дерьма и спиртного. Над рекой занимался тусклый желтоватый рассвет. Небо было чистым — а больше ничего чистым не было.

Смутные картины, обрывки воспоминаний — то ли снился кошмар, то ли его пытали. Голова раскалывалась, во рту горело, сушило; саднили надкушенные щёки. Прогорклой массой застряла в пищеводе прожёванная накануне жареная кожа. Болела изуродованная рука. Всё было реально.

Егор медленно, осторожно привстал. Местность выглядела незнакомой. Он подтянул к себе бутыль, в которой ещё плескались остатки коньяка. Такой теперь стала его реальность. А настоящая жизнь с работой и домом — где-то по другую сторону отчаяния, там, где есть право на надежду.

Здесь же нет ничего. Только дрожь во всём теле, боль, тошнота и пьяная слабость. Терапевт-самоучка добился своего. Ничего не осталось от старого Егора Гайчука. Под мостом и правда проснулся другой человек. Ему уже не хотелось спасаться. Не хотелось ничего менять. Не хотелось жить. Хотелось только выпить.

И он, запрокинув голову, влил в себя остатки коньяка.

Автор: Александр Сордо

Сырец

2025-11-18T09:45:29.640Z

Иллюстрация Владимира Григорьева

"Сырец — это холодный сыр, выступающий на лбу умершего. Это еда смерти, вот что такое Сырец".

Шрифт «лобстер», белобородо-синелицый батька из мультика «Потец» и рядом — прифотошопленная крыса из «Рататуя» с кусочком сыра. Картинка, преисполненная абсурдного юмора для элиты всех сортов, готова.

Тимофей Ханкин поставил мем в отложку и ушёл варить пельмени.

Вести паблик с постироничными шутками на полмиллиона подписчиков — странное такое занятие, думал Ханкин. Симулякр. Ты делаешь абсолютно бесполезную работу, захламляешь чужие ленты соцсетей, съедаешь внимание и деятельность чужих нейронов шутками уровня Г, а тебе платят выбросом дофамина — или эндорфина, чего там выбрасывается, — в пустоту. Пользы — ноль. И тебе, и подписчику.

Конечно, нет ничего постыдного в «развлекательном контенте». Ханкин был бы рад, если бы оно было так, но что развлекательного в картинках наподобие той, что он вчера постил: КамАЗ с надписью «МЁРТВЫЕ ДЕТИ» на кузове, а из кузова торчит Зелибоба и играет на дудочке?

Паблик отдал Ханкину после выпуска одногруппник, который всерьёз занялся рекламным бизнесом, а эти «детские игрушки» решил передарить. Сказал Ханкину: «Забирай, не жалко. Там с рекламы даже чего-то получать можно, главное контент генерить стабильно. Но я уже не могу — у меня мозги от этой дичи разжижаются».

И теперь, запостив картинку про «сырец», Ханкин помешивал в кастрюле бледнопузые пельмени, подскребая половником прилипшие ко дну и продумывал материал следующей главы кандидатской. Всё-таки паблик с мемами — это для денег, а для души — аспирантура в филологическом.

С учётом того, что страстью Ханкина (да и темой его диссертации тоже) была авангардная поэзия двадцатых годов прошлого века, можно было сказать, что в паблике с тупыми картинками он отрабатывал филологическую практику «в поле».

Ему вспомнилось:

«шлёп шляп

шлёп шляп

шлёп шляп.

ВСЕ»

Даниил Хармс, опубликовано в тысяча девятьсот двадцать пятом. Чем не постирония, изобретённая на век раньше, чем она заполонила интернет? Конечно, то было явление более локальное, но Ханкин верил: здесь есть связь. Культурологический феномен, который вспыхнул на сломе эпох, но прогорел недолго, был затушен большевистским сапогом, как папиросный окурок. Но всё же…

Ханкин ел пельмени, терзая мозг этими загадками: какие переломы в обществе породили такую тягу к абсурду? Почему она пропала почти на век и вылезла теперь, в эпоху информационной глобализации? Как авангардные стихи про «дыр бул щыл» связаны с мемами про «семью вады»?

Набрасывая в голове тезисы следующей главы диссертации, Ханкин вернулся к компьютеру. Пришло уведомление:

«Рекламная интеграция: хочешь познакомиться с Богом?» — на картинке улыбался «Дружище-Иисус» из фильма «Догма».

Ханкин поставил пост на таймер. В последнее время ему часто приходили заявки на размещение этой рекламы, и она отлично вписывалась в общий контент паблика с незамысловатым названием «постироня))». Знакомиться с Богом Ханкин не хотел — его интересовал только заработок, позволявший посвятить себя филологии — в пересчёте на нынешний курс едва ли столько получали за свои публикации чинари и обэриуты, гревшие постель проститутками.

Вспыхнула мысль. Быстро найдя в интернете несколько изображений домовят из мультиков, Ханкин собрал в фотошопе троих, одного раскрасил в радужные цвета, прилепил рядом стиральную машинку и подписал троицу: «афоня, нафаня, постироня))».

Пост улетел в отложку, а Ханкин открыл заготовку с радугой.

Идея «за немательной радуги» пришла накануне перед сном: выкладывать семиколорную картинку и писать на ней абсурдные слова, начинающиеся на буквы, с которых начинаются названия цветов. Поставив чайник, Ханкин сделал первый пост:

Красный

Оппенгеймер

Жора

Залазий

Губка-Боб

Сасай

Фломастеры)

Сверху над радугой красовалась подпись неизменным шрифтом «лобстер»:

«занемательная радуга: за немайтес чемнибудб полезным лутше пожалусто»

Не успел Ханкин допить чай, как зазвонил телефон. Вызывал Аркадий Павлович Биндюков — профессор кафедры филологии, научный руководитель по диссертации. «Ага, прочитал главу, значит, правки обсуждать будем», — кивнул себе Ханкин, принимая вызов.

— Да, Аркадий Палыч?

— Я долго думал, — донёсся из трубки густой баритон научрука, — откуда на улице взялся тигр…

* * *

Ханкин приехал в университет. Поднимаясь на кафедру филологии, услышал оклик:

— Челодой моловек!

Обернулся: на лестнице стоял мужчина с венцом седых волос вокруг блестящей плеши и лицом, похожим на творог — рыхлым и бледным. Но глаза из складок этого творожного лица смотрели остро и пристально, со смешинкой. Мужчина забивал трубку, зажав кисет табака между мизинцем и безымянным пальцем. Он спросил:

— Слоны бились бивнями так..?

— Что казались белым камнем, — машинально ответил Ханкин. И добавил: — Под рукой художника.

Мужчина кивнул, сунул трубку в зубы и засеменил вниз.

Тряхнув головой, Ханкин подумал: «Все старые филологи такие придурковатые?» — и двинулся к кабинету профессора Биндюкова. Перед тем, как постучаться, усмехнулся, достал телефон и перечитал накатанные в троллейбусе заготовки «за немательных радуг»:

Куклуксклан

Офигемба

Жъжжъжъж

Зомбиленд

Гавно))

Синий

Фонари

Коловрат

Ородруин

Жолтый

Запорожье

Гыгыгыгыг

Слабосоленый

Фунфырики

Ключи от танка

Оранжывый

Жаришка

Залупа)

Газгольдер

Салатницы

Фиолетовый

* * *

Аркадий Палыч сидел с распечаткой, замаранной пометками, — по тексту от захватанных пальцами следов гелевой ручки размазались хвостами розоватые кляксы. Научрук кивнул на стул и, не здороваясь, заговорил:

— Тимофей, смотрите. По плану у вас всё хорошо, но содержание нужно раскрыть полнее. Вот, например, тезис об использовании гласных. «Вселенский язык» Крученых — это хорошо, но это самая база. Хорошо, что вспомнили «Гласные» Александра Красного, он менее известен. Анализ ритма и фонетического рисунка выполнен замечательно — я только не согласен с тем, что в строке «ё о а» тон идёт на повышение и передаёт восторг.

— Почему же? Буква «ё» всегда была этакой «буквой зю» в русском языке. Восклицания, бранная лексика, «ё-моё» в конце концов…

— Во-первых, это «ё-моё» может быть и минорным, а про брань я вообще молчу. — Биндюков постучал по столу концом ручки. — Как и «о», и «а». Их можно прочитать как междометия, выражающие растерянность… Ну, а во-вторых, не стоит анализировать эти вещи с точки зрения русского языка — мы говорили об этом в прошлый раз. Вот, видите, я абзац вычеркнул? Это лишнее, это уводит от сути. Вселенский язык, Тимофей. Все-лен-ский!

— Ну, а если я не согласен насчёт минорности?

— Это плюрализм мнений, это хорошо. Просто раскройте оба тезиса, исследуйте их диалектически.

— Хорошо.

— К дальнейшему… Материал отработан неплохо, но его нужно актуализировать. Приведите примеры из… м-м-м… более современной культуры, где используются одни гласные. Чтобы сразу начать прокладывать мостик к последующим главам, где вы собираетесь анализировать феномен постиронии, раз уж вы меня убедили в необходимости этого раздела. Итак, где у нас сейчас есть одни гласные?

— Музыка? — с сомнением протянул Ханкин. — Все эти завывания, вокализы… А, вот! Был такой армяно-американский ансамбль: «Систем оф эй даун» называется. У них есть песня с названием… Можно я напишу? — Взяв ручку, Ханкин вывел вверху страницы: «I-E-I-A-I-A-O». — Причём, текст — совершенная бессмыслица. Кажется, это наши пациенты.

— Хорошо, — кивнул профессор. — Но можно не ходить далеко. Вот вам ещё подсказка.

Биндюков написал чёткими печатными буквами поверх страницы: «ЪУЪ».

— Но тут не только гласные, — произнёс Ханкин.

— А как вы собираетесь произнести твёрдый знак? — улыбнулся профессор. — Кстати, можете посвятить небольшую главку дискуссии о том, как читается эта трёхбуквенная конструкция. Насколько я знаю, есть разные версии.

— О, ещё вспомнил! В нулевых-десятых в интернете модно было писать «ыыыы», а сейчас иногда встречается «аоаоаоао».

— Отлично!

— И это… Операция Ы!

— Чтоб не догадались! — засмеялся Биндюков. — Замечательно.

Обсуждение правок затянулось на полтора часа. Ханкин записывал комментарии, набрасывал новые тезисы на полях, фоном размышлял над главкой о загадочном слове «ЪУЪ»; Биндюков сыпал ссылками на работы авангардистов, названия сборников и газет, которые нужно прочесть; и к концу встречи у Ханкина распухла от информации голова, рабочий блокнот пополнился парой исписанных страниц, а на языке начали бутаться пуквы.

Наконец, они закончили. Ханкин убрал в рюкзак и блокнот, и почёрканную распечатку, пожал руку профессору и вышел. И хотя мозг его кипел, на душе было легко и лихо — диссертация обещала выйти на славу.

У крыльца университета стоял и курил трубку тот самый пожилой мужчина с творожистым лицом. Казалось, будто он только что вышел. Увидев Ханкина, он спросил:

— Смотрю, у вас душевный подём?

— Ч-что душевный?

— Подём.

— Вы хотели сказать, «подъём»?

— О! — Мужчина выдохнул колечко дыма. — А как вам удалось произнести твёрдый знак?

Оставив Ханкина в недоумении, старик ловко выбил трубку и проскочил в университетскую дверь.

* * *

Следующие три недели Ханкин редактировал главу и писал две новые. И даже привёл в сыром материале выдержки из сетевых дискуссий о том, как читать пресловутое «ъуъ». Они с Биндюковым сформулировали концепцию Сырца, и теперь план кандидатской выстраивался вокруг неё. Сырец стал осевой мыслью. В перерывах между диссертацией и заливкой мемов Ханкин слонялся по квартире, пытаясь произнести твёрдый знак.

Однажды он поперхнулся чаем и загоготал, увидев в ленте картинку: пафосный мужчина в пальто и шляпе, объятый колдовским зелёным пламенем, а сверху подпись: «ЛОБОТОМИЯ».

Открыв пост, Ханкин понял, что это был рассказ в литературной группе, подсунутый алгоритмами ленты, а картинка с подписью — иллюстрация с названием.

«Сырец,» — подумал он.

Смыслы и формы играли в чехарду в мире победившей постиронии. Картинка с определённым смыслом стала выглядеть нелепой абсурдной шуткой. Может, и наоборот — смыслы можно было найти в нелепой чуши?

Открыв «постироню))», Ханкин перечитал последние набросанные в отложку «за немательные радуги»:

Космодесантники!

Ололо)))

Жыжа

Зеленый

Гречка)

Саб-зиро

Фу ты опять напердел стас

Колян

Ого

Жостка

Заставь меня даваййй!

Гиги за шаги

Синий

ФФФРИСТААЙЛА!

Кукумберы

Охохонюшки-хохо(

Жупел

Зырь че могу

Гули-гули

Салам алейкум

Фиолетывый

Смысла найти так и не удалось.

Но Ханкин вернулся к Сырцу. Над этой главой он бился последние шесть дней, сдвигая сроки сдачи. Она давалась ему плохо — хотя когда на прошлых консультациях Аркадий Палыч рассказывал о Сырце, всё звучало стройно и логично, но наспех начирканные после консультаций заметки теряли всё волшебство — буквы торчали остро, но смысл висел на них вяло и скользко, как червяк на рыболовном крючке.

Он перечитал начало главы.

«Сырец — сырой текст, не ставший текстом, полу-смысл, рыхлая ткань языка, не оформленная в чёткую речь, срыв границ синтаксиса. Чистый поток идей, обрывочный и нескладный, реальность по ту сторону лингвистики, новые горизонты коммуникации и познания. Всё созданное человеком родилось из пустоты, из пространства отсутствия смыслов. Всё созданное человеком — вытащено из-за границы реальности, из трансцендентальной области сугубо мыслимого.

Письменность (и язык в целом), архитектура, искусство и даже технологии — всё это вещи, не существовавшие никогда в природе, человечество вырвало их из небытия, из тех свёрнутых измерений, где они прячутся, запакованные, как архивы в тёмном интернете.

Чтобы создать новое, нужно смотреть за пределы ограниченного пространства старого. Тот океан инновационных идей и неизобретённых форм — сам по себе бесформенный. Это пространство Сырца — материи, спаянной из обрывков слов, слогов и звуков, сплавленных воедино так же плотно, как нейтроны в нейтронной звезде — когда давление настолько высоко, что они не могут держаться на стабильных упорядоченных орбитах атомов».

Ханкин ещё тогда удивился, откуда у профессора филологии такие странные сравнения. Хотя чему удивляться — человек пожилой, начитанный. Наверняка с широким кругозором; не авангардом же единым, наверняка он научпоп какой читает или даже фантастику…

С каждой консультацией Ханкин всё больше проникался уважением к научруку. Биндюков мало-помалу добавлял в план диссертации новые главы, совершенно иначе раскрывающие искусство абсурда и абсурд в искусстве. Так в одной из бесед родилась идея «Сырца» — Ханкин назвал так сырой черновик следующей главы, которую принёс к сроку, но не успел привести в порядок, а Биндюков подскочил на месте и стал возбуждённо рассказывать о пространстве за пределом форм и даже отечески обнял Тимофея, взъерошив тому волосы.

— Сырец! — провозгласил он, вскинув к потолку растопыренную пятерню. — Точно же! Расскажи-ка нам отец… Да-да! Вселенский язык! Все-лен-ский!

Дальнейшие тирады профессора оставалось только успевать записывать — но когда наваждение сошло, и Ханкин с квадратной головой вернулся домой, концепция Сырца подтухла и развалилась.

«Ну, пространство несозданного… — думал Ханкин. — Ну, область неоткрытого, ну, сырые идеи. И при чём тут постирония и авангард?»

Сравнив текущий план диссертации с изначальным, он заметил, что работа довольно сильно отошла от намеченной темы. Впрочем, с таким увлечённым и знающим руководителем это не должно составить проблемы. Осталось около трёх месяцев до защиты — главное успеть дописать.

Но утомлённый размышлениями и попытками структурировать неструктурируемое, Ханкин решил, что с утра допишет главу и отправит к обеду, как и было условлено. Потерев уставшие глаза, он выключил компьютер и лёг спать.

Ночью ему снилось, что он смотрит в зеркало, а на лбу выступают бледные крупные капли, он соскребал их ногтями и ел, на вкус они были как сыр, только слегка пахли формалином.

* * *

Ханкин проспал до пяти вечера — проснулся с гудящей головой, будто всю ночь пил. Ужаснувись тому, что опять сорвал сроки, схватил телефон, чтобы отзвониться профессору, сказать, что, кажется, заболел. И сел, удивлённо глядя на оповещение.

От Биндюкова пришло СМС:

"Не ходи, сволочь, без меня в бар, подожди меня".

Не узнав цитату, Ханкин погуглил. Потом позвонил Биндюкову.

— Да? — отозвался профессор.

— Это из письма Введенского Хармсу, — осторожно отрапортовал Ханкин. — Аркадий Палыч, я…

— Не идёт глава, да? — перебил Биндюков. — Ничего, Тимофей, бывает. Вы просто слишком много думаете. А вам надо нырнуть в Сырец, понимаете?

— Пока не очень.

— Тогда пошли в кабак.

— Э-э-э…

— Да я серьёзно, Тимофей, мы взрослые люди, давайте выпьем и поговорим ещё о Сырце. У меня тут появились идеи. Разгоним мысль, сдвинем тебя с мёртвой точки, раз ты завис. Ничего, что я на «ты»?

— А… Ничего. Хорошо, давайте.

— Давай-давай, пока таракан не попал в стакан.

После звонка профессор скинул адрес, и Ханкин засобирался. Потом вспомнил, что забыл поставить новую «за немательную радугу», сел за компьютер и быстро набросал новый пост:

Кириешки с сыром

Огурцi

ЖОПА АХАХАХ

Зилёный

Гурченко

Сова с сиськами

Фруктовый лёд хочу

Поставив своё авангардное творчество в отложенные записи, Ханкин вышел из квартиры, размышляя, противоречит ли эта сетевая тупизна, которой он занимается, идеям Сырца и работе над серьёзной филологической диссертацией — или же, напротив, их дополняет.

На лестничной клетке Ханкину померещился запах табака — не сигаретного, а другого, ароматного. Будто кто-то на ступеньках у его квартиры курил трубку.

* * *

Они встретились в утлой рюмочной, адрес которой прислал профессор. Стоя за столиками, потягивали коньяк из пластиковых стаканчиков — заказали по сто, но пьяненькая барменша ливанула на глазок почти все сто пятьдесят.

— Тимофей, мы с тобой отвлеклись от важного понятия, — Биндюков хлебнул коньяку и выразительно моргнул. — Заумь.

— У меня в плане было, мы просто не добрались…

— Да, действительно. Чёрт с ним, с этим Сырцом. Отложи пока ту главу — напиши про заумь, она тебя всё равно туда же выведет. «За умом» — понимаешь?

— Да-да, значение слова изменилось, сейчас это слово понимают как «слишком умное». Я слышал, второкурсники так про ваши лекции говорят…

— Эх-хе-хе-хех… Это они настоящей зауми не слышали. Но да, Тимофей, верно подмечено — раньше это слово означало скорее «внеумное». То, что вне ума, вне осмысления и…

— Пространства форм и символов, да.

Они чокнулись и выпили. Голова у Ханкина переставала болеть. Обрывки слогов и завитки букв спаивались в единое целое, где-то внутри (или всё-таки вне?) рассудка созревал Сырец.

— Мне понравилось сравнение с нейтронной звездой, — вдруг сказал Ханкин. — Даже стало интересно, откуда вы…

— О, есть ещё интересное сравнение, — не дослушав, усмехнулся Биндюков. — Тоже про космос. Вот слушай, человечество жило в ограниченном пространстве ньютоновской физики. Ограниченном земными условиями, я имею в виду. Впоследствии стало ясно, что земная физика, вполне работающая по Ньютону, — лишь частный случай общей теории относительности. Просто есть определённый комплекс условий, в котором она работает вот так вот. И понимаешь, любое пространство — это частный случай и подпространство некоей другой среды, более широкой, более универсальной.

— Такая матрёшка из пространств, да? — слегка развязно спросил Ханкин, теплея от коньяка.

— Точно! И вот Эйнштейну потребовалось сломать привычную математику, выйти за пределы устоявшихся концепций, чтобы выдернуть эту плавающую в великом ничто идею. Просунуть руку сквозь щель матрёшки и оттуда, из большего пространства, достать новые законы и формулы.

— То есть, ограниченность языка — это про любой язык? Математический тоже?

— Ну конечно! — Профессор допил коньяк и сказал: — Поэтому и «дыр бул щыл», поэтому и «Вселенский язык». Попытки выйти в бесконечность смыслов и идей за пределами наблюдаемого и осмысляемого, ну ты понял уже, да? Те футуристы, мой дорогой, — они не просто сочиняли бессмыслицу. Они искали ключи от дома Бога! То же, что делают сейчас эти гении постиронии в глупых, на первый взгляд, пабликах с тупыми картинками. Вселенский язык, Тимофей. Все-лен-ский! — Биндюков постучал пальцем себе по лбу и ушёл заказать ещё коньяку.

А Ханкин сидел, чувствуя, как у него горят щёки от смущения и радости. Правда, сам он не понимал, как именно он ищет язык Бога, ведь до этого вечера ему казалось, что он просто делает скромную денежку на тупых и бессмысленных приколах для деградантов.

Ожидая Биндюкова, он достал телефон и сочинил ещё три «за немательных радуги» для «постирони))»:

Кроты-хомякииии

Орео (печенево такое)

Жажа пыщпыщ

Задолбали

Глупый кретин тупица!!(

Ссаки

Фасоль

Ку роч ка

Отк рой дверь

Жеска надристал!!!

Зюзя

Голубой (ты)

Сорян я пошутил(((

Фиалковый ето фиолетовый же да?

КАЛБА-КАЛБА-КАЛБАСА!!!

Омайгад

жывотнее

Зодумайтесь…

Голубое

Сало

Фаллоимитатор «Кузя» (из универа)

Перечитав всё это, Ханкин довольно хмыкнул. Что-то внутри мешало перестать чувствовать себя дегенератом, но теперь к этому стыдному ощущению примешивался лёгкий шлейф гордости.

— Язык Бога! — Он прищёлкнул языком. — Сырец…

Ханкин вернулся с маленьким подносиком со стоящими на нём четырьмя стаканчиками «по сто». Сказал:

— За что будем? А! За заумь!

— А-за-за… — бормотнул себе под нос, улыбаясь, Ханкин.

А потом они безбожно напились.

* * *

Работа над диссертацией снова закипела. Следующий месяц Ханкин писал и переписывал главу за главой. Раскрыл суть зауми, проанализировал социальные процессы в России, Европе и мире, происходившие в начале двадцатого века и начале двадцать первого — искал закономерности, совпадения, связи.

Потом перестал искать эти связи и решил сосредоточиться на зауми. На Сырце. Вспомнил хрестоматийное «тега егал могол» и посвятил пару недель разбору фонетического и ритмического рисунка последних страниц сорокинской «Нормы». Биндюков больше не звал в рюмочную, лишь иногда звонил, чтобы Ханкин заехал в университет за очередной исчёрканной распечаткой.

Около университета Ханкин неизменно встречал пожилого творожистого филолога, пыхтящего трубкой. Иногда, проходя мимо, Ханкин слышал, как тот бормочет что-то вроде: «Я тега ега модо гадо. Я тега ега могол гадо дано. Я тега могод нога ега модо».

Утомившись от бесконечного переписывания, Ханкин отдыхал, собирая в фотошопе новые абсурдные картинки. Он делал шутки всё более бредовыми, упрощая и уплощая, отказываясь от панчлайнов; впрочем, постирония давно сделала это за него, он лишь догонял её, отрезая от себя здравый смысл — ту гаденькую писклявую сущность, что называла его дегенератом после каждой «за немательной радуги» наподобие:

Конина)

Оранж-сода

Жук-насарог)))

ЗОЖ маваши турнички

Го по пиву

Сосал?

Фхфъхфъхфъхъхфъхъхъ

Недосып, переутомление и обилие сидячей работы прискорбно сказывались на внешнем виде Ханкина — кожа его стала пористой и дряблой, он побледнел, стал замечать, сидя на стуле, что на животе собирается парочка новых складок — хотя раньше он всегда был тощим. Часто в квартире мерещился запах то формалина, то табака, но Ханкин списывал это на последствия инфекции. Он и правда переболел чем-то серьёзным, пока писал главу о Сырце, — но с температурой под тридцать девять глава получилась идеальной — такой как надо: частично академической, частично бредовой, частично заумной, с парочкой искромётных шуток про пердёж.

Приехав в очередной раз в университет за распечаткой, Ханкин не встретил мужчину с трубкой — решил, что это дурной знак. И для успокоения нервов, перед тем как войти в кабинет Биндюкова, набросал в телефоне ещё одну «радугу»:

Какашки)))

Остановись не читай

Желтенький)

Зелибоба

ГОЙДА!

Сарацыны-сарацыны

Фофан тебе пабашке))

В кабинете Аркадий Павлович Биндюков был не один.

С ним рядом сидел старик с седым венцом волос вокруг блестящей плеши и тонкой, как разрез ножа, улыбкой на творожистом лице.

— Виссарион Павлович Биндюков. Младший брат вот его, — представился он, кивая на профессора.

— А, садись, дорогой, — поприветствовал Ханкина научрук. — Давай коньяку? У меня тут был…

Пока Биндюков-старший уходил к буфету за коньяком и рюмками, младший сказал:

— А мне и не предложит. Но я не пью — нельзя мне голову заливать, а то идеи расплескаются.

— А в-вы, собственно…

— Я писатель-фантаст, — улыбнулся Виссарион. — Книжек издал немного, но ничего, читают… Может, слышали у братца замашки какие-то космические? Всё-таки подсадил я его на этот плебейский ширпотреб.

Он усмехнулся, а Аркадий Павлович невозмутимо налил и поднял рюмку.

— Тимофей, до защиты меньше месяца, пора нам обсудить главную идею. Давай маханём.

— Г-главную?.. — оторопел Ханкин, поспешно выпив. — Я думал, Сырец…

— Это да. Но мы теоретизировали. А я говорю о практическом применении Сырца. О том, как с ним взаимодействовать.

Ханкин промолчал.

Заговорил Виссарион:

— Сперва надо разобраться с символами. Теми, что вы собираетесь уплотнять, чтобы разрушить и освободить энергию смыслов.

— И что же символы?

— Вы же не только авангардистов читаете? Вот у Борхеса был рассказ про человека с феноменальной памятью. Он помнил абсолютно всё. Он придумал систему чисел — присваивал каждому числу словесное обозначение. Тысяча — «дядя Том»; тысяча один — «козодой»; тысяча два — «букашка»; миллиард двести девяносто девять — «половник». И так далее. Называл все подряд слова под любое число и автоматически их запоминал. Он создал идеальную связку «символ — содержание», пусть и пользоваться ею мог только он один. Это как кнопки.

— Кнопки? — снова тупо переспросил Ханкин и выпил налитую профессором вторую рюмку.

— Да, клавиши у компьютера. Вы нажимаете «энтер» — и там, в этих микросхемах, происходят сложные команды, процессы, чего-то передается и символ реализует стоящее за ним содержание. Нажали кнопку — свернулось окно. Другую кнопку — пропечаталась буква. Третью кнопку — прибавилась громкость. Плюс горячие клавиши… — Виссарион прокашлялся, махнул рукой. — В общем, оперируя языком, словами, символами — мы оперируем смыслами. Математики, физики, инженеры, химики — все они не смогут открывать новые законы и изобретать новые технологии без языка. Но они делают это посредством символов. Это костыли! Наша задача — открыть пространство сырых смыслов и подключить к ним некий ноосферный насос.

— Мне ещё вспомнились буддисты, — сказал профессор. — У них же Просветление — выход за рамки символов и форм, а упражнение для этого — медитация, отсутствие мыслей. А абсурд и вот эта ваша словоблудческая дурь с цветными картинками — это же и есть способ избавления от мыслей. Способ пробуждения сознания — слияния его с бесконечно вечным, куда ни посмотри, хоть вглубь — бесконечно малое, хоть ввысь — бесконечно большое…

«Ого. Я знал, что профессор в философии подкован, но чтобы он был знаком даже с такими неоклассиками… Впечатляет!» — подумал Ханкин.

Потом до него дошли слова про цветные картинки — он стал вспоминать, рассказывал ли Биндюкову про «постироню))», но так и не вспомнил.

— Или вот ещё Герман Гессе, — вставил Биндюков-младший. — У него была намечена верная идея, но вот только увёл он её в тупик. Если помните, в фельетонную эпоху в монастырях, где хранилась культура, учёные мужи создали «игру в бисер» — особый язык, соединяющий математику, музыку, архитектуру и словесность — но для настоящего синтеза им нужно было не создавать новый язык, а отказаться от языков вообще.

— Так, про это мы говорили, я это могу только добавить как примеры в диссер… — пробормотал сбитый с толку Ханкин. — А что там насчёт практического смысла Сырца?

— А вот это самое интересное, — Виссарион Биндюков пригладил седоволосую кайму на висках. — Вы знаете, как человечество может выйти в космос, колонизировать Галактику и встретить внеземные цивилизации?

— Ну… В общих чертах… — Ханкин стал вспоминать краткие разговоры с Биндюковым о цивилизациях второго и третьего типа, о варп-двигателях, технологии которых могут быть сокрыты в Сырце.

— Не утруждайтесь. Ответ: никак.

В повисшей паузе уже Аркадий Павлович снова налил, и они с Ханкиным выпили. А Виссарион продолжил:

— Люди в принципе не могут никуда улететь — релятивистская физика шлёт нас лесом. Невозможно освоить пространства звёздных систем, терраформировать планеты, строить в космосе базы, сферы Дайсона и прочую хрень. Знаете одно из решений парадокса Ферми? Великий фильтр. Девяносто девять и девять в периоде процентов цивилизаций погибают из-за неких катастроф и всё такое, а мизерная доля доживает до второго типа… — дождавшись кивка Ханкина, Виссарион хлопнул по столу ладонью. –Так вот: нет и не может быть цивилизаций второго типа! И уж тем более выше! Никаких межзвёздных экспансий! Как можно отправлять корабли поколений в пустоту, надеясь на везение? Как их снабжать ресурсами для перелётов, для колонизации, постройки новых городов? А если предполагаемые экзопланеты окажутся ни разу не «экзо»? Прилетает миллион колонистов на каменистые пустоши, грустно доедает остатки консервов — и амба! Да вообразите, сколько еды им придётся брать, сколько топлива — и с какой силой придётся разгонять всю эту миллионотонную махину?! Да тут ни один термояд не справится, а двигателей на антивеществе создать НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО!

Ханкин с Биндюковым-старшим выпили ещё раз. Младший продолжал:

— Мы заперты на своих планетах, в своих пузырях пространства. Можем немножко дрыгаться в них, посылать зонды, приземляться на спутники, но никакого общения, никакой кооперации друг с другом цивилизации в космосе выстроить не могут — природа не даёт им такой возможности! Как не могут… ну, скажем, капибары из Латинской Америки переплыть Атлантику и поселиться в Европе. Не берём в расчёт людей, которые их перевозят. В естественной среде это невозможно.

— Но подождите, — встрепенулся Ханкин. — Тектонические плиты же… Со временем континенты могут сдвигаться…

— А звёзды — не могут! Они разбегаются из-за расширения Вселенной! И вакуум космоса — непреодолимая преграда. Вот наподобие океана для капибар — он становится больше, он непреодолим. И мы никогда не достигнем того берега.

— Если нас кто-то перевезёт? Как люди перевозят капибар?

— Некому перевозить. Ладно, люди на земле построили корабли и самолёты, научились пересекать океаны. Но в природе сверхсветовые двигатели невозможны, что бы там ни говорили про отрицательную гравитацию, варп и Алькубьерре.

— Так… и в чём ваше решение?

— Решение… Парадокс Ферми, да-да, — творог виссарионова лица запузырился, будто подкисая в тепле от удовольствия. — В общем, скачок в развитии цивилизации происходит не из-за технического прогресса, а из-за выхода за пределы физики.

Вмешался Аркадий:

— Знаешь, эффект наблюдателя, все эти квантовые поля, кот Шрёдингера… Всё это показывает, что наше сознание влияет на реальность — по крайней мере, способно это делать.

— Аркаш, это не так работает, — поморщился Виссарион. — Хотя, может, на каком-то уровне даже и… Кхм, в общем, ладно. Но то, что физикам со времён Эйнштейна и Планка до сих пор не удалось поженить общую теорию относительности с квантовой физикой, только доказывает, что никогда это у них не получится — решение нужно искать в другом месте. За пределами привычной физики вещей, в пространстве Сырца — несформулированных, ещё не придуманных идей.

— Значит, Сырец поможет нам найти братьев по разуму?

— И преодолеть Великий фильтр, — кивнул Виссарион. — Человечество должно взойти на гору символов и форм, встать на край, чтобы раскачаться — и прыгнуть с этого края в бездну. А в бездне верх станет низом, и падение обернётся взлётом. Так и случится, не знаю, кротовая нора, всеобщая сингулярность, магия — как хочешь назови, но это будет выход цивилизации в другую реальность, во все свёрнутые измерения разом. И кто знает, там… возможно там, в Сырце, при помощи магии или иного уровня восприятия и физики, мы сможем и найти братьев по разуму, и путешествовать между звёздами — но на том слое реальности, а не на этом. На этом по-прежнему останутся букашки, запертые в пузырях. Поэтому тех, кто действительно вышел в эту вселенскую Нирвану, — их не видно.

Ханкин не понимал, от чего плавится реальность — от коньяка или от соприкосновения с пылающей идеей, выдернутой Виссарионом Биндюковым из Сырца, подобно каштану из огня.

— Подождите, но почему вы говорите «магия»? — спросил Ханкин. — Мы же с вами всё-таки наукой занимаемся…

— Ну, во-первых, третий закон Кларка, — улыбнулся Виссарион. — Достаточно развитая технология неотличима от магии, знаете? А, ладно. Во-вторых… А вот «во-вторых» вам лучше расскажет мой братец.

Аркадий Павлович плеснул в рюмки ещё коньяку, на этот раз неровно, слегка пролив на лакированный стол. Глаза его сверкали, нос покраснел.

— Дело в том, что магия… — он пожевал губами и выдохнул: — …существовала. — Чокнувшись с Ханкиным, профессор коротко заплеснул в себя коньяк, стукнул рюмкой и стал объяснять: — Заклинания. «Дыр бул щыл», «Вселенский язык», «Гласные» — это всё попытка воссоздать заклинания, которые действительно работали в доцивилизационную эпоху. Авангардисты последнего века собирают символы и разрушают их, чтобы… ну, ты помнишь, да. А заклинания… Все думают, что это мифы, сказки, фэнтези какое-то. Но нет. Это и было проявление высшего абсурдного разума — взаимодействие с Сырцом, с первоэлементом материи. Человек отрицал смыслы и символы, и набором абсурдных звуков и слогов обращался к…

— Высшим силам?

— Нет! — Биндюков расхохотался. — Тут ты и попался в ловушку! Определить — значит ограничить. Когда люди стали персонифицировать богов и создали системы мифов — магия исчезла! Там она и осталась, в мифах! Заклинания превратились в ритуалы, в алгоритмы. То, что было истинным абсурдом-Сырцом, закостенело в формах и оттого потеряло силу. И на смену волшебству пришло жречество — не больше чем поддержание традиций. Символ, форма, болванка… Кнопочка. Заклинание перестало быть волением — стало кнопкой на клавиатуре. Прочитал молитву — нажалась кнопочка, отправилась команда — и ещё не факт, что она добежит до адресата и действительно будет исполнена. Поэтому религия и говорит, что в начале было Слово. До появления слова — мир был полон чудес.

Ханкин чувствовал, как выступает на лбу холодный пот. Вытер его тыльной стороной ладони, опёрся на неё носом (украдкой понюхал) — пахло формалином.

А Биндюков продолжал, разливая по рюмкам остатки бутылки:

— И Крученых, и Красный, и Введенский, и Хармс — всё это шаманы, колдуны, пытавшиеся нащупать магию. И у них получилось!

— Да? Кто-то из них превратил воду в вино?

— Не передёргивай. Нет, они сотворили чудо поскромнее, но всё же — чудо.

— И в чём же их чудо?

— В том, что их помнят! — Биндюков-старший опять захохотал. — Прошло сто лет, за это время все забыли большинства авторов соцреалистических производственных поделок, хотя их сто-олько печатали! И ведь то была литература со смыслом — на мой взгляд, излишне прикладным. Но их смысл забыли. А «дыр бул щыл» помнят, перепечатывают и обсуждают, о нём пишут монографии и читают лекции. Действительно ли могла оставить такой информационный след обыкновенная бессмыслица?! Разве такое могло произойти без… если угодно — магии?

За окном темнело. Тикали часы. Молчавший последние минуты Виссарион Биндюков потёр переносицу и сказал:

— Насчёт воды в вино… Вы, юноша, нащупали хороший пример. В эпоху, когда все только и делали что воевали, а главная книга — я имею в виду Ветхий Завет — повествовала только о карах небесных и бесконечном насилии… Провозгласить идею любви к ближнему в такую эпоху — разве не возведённый в абсолют абсурд? Разве не самый настоящий Сырец? Ничего удивительного в том, что этот Сырец был настолько силён, что воскрешал людей и трансформировал материю. Вы это… вставьте в свою диссертацию тоже. На всякий случай.

* * *

После знаменательного разговора с Биндюковыми Ханкин почти перестал спать.

Он писал и писал, добавляя примеры, находя закономерности и вставляя в файл диплома «ЪУЪ» и «ъеъ» вместо запятых. Он питался только пельменями и коньяком, по вечерам курил трубку, глядя в окно на рыхлую полную луну, что не убывала ни разу за последний месяц.

Теперь Ханкин гордился «постироней))». Теперь он знал, что он — маг. Что он творит волшебство, способное спасти человечество и вывести его на новый уровень эволюции.

В первую неделю он выложил ещё одну «за немательную радугу»:

КУТЁЁЁЁЖ

Осторожно сосу

Жиды

Злыдень писюкастый

Галубой))0

СУУУУС

Фуфел ты слыш сюда иди

Во вторую неделю он выложил ещё одну «за немательную радугу»:

Кыргызстан

Олкоголики

Жижку пролил виталя блинб

Зог!

Грибабас гроза грибов

Сука кто мое пиво выпил

Фазово-нейтронный говномёт

В третью неделю он… нет, он не выложил ещё одну «за немательную радугу», он сначала встретился в рюмочной с Биндюковым, чтобы поделиться материалом новой главы, которую нащупал сам в пространстве Сырца.

— Смотрите, Аркадий Палыч. Откуда взялся абсурд авангардизма у нас? Дадаисты в Европе? Абстракционизм и супрематизм в живописи? Всё вылезло после Первой мировой. Цивилизация встретила предвестник кризиса — грядущего столкновения с Великим Фильтром, о котором говорил Виссарион. Предвестник близкого самоуничтожения. Тогда это был лишь сигнал. Но потом… Ядерное оружие — и тут же всплеск контркультуры, битники, вся эта шелупонь… Я уж молчу про рубеж тысячелетий и перформансы с прибитыми в брусчатке яйцами! И вообще всё это современное искусство…

— Ага, предупреждения нарастают, — кивал, ухмыляясь, профессор. — Помнишь, как в том фильме? «У мужика пошла носом кровь, а он просит за это тридцатку?»

— Вот да. Потом компьютеры, интернет — вот вам и эпидемия постиронии, а теперь ещё искуственный интеллект… Пять лет назад он генерировал наборы бессвязных фраз — что, кстати, тоже можно счесть провозвестником Сырца — а теперь пишет дипломы, рисует картинки, составляет отчёты и пишет код для другого ИИ. Через сколько лет он начнёт решать социальные и политические задачи в масштабах стран и мира? А через сколько получит доступ к красной кнопке?

— Ну, этого можно и не дожидаться, люди и сами вполне могут…

— Да я знаю. Но это ещё один фактор риска. Кризис Фильтра близок — и нам нужно вознести человечество.

— За это и выпьем!

Они чокнулись. Ханкин выпил коньяк и сказал:

— Жъжъжъжъжъ.

— Вот-вот, — профессор снова покивал, а потом встрепенулся: — Подожди, как ты сейчас произнёс твёрдые знаки?

— Эм… Не знаю.

Ханкин ушёл домой.

А потом выложил ещё одну «за немательную радугу»:

Кряк-пук

Олег давайте завтра

ЖРААААТЬ!

Зачем зачем зачем артём

Голубцы из говна

Светлана Лобода!

Флип-флоп

* * *

В ночь накануне защиты диссертации Ханкину приснилось, что он проснулся — а рядом с его кроватью на табуретке сидит Виссарион Биндюков, курит трубку и смотрит на луну.

— Ну и зачем вы тут сидите? — спросил Ханкин.

— Да низачем, — ответил фантаст, пожав плечами. — Нет в этом, знаешь, глубокого смысла.

Потом затянулся, выпустил пару колечек дыма и добавил:

— Да вообще никакого нет.

Ханкин перевернулся на другой бок и уснул обратно. Или и не просыпался вовсе.

То спал, то не спал, в общем. Раз на раз не приходится.

* * *

Ещё одну «за немательную радугу» Ханкин подготовил на будущее — на всякий случай. Ему показалось, что он слегка перепутал буквы, но он всё равно поставил её в отложку «постирони))» на вечер после защиты диссертации. По дороге в университет пересчитал «радуги» и нашёл, что их собралось семнадцать — семнадцать недель работы над диссертацией. Четыре с лишним месяца переписываний, правок, добавлений, рытья в источниках, пьянок с Биндюковыми, сборки мемов и выкладки «за немательных радуг».

Поднимаясь по лестнице, Ханкин размышлял:

«Семнадцать… Простое число, ничего не означающее. Один — точка отсчёта, два — дуализм, где-то считается несчастливым числом, три — на счастье, пять — значимое число для десятичной системы, семь — и радуга, и неделя, и вообще счастливое число. Одиннадцать — две единицы, симметрия. Тринадцать — тоже число магическое. А вот семнадцать — нигде и никогда ничего не значило. Никаких лишних смыслов, никаких лишних делителей — самое простое простое число. Ну и самое первое, потому что по критерию бессмысленности девятнадцать тоже подходит, но зачем далеко за ним ходить?..»

Уже открывая дверь, Ханкин одёрнул себя: «Нет, почему я придаю смысл бессмысленности? Антиконцептуальность — это тоже концепт. Просто семнадцать. Потому что. В этом вообще нет никакого смысла!»

Ханкин должен был выступать первым. Выйдя к экрану перед комиссией, пригладив полы пиджака, он подошёл к кафедре с монитором, вставил флешку. Приветливо улыбнулся и поздоровался с комиссией. Перед ним сидели ректор университета и заведующие кафедрами: лингвистики, фонетики, фольклористики. Потом Ханкин поклонился научному корреспонденту РАН в области филологии — миловидной женщине с каштановым каре. Та заулыбалась.

Последним в аудиторию вошёл Виссарион Павлович Биндюков — в качестве почётного гостя. Все члены комиссии обернулись к нему, поздоровались, ректор пожал ему руку, и тот сел рядом, подбадривающе подмигнув Ханкину. Аркадий Павлович сидел на другом конце стола и тоже сиял в предвкушении.

Затем Ханкин открыл специально заготовленную для защиты презентацию и начал листать слайды.

Вверху экрана вспыхнули буквы неизменным шрифтом «лобстер»:

«ЗА НЕМАТЕЛЬНАЯ РАДУГА:
ЗА НЕМАЙТЕС ЧЕМНИБУДБ ПОЛЕЗНЫМ ЛУЧШЕ ПОЖАЛУСТО»

А под ними на всех цветах радуги сияли раздробленные в мелком блендере постиронии словоформы про Зелибобу, Гойду и напердевшего стаса.

В полной тишине Ханкин пролистал все слайды один за другим, давая возможность их прочитать до конца, и наконец вывел семнадцатый слайд:

Казинак

Огурец

Лебеди

Фармакогнозия

Аста ла виста бэби!

Нежность

!сревер

Потом включил на телефоне, достав из кармана портативную колонку, технорейв-ремикс мэшапа «Валенков» и «Каннибал Корпс» и стал раздеваться. В этот же момент профессор Биндюков и фантаст-Биндюков тоже стали срывать с себя одежду и бегать по аудитории, визжа, рыча и похрюкивая.

Пространство начало плавиться.

Ханкин начал читать выученный заранее наизусть «Вселенский язык»:

— е у ю

и а о

о а

о а е е и е я

о а

е у и е и

и е е

и и ы и е и и ы

Воздух зарябил, вспышки света стали возникать по всей аудитории, члены комиссии дрожали и плавились, как сыр в микроволновке. Размазались по Вселенной окна, недремлющая рыхлая луна заглянула сквозь них и расхохоталась, разворачивались свёрнутые измерения и грустно хлюпал проворонивший добычу Великий Фильтр.

Фантаст ползал на четвереньках по стене, профессор смеялся и ревел, на лбу у него проступал холодный сыр, бледными мясистыми каплями проступал, и пахло творогом и вечностью.

Всё вокруг превращалось в Сырец, и волны Сырца шли по Земле, захлёствали умы, освободжая от фрм и симвлов, в бес ане край оке нем зве ист ня ины щ йе про фи ступа гур ла а зн айе дру тья тре гая ео щдё на . . .

Хн по ки ан янл ч он то и ет.сь ч оти но нмо елч аатч то брапор тьазя ум уусылш лаи воихвсе перпровони элезыменва теющСрыемца .

ипефиррвагуяраприскаблизажяалась :

— Жъжъжъжъжъ?

Автор: Александр Сордо

Иллюстратор: Владимир Григорьев

Владимир ещё и идейный вдохновитель. Именно за разговором с ним в кабаке я придумал идею "Сырца" и "за немательных радуг". Кроме всего, это человек больших талантов и я оставляю здесь ссылки на все его проекты:

Музыкальный: https://t.me/voidbornemusic

Нейродед с отзывами на книжки: https://t.me/lovedeathandhares

Нейролиса с нейрогороскопами: https://t.me/neurofox_lair

Картиночный паблик: https://vk.com/redarmadillo

Я могу вам помочь?

2025-11-18T09:31:55.022Z

Вы когда-нибудь проходили курсы первой помощи? Если нет – знайте, что в конце этих курсов есть экзамен. Да не простой, а в формате квеста. Причём, хоррор-квеста.

Я ничего об этом не знал, когда моя девушка пошла на эти курсы. Только подумал: «Вот здорово, теперь ты точно меня спасёшь, если я себе что-нибудь поломаю или отрежу!» Забегая вперёд, скажу, что сильно ошибся.

Когда моя пассия (назовём её Аней) воодушевлённо сказала, что для экзамена не хватает статистов, и предложила поучаствовать, я не заставил себя долго упрашивать. Я представлял, что буду, словно модель, стоять в стерильной аудитории, а на мне будут отрабатывать спасательные приёмы. Подумал, что ничего сложного в этом нет, и согласился. Связался с организаторами, мне указали время и место сбора и внесли в списки.

Немного недоумевая, почему мы собираемся в такую рань у метро, а участники приходят часа через три после нас, я всё-таки продрал глаза в седьмом часу утра и поскакал в подземку. Придрёмывая по пути в вагоне, я видел сны, как мне делают искусственное дыхание симпатичные девочки (упс, или мальчики), просыпался, фыркал, засыпал обратно.

В условленном месте нашёлся человек в красной форме, вокруг которого собралась небольшая толпа. Мы подождали опоздавших и двинулись. Пешком было идти минут тридцать, и я по дороге разговорился с нашим проводником – допустим, Олегом.

– А почему мы собираемся так рано? Вот мы придём, и до экзамена останется ещё два часа.
– О-о, это будут очень насыщенные два часа. Хорошо, если нам их хватит.
– И что мы будем делать?
– Распределять роли. Гримироваться, – добродушное лицо Олега разрезал зловещий оскал. – И учиться СТРАДАТЬ.

Раздались смешки. Я вздохнул и ответил:

– У меня ещё не закрыта половина прошлого семестра по вышмату. Мне не нужно учиться страдать, я это умею в совершенстве.
– Тогда тебе будет проще, – пожал плечами Олег.

Больше он ничего не сказал.

Наконец мы прибыли на место. Хотя это и был медицинский колледж, ничего похожего на нарисованную моим воображением стерильную аудиторию я не увидел. Аудитория была, но заваленная куртками, пакетами, статистами и инструкторами – такими же ребятами в красных формах. Посреди этого хаоса Олег стал вводить нас в курс дела.

Ребята, экзамен будет в формате Че-Пэ! Участники будут работать командами по шесть-семь человек. Легенда такая: команда прибывает в госпиталь, находящийся поблизости от зоны боевых действий в локальном военном конфликте, и внезапно здание, в котором они находятся, подвергается артиллерийскому обстрелу! С этого момента их задача – спасти всех от неминуемой смерти!

Все закивали.

– Ещё раз уточню. Куча пострадавших. Только что произошёл артобстрел. Всем плохо. Все в панике. Играть надо натурально.

В комнату вошёл человек в полной боевой амуниции с автоматом и помахал нам рукой. Мы помахали в ответ. Человек вышел.

– А это Миша, – пожал плечами Олег. – Но с Мишей познакомятся только те, кто будет на третьем этапе.
– Что значит – на третьем этапе? – спросила какая-то девушка.
– Значит, три разных помещения – три этапа экзамена. На каждом этапе разные пострадавшие и разные условия. Команды по принципу револьвера проходят все этапы. Третий будет самым интересным – он будет в подвале, в кромешной тьме. Миша будет стрелять холостыми, а я буду взрывать петарды. А теперь поехали разбирать роли!

С этого момента я перестал быть человеком с именем, фамилией и прочими паспортными данными. Мы сами выбирали себе новое имя.

– Кто хочет Ожог? – кричал Олег.
– Я! – встал парень в чёрной футболке.
– Всё, ты Ожог. Третий этап, пошёл гримироваться. Дальше – человек, придавленный шкафом!
– Я хочу!
– На второй, пошла! Пневмоторакс!
– Это чё?
– Дырка в лёгких! Пулевая, в данном случае!
– Мне давайте, я хочу!
– На первый! Ранение живота с выпадением кишок!
– Дайте два!..

И так далее. Сорок человек по именам не запомнишь, так что мы получили прозвища согласно нашим травмам. Я всё не мог выбрать себе болячку по вкусу, но когда узнал, что количество травм ограничено, а две трети состава будут играть просто паникующих людей, ухватился за первую попавшуюся роль, хоть и на втором этапе. Так я стал Позвоночником.

– А что мне нужно будет делать? – спросил я у своего инструктора, Игоря.
– А что, по-твоему, обычно делают люди со сломанным позвоночником? – подняв бровь, спросил тот.
– Ну… Лежат.
– Вот именно. Так что расслабься и страдай! – Он ободряюще хлопнул меня по плечу, озадачив вопросом, как можно делать эти две вещи одновременно.

Тем временем началась перекличка:

– Обморок!
– Я!
– Оторванная нога!
– Я!
– Диабет!
– Я!
– Артерия!
– Я!
– Нож Воткнутый и Нож Вынутый!
– Оба здесь!
– Пневмоторакс!
– Я!
– Бабушка!
– Я!.. А это тоже травма?

Всех пересчитали, разделили на три команды массовку-паникёров и отправили на этапы. К этому времени половину страдальцев уже загримировали. Чёрная футболка Ожога была изорвана в клочья, а на всю спину растекалось багрово-сизое с пятнами копоти пятно. Передёргивало натурально. Девушка с торчащим из плеча окровавленным ножом пошла мимо меня в туалет. Эпилептик в конце коридора тренировался пускать пену изо рта. Миша, покачивая автоматом на ремне, пил чай на подоконнике.

Поднявшись небольшой группой на второй этаж, мы увидели наше арт-пространство. В коридор вытащены парты, столы, стулья, на полу валяется огнетушитель и рассыпан мусор, пол и стены перемазаны кровищей. Нам показали наши боевые позиции. Мы перезнакомились. Пока инструктор Игорь учил девочку с несклоняемым именем Подавился, собственно, давиться, я мило беседовал о пустяках с Артерией, Обмороком и Поехавшей Медсестрой. Беседа ненароком прервалась, когда мы залюбовались Кишками.

Обычный чулок телесного цвета, равномерно набитый варёной перловкой и слегка политый сверху искусственной кровью – разве кишка? Не. Но когда заходишь в комнату и видишь лежащую на полу девушку, у которой из дырки в окровавленной майке вываливается вся эта конструкция, ненароком подскакиваешь.

– …А давиться будешь в туалете! – доносился сзади голос Игоря.
– ЧЕМ я буду давиться в туалете?!
– А это уже твои проблемы!
– Да они меня здесь даже не найдут!
– Тем лучше!.. – ехидно ответил инструктор.

А вообще, все визуальные эффекты были рассчитаны именно на первое впечатление. В третьем этапе, например, как мне потом рассказали, на входе в подвал девочка грызла оторванную ступню. Но кое-кто из участников успевал как следует заорать и подпрыгнуть, прежде чем понимал, что ступня – от манекена.

...Но вернёмся к Кишкам. Её уложили, вывалили «кишки» и слегка помазали кровью – чтоб наверняка. С визуалами было покончено. К этому времени Подавился научилась давиться, и Игорь занялся Кишками. Он учил её страдать.

– Ори!
– А-а-а-а-а!
– Плохо. Сильнее ори!
– А-а-а-а-а-а-а!!!
– Тебе живот распороло! У тебя кишки выпали! Ты серьёзно так орёшь? С надрывом надо, чтоб уже после второй команды голос сорвать! Вот так ори: «А-А-А-А-А-А-А!!!!»
– А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Стены задрожали.

– Другое дело. Ну, и ещё движения придумай какие-нибудь.
– Можно я буду вот так пальцами пол скрести? – Кишки показала, как. Ну точно кино.
– Нужно! – просиял Игорь. – Так, Позвоночник, ты остался. Пойдём. Медсестра, ты тоже.

Он показал мне угол в конце коридора. Там я должен был лежать максимально неподвижно и страдать.

– Ну, рассказывай, что с тобой случилось?
– Взрыв… – хрипло произнёс я. – Меня отбросило… Ударился… Вспышка боли и… Ничего не чувствую… Н-не понимаю… Что со мной?.. Что случилось?! Я умру?!..
– Стоп, снято, – засмеялся Игорь. – Нормально. Теперь запомни, что с тобой должны сделать. Сначала выбегает Поехавшая Медсестра и наводит панику. Её должны успокоить. Она скажет, где носилки и операционная, куда тебя должны перенести. Лежать в коридоре небезопасно. Ах, да. Переносить должны в идеале вшестером, чтобы ничего не повредить и никак тебя не повернуть. На худой конец, вчетвером, но это уже опасно… Так, а ты всё поняла?

Поехавшая Медсестра кивнула.

– Показывай.

Минут пять Поехавшая Медсестра репетировала свою панику, потом взяла себя в руки и указала носилки и комнату.

– Отлично. Значит, так, Позвоночник, – Игорь присел на корточки передо мной и стал показывать пункты в листке. – Разрешение на осмотр. Первичный осмотр – это в сознании ли ты и дышишь ли. Вторичный осмотр – это всякое там с ощупыванием.
– Ух ты.
– Дальше транспортировка по указанному сценарию и психологическая поддержка. Если тебе не понравится, как они с тобой общаются, снижай баллы. Если не захочешь с ними разговаривать – падай в обморок.
– Да некуда падать, – усмехнулся я.
– Ну… просто глаза закрой и отдыхай. А, и ещё. Если тебя оставляют одного больше чем на три минуты – ты труп.
– Это ещё почему?

Он усмехнулся и кивнул на стоящую рядом Паникёршу:

– А ты думал, эти ребята у нас просто так пасутся?
– Э…
– Вероника, оживи его!

Вероника кинулась ко мне и начала трясти, глядя мне в глаза, разминать мою шею, приподнимать голову, отпускать обратно, поворачивать её в стороны, тянуть за ногу, за руку, пытаться перевернуть – и всё это время причитала: «Друг, ты чего?! Что случилось?! Вставай, всё хорошо! Ты поправишься! Ты будешь жить, ты будешь жить, ТЫ БУДЕШЬ ЖИИИИТЬ!!!»

– Вот видишь? – улыбнулся инструктор, останавливая Паникёршу. – Что бы она там ни говорила, ты уже умер. По моим прикидкам, раз шесть за прошедшие пятнадцать секунд.

Однако.

Но когда скомандовали старт, растерялись все. Каждый страдал в меру своих сил. Все были научены репетициями, все помнили регламент. И всё-таки грядущие пятнадцать минут (именно столько длился этап) каждый раз пугали неизвестностью. Отовсюду доносились стоны, хрипы и нечеловеческий вой, спасатели бегали и кричали что-то друг другу, натыкались на паникёров, снова по коридору разносился визг, людей на всех пострадавших не хватало, а я ещё и лежал и пытался что-то сказать дежурящему надо мной пареньку.

Что ж, первая же команда сумела угомонить медсестру и транспортировать меня, не сломав. Неплохо сработали. Осмотры провели, диагноз поставили, один парнишка сидел и разговаривал со мной. А я, ошеломлённый тем, что у меня сломан позвоночник, и я не смогу ходить и на всю жизнь останусь инвалидом, стал смотреть на него глазами кота из «Шрэка» (очень хотелось его за грудки схватить, но ведь парализован же!) и кричал, что я теперь паралитик. Он пытался меня успокоить, а я орал, что мне больше незачем жить, просил его убить меня, умолял избавить от мучений. В какой-то момент я действительно поверил, что не могу двигать конечностями и навсегда останусь парализован, и заплакал, глядя ему в глаза. Краем глаза увидел, как отвисла челюсть у Игоря, показывающего мне большой палец. Честно, сам от себя такого не ожидал.

– Стоп, время! – раздалась команда.

И тут как по волшебству все страдальцы рассмеялись, кинулись обниматься. Кишки сладко зевнула и потянулась, Медсестра кинулась извиняться перед спасателем, которого случайно стукнула, отыгрывая панику, я сел на кушетке и протянул руку побледневшему парнишке, слушавшему мои причитания последние пять минут.

– Ну задал ты им жару! – покачал головой Игорь.

Дальше команды полетели одна за другой. Некоторые не могли определить перелом позвоночника и начинали меня переворачивать. Тогда Игорь выскакивал из-за угла и кричал: «Он труп!» Некоторые делали всё правильно, но совершенно не хотели со мной поговорить. На третьей команде я снова расплакался и в глазах девушки, сидевшей со мной, видел неуместное в чрезвычайной ситуации восхищение. Было много интересного, но к некоторым вариациям психологической помощи я оказался совершенно не готов…

– Как вас зовут?
– Вася…
– Вася, хорошее имя. А у вас есть близкие?
– Да, семья, конечно… Друзья… Девушка…
– Ой, а девушку как зовут?
– Аня зовут… Ох-ох-ох…
– С ней всё хорошо, Вася, давайте не будем об этом. Вася, а чем вы занимаетесь?
– Лежу и пытаюсь чем-нибудь пошеве…
– Нет, вы учитесь, работаете?
– Учусь…
– Как это хорошо! А на кого вы учитесь?
– На инженера…
– Это здорово, инженеры нужны стране! А что вы делали здесь, в госпитале?

Я крякнул. Сделал вид, что хватаю ртом воздух, но за выигранные несколько секунд так и не смог придумать, что я тут делаю, и упал в обморок.
Впредь продумывал свою легенду получше.

Стоит заметить, что я лежал на спине, и перед моими глазами были только серые квадратики потолочных плит да две бестеневые лампы. И этап для меня начинался с того, что на фоне этих плит возникало чьё-то лицо и спрашивало:

– Я могу вам помочь?

Вот и в этот раз было так же. На фоне серых квадратиков потолка появилось девичье лицо, светлые волосы слегка растрепались и сияли в свете лампы словно нимб. Знакомый голос спросил:

– Я могу вам помочь?

Привет, Анечка. А я так надеялся, что ты не будешь очередной моей жертвой. Что ж, поехали.

– Я… Ох, не знаю… помогите… пошевелиться…

И понеслась мешанина знакомых уже фраз вроде: «Можно вас осмотреть?», «Пульс, дыхание есть», «Провожу вторичный осмотр!» и вот это роковое:

– Как вас зовут?
– Женя, – почему-то выпалил я.

Её губы дрогнули, словно хотели сказать: «Ты же Вася, а не Женя, чего ты придуриваешься?» Сдержав улыбку, она стала разговаривать со мной, параллельно осматривая голову. Всё бы ничего. Я рассказал, что я студент-медик, проходил в этой больнице практику, как вдруг взрыв, удар, вспышка боли, я лежу и ничего не чувст…

Стоп, солнышко, а почему ты запрокидываешь мне голову?! Ты мстишь мне за то, что я когда-то проспал пару свиданий? Не надо! Я хочу жить! Не убивай меня!
Естественно, все эти мысли пронеслись у меня в голове, и я только надеялся, что она прочтёт их у меня в глазах, округлившихся от ужаса, и поймёт по моему адскому крику, что делает что-то не так. За её спиной уже вылез из-за угла ехидный Игорь. В следующий миг глаза Ани тоже округлились, и она аккуратно вернула голову на место. Я продолжал орать, но уже тише. Игорь спрятался обратно.

– Женя, с вами всё в порядке?
– Я-а-у-а-а-у-ы-ы-ы…

«Я обиделся», – подумал я. И упал в обморок. До конца этапа я отдыхал, а Аня гладила меня по плечу и охраняла от Паникёров. Перенести меня почему-то не дали. Привели вполне резонное соображение, что таскать Позвоночника неспециалистам даже вшестером – дело рискованное. В итоге до «приезда скорой» я дожил. Но только чудом.

Надо было видеть глаза Игоря, когда по окончании этапа я встал, поцеловал Аню и спросил у неё:

– ЗА ЧТО?!

Впрочем, он удивил меня не меньше, когда по завершении экзамена целовался в углу с Подавился.

Всё кончилось благополучно. На других этапах Аня всё делала правильно, только со мной, как она призналась, ей «чёрт руку дёрнул». Она получила свой заслуженный сертификат, а я – массу впечатлений.

Я знаю, что моя девушка замечательно перевязывает раны, приводит в чувство после обморока и умеет извлекать из дыхательных путей инородные предметы. Однако я всё равно не доверю ей свой позвоночник, если он когда-нибудь сломается. Всё-таки есть в них, коварных дочерях Евы, какое-то инстинктивное стремление к смертоубийству.

Особенно мужчин.

Особенно возлюбленных.

Ещё одна легенда

2025-11-17T10:10:00.634Z

Экскурсоводов по Изнанке Питера не встретишь у палаток с буклетиками. Не наткнёшься на них на канале Грибоедова, у Казанского собора или «Зингера». Они не будут ходить по Невскому с мегафоном и фанерными сэндвичами с фотками достопримечательностей. И уж точно о них не будут репостить в интернете: такой-то, мол, расскажет вам все легенды и истории Петербурга за пару фунфыриков.

Настоящие проводники приходят с Изнанки. Искать их на этой стороне бессмысленно. Но можно наткнуться случайно. Можно догадаться по знакам. Или просто сойти с ума.

На меня Проводник вышел сам. Всю сознательную часть жизни в Петербурге я разыскивал тайные знаки и скрытые тропы, изучал лабиринты подворотен и ассортименты секретных баров. Верил, что смогу найти путь туда, где живут легенды. Но нашёл только путь на дно.

В одном из секретных заведений недалеко от Сенной он меня и отыскал. Проводник. Сказал, что укажет дорогу на Изнанку, налил какого-то жгучего зелья — и мы двинулись. Идти было недалеко — двести метров по Гороховой улице.

По дороге он рассказывал о доме, куда мы шли. Круглая парадная с чугунной пентаграммой в полу, винтовой лестницей и колоннами. Вход с набережной заложен, лестница уходит в стену. Я читал про это всё и раньше, но не перебивал Проводника. Наконец мы пришли. Он торжественно произнёс:

— Итак, вот она — Ротонда. Где, как говорят, собирались масоны.

— Это которые вино из бараньих черепов пьют, знаки на стенах всякой жижей рисуют?

— Всякой жижей. Иногда даже кровью.

Мы поднялись к площадке, где лестница упирается в стену. Я глянул вверх — на надпись «оставь надежду, всяк…», потом вниз — на чугунную пентаграмму. Почувствовал жжение в глазах, перевёл взгляд на стену. Проводник кивнул.

— Ты же помнишь условия? Мы пока ещё на этой стороне. Перешагнёшь — придётся идти до конца. Плата за вход — рассудок.

— В таком случае, — усмехнулся я, — с тобой идёт банкрот.

— Ничего, сочтёмся. — Он крепко схватил меня за руку. — И запомни: опасайся Чёрного Пса. Он стережёт границы. Когда их нарушают — он идёт по следу. Я всегда успеваю вывести клиентов раньше, чем нас настигают. Но мне нужно, чтобы ты слушался меня безоговорочно.

— Так точно.

— Это оставь, — поморщился Проводник. — Просто слушайся. Скажу бежать — беги, ну и так далее. Ты мальчик большой, я из себя крутого перед тобой строить не буду. Только время тратить.

— Понял. — Я почувствовал, как дрожат руки. — Тогда начнём?

— Да. Хотя постой, пару слов ещё скажу. Услышишь вой, лай, шорох когтей — говори. Я ведь сам — с Изнанки, меня Пёс не чует. Он охотится на нарушителей. Так что иногда мои клиенты слышат его раньше. Не спрашивай, как это происходит, там немного другая физика.

— Понял. Тогда я вхожу?

— Входи. И оставь надежду…

Остаток его насмешливой фразы потонул в размякшем камне, залепившем мои уши. Я сделал всё чётко по инструкции. Приложил ладонь к стене, шепнул открывающее слово, шагнул. Стена задрожала, превратившись в дряблый студень, я провалился и вышел с другой стороны. Передёрнулся от отвращения. Захотелось встряхнуться, чтобы сбросить с себя липкий застывающий камень, но я взглянул на рукава — они были сухие.

Теперь я стоял в такой же Ротонде. Почти такой же. В центре пентаграммы был распахнут люк, из дыры поднимался клубами красноватый туман. Фигуры в балахонах на вершинах пентаграммы воздевали руки к потолку, читая из книг, стоящих перед ними на пюпитрах. Между чтецами сидели на коленях по краю круга — видимо, младшие адепты. Они раскачивались, держась за руки, и тянули какие-то ритуальные песнопения.

Гром от усиленного местной акустикой многоголосого воя чуть не расколол мне череп. Я сглотнул — помогло слабо. Вышедший сзади из стены Проводник толкнул меня под локоть и повёл на улицу.

Ни один из балахонов не обернулся. Меня трясло, точно гриппозного. Как только дверь, хлопнув, отрезала нас от безумной какофонии, Проводник заговорил:

— Масоны — это прикрытие. Довольно нелепое, но эффективное. Народу интереснее гоняться за значками и намёками, сплетничать о мировом правительстве и шушукаться о пьющих кровь монарших особах. Ты ведь знал, что Павел Первый был масоном?

— Не знал. — Я подумал и добавил: — Но как-то и не интересовался.

— Ну да, конечно, — кивнул Проводник. — Те, кому интересна история, катаются на автобусах и ходят с аудиогидами. Тебе-то интересна легенда.

Мы зашагали по Гороховой вновь. Это был другой город. Не серый. Тоскливый, мертвенный оттенок зелёного заливал его, хотя вокруг громоздились те же здания с затейливыми лепнинами и гипсовыми рюшечками.

Пока я глазел по сторонам, опасливо пригибая голову, он на ходу рассказывал, а я слушал.

— Эти господа в балахонах на самом деле служители гораздо более древнего и могущественного культа. Что масоны! Клоуны с красным полусладким в бутафорских черепушках. Пу́гала для отвода глаз. Если внимательно покопаешь, увидишь, что дом на Гороховой, пятьдесят семь, был выстроен без всякой Ротонды. Люди на той стороне до сих пор не знают, кому пришло в голову втиснуть её в подъезд и зачем. И почему выход в сторону набережной заложили кирпичом…

— Это там, где мы сейчас прошли?

— Совершенно верно. Они выстроили портал, замуровали в подвальном люке пару жертв, поставили по всему городу ещё пять штук ключевых святилищ…

— Пентаграмма с центром?

— Соображаешь. Оккультные символы, ритуалы, древние книги — видел на пюпитрах? Любой букинист за одну такую книжечку продал бы в рабство жену и детей. Некоторые, кстати, так и делали.

Я помолчал, подумал. И всё-таки не удержался от вопроса:

— Так что в итоге?

— Не хватило, — пожал плечами Проводник.

Физика на Изнанке действительно была другой. Как и химия, и география, и, наверное, социология. Безлюдные улицы текли и дышали упругим, мягким асфальтом; машины по ним не ездили. Над Садовой клубилось небо — в нём не было звёзд, но тревожно вздрагивали, пульсировали и переливались цветные шары. По крышам скользили тени, по стенам гуляли трещины и пятна сырости.

— Куда мы идём?

— К Мефистофелю. Аптека доктора Пеля — слыхал?

— Это те истории про бессмертного алхимика? — Я мотнул головой. — Ах, легенды же…

— Во всём есть доля правды, — подтвердил Проводник.

— Но это же далеко?

— Всего километр. Это если считать, как летают назгулы.

Назгулы?

Я уже приноровился следить за игрой пространства на Изнанке. Привык замечать, как тают тротуары и улицы, как лужи хватают зубами опавшие листья и выплёвывают бурые склизкие комки. Коты сновали туда-сюда по проводам. С котов капала грязь. Отчего-то стало спокойнее.

Извивались змеи чугунных оград, норовя укусить. Из трещин в асфальте недобро подмигивали чьи-то глаза. Улицы плыли и переплетались, ныряя одна под другую, дороги уходили вверх, а крыши виднелись то сбоку, то сзади. Я взглянул на стены. Стены кричали. Пятно чёрной плесени на жёлтой штукатурке скользнуло вперёд, догоняя нас. Сплющилось, меняя форму, выпустило ложноножки и оформилось в фигуру собаки.

— Пёс! — Я дёрнул Проводника за рукав, показывая. — Он здесь!

Тот повернулся. Плюнул на стену, плесень рассыпалась, точно пепел.

— Молодец. Хвалю за бдительность. Но это лишь предостережение. Помни, здесь главное — звук. Вой. Его ни с чем не спутаешь.

— Вот как. Понял.

— Зато мы на месте, — усмехнулся Проводник, хватая дверной молоток в виде головы грифона.

— Мы же только что…

Сперва меня контузило от мысли, что под нашим, таким знакомым серовато-золотистым Питером прячется его злой брат-близнец, парящий страхами и тайнами, сочащийся ядом и смолой. Теперь я почти привык. Пространство в Изнанке мало что значит, как и пути через него. Мы будто шагнули с тротуара на Сенной — и оказались на тротуаре у парадного крыльца аптеки. Перешагнули бурлившую и шипевшую под ногами Неву, Стрелку, строгую сетку василеостровских линий — и встали прямо у двери доктора Пеля.

— Не бойся. Он безобидный, — прошелестел Проводник. — Если не будешь ему грубить. Будь вежлив, понял?

В аптеке всё выглядело на первый взгляд просто и стильно — точно комната страха в балаганчике. Затянутые паутиной стеллажи, заспиртованные конечности и высушенные головы, дикие травы и цветные порошки. Пальцы в колбочках и глазки в баночках.

Аптекарь с мефистофелевской бородкой и взлохмаченной седой гривой толок какой-то порошок в гранитной ступке. Когда мы приблизились, он с сомнением заглянул в ступку, оценивая содержимое, и докинул щепотку каких-то сухих серых опилок из стоящей рядом банки. Или это были сушёные листики?

Удовлетворённо кивнув, доктор Пель заработал пестиком с утроенным усердием.

— Готовишь проходку? — спросил Проводник. Когда доктор кивнул, пояснил мне: — Это зелья, чтобы проводить сюда людей. Вроде того, что я давал тебе в баре.

— Гм, понятно. А что это он толчёт? — мне поплохело, когда я как следует присмотрелся. Очень захотелось, чтобы кто-нибудь сказал, что это не то, о чём я думаю.

— О, в скляночке, монсеньор? Это обрезки ногтей! — охотно отозвался добродушный доктор Пель. — Мне их приносят…

Дослушивать я не стал — отошёл подальше, борясь с тошнотой и усиленно изображая улыбку. Снова на глаза попались засоленные пальцы и консервированные глаза. В некоторых сосудах извивались сплетённые черви. В других — кажется, тоже они… только бледнее, длиннее и… неподвижнее.

— А, это крысиные хвосты, — сипло пробормотал я.

— Впечатлило? — хмыкнул за моей спиной Проводник. — Если интересно, могу рассказать, из чего…

— Нет, — судорожно буркнул я. — Не интересно. Спасибо.

— Как знаешь. Когда я первый раз сюда пришёл, мне и рассказали, и показали…

— П-подожди. Первый раз, говоришь? Но ведь… чтобы добыть зелье, проводящее на Изнанку, нужно сначала побывать на Изнанке?

— Поэтому кто-то всегда работает Проводником.

— А кто был самым первым?

— Монсеньоры, извольте прислушаться? — воскликнул из-за стойки доктор Пель, прекращая возню с пестиком. — Кажется, это за вами.

С улицы доносился вой. Он усиливался с каждой секундой.

Это было похоже на сирену воздушной тревоги, что врубают иногда в том, другом Питере. По громкости — точно похоже. Только сирена обычно не хрипит параллельно с воем. И не скрежещет, будто перемалывает в железной пасти битое стекло.

Резко заныли все зубы разом, уши пронзило иглой ультразвука. Я остолбенел, ноги превратились в вату.

— Чёрт! Почему так быстро? — рявкнул Проводник, дёргая меня за плечо. — Уйдём дворами! Доктор Пель, можно?

— Всенепременно, — аптекарь слегка склонил голову, улыбаясь уголком рта.

Мы кинулись в подсобку. Проводник парой резких движений разгрёб сваленные на полу пыльные чучела, раскрашенные черепа и прочую алхимическую каббалу, к которой я старался не присматриваться. Нажал где-то за косяком двери секретную кнопку, дальний стеллаж отъехал в сторону, мы сунулись в него. Стеллаж закрылся за нами.

Вой стал затихать, хотя зубы звенели, точно от дантистского бура. Что-то стекало по шее из левого уха. Я мазнул пальцем и увидел каплю крови.

Мы побежали вновь по искрящемуся пространству изнанки Питера. Проплыли сквозь густой солёный дождь, вынырнули из дворов-колодцев и оказались около… я присмотрелся, накладывая картинки и ракурсы один на другой.

— Академия художеств?

— Соображаешь! — довольно хмыкнул Проводник. — Расслабься, мы оторвались. Время у нас есть. Так что посмотри-те нале-ево… Здесь живописный вид на обратную сторону Невы и одна из жемчужин петербургского легендариума — сфинксы.

— Никогда не понимал, что в них такого особенного.

— О. Хотя бы то, что они настоящие. Задумайся сам. Почему такой молодой город так богат на истории и легенды? Петербургу всего триста с малым лет, а ощущение — будто он был здесь всегда.

Зубы прошли, но теперь звенело в ушах, и голос гида пробивался через мерзкое жужжание. Вдобавок отвлекала липкая щекотка текущей из уха крови. Но я старался слушать внимательно. И смотреть тоже.

Проводник улыбался, на лице его играли отблески пламени от керосинового фонаря. Рука в перчатке гладила каменную морду ближайшего сфинкса. И сквозь звон мне слышался первобытный рык, что был отцом и прародителем людского страха ещё на заре истории. И я моргал изумлённо — и видел, как шевелятся каменные губы и капает слюна с каменных клыков.

— Этим котикам три с половиной тысячи лет. — Голос Проводника рокотал и перекатывался, точно прибой на камнях. — Да они даже не заметили этого города! До них только-только доходит, что вроде как будто похолодало. Они несут в себе время. Историю. Легенды. О, этого добра много под их каменными шкурами.

— Они как… якоря?

— Соображаешь! Этими сфинксами — тяжёлыми и невероятно старыми — придавили город на ткани времени. Два артефакта родом из колыбели человечества — древние, как сама письменность. Чего удивляться, что приютивший их Петербург кажется старше, чем он есть? Ха!

— Мне показалось или у него глаза горят?

— О, хочешь узнать самую страшную тайну? Эти сфинксы спят. Точнее, спит то, что внутри них. Это такие темницы для древних духов. Когда-нибудь эта шкура треснет, и наружу вырвется то, что заточили в камень одни из первых людей. Это, кстати, и есть причина, по которой сюда не сунется Чёрный Пёс. Он боится их. Ведь проснуться они могут каждую минуту…

Я поёжился. Спросил:

— А ты не боишься?

— Нет. — Проводник махнул рукой. — Пока что как-то обходилось…

В следующий миг меня сбило огромной тугой волной. Вспыхнули в мозгу белые полосы уровня воды на стенах, потом был катер, таранящий парапет; была текущая из глаз сфинксов кровь и плывущие в Неве трупы.

Потом были снова вспышки, боль в лёгких и жжение в носоглотке. Водоворот зеленовато-жёлтой грязной мути, щипавшей кожу и глаза, чувство полной беспомощности и скорой смерти. Сильная рука выдернула меня из воды и швырнула на что-то твёрдое, хоть и качающееся.

Я очнулся. Стало теплее, хотя всё тот же бесприютный мёртвый свет озарял набережные. Между ними по бурным волнам плыли бледные тела. На них пикировали чайки, истошно крича и вертя грязными клювами. Потом по этой же воде плыли и бледные тела чаек — мясистые кругляши, похожие из-за местного света на заплесневелый сыр. На телах распускались багровые цветы.

А рядом с ними плыли мы. Я отплёвывал воду, пытаясь не упасть с нашего судна. Им оказалась огромная дубовая дверь, вымытая из какой-то парадной.

— Что произошло?

— Наводнение, друг мой! — угрюмо буркнул мой спутник, правя вместо весла дорожным знаком. — Не двигайся, а то перевернёмся!

Всё это напомнило мне модный сапсёрфинг — когда дяди и тёти в шесть утра катаются по Неве на утлых досочках с тоненьким веслом и в рыжих жилетах. Наш с Проводником сплав по разлившейся ядовитой реке был чистой воды безумием. Какой, однако, вышел пошлый каламбур.

Теперь мой гид указывал рукой на дальний берег:

— Гляди, ожил! Смотри-смотри, сейчас понесётся!

И правда. В следующий миг затряслась земля, и еле слышный собачий вой потонул в грохоте колоссальных подков. Трещал асфальт и крошились гранитные мостовые, когда Медный всадник мчался вдоль реки. Я замер и не двигался, уставившись на Всадника, пока асфальтовая крошка не забарабанила мне по темечку. Один крупный кусок рассёк лоб.

— Ай, чёрт! Больно!

— Да ладно, гляди, докуда доплыли, — Обводный!

— Постой, ты же грёб в другую сторону?

— Не забывай, здесь всё не то, чем кажется.

Вытирая кровь со лба, я поднял взгляд. Проморгался, когда мне показалось, будто голова Проводника поворачивается вокруг своей оси и подмигивает мне.

— Ч-чёрт!

— Осторожно, причаливаем!

Он направил импровизированное судно к пирсу, оттолкнулся от плывущего мимо бревна и запрыгнул на парапет. Клацнули зубы, всплеснула вода.

— Разве в Обводном водятся крокодилы?! — заорал я.

— С недавних пор — да. Новая эпоха, новые легенды…

— А… поэтому мы всю дорогу лавировали между трупами?

— Соображаешь. Прыгай!

Проводник протянул мне руку, я ухватился за неё в прыжке, услышал сзади щелчок. Гид помог мне забраться на мостовую, минуя крокодилью пасть. Я отдышался, отряхнулся. Присмотрелся к невозмутимому Проводнику. Тот вынул из внутреннего кармана куртки живую крысу, кинул в воду с криком: «Держи, хороший мальчик!» Раздался плеск, затем тихое урчание.

Подозрения, уже мелькавшие на краю сознания, наконец пробили себе дорогу к разуму. Я сложил два и два, получил целый ворох удачных совпадений и кисло протянул:

— Подожди-и. Так это всё не по-настоящему? Вроде квеста с актёрами? Экскурсия по сценарию, якобы преследующий нас пёс, смена декораций, удачно подвернувшееся плавсредство… Ещё и это вот… Дрессированный крокодил. Я-то думал, будет реальная Изнанка, а не пять-дэ-кинотеатр…

Проводник рассмеялся. Жестом показал, чтобы я следовал за ним, и побрёл вдоль канала. Вокруг нас летали сизые нетопыри. По вязким водам Обводного скользили чёрные мешки и крокодильи туши, пировали на проводах грязные чёрные голуби. Из окон заброшенных заводов слышались надрывные крики и звуки ударов.

— Эту стадию многие переживают, — снисходительно бросил Проводник. — Недоверие. Мол, всё это не реально, а мы сидим с тобой обдолбанные в подсобке бара, где встретились час назад, когда я дал тебе «зелье». Но увы, если ты прыгнешь сейчас в Неву, я не объясню этим крокодилам, что ты мой клиент, а не их ужин. И если останешься сидеть и дожидаться Пса, я тебя тоже от него не спасу. И если бы ты, не приведи Пётр, умудрился нагрубить доктору Пелю — я бы уносил ноги в ту же секунду. Поэтому мы договорились, что ты меня слушаешься.

— Но все эти совпадения…

— Сценария нет, — резко оборвал меня Проводник. — Есть маршрут. Он может меняться в зависимости от обстоятельств. Я водил эти экскурсии больше сотни раз — знаю, к чему быть готовым. Поэтому хорошо ориентируюсь и умею правильно реагировать. Но за то, что происходит и будет происходить дальше, я не отвечаю.

Мы шли мимо Красного треугольника. В каждом пятом окне виднелся отблеск свечей. Чёрных свечей — из-за выкрутасов пространства это было видно с улицы. Сквозь выверты пятого измерения я заглянул в подвалы, набитые под завязку крадеными ценностями и свежими частями тел. Всё то, что копилось годами в заброшенной промзоне, окутанной пеленой тайн и историй, оседало здесь, на Изнанке. В хранилище легенд.

— И с чего я должен тебе верить? — пробурчал я, почти сдаваясь.

— Признаюсь вот в чём. Один из гвоздей моей программы — внутренний дворик аптеки Пеля. Где башня с кодом Вселенной и ручные грифоны в конуре на цепочках. Ма-аленькие такие милашки, только с рук кормить нельзя — гляди, что бывает.

Гид поморщился и снял перчатку с левой руки. На ней не хватало мизинца и безымянного, от указательного осталась одна фаланга. Меня передёрнуло. Проводник цокнул языком и подытожил:

— Жаль, что не смогли задержаться. Я люблю там сидеть, предаваться размышлениям. Но Пёс был слишком близко. Странно, он нашёл тебя раньше обычного.

Возразить мне было нечего. Тем более что мы, как оказалось, пришли.

— Обводный… обмелел?

Я не верил глазам. В иссохшем иле покоились скелеты, остовы автомобилей, неразорвавшиеся снаряды. Чуть дальше исчезал и ил, обнажая ровные каменные плиты, испещрённые какими-то письменами.

— Не стоит волноваться, это лишь участок экспозиции, — с мрачной усмешкой ответил Проводник. — Здесь мы видим обычное нынешнее дно канала, а вот тут — исторический момент. В процессе рытья Обводного рабочие нашли каменные плиты древнего языческого капища. Суевериями советская власть не страдала, а вот прагматичный подход очень ценила — поэтому плиты благополучно выкопали и нашли им подходящее применение.

На наших глазах каменные монолиты растворились, обнажив сухую твёрдую землю. На земле штабелями лежали замотанные в саван покойники. Один из них шевельнулся.

— А что стало с рабочими? — глупо выронил я.

— Они все умерли, — отмахнулся Проводник. — Но, к счастью, ненадолго. Берегись!

Покойники начали подниматься, роняя истлевшие куски саванов, хватая со дна лопаты и кирки. Медленно и синхронно побрели они по дну Обводного в нашу сторону. Пока передние вставали на колени и прислонялись к краю сухого русла, идущие за ними карабкались им на плечи и лезли выше.

— А ну-ка, поторопимся, — бросил Проводник.

Я кивнул и бросился бежать за ним. Ни за что не подумал бы, что клишированная лесенка из мертвецов, которую так часто показывают в кино, в реальности будет выглядеть действительно зловеще — до дрожи в коленках. Почти гипнотизирующе.

— Так куда подевались плиты? Какое им нашли применение? — крикнул я на бегу.

Звуки смешались и сгустились. Плеск воды, крики нетопырей, голос Проводника, хрип рабочих и вопли из окон завода… Весь этот шум наконец стих, перекрытый звуком, который всё это время набирал силу и приближался. Собачий вой.

— Ты слышишь? — испуганно спросил Проводник.

Я судорожно кивнул. Уши опять пронзило болью, в глазах потемнело. Слёзы брызнули из глаз. Да уж, не этих я хотел острых ощущений…

Проводник указал дрожащим пальцем мне за плечо. Я обернулся и увидел, как из окна на первом этаже завода вылезает огромная чёрная лапа. Судя по её размеру, угольно-чёрная псина должна была быть не меньше лошади.

Асфальт на тротуаре под окном в тот же миг расплавился и потёк. А следом из окна показалась морда.

Глаза Пса пылали огнём — не таким алым, как глаза сфинксов, но рыжим пламенем раскалённого гнева. В текучей грации его походки была уверенность хозяина. Он охранял свою территорию. Чужаков здесь ждала смерть. В лучшем случае.

— Делай как я! — крикнул Проводник.

Он двумя скачками оказался на парапете, прыгнул над каналом и… Ухватился за лапы низколетящего нетопыря. Будто так и должно было быть. Будто они здесь вместо общественного транспорта.

Я не стал рассуждать на тему, получится ли у меня. Во-первых, я обещал слушаться. Во-вторых… Альтернативой была сочащаяся ядом пасть Чёрного Пса Петербурга, который шёл ко мне не спеша — видимо, уверенный, что я не решусь повторить трюк своего гида.

Отталкиваясь от каменной ограды, я выбросил вверх руки и не глядя за что-то схватился. Меня дёрнуло вперёд, желудок затанцевал джигу. Спустя пару секунд я открыл глаза и оглянулся. Пёс стоял у воды и выл нам вслед. Так близко…

Череп вот-вот должен был расколоться по всем своим черепным швам. Мозг превратился в тёплый кефир, зубы заскрипели от напряжения. Уже чувствуя, что из потной слабеющей ладони выскальзывает нога нетопыря, я наконец ощутил, как отпускает боль. Едва не упав от облегчения, перехватился снова. Оторвались.

Мы с Проводником — точнее, несущие нас звери — поравнялись. Тот как ни в чём не бывало продолжал:

— А плиты эти прагматичные правители новой эпохи благополучно распилили и пристроили на нужды города в качестве… ты не поверишь — поребрика.

— Поребрики из плит капища с древними письменами? — ошалело крикнул я. — В Питере?!

— Ну уж явно не в Москве! Там были бы бордюры, — засмеялся Проводник. — А здесь их распихали равномерно от Лиговского до Литейного.

— И что?

— Прыгай! — заорал он.

Я немедленно подчинился. Отпустил своего нетопыря, отметив, что стало холоднее, пролетел несколько метров и немилосердно воткнулся в сугроб. Пока выкапывался из снега, Проводник переминался у крыльца и оглядывался. Наконец мы тихо скользнули за тяжёлую стальную дверь, которая всем своим видом демонстрировала, что хорошего от неё ждать не приходится.

— Знакомьтесь, отделение Чека́ на Литейном, — шепнул гид, когда мы скрылись в тени, никем не замеченные. — Никто из посторонних здесь не бывал, никому не разрешалось видеть это особое подразделение. Здесь проводились самые пристрастные допросы и расследовались особо тяжкие преступления — навроде гносеологической гнусности.

— А почему они… ну… такие?

— А какими им ещё быть? — удивился Проводник. Шаркнул по уху его свистящий шёпот: — Это же легенды!

В казематах демонического ЧК царил прокуренный красноватый полумрак. Фонарей здесь не было — только красные лампы, напоминавшие то ли о пожарной тревоге, то ли о зловещих видео, ходивших по интернету в другой, реальной жизни. Красный свет давил на глаза и мозг, из застенков слышались крики, подозрительный стрёкот и щелчки.

— Их пытают электричеством и бьют плетьми? — предположил я.

— Сообра… Гм. Нет. Хорошая попытка, но не угадал. Там сидят огромные голодные кузнечики, которые обгладывают узникам кожу со щёк. Ну, и ещё пауки — это они жвалами щёлкают, слышишь? Здоровые, с кошку размером. Особая порода, их здесь специально вывели.

Я сдерживал дрожь, переводя взгляд с одного сотрудника на другого. Сухощавые мужики в кожаных пальто и фуражках бродили по подвалу. Кривились недобрые рты с папиросами в зубах. Больше на лицах не было ничего — ни глаз, ни носа, ни бровей.

— Безликие, понимаешь? — шепнул Проводник, толкая меня локтем. — Все постоянно рассказывают, что чекисты — это такие неприметные господа без черт лица. Их никто не запоминал, не описывал в мемуарах, не рассказывал про них друзьям — ещё бы, как ты им расскажешь-то? Вот и выходит. То ли справедливость, то ли просто смерть — слепая и безликая.

Прогрохотала за соседней стенкой автоматная очередь. Спустя минуту мимо нас прошествовал очередной безликий, волоча за собой за ногу труп. Открылась дверь на улицу. Мы скользнули следом.

— От Лиговского до Литейного, понимаешь? Поребрики эти, — шепнул Проводник.

Я кивнул. Действительно. А ещё удивлялся, почему в этом городе столько расчленёнки.

Заметённую снегом улицу пересекла кровавая полоса. Дойдя до набережной, безликий подхватил тело, швырнул его через парапет в Фонтанку — тело взломало тонкий лёд и ухнуло под воду. Чекист обернулся, облизывая окровавленные пальцы.

— Чего уставились, граждане? — Он сунул папиросу обратно в зубы, нагло протиснулся между нами ко входу. — Шпионим? А если я сейчас позвоню куда следует?

Чекист постучал по стальной двери, она приоткрылась, оттуда высунулся второй такой же безликий и крикнул:

— Чёрный Пёс вызван, ожидаем прибытия!

— Вот и славненько, — мягко сказал первый, стирая кровь с уголков рта. — Вы ведь никуда уже не денетесь, граждане. Могу предложить вам папиросу и жизнь. — Он открыл портсигар и усмехнулся. — С той только разницей, что папиросу я вам действительно дам, если согласитесь. А вот жизнь…

Черепная коробка вновь затрещала по швам. Зловещий потусторонний вой адской гончей раздался совсем рядом — вышиб из меня дух, ударил по мозгам до кровавых зайчиков в глазах.

— Бежим! — заорал в панике Проводник.

Я мчался за ним, не понимая, в каком вообще времени года мы оказались. Снег перемешивался с ливнем, под ногами раскисала грязь, скользила трава, потом ботинки снова вязли в сугробах, а через секунду шлёпались в лужу. Тут я поймал себя на мысли, что питерская погода на Изнанке мало отличается от настоящей. Но посмеяться над этой мыслью не успел. Было слишком не до того.

Пот застилал глаза. Я видел только размокшую в дожде фигуру Проводника. Мы петляли по дворам, продираясь сквозь ливень и боль. Дышать было нечем. Вой превратился в лай. Такой же скрипучий и оглушительный — он будто впивался в уши и ввинчивался в мозжечок. Вот тебе и Невское кладбище. Вот тебе и Марсово пастбище.

Повинуясь инстинктам, я поднажал, сквозь багровый туман и слякоть вырвался вперёд и завернул к низкой арке — выходу из лабиринта тесных дворов-ловушек. Забежал в неё, оглушённый эхом шагов и стуком сердца под горлом, — и тут же рухнул навзничь. Передо мной стоял, скаля гнилые зубы, огромный Чёрный Пёс.

Отползая назад, я упёрся во что-то. Это «что-то» схватило меня под мышки и рывком поставило на ноги, не выпуская из хватки стальных рук. Ботинки мои увязли в растаявшем асфальте.

— Итак, уважаемые петербуржцы и гости города, на этом наше путешествие подходит к концу, — мягко проговорил Проводник. — Теперь поговорим о деле. Ты мне нужен.

— Так. Это всё была подстава, да? Игра? Постановка?

Я пытался выдернуть ноги из земли — тщетно. Впаяли меня крепко. Пришлось размахивать руками, чтобы удержать равновесие. Итак, впереди цепной пёс петербургской изнанки, сзади — предатель и… загонщик? Кто он вообще такой?

— Нет, это не игра. И даже не совсем постановка. — Гид обошёл меня кругом. Говорил он всё так же спокойно. Пёс рядом стоял, ощерившись, но не нападал и даже не рычал. — Но подстава, совершенно верно. Видишь ли, всё, что мы с тобой сегодня прошли, не было экскурсией. Это было скорее… собеседованием.

Я подёргал ногой ещё раз. Потом наклонился, потянулся к шнуркам. Пёс зарычал, обнажив клыки. Пришлось выпрямиться и кивнуть Проводнику.

— Продолжай.

— Помнишь, ты спрашивал, кто был первым Проводником? Откуда узнают об Изнанке и как на неё попадают, если зелье готовит доктор Пель?

— Точно. Ты ведь так и не ответил.

Проводник хлопнул в ладоши, толкнул стену арки — она отъехала в сторону, как ширма на колёсиках. То же самое сделал со второй. Махнул рукой, хлопнул ещё раз — шестиэтажные дома с лепниной и барельефами развалились, как театральные декорации. Топнул ногой — и его ботинок ушёл в зеленоватую жижу.

Я опустил взгляд. Не было никакого асфальта. Ноги увязли в болоте, и я медленно погружался глубже в эту трясину. Но не успел крик родиться в горле, меня вытащили и усадили на широкий трухлявый пень.

Царапали голыми сучьями воздух мёртвые деревья, драли глотки кружащие в небе вороны, пахла сыростью и гнилью влажная болотная земля. Пень подо мной был мокрым и мягким. Но шевелиться я боялся. Да и не хотел — изменившийся голос Проводника загипнотизировал меня.

— Ты знаешь, что до Петербурга здесь не было ничего. Дремучие болота и унылые поселения вепсов. Жили себе в дебрях, поклонялись своему богу из залива, всё как в старых ужастиках. Так бы и ездили сюда изредка помирать туристы и просветители, как уж водится, да только угораздило эти места покрыться налётом цивилизации. Все эти события давно спланировали культы — столь древние и жуткие, что их и названия-то никто не знает. Эти-то безымянные культы и создали всю эту мешанину легенд и ужасов, спрятанных в складках истории.

— Безымянные культы, говоришь? Я где-то это слышал…

— Да, безымянные. Они подгадали момент, когда нужно было теснить шведов, запустили свои щупальца в разум царя Петра. Какой человек в здравом уме станет строить новую столицу посреди болот на отшибе мира?! А Пётр вот заложил камень.

— Так вот оно что, — выдохнул я, тупо глядя в искрящийся мох под ногами. — Всегда удивлялся.

— А ты говоришь — масоны… Эти культисты основали город, чтобы жертвы стягивались сюда сами. Чтобы кормили, поили и развлекали Того, кто спит на дне залива, в устье Невы.

— Того, кто спит на дне… Подожди, ты грибов объелся, что ли? Я же про это читал!

— Это легенда, — тяжело уронил Проводник. — В смысле прикрытие. Для отвода глаз. Мол, раз истории про культы и подводных богов уже придумали и написали в книжках, значит, нечего верить глупцам, которые начнут рассказывать людям… правду. Правду про то, что Спящий Бог действительно есть, но спит он — в Финском заливе у устья Невы. Или ты думал, что остров Котлин, на котором построили Кронштадт, — это действительно остров?..

У меня отвисла челюсть.

— Сначала заложили город. Потом проделали Портал. Оттуда хлынула материя безумных культов, мифов и городских легенд. Она стала наводнять Питер, накачивать его историей, древностью, хтоническими сущностями. И за процессом этим до сих пор следят безымянные жрецы, что обитают в Ротонде.

Я вспомнил балахоны и древние книги. Покачал головой. До меня дошло, что я принял основателей и хранителей всего города за банальных статистов.

— Они привезли сфинксов. Они их и создали. Они же и написали те письмена на плитах. Они же к ним и привели рабочих. Они открыли Пелю секрет бессмертия. И всё это — часть их грандиозного замысла. Они кормят и ублажают Того, что спит на дне Финского залива.

— А что такое этот Пёс?

— Пёс, — Проводник поднял руку и потрепал собаку по холке, довольно осклабившись, — это именно то, что я и сказал. Страж границ. Цепная зверушка на хозяйском участке. Хватает в зубы неосторожных чужаков и относит на крылечко слегка придушенными и с переломленным хребтом. А потом хозяева замуровывают это тельце в люк в подвале Ротонды, и оно какое-то время служит батарейкой для портала. А если тел уже достаточно, то бросают в реку, и тогда оно уплывает в залив — на корм Тому, кто спит внизу.

— Значит, им в любом случае нужны жертвы?

— Конечно же. В этом смысл экскурсий. Я показываю тебе Изнанку, играю с тобой в кошки-мышки, пока ты не втянешься, — а потом предлагаю тоже стать одним из нас. Вроде как похороненным на Невском проспекте. Проводником и агентом Безымянных в реальном Петербурге. Так рождается ещё одна легенда.

— А если я откажусь?

— Что ж… Тогда смогу предложить только папиросу… — он похлопал себя по карманам и грустно цокнул языком, — только вот портсигар на Литейном забыл.

— Спасибо, я понял. — Голос у меня сорвался, когда я прикинул свои перспективы. Тогда я сипло спросил: — А если соглашусь?

— Тогда тебя ждёт интересная работа, — гид подмигнул. — Научишься ориентироваться в Изнанке, подружишься с Пёсиком, узнаешь тысячи легенд и историй, которые я не успел тебе рассказать. Ну и главное: когда Спящий В Заливе проснётся — ты будешь не на стороне тех, кого едят, — а на стороне тех, кто ест.

Я вылил воду из ботинок. Только сейчас сообразил это сделать. Легенды, сатанисты, алхимики, бессмертие и спящий Бог-остров толкались в моей голове, вытесняя здравый смысл. Похоже, я слишком много времени провёл на Изнанке.

— Подумай ещё о плюсах. Эти силы награждают тех, кто им служит. Кому-то они дают свободный проход в обе стороны. Кому-то бессмертие — как мне или доктору Пелю. Я своё храню уже сто девяносто лет, а он — побольше. Хотя он, перед тем как уйти, записал код на башне, ну да его всё равно до сих пор не могут разгадать… Ну как, хочешь бессмертие? А фотографическую память? Талант? Обаяние? Успех у женщин? Приведи парочку клиентов — получишь полный пакет. Не разочаруешься.

— Привести парочку клиентов… — Я почесал мочку уха, задумчиво глядя в кривой горизонт. — Это можно. Да, я согласен. Приступлю сразу, как только вернусь.

— Эм… Хвалю за инициативу, но — как насчёт обучения? Инструктаж, тренировки…

— Это подождёт. Я вам для начала рекламу сделаю. На той стороне. Чтобы клиенты сами потянулись.

Я улыбался своим мыслям, даже посмеивался. А вот Проводник, похоже, меня не понимал.

— Пиар? — нахмурился он. — Ты там, на внешней стороне, рекламщик, что ли?

— Не-ет, нет… — рассмеялся я. — Нет, я там вроде как писатель. И есть у меня одна идейка…

В двух словах я объяснил, что собираюсь сделать по возвращении. Проводник с сомнением поднял бровь. Спросил недоверчиво:

— Что, прямо возьмёшь и напишешь? Просто расскажешь им всем?

— Ну конечно. Никто же не поверит, — усмехнулся я в ответ. — А кто поверит — тот найдёт способ нас отыскать.

Автор: Александр Сордо

«Золотое время» Ирина Богатырёва (рецензия)

2025-09-18T07:53:45.753Z

Жизнь, какая бы она ни была, — она наша, Анон. Тяжелая, страшная. Грязная. Глупая. Это наша жизнь. Золотое время.

«Золотое время» Ирины Богатырёвой — новая книга в серии «Другая реальность» Редакции Елены Шубиной. Здесь в трёх мирах живут люди, боги и мёртвые, а молодая камса (шаманка) ищет возможность починить пошатнувшийся миропорядок.

Мир богов здесь — не золотые чертоги с райскими кущами, а современная реальность: многоэтажки, автострады, рекламные баннеры и подвальные бары. Сами боги — обыкновенные люди, которые работают, скандалят, боятся будущего и убегают от прошлого. Супружеские ссоры богов Виры и Вирсы приводят к войне в мире «людей», а сбежавшая из чертога мёртвых камса приносит в мир богов мор. А мамонты — это вовсе не древние шерстистые слоны. Это хели — олени из мира мёртвых; и когда они сбегают, во всех трёх мирах начинается хаос.

С мертвыми просто, главное, помнить одно: нельзя им смотреть в глаза. Запомни это на всякий случай, Волла.
В остальном же с ними гораздо проще, чем с живыми. Они приветливее, потому что им уже нечего скрывать. Они гостеприимнее, потому что у них ничего нет. Они душевнее, потому что уже все знают. Про себя. Про тебя. Про то, кто кому каким был братом. У них уже ничего нельзя изменить, поэтому они имеют свободу быть собой. Живые ее не имеют.

Ирина Богатырёва — автор романов «Кадын», «Жити и нежити» и других образчиков этнической прозы. Вдумчивый подход писателя-фольклориста отличает и книгу «Золотое время». Быт и обычаи скифо-сибирского Севера («мир людей» в романе) выписаны так детально и живо, что при чтении мерещится запах травяных отваров и оленьих шкур, а щеки горят от жара кузницы.

Я плохой дочерью оказалась, ленивой. Много по лесу бегала, мало в доме работала. По лесу ходишь, так хоть дичь добывай, так Пырра мне говорили. Я и пыталась, но не охотник я, мне всех жалко. Увижу зайца — жалко зайца. Встречу кабаргу — жалко кабаргу.

Но и мир «богов» прописан не менее детально, люди в нём — те же самые, которых мы видим каждый день вокруг. Детский хирург, няня, лётчик-испытатель, мужики со стройки с уголовными замашками. Одни пытаются забыть старые травмы, другие — искупить грехи юности. Но чёрные страницы прошлого пишут книгу будущего — и не только в этом, но и в другом мире, невидимом глазу, раскинувшимся ниже по течению Сэгэде, реки времени.

Почему ты такая счастливая, Анон? Разве можно быть такой счастливой? Просто Матерь мира и солнечноликий Анарта рядом. Ты видишь их своими глазами, и глаза твои не слепнут от их красоты.

Река времени течёт причудливо, и когда происходит катастрофа, эта река мелеет. И невозможно понять, что произошло раньше: кто-то непрошенный проник в чужой мир и граница истончилась, или же самолёт упал в лесах, над которыми никогда не должен был лететь? Или же это ошибка камсы, которая не подготовила вовремя преемницу?

Ответы прячутся среди переплетений времени, где события будущего приводят к катастрофам в прошлом. И распутывать этот клубок тем интереснее, чем больше мелеет Сэгэде. И пусть смертей не предотвратить, а с потерями не смириться — быть может, все ошибки и грехи предопределены течением, а бедствия — неизбежны?

Живи же, Волла, гляди и ни о чем не думай. Время — река, текущая Вонгу в рот. Он пьет ее, он пьет наши жизни. Вода уходит, Вонг остается. Вода придет, а Вонг будет всегда. Помяни его имя, идя в лес, идя в горы, следуя своему зову. Помяни его имя.

Эпоха перелома — век мора, войн и катастроф — может стать концом мира, а может оказаться началом нового витка времени. Ведь как известно, «что ни век, то век железный»; пугают не катастрофы, а неизвестность, которая за ними кроется. И «Золотое время» через своих персонажей, их встречи или разлуки, вражду или прощение, показывает: да, каждый век — железный, каждый век — последний, но катаклизмы незримых миров рождаются в маленьких судьбах отдельных людей. И каждый обитатель божественных чертогов из бетона, стекла и стали имеет силу починить миропорядок. Каждый владеет силой выправлять судьбу: решимостью ли, или умением прощать, или стремлением создать новую жизнь — у всех героев свой путь, как и у всех жителей «мира богов», которые возьмутся прочитать эту книгу.

Самое страшное вылезает, когда не ждешь. Оно стоит всегда рядом. Оно дышит в затылок. И сколько бы ни отворачиваться, сколько бы ни закрывать глаза, оно вылезет — неожиданно, вдруг. Когда кажется, что уже и не было ничего. Когда уже ничего не гложет. Но оно просто ждет, ждет, когда ты расслабишься, а потом вылезет при любом удобном слове.

В сюжете есть определённые места, которые могут вызвать недоверие и даже отторжение у придирчивого читателя. Например, героев слишком часто ведёт судьба, и многие необходимые встречи и события происходят сами по себе, по удачному стечению обстоятельств и всегда невероятно вовремя и удобно для сюжета. С одной стороны, это подчёркивает мотив предопределённости и промысла высших сил, который пронизывает всё пространство текста; с другой же — наводит на мысли об авторском произволе. Но стоит отдать должное: произвол это или нет – на рельсы общей идеи эти ходы положены гармонично и уместно.

Аналогично выглядит финал — несколько торопливый в некоторых откровениях и стремительном беге к развязке. С одной стороны, можно сравнить его с пущенной из лука стрелой — на протяжении трёх сотен страниц натягивается тетива, и наконец, когда напряжение достигает финальной точки, развязка наступает очень быстро. С другой — невольно посещает мысль о желании автора побыстрее поставить финальную точку, и кажется, что в кульминации точно выверенный баланс несколько пошатывается.

В конечном итоге, восприятие этих моментов зависит от того, готов ли читатель принять правила игры и пойти автору навстречу — или будет относиться к сюжету требовательно, желая быть убеждённым. И здесь каждый в своём праве, но даже если на моментах произвола кто-то споткнётся, определённые трансформации вместе с героями претерпеть придётся всё равно.

Все мы — мысли Вонга (идешь лесом, не забудь его имя). Все живем у него в голове.
Первыми он помыслил людей и заселил ими землю. Было людей много, как цветов на поляне весной. Было их много и становилось все больше. Всюду, куда ни пойдешь, были люди. В горах жили люди. На море жили люди. В тундре жили. В конце концов им нечего стало есть, потому что съели всё, оказывается. Люди болели и голодали, но никто не умирал. Потому что не умели люди еще умирать.

Ирина Богатырёва сама признаётся, что почти во всех её книгах встречается тема инициации. В «Золотом времени» инициация становится едва ли не ключевой темой не только для всех героев, но и для целых миров, которые уже никогда не станут прежними. И погружаясь в эти миры, такую же инициацию невольно проходит в какой-то степени и читатель. После прочтения неизбежно останавливаешься подумать о собственных решениях и поступках. Только вот пойти через реку в другой мир за решением не выходит – если ты не кам и не камса.

Да, в нашем мире нет камс, ходящих между мирами (впрочем, так уж ли нет? Может, мы о них просто не знаем), но все катастрофы мира складываются из отдельных решений. И «Золотое время» показывает, как важно слушать не только лес или город, но и себя. И делать то, что правильно. Для этого любое время — золотое время. Река Сэгэде сама принесёт все последствия и вместе с ними – новую эпоху. Время продолжит течь.

А над временем не властны ни боги, ни мертвые, река течет дальше, в пасть Вонга, идешь в лес, помяни его имя.

Рецензент: Александр Сордо

Теорема бродячего пса

2025-08-21T12:58:58.816Z

Лето в этом году было паршивым. Не таким паршивым, как зима, но я проклял всё на свете, когда меня назначили в бессрочную командировку во Псков. Выдали квартиру на Октябрьском через дорогу от Детского парка, в пяти минутах пешком от научного центра. На первом этаже. Это для Нины. После аварии стало иначе никак.

Оклад, конечно, подняли. С секретностью стало уже не так строго. Ещё и билеты зачем-то выдавать начали каждую неделю: в кино, театры, на экскурсии. Только вот любоваться древними красотами Кремля мне не хотелось и даром. Да и кому бы захотелось, если б его перевели в чёртов Псков?

А задачку поставили такую, что правнукам останется чем заняться.

Когда по весне начали поступать сообщения об аномальной активности по всему Пскову, всё Бюро встало на уши. Таких масштабов сбои ноосферы не достигали ещё никогда. Шутка ли — целый областной центр превратился в сплошную аномалию.

В марте прошли кислотные дожди, разъедая краску на крышах автомобилей и оградах тротуаров. Тогда все удивились, но решили, что всему виной промышленные выбросы. Даже в Бюро не все верили, что дело пахнет аномалией.

В апреле все деревья в Ботаническом саду ожили и пошли по улицам. Перекрыли движение, затоптали несколько бедолаг, выбили стёкла домах, а в конце вывалились на набережную и утопились в реке Великой. Началась паника. Секретность полетела к чертям.

А дальше — больше. По всему городу людям стала мерещиться всякая дрянь. Кто-то видел собаку величиной с автобус, бежавшую по Троицкому мосту. Кого-то избил уличный фонарь. Нет, правда. Я знаю, что Псковская область — самый пьющий регион страны. Но это было при свидетелях.

Всё чаще видели, как вдоль кремлёвской стены у слияния Псковы и Великой кто-то ходит по воде. Издалека не видно, в бинокль не разглядеть — картинка затуманивается. Разобрать удаётся лишь смутную фигуру в чёрном плаще.

В мае на археологических раскопках у старой котельной из земли вылезла огромная сколопендра метров двадцать в длину. Археологи кинулись врассыпную, порушили отвалы, затоптали артефакты, сшибли разметку раскопов. Сколопендра тихо ушуршала лапками через стену и — тоже утопилась в Великой… или спряталась?

А потом началось. Ноосфера корёжила пространство и давала нам прикурить как никогда. Сообщения об сверхъестественных происшествиях посыпались одно за другим.

В окно некоей квартиры каждый вечер заглядывает смеющийся голый человек. Он тычет в хозяев пальцем, скалит кривые зубы, гладит ладошкой дряблый живот. Квартира находится на шестом этаже.

В июне на стенах дома на улице Горького за одну ночь появляется психоделическая роспись в духе «Герники» Пикассо, только страшнее и кровожаднее. Роспись закрашивают, на следующее утро она возникает вновь. Только теперь на ней нарисованы люди с вёдрами и кисточками — и этих людей поедает огромный чёрный пёс. Лица людей искажены в ужасе.

В некоторых квартирах портятся продукты, едва их проносят через порог — жильцам приходится есть на улице.

Всё чаще машины, компьютеры, таксофоны и даже велосипеды внезапно оживают и нападают на людей: то изобьют, то покусают, то съедят.

А дрянь, что мерещится повсюду, ведёт себя непредсказуемо. Иногда наносит увечья, а иногда растворяется в сумерках, оставляя очевидцев с вопросом: оно ещё вернётся?

Жители покидают город в спешке. Кто-то остаётся и пытается жить на насиженном месте, стараясь игнорировать происходящее. Люди ходят, вжав головы в плечи.

То и дело наезжают репортёры и туристы-экстремалы, но после череды несчастных случаев иссякает и этот поток недосталкеров.

На детских площадках не видно детей. Льют дожди. Растёт преступность — любое убийство легко свалить на появившихся из ниоткуда призрачных тварей с глазами, горящими адским огнём. Стало больше самоубийц — пошла мода бросаться в Великую с моста в поисках ответов. Город напоминает дождливый и серый Чикаго из западных гангстерских фильмов, что крутят в кино по выходным.

Сюда-то меня и назначили. Не оперативника, а учёного, специалиста по ноосфере — одного из многих тайных исследователей паранормального, поженивших мистику и науку. Итак, от меня потребовали найти причину этого аномального всплеска. Обещали премию. Дали квартиру в центре, в двух шагах от Бюро и на первом этаже — чтобы легче было выкатывать коляску с женой-инвалидом.

***

Мы сидели с Серовым в кабинете и пялились в стену. Это мы так работаем обычно. На стене — фотографии, вырезки из газет, распечатки с показаниями приборов, стикеры и наши криво набросанные цветными карандашами схемы. Всё перевязано нитками, нихрена не разобрать. Да, как в кино про детективов. Только вместо крутых детин в шляпах и пальто — я и Лёша Серов. В посеревших рубашках, с криво повязанными галстуками и пожелтевшими от табака ногтями.

Кажется, только Серов чувствует себя здесь вполне хорошо. Серов на выходных гуляет по Кремлю и смотрит сквозь бойницы, как шагает по воде чёрная фигура. Серов пропускает вечерами пару кружечек в пивной. Серов знакомится с девушками, защищает их от призрачных собак и злобных велосипедов. Серов пьёт кофе с булками, редко ночует один и верит с неистребимым оптимизмом, что мы найдём у всей этой чертовщины и причину, и систему. И даже устраним.

— Слушай, к нам тут вчера новенькую перевели, — бросил он, закурив.

— Только этого не хватало. — Я демонстративно закатил глаза.

— …зовут Юлия. Специалист по фантомам. Молодая, красивая. Без кольца.

— И?

— Ты же к гидрологам без меня съездишь? Я тут с Юлией расчёты не закончил…

Я кисло поглядел на него. Он тихо посмеялся. Сидел и курил, стряхивал в переполненную пепельницу и пялился в стену. Стена не двигалась.

— Мне всё не даёт покоя эта тень на реке, — Серов поскрёб гладковыбритую щеку. — Фантом этот.

— Не фантом. Мы же пробовали в него стрелять. Пули насквозь не проходят, отскакивают. Просто ему на них по барабану.

— Да, но когда подплываешь — растворяется. Как фантом.

— И верно… М-мать его в душу, да что он такое?!

Серов раздавил окурок, отряхнул пальцы. Мне казалось, я слышу, как работает его мысль. Наконец, он повернулся. Смутная идея пробивалась сквозь задумчивый прищур.

— А если класс «Толстяк»?

— Мелковат, — фыркнул я.

«Толстяки» заводились обычно в тоннелях метро, заброшках и дремучих деревнях. Огромные твари, зомбирующие людей волнами пси-излучения. Таких подрывали специально обученные оперативники в специальных защитных шлемах. Как это недавно было с Ховринкой.

Только вот культистов и других идиотов с жертвоприношениями во Пскове пока не замечали.

— Погоди. А если он как айсберг? Может, под водой его туша? Этот свой чудо-отросток он высовывает, а когда кто-то приближается — ну, не знаю, распыляет его как-то, чтоб не оттяпали. Как хвост у ящерицы, только на молекулы…

— Твою ж медь! — Я вскочил.

Если в глубинах Великой действительно завёлся «Толстяк», то это может объяснить… да примерно всё. В том числе, почему аномальный эффект работает только в границах города, а в особенности — центра. А мы-то грешили на реку, у нас уже все гидрологи в мыле — где они только пробы ни брали!

Серов взъерошил волосы, обычно прилизанные до блеска. В глазах его воспылал лихорадочный огонь. Лёха сунулся к стационарному телефону на столе.

— Ты куда? — спросил я.

— Так ведь… наверх же. У нас тут такого сканера нет, чтоб его ультразвуком прощупать. Сейчас закажу, пришлют на неделе — мы его мигом нарисуем. Как одну из моих французских женщин.

— Каких нахе… А, ладно. И что дальше?

— Эвакуируем всех и оцепим Псков, чтоб никто не совался. Придётся, конечно, новую партию данных рассекретить, ну что поделать.

— Как же, — хмыкнул я. — Сразу же полезут, экстремалы чёртовы. Как в Чернобыль.

— Как в Чернобыль, говоришь? — Серов недобро усмехнулся. — Тогда боеголовкой и приложим. Кремля только жалко будет.

— Да знаешь, не особо.

— Быдло ты, Костя.

— Сам дурак.

На том и порешили.

***

Из-за суеты с заявкой на новый сканер мы с Серовым задержались дотемна. Но несмотря на это, домой я пришёл в приподнятом расположении духа — впервые за месяц. В гостиной горел ночник. Я разулся, скинул пальто, выглянул в окно на кухне. Фонарь во дворе светил тепло, рыжевато. Полосатый кот подбежал, потёрся об него боком, вытянулся метра на полтора и обвился змеёй. Я отвернулся.

Вошёл в гостиную — увидел Нину, читавшую книгу в кресле. Нина подняла глаза — осторожно, виновато. Я вздрогнул, едва не растеряв всё настроение.

Каждый раз.

Этот взгляд у неё появился после аварии. Даже нет — после того, как её выписали. Я ухаживал за ней, ввинтил поручни по всей квартире, помогал забираться по ним в ванну, в туалет, перетаскивать ставшие чужими ноги на кровать. Сперва она часто плакала, когда я хватал её под мышками, как учили в больнице. Когда укутывал одеялом сухие колени.

Потом в ней что-то закостенело. Она не разрешала мне готовить, всегда делала это сама. Сказала, что у меня всё равно плохо получалось. В ней крепла, вкручиваясь в душу, эта странная одержимость, о которой она лишь однажды проговорилась.

Не быть обузой.

Постепенно окрепли мышцы рук, выработалась сноровка. В пальцах Нины появилась стальная сила. Теперь я просыпался от боли, когда она стискивала ночью моё запястье — и успокаивал её, разрыдавшуюся от ужаса посреди глухой бессонницы. На моей руке оставались синяки.

Я бы хотел сказать, что Нина привыкла. Но к этому привыкнуть нельзя. Пришлось удалить и уничтожить все фотографии, где мы с ней были запечатлены в изящных пируэтах танго. Выбросить все её шикарные туфли. Продавать она не хотела. Гордая.

Лишь одно фото я оставил. Украдкой унёс на работу и поставил в рамочку на рабочем месте. Наша первая встреча: Новый Год, гуляет всё Бюро, сначала утренник для детей сотрудников, а вечером — корпоратив для взрослых. Мы работали на разных этажах и познакомились там, у блестящей шариками ёлки, в цветастом полумраке вечеринки. Уже и не помню, кто нас тогда заснял: я в элегантном костюме с растрёпанной копной волос поддерживаю Нину за бёдра, а она опирается мне на плечи и выпрямляется стрелой, согнув одно колено. И цветастые пятна гуляют по моему распахнутому пиджаку и её открытым ногам. Сильным, красивым ногам.

— Костя, всё хорошо? — спросила Нина тихо.

— Да, — встрепенулся я. — А что?

— Ты какой-то странный.

Я улыбнулся. Присел на пол рядом с креслом, поцеловал жену в сгиб локтя и поднял глаза.

— Кажется, мы нашли решение. Пока проверяем, но гипотеза очень правдоподобная. И если всё выгорит…

Она вытянулась, затрепетав. Нерешительная улыбка тронула губы. Нина погладила меня по голове и с нежностью произнесла:

— Всё закончится?

— Всё закончится, — отозвался я. — Мы уедем, мне дадут безумную премию, сделаем операцию, потом реабилитируешься, и мы будем танцевать, и… И знаешь, на остатки этой премии купим новые туфли. Десять пар. Самых лучших. Каждый день новые, чтобы…

— Тихо, тихо, накаркаешь, — мягко засмеялась она.

Я поцеловал её. Печаль не исчезла из её взгляда, но спряталась вглубь. В серо-зелёных глазах Нины заискрилась надежда.

***

Мы с Серовым сидели на парапете набережной и пили пиво. Перед нами стелилась тёмная рябь реки, виднелся чёрный силуэт, издевательски шагающий мимо. Из воды выныривали мёртвые головы, хлопали грустными глазами и скрывались обратно. Моросило — пакостно и мелко — так же, как на душе.

— Что ж с тобой сделаешь, сволота! — в сердцах заорал Серов, швыряя бутылку в сторону идущего по реке.

Бутылка не долетела, раздался всплеск. Из воды высунулась огромная собачья пасть. Мы вскочили на ноги, но пасть скрылась обратно.

— Костян, а она не вылезет?

— Её там нет, это фантом, — устало выдохнул я.

— Сканер уже увезли. А вдруг, пока мы тут сидим, приползёт настоящая собака и нас сожрёт?

— Да какая к чертям разница…

— Тебе никакой. А у меня свидание завтра, хочу до него дожить. Давай-ка до «Пивного дома», там Пскова течёт, она мелкая…

Я поглядел на нервно колышущуюся воду, на деловито топающих по берегу грязно-серых чаек. Кивнул и встал.

Дошли минут за десять. Пару раз осторожно перепрыгивали сочащиеся слизью бордюры. На Троицком мосту пришлось топать по проезжей части — уж слишком угрожающе шевелилась арматура на перилах. Когда наконец уселись за столик в пабе, на душе стало ещё паршивее. Будто в довершение этого поганого дня дряблая морось усилилась, и на мостовую обрушился ливень.

— Итак, ультразвук послал нас нахер, — раздражённо и развязно сетовал Серов, когда нам принесли по кружке. — Нет там никакого «Толстяка», нет даже сколопендры и собак.

— А головы? — я пошевелил пальцами. — Мы видели головы…

— Тоже… Давай думать. Вернёмся к гипотезе фантомов?

— Да чёрт, Лёша! Эти фантомы — банальная оптика. Иллюзии. Они не могут калечить людей! Не может целый парк деревьев взять и утопиться из-за светопреломления!

Я почти кричал, сдерживая слёзы. Всё по новой. Опять догадки, измерения, гипотезы и расчёты. Опять убогий Псков, тусклые гнойно-жёлтые фонари, опять этот взгляд Нины — точно у побитой собаки…

— Там было что-то ещё, — пробормотал Серов. — Что-то на приборе меня насторожило.

— То есть?

— «Толстяка» нет, — загнул он палец. — Собаки нет, сколопендры тоже. И голов… Но фигура есть. Она прощупывается. Она настоящая. Что-то ещё было не так с картинкой на берегу.

— Погоди.

Я замер. Мысль соскочила с мозга, не зацепившись. Не знаю, о чём говорил Лёха, но только что у меня была идея. Какая-то странная деталь… Чёрт, надо вернуться к рабочей доске — там всё прояснится…

— Извините? — прозвучал женский голос.

Мы обернулись. Над нашим столика склонилась миловидная светловолосая девушка, одетая в скромную блузку и строгие чёрные брюки.

— Гм, было бы за что, — Серов глянул на меня, поправил сбившийся галстук. — Знал бы, что в этом заведении есть такая красивая леди, не стал бы сидеть с этим занудой.

Я кивнул, выражая всем своим видом полную солидарность с вышесказанным. Девушка засмеялась.

— Я тут сидела по соседству, услышала, что вы говорили о призраках. Так уж вышло, что я в этом понимаю…

— Юлия? — припомнил я. — Из Бюро? Вы присаживайтесь. Я Константин. Ясинский.А с Алексеем вы, кажется…

— …абсолютно не знакомы, — Серов засиял очаровательной улыбкой, наступив мне под столом на ногу. — Алексей Серов, к вашим услугам. Но предпочитаю просто Лёша.

— Ланцева Юлия, — сев рядом с Лёшей, представилась девушка. — Специалист по фантомам, во Пскове чуть больше недели. Видела вас на этаже, кажется, но мы пока вместе не работали, так?

— Верно. Мы проверяли гипотезу…

Серов начал разливаться в объяснениях: про «Толстяка», ультразвук, ходящего по воде, доску с ниточками. Про то, что теперь мы будем рассматривать идею фантомов. Про то, как нас вызвали из Москвы из-за нашего послужного списка. Как мы разгадали загадку размножения гудронников в Ярославле и участвовали в разработке классификации типов эктоплазмы. Как разрабатывали антимеметические очки и обезвреживали проклятые файлы в Интернете. И что нас то и дело вызывают для консультаций по особо сложным случаям, потому как мы заслуженные широкопрофильные специалисты…

— …по изучению и систематизации анальных явлений.

— Ч-что?

— Я говорю: специалисты мы. По изучению и систематизации аномальных явлений.

Лицо Серова было непроницаемо. Тут бы любой решил, что ослышался, но Лёха эту шутку выкидывал при мне уже в пятый раз. Я откинулся на спинку стула и спрятал улыбку в кружке, глядя, как краснеют уши Юлии.

Потом он перешёл на анекдоты, и мелькнувшую пятью минутами ранее мысль смыла тёплая волна хмельного расслабления. Рассеяла тревогу, сгустившуюся в голове после провала со сканером. Стало на всё плевать, и после очередного Лёхиного анекдота я стукнул кулаком по столу и процедил, не зная, зачем и для чего:

— В этом городе зло. Оно убивает людей. Выкорчёвывает деревья и пускает волнами асфальт. Сколько нам ещё ждать, пока эта гадость разнесёт по кирпичику твой любимый Кремль?!

— Тихо, тихо, ты чего разбушевался, чёрт ты шальной?! — подскочил Серов.

Юлия сочувственно сжала его ладонь. Как так? Уже? Вот пройдоха…

— А… Пойду-ка я, пожалуй.

— Осторожнее с перилами!

— Какими ещё… а, ты про арматуру на мосту. Ну.

Я бросил несколько банкнот на стол, двумя глотками допил пиво и вышел. Идти было меньше километра — вокруг площади и немного через двор. Я не уходил дальше центра, мне этот город был неинтересен. Особенно теперь, когда Лёха включил донжуана, и о деле мы не поговорим. Резко пропало настроение слушать его скабрезные шуточки. Осталась вата в ногах и каша в голове — а лёгкость и зубоскальство исчезло. За них в нашем тандеме отвечал Серов.

Я обходил подозрительно трепещущие лужи и дрожащие от возбуждения фонари. Брёл домой, пошатываясь. Подходя к подъезду, замер. Что-то было не так.

Я огляделся. Ливень смолк, оставив только морось. Те же желтовато-серые стены, выщербленный асфальт двора, мертвенно-синий фонарь, точно в морге…

Синий!

Вчера он был тёплым, оранжевым. Во дворе было так уютно, я помню, как глядел в окно, целуя на ночь Нину, и думал, как красивы эти рыжеватые блики в мокрых листьях липы…

Так, а сейчас он синий. Холодный. Нет, ледяной. Напоминает даже не морг, а отделение больницы, куда я приходил навещать Нину после аварии. Тот стерильный блеск процедурной, все эти перевязки и стальной блеск хирургических инструментов…

Вспомнил, как врач рассказывал мне, что собирал её позвоночник буквально из каши. Разбитые на осколки позвонки еле-еле срослись, а уж что стало со спинным мозгом…

Я сел на запачканное бетонное крыльцо, прислонившись спиной к стальной двери, и заплакал. Безнадёга пряталась в ночном дворе и смотрела на меня своими чёрными глазами. Дыхание срывалось, руки тряслись. Врачи говорили, что новая операция может не помочь. Могут не помочь ни пересадка, ни стволовые клетки, ни экспериментальные аномальные методики…

Я размазывал колючие слёзы по щекам и сдерживал вой. Я люблю её, но мне невыносимо видеть, до чего ей больно и тяжело. Эта боль передаётся и мне, но я не могу этого показывать. Иначе это добьёт Нину. Боль копится внутри, воспаляется и перерастает в злость. Я с ужасом замечаю за собой раздражение — а потом корю себя. Каждый раз совершаю маленькое предательство и оплакиваю его наедине с собой.

Но фонарь был синий. И это наводило на мысли. Я сделал глубокий вдох, встал и открыл дверь подъезда.

Так значит, фонарь синий. Значит, ещё не кончено. Надо будет кое-что проверить.

***

— Лёха, тебе мерещатся женщины?

— Ч-что?

Серов только зашёл в офис, держа в руках сигарету и чашку кофе. На лице его читалось не столько смятение, сколько испуг.

— Женщины. Голые или одетые. Может, они тебе подмигивают? А потом выясняется, что показалось? — терпеливо проговорил я, занося карандаш над блокнотом.

— Для протокола?

— Нет, для личного интереса.

— Тогда да, — он выдохнул и приземлился на кресло. Подкурил, махнул сигаретой в воздухе. — Постоянно. Недавно было — как раз подмигивала… В очереди в магазине оборачивается и подмигивает — представь себе! Я ей кое-чего на ушко шепнул, а она меня как долбанёт баклажаном по уху! Оказалось, ничего такого не было. Только ты-то откуда узнал?!

— Оттуда, — довольно буркнул я, тоже закуривая, — что у тебя либидо из ушей лезет.

— Гм, спасибо.

Я насладился произведённым эффектом и испытанным про себя облегчением и сказал:

— Ладно, слушай сюда. Новая гипотеза.

Серов не впечатлился.

— Номер тыща четыреста задолбатая? — проскрипел он.

— Нет-нет, не гипотеза. Теория. Она уже подтвердилась.

Лёха подобрался и уставился на меня, попивая кофе. Я стал излагать свои соображения. Он сперва не менялся в лице, затем просиял; кивнул раз, другой, затем вскинул кулак с зажатой сигаретой к потолку и крикнул:

— Ты гений, Костя! — пепел упал ему на прилизанные волосы.

— Ты же говорил, что быдло?

— Гениальное быдло!

***

Спустя полчаса мы забегали по лаборатории, крича: «вода!», «журчит», «протечка», «капает». На нас косились как на идиотов, проверяли все стены и трубы, но протечки не нашли. Потом мы встали у входа и стали громко разговаривать о реках, водопадах и гидроэлектростанциях. Эффекта не было никакого — разве что гидрологи постоянно бегали в туалет.

Но к обеду над нашим кабинетом прорвало какую-то трубу. Закапало на мой стол, и мы с Серовым возликовали, крича: «Это прорыв!». Гидрологи матерились, бухтя что-то вроде «да видим мы, что прорыв, мать вашу в душу, чините давайте». Мы наперегонки мчались вызывать сантехника, обнимались и поздравляли друг друга с успехом.

Пока чинили трубу, Серов собирал фотографии — под моим неусыпным надзором. Мне не нужно было, чтобы он насохранял три сотни голых баб.

Сантехник ещё не закончил, а мы уже убежали в фотомастерскую. Пока печатались фотографии, курили одну за другой, потирали в предвкушении руки и хихикали.

Когда всё было готово, мы пронеслись по этажу ураганом, обклеивая все стены фотографиями пушистых собачек. Такие смешные довольные самоеды, похожие на белые облачка сахарной ваты. Каждый, кто входил в лабораторию, непроизвольно улыбался. Мы проверяли.

К четырём часам дня над зданием института развеялись тучи. Я только тогда смахнул пот со лба и вышел на обед. Сидел, ел пончик в булочной через дорогу и глядел на небо. По витрине кафешки мазали косые струи дождя, а тротуар возле корпуса Бюро был весь сухой, и в окнах бликовало солнце. Я сделал пару фотографий, набросал в блокноте схему, и отправился обратно в лабораторию.

Да. Это был прорыв.

***

Вечером мы с Ниной гуляли. Я толкал её кресло по тротуару в сторону Ольгинского моста, людей на улице почти не было видно. Ветер катал пустые бутылки, угрюмо морщились фонарные столбы. Нина вздрогнула и отвернулась, увидев, как возле автобусной остановки велосипед нарезает круги вокруг мёртвой собаки.

Снова моросило. Я поднял воротник пальто, Нина куталась в плед. Она совсем не разделяла моего триумфа.

— Костя, какой раз это уже происходит? Ты неделю назад уже хвастался чудо-гипотезой. Сканер этот, «Толстяк», фантомы… И что? Опять…

— Да нет же, Нин, это другое!

— …пошли в паб, потом опять: Алексей по бабам, ты домой. Хоть на том спасибо! — горько закончила она.

— Да что ты говоришь такое, ну! — Я сжал ручки коляски, скрипнула под пальцами резина. — Ещё чего не хватало, по бабам…

— А я, знаешь, — голос подвёл её, дрогнул. — Всё жду этого. Каждый раз, когда ты задерживаешься, когда вы ставите эксперименты на выезде, когда вы с Серовым отдыхаете… Всё думаю, скоро ли ты поддашься…

— Нина, перестань!

— Ведь я же с тобой всё это время… — она вытерла нос рукавом дублёнки, но не всхлипнула. Держалась. — Ни разу… Да и как я… Н-не могу, Костя. Не могу.

Я, толкая кресло, видел лишь, как Нина опустила голову, качнув хвостом каштановых волос. Но в мыслях передо мной возникло её сморщенное страхом и безысходностью лицо. Горло стиснула скользкая хватка отчаяния. Я поспешил исправить положение.

— Нет-нет, Нин, не думай об этом. Теперь всё закончится. Да, та гипотеза накрылась… Но эта — она уже подтверждается! — бодро, даже чересчур бодро затараторил я. — Это такой прыжок веры! Мы закончим эксперименты, подведём теоретическую базу… На этой неделе сделаем доклад. Скоро точно всё будет в порядке. Мы с тобой ещё будем танцевать! А если бы я тогда не пришёл домой в отчаянии, то и не заметил бы тот фонарь, и ещё чёрт знает когда бы только до этого додумался!

— И до чего же?

Я стал объяснять ей нашу теорию. Про то, что пси-поле в пределах Пскова приобрело новые свойства и стало ретранслятором психической активности. С какого перепугу так произошло и почему именно здесь — вопрос десятый. Но результат налицо.

Люди хмурятся, ссорятся, пьют и воруют — и город вокруг, чувствуя это, становится угрюмым и враждебным. Меняется цвет фонарей в тон настроению, оживают монстры из ночных кошмаров, страшные городские легенды. Сами улицы порождают опасность. Ожившие столбы, чёрные собаки, кислотные дожди… Всё, что есть светлого и зелёного — деревья из Ботсада — топится в Великой. Вечная слякоть, гниющая еда, рисунки на стенах и тошнотворные фантомы в туманном мареве над рекой. Всё это проецируют на город сами люди. Город эти проекции возвращает — людям становится ещё хуже, они снова проецируют кошмары… Замкнутый круг.

— Одного я не могу понять, — Я развернул кресло к грязным перилам, на удивление смирным на Ольгинском мосту, закурил. — Кто это такой и почему он здесь шляется. Головы и собаки — фантомы. А этот — нет. Фонари и перила – тоже по-настоящему калечат людей. Я что-то упускаю. Ведь должна быть какая-то связь…

Перед нами, метрах в двухстах, размашисто шагала по воде размытая фигура. То ли у меня в глазах всё ещё плясали зайчики от разглядывания белоснежных самоедов, то ли солнце слабо пробивалось сквозь тучи, но мне почудилось, что балахон на фигуре не чёрный, а лишь линяло-тёмный, точно застиранный до бесцветности.

Нина, кажется, успокоилась. Моё учёное бормотание всегда действовало на неё как анальгетик. Не уверен, что она очень уж внимательно слушала, но по крайней мере глаза её были сухими.

— Гляди! — Нина вскинула руку, указывая пальцем на отделившуюся от стаи чайку. — Какая белая! Откуда она взялась?

У меня отвисла челюсть.

— Сканер… — прошептал я. — Картинка на берегу…

Мне вспомнилось полупьяное бормотание Лёши Серова. Он всё не мог вспомнить, какая несостыковка его смутила в карте речного дна, составленной ультразвуковым сканером. Вот, почему не вспомнил. Ведь и берег попал в зону осмотра. Вырисовывались на нём силуэты гидрологов, смутные пятна спящих собак, лавки и мусорки… А чайки?!

Те угрюмые грязно-серые чайки. Их не было на картинке.

Я тупо следил взглядом за витающей по небу белой птицей — единственной в буровато-серой стае. Откуда она взялась?

Перевёл взгляд на идущего по реке и изо всех сил напряг глаза. Картинка не прояснялась, но цвет балахона действительно стал тёмно-тёмно-серым. Не чёрным.

А потом фигура подняла руку и помахала мне.

***

— Есть мнение, товарищи коллеги, — начал доклад Серов, — что фантомы порождаются присутствием в пространстве аномальных физических частиц, которое бесполезно изучать с точки зрения традиционной физики.

«Традиционной» — значит без учёта пси-полей. Я стоял рядом, переключая слайды. Перед нами за длинным П-образным столом сидели руководители отделов Бюро Исследований и Противодействий Аномальным Событиям, эксперты и приглашённые консультанты по фантомам и психическим аномалиям.

— Фантомы, порождённые флуктуациями ноосферного поля, не подчиняются традиционным законам оптики — это мы знаем давно. Как и то, что они оказывают влияние на психику. Но проклятие Пскова позволило пролить свет на взаимодействие психики и материи.

В зале зашумели.

— Придётся выделить новый класс аномалий, — повысил голос Серов. — Рабочее название «Эхо». Оно оказывает эффект, обратный «Толстяку». Не подчиняет людей своей воле, а перестраивает пространство сообразно их мыслям. Своего рода психический ретранслятор. Мы с товарищем Ясинским, — он кивнул мне, я поднял руку, — разработали модель возникновения фантомов, объясняющую их нетипичное поведение. Значительный вклад в нашу работу внесла Ланцева Юлия Викторовна, старший научный сотрудник, специалист по фантомам. К сожалению, по состоянию здоровья она сейчас отсутствует.

Я раздосадованно пожал плечами. И как только она умудрилась заболеть прямо перед этой презентацией? Ведь две недели корпела с нами над расчётами!

— Итак, «Эхо» формирует особое поле ноосферы. Так называемую зону амбивалентной аномальности.

— Что вы имеете в виду под амбивалентной? — спросил, нахмурившись, старший гидролог.

— Это значит: она может быть, а может — не быть, — туманно ответил Серов. И спохватился: — Речь идёт о вероятностном поле аномальной активности. Как вероятностное поле нахождения электрона в уравнении Шрёдингера. Взгляните, у нас получились весьма схожие формулы.

Я поспешно открыл нужный слайд.

— В этом поле находится… гм, потенциальная энергия аномальной активности. Поэтому некоторые фантомы Пскова имеют это свойство амбивалентности: с одной стороны, они — бесплотные оптические иллюзии, возникающие из-за лёгкой напряжённости пси-поля. Костя, покажи модель…

Я выставил слайд, где над условной картой Пскова размазались цветные пятна, расположенные по градиентам. Картинка получилась очень похожая на те, что показывают в прогнозе погоды. Только у нас вместо температур и скорости ветра цвета отображали аномальную активность.

Самым густым красным был замазан центр — по обе стороны от Великой, возле Кремля и Троицкого моста. Там, где кто-то ходил по воде и летали бесплотные чайки.

— А с другой стороны — это поле квантовых флуктуаций, создающих материальные тела. Похожий принцип лежит в основе магнитных и пространственных аномалий, известных нам.

— Можно подробнее об амбивалентности?

— Конечно. Мягкое воздействие — вроде попытки подплыть к фантому — разрушает оптическую иллюзию, фантом исчезает. Но при жёстком физическом воздействии пространство меняет структуру, и иллюзия обретает материальность — по принципу противодействия.

— То есть, поэтому, когда мы стреляем в ходящего по реке, он становится прочнее стали?

— Да. То же и с ультразвуком. Он отражается. А когда мы подплываем — фигура опять рассеивается, и река остаётся просто рекой.

— Но зачем нужен этот фантом? Как он связан с городом?

— А вот это ключевая идея, — прочистив горло, сказал я. Все перевели на меня взгляды. — Нам удалось установить, что поле амбивалентной аномальности Пскова тесно связано с пси-полем. Природу этого воздействия предстоит установить, придётся работать с энцефалограммами, но мы с товарищем Серовым уже начали разрабатывать эксперимент. Полный протокол представим на следующем собрании. Хм, вернёмся к полю…

Я рассказывал то же, что неделю назад говорил Нине на мосту. О ретрансляторе, воплощённых страхах, крадущихся призраках, о замкнутом круге. Почему город вымер и превратился в живой кошмар, почему над корпусом Бюро уже две недели не было дождей, как с этим связаны картинки собачек, которых мы сегодня заменили на котов — результат остался тем же. Умолчал лишь о том, что стопку фотографий самоедов я забрал с собой, чтобы расклеить по дому для Нины.

— …единственное, чего нам не удалось установить: почему всё началось именно этой весной и именно во Пскове. Но ведь и в других городах происходят странные вещи. Никто не знает, почему пропадают люди в калужских лесах. Почему Воркуту заполонили призраки. Почему в Ховринской больнице «Толстяк» появился, а в петербургском «Красном треугольнике» — нет.

— Проще говоря, с причинами этого отклонения разобраться так и не удалось, — ёмко подытожил Серов. — Но мы установили следствия. И с ними уже можно работать. С чем нас всех и поздравляю!

Все зааплодировали. Я вытер пот со лба. Одна решённая задача породила десятки новых. Похоже, нас пока ещё не отпустят. Но на это плевать — лишь бы помогли Нине…

— А я подчеркну, — Серов старался перекричать шум, — что наша работа не могла быть успешно завершена без помощи Юлии Викторовны Ланцевой! Поаплодируем ей!

Встал руководитель исследовательского корпуса. Жестом попросил тишины и спросил:

— С наукой понятно — а вот как нам жить с этим полем? Есть какие-то практические руководства, как себя вести, если на мосту шевелится арматура?

Серов пожевал губы, подбирая нужные слова. Наконец, ответил:

— Когда идёте вечером в «Пивной дом», — по залу прокатился гул смешков, — не думайте о поле, как о чём-то опасном. Это просто природное явление, как волны в океане. Где-то катаются на досках, а где-то разгребают оставшиеся от цунами завалы.

— Вся эта живая арматура, — добавил я, — она как бродячая собака. Если её не дразнить и не показывать страха — она не нападёт. Ты просто идёшь и улыбаешься, зная, что она не тронет — и она не тронет.

— Значит, эти амбивалентные фантомы — просто уличные псы? — грустно улыбнулся начальник отдела.

— Хорошо сказано, — кивнул Серов. — Весь этот город — один сплошной уличный пёс.

Внезапно вскочил со своего места секретарь собрания. Руки его дрожали, рот беззвучно открывался и закрывался. Глаза вылезали из орбит от растерянности. Наконец, он сказал:

— Я проверил в базе. Сначала по нашему филиалу, потом по общей… Нет у нас никакой Юлии Ланцевой. И никогда не было.

***

Серов знал, где живёт «Юлия», и сразу повёз меня к ней. Оказалось, он успел её только пару раз проводить. Теперь его трясло от мысли, что он мог ухаживать за этой… кем?

— Слушай, она же, наверное, тоже фантом? — бурчал он по дороге, крутя баранку. — Представь, снял бы я с неё платье — а она возьми и испарись! Или если я не в духе после рабочего дня, проецирую это на неё и вижу, вообрази себе, змеиное гнездо прямо вместо…

— Лёша, я тебя понял, хватит, пожалуйста.

Домчались мы быстро. Она нас поджидала. Курила в кухне, сидя на простеньком табурете, закинув ногу на ногу, в домашнем халате. Под халатом никаких змей не шевелилось, но она держала его плотно перевязанным на поясе. Я заметил, как Серов напряжённо пробегает по силуэту «Юлии» взглядом.

— Узнали, наконец? — усмехнулась она. — А чего вы ожидали? Ноосфера, пси-поля… Цивилизация. Вы же сами это всё и породили. А теперь, выпучив глаза, изучаете их, и всерьёз не задумывались, что они иногда изучают вас?

— Постоянно, — процедил Серов, — об этом думаю.

— В чём был смысл? — бросил я. — Что ты хотела узнать о нас? Зачем ты сделала это с городом? И зачем нам помогала?

В голове крутилась тьма вопросов, я не мог ухватиться за нужный.

— Я засекала. Вам потребовалось почти четыре месяца, чтобы догадаться, в чём дело. Может быть, я попробую в другом городе… Вы уже будете знать, как всё работает, и справитесь быстрее. Может быть, я помогаю вам? Ваша ноосфера устала от ваших грязи и страха. Достучаться до целого города мне не удалось, но может быть, получится достучаться до одного-двух человек?

Юлия встала из-за стола, приблизилась. Серов шагнул назад, я остался стоять. Она прижалась ко мне. Она пахла яблочными духами, точно обыкновенная женщина. Я глядел в её лицо и совершенно человеческие глаза, и не мог понять, что с ней не так.

Она провела ладонью по поясу. Будто прочитала мои мысли. Впрочем, возможно, так и было.

— Интересно, да? Что внутри? Ты удивишься… — потянула конец пояса, развязывая.

Под халатом оказалось… я даже не понял, что. Будто на месте её тела возникло какое-то слепое пятно. Взгляд соскальзывал с него, ничего не фиксируя. Ни тьма, ни свет, ни размытая клякса — просто отсутствующая область пространства, полное ничто. То, чего нет — а значит, что нельзя ни увидеть, ни описать.

Юлия запахнула халат. Мозг вновь начал воспринимать её фигуру, которая опять обрела форму.

— Чего ты от нас хотела? — выдавил Серов.

— Посмотреть, что вы будете делать. Вы же гоняете мышей по лабиринтам, и так далее… Ну вот, вы установили следствия и даже кое-какие причины. Открыли эти свои амбивалентные фантомы. Что теперь будете с ним делать?

— Изучать, — в один голос ответили мы. Я — с небольшой запинкой.

— Идиоты.

Она снисходительно улыбнулась и махнула рукой. В ту же секунду мы с Лёшей провалились по колено в пол. Он стал на миг жидким — и тут же застыл обратно. Я чувствовал, как сжимает ступни бетонное перекрытие под паркетом. Попытался выдернуть ноги — безуспешно.

Юлия встала и прошла мимо нас, на ходу бросив:

— Думайте. Вы уже всё знаете. И ещё… — она обернулась у порога. — Эксперимент почти завершён. Я исчезну сегодня на рассвете. Больше не будет ни псов, ни чаек. Никаких ретрансляторов. Вы должны успеть.

В следующий миг халат упал на пол, и оставшаяся под ним пустота вывернулась наизнанку. И вот теперь… Да, это было то самое размытое пятно, что я видел на Великой. На нём не получалось сфокусировать взгляд, оно было грязно-серого цвета, но это был тот самый балахон. И он покинул нас, ушёл через дверь.

Мы с Серовым остались одни, закованные по колени в бетон.

— Она сказала, что мы всё знаем, — Серов прищурился, ощупывая пол. — Ты же понял, о чём она?

— Угу, — кивнул я. — Нужно изо всех сил поверить, что этот пол — жидкий. Думай об этом. Давай, прыжок веры.

Мы замолчали. Ничего не происходило. Мои нервы сдали первыми.

— Лёша, ты опять о бабах думаешь?

— А? Тьфу, нет.

— Тогда почему не работает?

— Откуда я знаю? Может, ты плохо стараешься. Давай ещё, сосредоточься.

Я вспомнил, как ходил по колено в речке жарким летом, мягкий песок щекотал между пальцев, вода отзывалась ритмичным плеском. Лёгкое сопротивление мешало идти, но не спеша — получалось…

Почувствовал, как колено подалось, попробовал потянуть. Пока что рано. Потрогал пальцами пол. Он стал мягким, липким, как густая мазь.

— Лёш, получается. Он скоро будет совсем жидкий, — я понял, что лучше проговорить вслух, закрепить успех.

— Да, у меня ноги уже шевелятся! — он подхватил на лету. Недаром столько лет вместе проработали.

Прыжка веры не получилось. Нам потребовалась пара часов медитации на жидкий паркет, прежде чем у нас получилось и мы добрели до порога, отряхивая капли прессованных опилок с брюк. Серов, пыхтя, пробормотал:

— Слушай, я только сейчас задумался… А неужели никто за это время не вылечился и не разбогател?

— Что?

— Люди ведь думают и мечтают о разном. Почему она ретранслировала только плохое? У нас в Бюро дождь прекратился из-за собачек. Из-за собачек, Костян! А ведь в городе ещё были оптимисты, влюблённые, дураки и дети. Да один подросток на гормональной игле должен был армию суккубов по городу пустить! И что же? Где они? Всех так подкосил этот дождь? Или у нас какая-то паршивая выборка?

— Я думаю, — сообразил я, — она вычла из большего меньшее. И ретранслировала ту самую разницу. Не знаю, почему, но мне так кажется.

Серов почесал лоб.

— Она сказала, эксперимент почти завершён. Как думаешь, что она теперь будет делать?

— Меня это не волнует. Я думаю о том, что я буду делать.

— Гм… И что же?

Я какое-то время переводил дыхание, прежде чем ответить.

— Можешь, пожалуйста, заехать в Бюро, украсть у инженеров болгарку и совершить кое-где акт вандализма?

***

На город опустилась ночь. Очень короткая, тёмная, последняя ночь затянувшегося эксперимента. Я захватил в круглосуточном ларьке цветы, вприпрыжку помчался в квартиру. Нина лежала, отвернувшись, в постели с включенным ночником.

Я подкрался, но она повернулась ко мне, блеснув в полутьме глазами. Не спала.

— Это тебе, родная! — я протянул букет белоснежных хризантем, навалился, обнял.

Блаженная улыбка растеклась на сонном лице жены, когда она вдохнула запах цветов. Потом её брови сдвинулись. Она отодвинула букет и приблизилась ко мне. Я приоткрыл губы, но её нос ткнулся мне в шею, втянул воздух.

— Наконец-то, — мёртвым голосом произнесла Нина.

— Что…

Букет полетел на пол. Меня отпихнули руки, закалённые месяцами тяжёлых упражнений — затаскивания тела в коляску и из неё. Я упал. Нина забиралась в кресло дёргаными рваными движениями, по щекам её катились слёзы. Я застыл на полу, ничего не понимая. Она крутанула колёса и проехала мимо меня на кухню.

— Наконец-то! — донеслось из-за стены.

Крик её был похож на клёкот умирающей чайки. Я обнюхал воротник и всё понял. Запах женских духов с яблоком. Тот, которым обдала меня лже-Юлия. Специально ли она оставила мне эту ловушку? Наверняка.

Я кинулся за женой.

На кухне были раздвинуты шторы. Нина сидела в своём кресле спиной к окну и держала в руке нож. Разделочный — самый острый и большой в ящике. Я шагнул к ней.

— Не смей, — чужим сиплым голосом выдавила она, прижимая острие к шее.

Я замер.

— Нина, тише. Успокойся, всё не так, как ты думаешь…

Отчаянием обдало меня от этих глупых затасканных слов. Будто я и правда был виноват и лепил дурацкие отмазки. Но ведь… Ведь я и правда не придумал, что отвечать. Ведь правда не знал, что такое может быть!

Ведь я не виноват!

Но доведённая до края безысходностью женщина сверлила меня взглядом, а острая стальная кромка скребла ей шею. И каждое моё слово приближало конец. Ведь она мне не верила, а я вёл себя как идиот.

— Постой. Я нашёл… решение. По-настоящему.

Мне стало стыдно. Сколько раз я говорил эти слова? Сколько раз брал на себя ответственность за неё, за наши судьбы, за целый город? В этот раз ноосфера обыграла меня, захлопнув капкан, а любимая женщина, которую я хотел спасти, теперь стоит на пороге гибели.

Я поднял глаза: фонарь за окном стал тревожно-красным. Как пожарная сигнализация. Как ядерная кнопка. Как бьющая из раны кровь. У меня пересохло в горле, на глаза навернулись слёзы. Я не знал, что говорить.

— Костя, я не сержусь на тебя, — дрожащим голосом выговорила Нина. — Ты держался как мог. Просто я… Меня больше нет. Ты был отличным мужем. И хорошим человеком.

— Нет, нет-нет, постой!..

— Ты старался.

— Остановись! — хриплым шёпотом сказал я, глядя ей за спину.

За окном нависла громадная тень. Зловещий багровый свет вспыхнул ярче. Стекло взорвалось осколками, резанув звоном по ушам. Через оконный проём в нашу квартиру влезла огромная чёрная собачья морда.

С клыков капала густая слизь, глаза горели багровым пламенем, а шерсть встопорщилась на холке. Низкий рык заполнил комнату, парализовав дыхание. Ужас в глазах Нины победил. Она взмахнула рукой с ножом, закричав, полоснула тварь по носу, но от удара могучей лапы выпала из кресла и растянулась на полу. Ноги её вывернулись, точно у брошенной куклы.

Я шагнул вперёд, борясь с ужасом. Увидел на руках Нины кровь — пол был усыпан битым стеклом — и ярость затопила мой разум. Я указал псу на двор, заорав:

— Пошёл вон!

Я вспомнил наш с Серовым доклад. «Этот город как бродячий пёс», — вспыхнуло в мозгу. Ему нельзя показывать страх. Это он должен меня бояться. За моей спиной лежала в ужасе любимая женщина, и я как настоящий герой должен её спасти. Ведь кроме меня некому — только я знаю секрет. Только я умею приказывать им. Хотя она должна вспомнить… Я ведь ей рассказывал.

— Не бойся его! — закричал я через плечо. — Он ненастоящий! Это фантом!

— Он разбил окно!

— Это не важно! Ты всё равно сильнее! — и теперь уже заорал зверю: — Убирайся! Я не боюсь тебя! Пошёл вон, я сказал!

Чёрная лапа врезалась мне в грудь, я рухнул на пол. Удар вышиб воздух из лёгких, в глазах потемнело. Пёс уже полностью пролез в кухню и оскалил надо мной чёрную пасть. Страх затопил меня.

Что-то закололо поясницу, когда я заёрзал по полу, отползая. Странно так кольнуло. Будто острым уголком… пачки фотографий.

Точно.

Я расхохотался. Осознав, насколько нелепо и абсурдно то, что я собираюсь сделать, засмеялся ещё сильнее, хотя грудь болела и дышать было тяжело. Пёс замер, отодвинув морду.

Неловко сунув руку в задний карман, я достал эти фотографии. Пушистые белые самоеды, весело прыгающие в снегу. Улыбчивые облачка сахарной ваты. Я перевёл взгляд с чёрной собаки на них, и мой смех превратился в поросячий визг. Пёс отпрянул.

Я бросил пару фоток Нине. Ещё парочку — подкинул в воздух. Собаки соскочили с них, превратившись в серебристых пушистых призраков, похожих на Патронусы. Запрыгали по обоям, по полкам и столам. Я обернулся. Нина улыбалась.

— Здесь нет твоей власти, — сказала она негромко, но твёрдо. — Уходи.

И швырнула в воздух фотографии. Ещё два белых зверька слетели с глянцевой бумаги и начали носиться по комнате. Мы искренне смеялись, глядя на них, а непрошенный гость усыхал на глазах и пятился, поскуливая и мотая лобастой мордой. Я разбросал оставшиеся фотографии — и целая орава полупрозрачных самоедов затюкала носами и погнала прочь по улице злого зверя — порождение наших страхов и проклятого города.

Скрылось вдали серебристое сияние, потух дворовый фонарь. На минуту стало темно и страшно, но я нашёл в темноте дрожащую руку жены, липкую от крови. Она стиснула мои пальцы. Я терпел.

— Нина, я говорил правду… Ничего не было. И не могло быть.

— Прости меня.

— Я верну тебе ноги. Мы снова будем танцевать, и я куплю шикарные туфли. Клянусь, это правда, мы будем снова танцевать! Это такая же правда как то, что эта поганая псина нам больше не угрожает.

За окном медленно разгорался тёплый рыжий фонарь. Сперва слабо мерцал между тополями, а потом набрал силу. Я промыл и перевязал порезы на ладонях Нины. Не в силах подняться, мы лежали на полу кухни, нас заливало оранжевым сиянием, мы молчали и прижимались щеками друг к другу. Щека Нины была мокрой и очень тёплой.
Очнулись мы, когда сияние фонаря начало слабеть. Близился рассвет.

— Я клянусь. Пора собираться.

***

Я бежал. Бежать, толкая коляску было тяжело, но опоздать было нельзя. На горизонте лёгкие облака вызарились мягкой рыжиной. До солнца оставалось несколько минут. Я бежал, красивый, как жених: выбрит, причёсан и умыт, костюм ещё не измялся на мне, когда я только взял разгон.

Нина вертела головой по сторонам, глядя на плывущих по стенам домов собачек-самоедов. Улыбалась, потом хохотала, щекоча пальцем мурлыкающего на её коленях пушистого фантома. Ветер обдувал наши щёки, я не сбавлял хода.

Продрогший от предрассветного холода, теперь я согрелся и почти запыхался. Галстук давил на горло, пиджак сковывал плечи. Я вколачивал подошвы в мостовую и толкал коляску дальше, дальше. Ещё пятьсот метров… ещё четыреста…

Пересекли площадь. Под рыжеватым небом на горизонте проступил краешек розовой каймы. Рассвет занимался, набирая ход. С моста открылся вид на набережную. Вынырнула из-за кремлёвской стены стая ослепительно белых чаек, заложила синхронный вираж. Нина хохотала и тянула ладошки к ним, но ни одна не шлёпнула «пять». Мы не расстроились.

Пальто сползло с плеч Нины, она поёжилась, поправляя. Я увидел тонкую бретельку винно-бордового платья, которое она всегда любила. Того, в котором она в первый раз со мной танцевала. Осталось совсем немного…

Ноги жгло, руки онемели и отказывались двигаться, но я, стиснув зубы, гнал вперёд, не сбавляя скорости. Нельзя останавливаться, нельзя замедляться — иначе не сработает.

Умница Серов. Выпилил кусок перил в самый раз — не слишком большой, чуть больше ширины коляски. Теперь самое время для прыжка веры.

Я остановил Нину, развернув спиной к провалу. Она глядела на меня большими глазами, сияла улыбкой, тянула руки. За её спиной, внизу, гуляла по воде смутно различимая фигура. В белом. Словно поймав мой взгляд, эта фигура замерла, вспыхнув, точно фонарь, — и помахала мне.

Я улыбнулся. Схватился за протянутые руки жены, глядя ей в глаза, упёрся в подножки — и резко дёрнул Нину к себе, пнув коляску прочь.

В следующий миг Нина запрыгнула мне на шею, обхватив меня ногами — крепкими, сильными, тёплыми. Я вздрогнул, судорожно вздохнув от восторга, а она обернулась и прощально взмахнула рукой.

Коляска сверкнула стальным ободком колеса, кувыркнулась в воздухе — и рассыпалась стаей белых чаек.

Они закружили над мостом, крича, возвещая о чуде. Нина опустилась на ноги. Свои ноги, такие крепкие и красивые. И — такие смешные в пушистых домашних тапочках. Она плакала и смеялась, гладя меня по щеке. Я тоже плакал, осторожно держа её за талию.

А потом она снова прыгнула и вытянула стрелой свои новые сильные ноги. Я держал её на руках. Над Псковом проснулось солнце. Над мостом кружили белые чайки. Мне улыбалось моё счастье. Бояться было нечего.

Мы снова танцевали.

Telegram: https://t.me/sordo_cave
ВК: https://vk.com/sordo_cave