@sunghoon_52

Глава 1 - Техас.

2026-07-16T14:22:22.781Z

Природа дышала раскаленным, густым словно тягучая карамель, воздухом, который поднимался от выжженной добела земли дрожащими волнами. Бескрайнее небо, выцветшее до бледно-голубого, давило сверху тяжелым куполом, не оставляя ни единого шанса на спасение. Вдоль грунтовой дороги, уходящей в никуда, тянулись высохшие остовы кустарников и редкие, скрюченные от неумолимого солнца кактусы. Пейзаж был плоским, пыльным и настолько монотонным, что начинало казаться, будто время здесь застыло в одном бесконечном, знойном мгновении. Тишину нарушало только надрывное рычание старого грузовика и стрекот цикад, который, казалось, был звуковым сопровождением самого пекла.

Машина ползла по дороге, подрагивая всем своим проржавевшим телом на каждой кочке. За рулем, слегка развалившись, сидел Ники. Светлые, выгоревшие на солнце волосы прилипали к влажным вискам. Белая майка обтягивала его плечи, а поверх нее болталась расстегнутая клетчатая рубашка серо-коричневых, пыльных тонов. Его сильные руки сжимали обтянутый кожей руль. Коричневые перчатки с грубо срезанными кончиками пальцев обнажали костяшки, которые то и дело напрягались, когда грузовик подбрасывало на ухабах. Ники было всего девятнадцать, но взгляд его был сильно старше. В уголке губ, чуть сморщившись от дыма, тлела сигарета. Периодически он отпускал руль одной рукой только для того, чтобы стряхнуть пепел, но большую часть времени вел машину, стиснув зубами фильтр, вцепившись обеими руками в баранку, будто пытаясь удержать тяжелую тушу транспорта на разбитой колее голыми руками.

Рядом, на пассажирском сиденье, мучительно умирал от жары Сону. Белая футболка под светло-коричневой рубашкой прилипла к спине, а на голове сидела видавшая виды бежевая бейсболка, которая отбрасывала спасительную тень лишь на половину его раскрасневшегося лица. Он лениво, обреченно тянул теплую, почти горячую кока-колу из стеклянной бутылки через трубочку. Его ноги были закинуты на бардачок в отчаянной попытке найти положение, при котором жара казалась бы чуть менее убийственной.

Сону то и дело оборачивался назад, вглядываясь сквозь металлическую решетку в полумрак кузова. Оттуда, из темноты, на него смотрела лошадь. Это была прекрасная белая кобыла. Её бока тяжело вздымались и опускались, она дышала часто и горячо, точь-в-точь как и сам Сону. Жара мучила ее не меньше, но в больших, влажных глазах не было ни страха, ни истерики, свойственной породистым лошадям. Она просто стояла, слегка покачиваясь в такт движению, терпеливо ожидая конца пути. Её ноги почти не были скованы путами – лишь символическая страховка удерживала ее от лишнего шага, но пространства для маневра не было, и ей оставалось только ждать.

Сону почувствовал, как капля пота скатывается по виску, и в очередной раз повернулся к водителю.

– Ты можешь ехать чуть быстрее? – голос прозвучал хрипло, он уже сам не мог понять, сколько часов длится эта пытка.

Ники резко выбросил окурок в приоткрытое окно и повернулся к нему. Его глаза, прищуренные от яркого света, блеснули раздражением.

- Может уже хватит ныть, докторишка? - огрызнулся он, делая ударение на последнем слове с нескрываемым презрением. - Твое дело следить за лошадью.

Именно в этот момент, будто возмутившись их перепалкой, старый двигатель издал пару сухих кашляющих звуков и заглох. Грузовик клюнул носом и замер, проехав по инерции ещё пару метров и взметнув облако густой техасской пыли. Тишина, наступившая после этой "смерти" мотора, показалась обоим страшным приговором. Двое парней переглянулись. В их взглядах смешались злость друг на друга, бессилие и чудовищная, изматывающая усталость. Не сговариваясь, они синхронно распахнули двери.

Мир снаружи встретил их стеной жара. Ники, сжав челюсти так, что желваки заходили ходуном, направился к капоту. Когда он откинул его, Рики тут же окутало облако пара, после чего он нырнул в раскалённое нутро машины.

Сону, громко цокнув языком, пошел к задним дверцам фургона. Он отодвинул тяжёлый металлический засов и распахнул створки. Внутри пахло сеном, деревом и животным теплом. Белая кобыла, привязанная коротким чомбуром, повела ухом. У нее был доступ к небольшому ведру с водой и охапке свежей травы, и, судя по состоянию пола, этим доступом она активно пользовалась все утро.

Натянув плотные рабочие перчатки и взяв прикрепленные к стенке вилы, Сону ловко забрался внутрь. Оказавшись рядом с лошадью, он поравнялся с ее головой. В полумраке фургона казалось, что она светится. Он мягко провел рукой по ее бархатному носу.

- Ничего, девочка, - прошептал он, и его тон был совсем не таким, каким он разговаривал с Ники: в нем отчётливо слышались ласка и забота. - Скоро доберёмся. Этот придурок, - он потянул головой в сторону кабины, - водить нормально не умеет. В крайнем случае оставлю его тут подыхать от жажды и поеду на тебе прямо на ранчо. Что думаешь?

Лошадь тихо фыркнула, словно усмехнувшись его шутке. Сону по-свойски потрепал её по загривку, с наслаждением погладил сильную шею, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Затем, вздохнув, он принялся за работу. Двигался Ким быстро и с определенной сноровкой: вилы мелькали в воздухе, поддевая опилки. Кобыла не выказывала ни капли агрессии, лишь изредка поворачивала голову, следя за ним умным черным глазом, и шумно выдыхала воздух из ноздрей, обдавая его затылок горячим дыханием.

С уборкой было покончено в считанные минуты. Выбравшись наружу, Сону огляделся и убедился, что Ники все еще копается в моторе, ругаясь сам с собой. Тогда Ким решил, что настало время для очередной проверки. Он достал из заднего кармана телефон, включил фонарик и снова залез в кузов, обходя лошадь сзади.

Яркий луч света скользнул по ее крупу. По наводке босса – Джея – рядом с хвостом, справа от позвоночника, должно было находиться кое-что важное. Сону опустил голову поближе – и вот оно: едва заметное, будто нарисованное самой природой светло-серое пятнышко, формой напоминающее идеальное маленькое сердечко. Особая примета. Сону нахмурился и, сняв перчатку, провел по этому месту кончиками пальцев. Он даже поскреб ногтем, чтобы удостовериться, что это пятно было частью шкуры, натуральным и нестираемым, а не нарисованным кем-то. Эта лошадь стоила целое состояние, и права на ошибку у них не было.

Удовлетворенно кивнув своим мыслям, Сону еще раз огладил круп лошади, на прощание хлопнул ее по спине и спрыгнул на землю. Закрыв тяжелые дверцы на засов, он медленно побрел обратно к капоту, откуда уже валил дым и раздавался грохот гаечного ключа.

Ники встретил его, выныривая из клубов пара, и по выражению его лица Сону сразу все понял. Тот с грохотом бросил гаечный ключ на раскаленный металл рамы и, вытирая тыльной стороной грязной перчатки пот со лба, вынес вердикт:

- Всё, кончилась охлаждающая жидкость, мотор перегрелся в хлам.

Сону упер руки в бока и уставился на дорогу, которая растворялась в дрожащем мареве горизонта. Под этим палящим, беспощадным солнцем ожидание, пока двигатель остынет естественным путем, казалось практически невозможным – проще было дождаться снега в Техасе. Перспектива просидеть здесь несколько часов, поджариваясь заживо, вызвала у него приступ желчной злобы, смешанной с облегчением. Ему только и хотелось, что избавиться от Ники, остаться в тишине, где нет этого вечного запаха сигарет и раздраженного тона.

- Я могу сесть на лошадь и доехать до ранчо, - бросил Сону, уже готовый развернуться и направиться к кузову.

Ники издал короткий, невеселый смешок, закуривая новую сигарету, несмотря на то что у него, кажется, пересохло во рту от жары.

- Ага, конечно, - не согласился он, глядя на него исподлобья. – И что дальше? Оставишь меня тут гнить? Я тогда вообще денег не получу. Я не очень-то уверен в добросовестности твоего Джея, а мой босс – он ткнул грязным от машинного масла пальцем в сторону кузову, где стояла лошадь, - сдерет с меня кожу живьем и повесит ее сушиться, если я не привезу ему деньги за эту чертову кобылу. Так что пешком или верхом, но мы оба должны доехать до твоего этого Джея.

Сону хотел было огрызнуться, что его босс честнее многих, но именно в этот момент тишину пустынной дороги разрезал новый, чужеродный звук. Оба замолчали и синхронно обернулись. Где-то за спиной, в том направлении, откуда они приехали, слышался ровный, мощный гул приближающегося автомобиля. Парни переглянулись и, забыв о перепалке, машинально сделали несколько шагов в сторону от грузовика, чтобы разглядеть гостя.

По грунтовке, щедро взбивая за собой шлейф густой бежевой пыли, катил белый внедорожник. Чистый, явно дорогой, он выглядел здесь инородно, словно свалился с другой планеты. Машина плавно замедлилась и встала аккурат за грузовиком, заслоняя их от солнца своим массивным корпусом. Сону и Ники, не сговариваясь, двинулись к ней.

Дверь с водительской стороны распахнулась, и из салона, окутанного благословенной прохладой кондиционера, вышел молодой парень. На нем красовались темные солнечные очки, чистые, без единой пылинки джинсы и легкая рубашка – явно не местный. Впрочем, Сону и Ники сами со своей азиатской внешностью часто ловили на себе подозрительные взгляды приезжих. принимавших их за иностранцев. Но здесь, в маленьком поселке городского типа, раскинувшемся неподалеку от ранчо, все давно привыкли к тому, что большая часть работников на ферме – азиатской внешности.

Увидев перед собой знакомые черты лица, двое горе-путешественников, не сговариваясь, выпалили на чистом корейском, с синхронностью, которой мог бы позавидовать любой дуэт:

- Ты кореец?

Вопрос повис в горячем воздухе. Водитель замер у своей двери, и даже сквозь темные линзы очков было видно, как его брови поползли вверх от удивления.

Парень в солнечных очках наконец захлопнул дверцу внедорожника и стянул очки, явив миру цепкий, внимательный кошачий взгляд. Он действительно оказался корейцем, и теперь они втроем стояли посреди техасской пустыни – три фигуры, объединенные общей кровью, но разделенные обстоятельствами.

Сону бросил быстрый взгляд на Ники, и в этом взгляде читалась целая история, которую не описать парой слов.

Их вражда была неслучайной. Она родилась не из-за того, что кто-то не поделил сигарету или пролил колу на чужое сиденье. Нет, корни ее уходили гораздо глубже – в те места, где большие деньги и амбиции сталкивают друг с другом людей, заставляя их скалить зубы друг на друга, даже если они не имеют на это личного желания. Они работали на разных людей. Людей с разными интересами, разными принципами, разными способами вести дела, которые иногда, вот как сейчас, пересекались в точке общей сделки.

Босс Ники – человек резкий, жесткий, с репутацией дельца, не гнушающегося сомнительных методов и темных путей. Именно он продал боссу Сону эту роскошную белую кобылу. И сумма, которую запросили за нее, была настолько велика, что любая ошибка исключалась. Джей, босс Сону, владел ранчо и слыл человеком честным, но крайне дотошным. Для него эта лошадь была не просто единицей скота, а инвестицией, жемчужиной его конюшни, которую он планировал выставлять на скачках. И когда речь заходила о таких деньгах, о репутации и будущем всего дела, доверить проверку он мог только одному человеку.

Этим человеком был Сону.

Сону был единственным и главным ветеринаром на ранчо Джея. Молодой, но невероятно талантливый, он обладал тем редким даром, который позволял ему чувствовать животных на каком-то недоступном другим уровне. Джей нашел его еще мальчишкой, заметил его способности, взял в свое дело, вырастил, выучил и доверял ему. И когда встал вопрос о том, кто лично примет товар от людей не самого надежного продавца, выбор пал очевидным образом. Сону должен был быть там, на месте, глазами и руками своего босса, чтобы убедиться, что эта лошадь – именно та, что стоит целое состояние.

Вот почему он стоял здесь. Не в прохладном кабинете своей ветеринарной пристройки на ранчо, не рядом с другими лошадьми, попивая холодный чай и просматривая документы. Нет, он трясся в душном грузовике рядом с человеком, которому не доверял, под палящим техасским солнцем, потому что не мог позволить себе сидеть и нервно ждать, пока кто-то другой привезет эту драгоценную животину. Он должен был проверить ее лично. Убедиться, что пятнышко-сердечко на месте, что лошадь здорова, не напугана, не покалечена по дороге. Он был ответственен за эту сделку своей головой перед Джеем.

Ники же, в свою очередь, был правой рукой своего босса – продавца в этом случае. Он получил четкий приказ: довезти товар до клиента и вернуться с деньгами. Никаких задержек, никаких сюрпризов, никакой самодеятельности. И ему совершенно не нужен рядом этот дотошный ветеринар, который каждый час останавливает грузовик, чтобы проверить пульс лошади, щупает ей ноги и смотрит на Ники так, будто тот способен испортить их драгоценный груз одним своим присутствием. Для Ники эта поездка была простым делом – из точки А в точку Б. А присутствие Сону превращало её в параноидальный кошмар, где каждое его действие проверялось, а каждый его промах – вроде этого перегретого двигателя – становился поводом для молчаливого, уничтожающего презрения.

Они были двумя сторонам одной монеты. Покупатель и продавец, доверие и подозрение, наука и сила. И сейчас эта монета, брошенная в техасскую пыль, замерла на ребре в ожидании, чья сторона окажется сверху, а от незнакомца на внедорожнике зависело, упадет ли она вообще.

Парень, все еще держа очки в руке, захлопнул дверцу внедорожника тихим, дорогим щелчком. Он окинул взглядом дымящийся грузовик, двух взъерошенных, потных парней перед собой и, видимо, оценив всю степень их плачевного состояния, наконец заговорил. Его английский был чистым, с легким, едва уловимым акцентом, который выдавал в нем человека образованного, много раз бывавшего за границей:

- Да, кореец, - произнес он, поворачиваясь, чтобы запереть машину. Ключи мелодично звякнули в его руке. - Но я хорошо знаю английский, можете не переходить на корейский. У вас что-то случилось? Почему грузовик стоит?

Ники, который терпеть не мог, когда кто-то видел его в роли просящего, подавил в себе раздражение и кивнул в сторону капота. Его голос прозвучал ровно, хотя в нем и сквозило отчаяние человека, загнанного в угол обстоятельствами:

- Охлаждающая жидкость. Выкипела вся, мотор перегрелся, теперь без толку стоим. Слушай, друг, ты не мог бы нам помочь? Без тебя мы тут до заката торчать будем.

Незнакомец выслушал его, ни разу не перебив, и на его лице не отразилось ни тени снисхождения или насмешки. Вместо этого он шагнул вперёд и первым протянул руку, демонстрируя жест открытости и готовности к сотрудничеству:

- Ян Чонвон, - представился он просто.

Сону пожал его руку первым, представившись в ответ и кивнув на Ники. Рукопожатие Чонвона было крепким, сухим, но не вычурно сильным, а уверенным - рукопожатие человека, который привык решать проблемы быстро и без паники.

- Ники, - коротко бросил блондин, сжимая протянутую ладонью.

На этом формальности закончились. В воздухе моментально возникла та негласная мужская солидарность, которая рождается только перед лицом общей механической беды. Чонвон, не теряя ни секунды, обошел свой внедорожник и открыл безупречно чистый багажник. Сону присвистнул про себя: внутри все было разложено с педантичной аккуратностью, не свойственной для жителей здешних мест. Чонвон отодвинул пару дорожных сумок и извлек на свет божий пластиковую канистру.

- Держу на всякий случай, - пояснил он, заметив их удивлённые взгляды. - В такую жару это не роскошь, а необходимость даже для новой машины.

Они втроём обступили капот грузовика. Ники, теперь уже не один, а с поддержкой, действовал гораздо увереннее. Он нашел нужное отверстие, выдернул пробку, от резкого движения вверх взметнулся обжигающий пар. Сону стоял рядом, готовый в любой момент подать тряпку, которую нашел в кузове. Чонвон же аккуратно, твердой рукой, начал заливать в ненасытное нутро радиатора густую ярко-зеленую жидкость. Антифриз лился ровной струёй, и на какой-то миг этот звук показался им самой прекрасной музыкой в мире.

- Лей до краев, - скомандовал Ники, заглядывая в горловину. - И ещё немного в расширительный бачок, на всякий пожарный.

Чонвон молча кивнул и выполнил указание. Закончив, он закрыл канистру и выпрямился, снова надевая солнечные очки, которые до этого висели у него на воротнике рубашки. Сону, вытирая руки о свои и без того грязные джинсы, смотрел на Чонвона с молчаливой благодарностью. Впервые за долгое время в этой поездке вмешательство постороннего человека оказалось не помехой, а настоящим спасением.

С капотом наконец покончили. Тяжёлая металлическая крышка с грузным лязгом опустилась на место, и трое парней синхронно выдохнули, разгибая натруженные спины. Двигатель грузовика, получив свою порцию спасительной зелёной жидкости, тихо остывал, потрескивая и вздыхая, словно пожилой зверь, которому наконец дали передышку. Чонвон отряхнул руки от пыли и, бросив взгляд на плотно закрытие задние дверцы фургона, не удержался от вопроса:

- А что вы вообще везёте? - спросил он, кивнув в сторону кузова. - Судя по тому, как вы оба нервничаете, это явно не мешки с сеном.

Сону на секунду замялся, переглянувшись с Ники, но решил, что скрывать очевидное бессмысленно. Лошадь все равно фыркала и переступала копытами достаточно громко, чтобы ее присутствие осталось загадкой.

- Лошадь, - честно признался он, вытирая лоб рукавом рубашки. - Мой босс с ранчо купил очень породистую кобылу. - Он намеренно не стал уточнять, ни породу, ни сумму, ни детали сделки. Не потому что не доверял Чонвону, а скорее по привычке - незачем смущать незнакомого человека такими цифрами.

Чонвон приподнял брови. Его явно заинтриговало это заявление.

- Серьезно? Можно посмотреть?

Сону колебался лишь мгновение. Затем он пожал плечами, развернулся и, подойдя к задним дверцам грузовика, сдвинул тяжёлый засов. Створка со скрипом приоткрылась лишь наполовину, впуская внутрь столб яркого солнечного света. Белая кобыла стояла в полумраке, но даже так ее шкура словно впитывала в себя весь доступный свет и возвращала его мягким, почти призрачным сиянием. Спортивное, точеное тело, длинная изящная шея, умные темные глаза - она была похожа на произведение искусства. Чонвон невольно ахнул. Это был тот редкий звук восхищения, который невозможно подделать.

- Она... Невероятная, - выдохнул он, делая шаг ближе, но Сону мягким жестом остановил его и закрыл дверцу, возвращая лошадь в спасительную тень.

- Лучше не тревожить лишний раз. Жара ее и так измотала, - пояснил он, но, заметив горящий взгляд Чонвона, поспешил перевести тему, не дав тому засыпать его вопросами. - Слушай, Чонвон. А ты то сам зачем едешь в Блэквуд?

Название сорвалось с губ Сону буднично, привычно. Блэквуд-Крик - маленький поселок городского типа, затерянный среди техасских просторов. Пара пыльных улиц, заправка, церквушка, бар и россыпь деревянных домиков вокруг ранчо, которое и было сердцем этого места. Чонвон явно не ожидал столь прямого вопроса. Он снял солнечные очки и, чуть помедлив, честно признался:

- Вообще-то я профессиональный тхэквондист из Кореи, - он слегка усмехнулся, будто эта информация была для него самого немного неловкой. - Последние несколько лет - сплошные турниры, сборы, режим, тренировки до седьмого пота. В какой-то момент я просто... Устал. Понял, что выгорел до донышка. И тогда вспомнил, что у меня есть бабушка в Америке. Она живёт как раз в Блэквуде. Решил взять паузу в карьере, приехать к ней, отдохнуть, развеяться. Никаких расписаний, никаких ударов ногами по мишеням. Только тишина и покой.

Сону уставился на него с таким видом, будто перед ним из воздуха материализовался по меньшей мере олимпийский чемпион. Он и представить не мог, что кто-то такого уровня - профессиональный спортсмен из Кореи - вдруг заявится в их глухой, забытый богом посёлок.

- Серьёзно? - переспросил он, и на его лице медленно расплылась широкая, почти мальчишеская улыбка. - Вот это да, никогда бы не подумал, что такие люди у нас бывают. Слушай, давай встретимся завтра? Пообщаемся, поближе познакомимся. Я тебе тут все покажу - в смысле, весь Блэквуд-Крик, все три его достопримечательности. - Он усмехнулся собственной шутке, но в глазах его светилась искренняя, голодная надежда. - Завести друзей в этой глуши - та ещё проблема, знаешь ли.

Позади него раздался громкий, полный скептицизма цок. Ники, который уже успел забраться обратно в кабину грузовика, сидел, закинув руку на руль, и всем своим видом выражал нетерпение. Сону, не оборачиваясь, мотнул головой в его сторону и спокойно добавил, адресуя Чонвону:

- Не обращай внимания. Он здесь не живёт и не знает, какого это.

Чонвон улыбнулся. Было в этой улыбке что-то теплое и располагающее. Он протянул Сону руку, и на этот раз их рукопожатие было крепче и дольше - жест не просто знакомства, но и обещания.

- Договорились, - сказал он просто. - Завтра увидимся.

Они разошлись по машинам. Грузовик Ники зарычал, ожил, кашлянул черным дымом и медленно тронулся с места. Белый внедорожник Чонвона последовал за ними. До Блэквуда оставалось совсем немного - жалкие несколько миль, которые они преодолели в тишине, нарушаемой лишь гулом моторов.

На въезде в поселок, там, где дорога раздваивалась, уходя влево к ранчо, а вправо - к жилым улочками, их пути расходились. Грузовик свернул налево, внедорожник направо. Сону, высунувшись из открытого окна, поднял руку и помахал вслед удаляющемуся Чонвону. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оранжевые тона, и в его лучах улыбка Сону казалась счастливой впервые за весь этот бесконечно длинный день.

Грузовик, все ещё недовольно фыркая перегретым двигателем, свернул с главной дороги на широкую, посыпанную гравием подъездную аллею. Впереди, в дымке вечернего зноя, показалось ранчо - владения Джея. Белые заборы из прочного дерева тянулись на мили вперёд, отгораживая сочные, несмотря на жару, пастбища, которые поддерживались дорогой системой полива. Вдалеке виднелись добротные конюшни, амбары и хозяйские постройки, выкрашенные в классический темно-красный цвет с белой отделкой.

Когда грузовик, взметнув облако пыли, наконец остановился у главных ворот, их уже ждали.

Пак Чонсон, хозяин всего этого великолепия восседал верхом на великолепном черном жеребце. Конь был под стать своему владельцу - мощный, холеный, с роскошной, необычно кудрявой гривой, которая тяжёлыми волнами спадала на его сильную шею. Сам Джей был в неизменной ковбойской шляпе с загнутыми полями, простой серой футболке, облегающей широкие плечи и голубой джинсовой куртке поверх неё. Его ноги в голубых джинсах комфортно устроились в стременах, а руки в перчатках свободно держали поводья. Он смотрел на приближающийся грузовики с выражением спокойного, терпеливого ожидания, словно сама жара была не властна над его невозмутимостью.

Рядом, прислонившись бедрами к деревянному забору, стоял Сонхун. Если Джей был воплощением хозяйской собранности, то Сонхун выглядел как человек, который носит свою силу с небрежной грацией дикого зверя. На нем были черные, свободного кроя джинсы и черная безрукавка, открывавшая сильные, покрытые лёгким загаром руки. На голове покоилась черная шляпа, отбрасывающая глубокую тень на его лицо, но Сону, выглянувшему из окна грузовика, не нужно было видеть деталей, чтобы знать - Сонхун смотрит прямо на него.

У ног Сонхуна, высунув язык и часто дыша от жары, растянулась австралийская овчарка. Ее пушистая шерсть была окрашена в классические для породы голубовато-мраморные и рыжие тона, а умные, внимательные глаза были прикованы к грузовику.

Двигатель заглох. Дверцы распахнулись почти синхронно. Сону и Ники спрыгнули на утоптанную землю и направились к ожидающим. Сонхун, заметив приближение Сону, почувствовал, как помимо его воли мышцы лица начинают предательски подрагивать, норовя растянуться в широченной, счастливой улыбке. Но он сдержал её, сжал челюсти, спрятал руки в карманы и сохранил маску спокойствия. Присутствие Ники, чужого и постороннего, служило ему отличным напоминанием о дисциплине. Но боже, как же ему хотелось наплевать на всё - на Джея, на эту чёртову лошадь, на Ники, - просто сгрести Сону в охапку и вгрызться в его губы жадным, голодным поцелуем, на таясь и не скрываясь.

Собака, будто являясь прямым продолжением его души и чувств, не имела таких оков. Завидев Сону, овчарка тут же вскочила на лапы и с радостным, заливистым лаем бросилась к нему, виляя всем телом от хвоста до кончиков ушей. Она прыгала, тыкалась влажным носом в ладони, и в этом безудержном собачьем счастье Сонхун видел отражение собственного сердца.

Джей тем временем легко, без единого лишнего движения соскользнул с седла. Его сапоги мягко ступили на землю. Он шагнул вперёд и обменялся с Ники коротким, деловым рукопожатием.

- Вижу, добрались не без приключений, - констатировал Джей, бросив взгляд на пыльный, уставший грузовик

- Жара, дороги, - уклончиво ответил Ники, не вдаваясь в подробности их поломки. - Но груз в порядке.

- Вот это мы сейчас и проверим, - Джей кивнул и первым двинулся к задней части фургона. Все четверо последовали за ним. Процессия остановилась у массивных створок. Сону, взяв на себя роль ответственного, отодвинул засов и с усилием распахнул дверцы, являя взору присутствующих белоснежную кобылу. Она стояла в темноте кузова, но вечернее солнце, ударившее в проем, заставило ее шерсть вспыхнуть серебряным светом.

Сонхун без лишних слов подтащил к грузовику широкий, прочный деревянный настил, служивший трапом. Установил его одним концом на землю, другим на край фургона. Сону тем временем ловко запрыгнул в кузов. В полумраке он опустился на корточки рядом с лошадью и начал аккуратно отвязывать путы на ее ногах. Его движения были плавными, уверенными и успокаивающими. Сонхун, стоя внизу, невольно затаил дыхание. Он знал, что Сону профессионал, но каждый раз, когда тот находился так близко к огромному потенциально опасному животному, внутри у Сонхуна всё сжималось от беспокойства. Однако кобыла, чувствуя исходящую от Сону доброту, стояла смирно и даже мягко фыркнула ему в макушку.

Джей взял поводья в свои руки и легко, но настойчиво потянул вперёд. Кобыла повела ухом и, осторожно переступая, начала спускаться по настилу. Неловко, но на удивление быстро для такого крупного животного в незнакомой обстановке, она сошла на твердую землю Техаса.

Все четверо на мгновение замерли. Белая красавица стояла, косясь по сторонам и привыкая к новому простору, шерсть её сияла в лучах заходящего солнца. Она была совершенна - с мощным крупом, длинными стройными ногами и серыми, как грозовое небо, хвостом и гривой.

Джей тут же приступил к делу. Его рука легла на бедра лошади в собственническом, но опытном жесте, поглаживая и одновременно ощупывая. Его глаза скользнули к тому самому месту, которое Сону проверял по дороге - туда, где у основания хвоста должно было красоваться светло-серое пятнышко-сердечко. Джей не был бы Джеем, если бы не проверил всё лично. Он прищурился, провел пальцами по светлой отметине и удовлетворённо кивнул. Затем он неторопливо обошел лошадь, оглядывая ее со всех сторон с дотошностью ювелира, оценивающего бриллиант.

- Она, - вынес он вердикт наконец. - Всё верно, это она. Отлично, я готов оплатить.

Он повернулся к Ники, давая понять, что деловая часть переходит к ним, и отдал короткое распоряжение своим людям:

- Сону, Сонхун, отведите её в конюшню, устройте, как полагается. Мы пока обсудим детали оплаты.

Сону кивнул, принимая поводья из рук Джея и передавая их Сонхуну. Сонхун взял их, намотал на кулак и встал рядом с лошадью. Сону открыл широкие ворота, ведущие на основную территорию ранчо, и их небольшая процессия двинулась в путь. Впереди - Сонхун, ведущий белую кобылу, рядом - Сону, а в ногах у них, радостно перебирая лапами, трусила австралийская овчарка.

Как только они отошли на достаточное расстояние, Сонхун, не поворачивая головы и продолжая смотреть на дорогу, вдруг произнес:

- Ты, наверное, устал, малыш. Хочешь, я подсажу тебя на лошадь? Проедемся до конюшни с ветерком, без седла, конечно, но ты же у нас всадник хоть куда.

Сону, который все это время шел, ожидая хоть какого-то приветствия от Сонхуна, замедлил шаг. Он оглянулся, Джей и Ники были достаточно далеко, их фигуры скрылись за поворотом. И тогда Сону внезапно остановился, резко повернулся к Сонхуну и, слегка приподнявшись на носочках, быстро, но до одури метко и точно чмокнул его прямо в губы. Поцелуй был мимолётным, как взмах крыла бабочки, но обжёг обоих сильнее самого палящего солнца. Губы Сону были сухими и тёплыми и такими родными.

- Да, подсади меня, - сказал он с той самой хитрой, до безумия любимой Сонхуном улыбкой. - Только аккуратно, седла-то нет.

Сонхун замер. Овчарка, не понимая, почему все остановились, села рядом и склонила голову на бок. Щеки Сонхуна залились предательским румянцем, таким ярким, что это было заметно даже в тени от шляпы. Он смотрел на Сону и чувствовал, как все его самообладание трещит по швам. Как же сильно он скучал! Как же ему хотелось сейчас здесь, прямо на эту мягкую траву, повалить Сону, забыть о работе, о лошади, о мире вокруг и просто забрать его себе, всего, без остатка.

Но дела не ждали. Сонхун глубоко вздохнул, возвращая себе контроль, и подошёл ближе. Он наклонился, сцепил руки в замок, предлагая Сону опору. Когда тот, опираясь на его плечи, поставил ногу в его ладони, Сонхун легко, как пёрышко, подтолкнул его вверх. И в тот самый момент, когда Сону уже взмывал в воздух, его ладонь, вроде бы помогая, ловко и ощутимо шлепнула парня по самому мягкому месту.

- Ах! - только и вырвалось у Сону.

Но через секунду он уже сидел верхом на белой лошади, глядя на Сонхуна сверху вниз с притворным возмущением в глазах.

Сонхун подобрал поводья и, ухмыльнувшись самой наглой из своих улыбок, двинулся вперёд, ведя лошадь под уздцы.

Глава 24 - 04:00.

2026-07-16T11:57:15.569Z

- Я не хочу это есть, - ответил Сону, демонстративно отвернув голову от еды. – Ты что, не знаешь, что во время болезни надо кормить больного супом?

Он говорил так, будто и правда так считал, а не просто важничал и капризничал.

Сонхун не ожидал такого и помолчал пару минут. Потом достал телефон, открыл приложение с доставкой еды и протянул его Сону.

- Закажи себе суп, - просто сказал он, все еще не выпуская руку Сону из своей.

Ким взял телефон в свободную руку и снова начал капризничать.

- В доставке невкусный и жирный, - сказал он, не глядя в экран. - Пусть Джей сварит мне супчик повкуснее.

Сонхуну порядком надоело это. Он посмотрел на Сону несколько секунд, потом вдруг спросил:

- У тебя когда-нибудь была кошка?

Сону, не понимая, к чему вопрос, помотал головой.

Сонхун продолжил:

– У моей бабушки была белая кошка. Часто после школы у меня было свободное время перед тем, как идти тренироваться на каток, и я приходил к бабушке делать уроки. Так вот, её кошка всегда сидела у меня в ногах, когда я сидел за столом. И её хвост всегда щекотал мне ноги под столом - она постоянно виляла им, будто нарочно пытаясь пощекотать меня.

Сону слушал, все еще нахмуренный, но в его глазах все же зажглась искорка любопытства.

– Тогда я наступал стопой ей на хвост, - продолжал Сонхун. - Просто клал стопу сверху, и её хвост был совсем слегка зажат между моей ногой и полом. То есть кончик хвоста все еще гулял сам собой, но уже не мог пощекотать меня.

Он сделал паузу, глядя на Сону.

– И кошка сама не понимала, нравится ей такое положение дел или нет. Она вроде больше не могла меня дразнить, а вроде и все еще пыталась. При этом ей не было больно - скорее неприятно от того, что я не разрешаю ей баловаться.

Сону смотрел на Сонхуна и слушал весь этот, как ему казалось, бред. Он не понимал, к чему эта история про кошку, зачем Сонхун рассказывает ее сейчас, когда у него температура, когда он не может даже нормально соображать.

Но Сонхун оказался хитрее. Пока он говорил, его пальцы уже скользили по экрану телефона, заказывая суп в доставке. Он успел кинуть в корзину несколько вкусняшек, которые Сону хотел уже продолжительное время, - и сделал это он так быстро, что Ким даже не заметил.

Сонхун продолжил говорить, не сводя глаз с Сону:

– Так вот, ты сейчас ведешь себя точно так же, как бабушкина кошка.

Он держал руку Сону в своей, не отпуская и не позволяя убрать. И когда он договорил, то вдруг повернул голову и мягко коснулся губами руки Сону.

Сону, раскрасневшийся от температуры и жара, смотрел на это широко раскрытыми глазами. Внутри у него все замерло, а потом сжалось в тугой комок. Он не понимал, как реагировать - отдернуть руку, рассмеяться, сказать что-то? Вместо этого он просто смотрел, вперившись взглядом в то место, где его руки касались губы Сонхуна.

– Но я и у тебя найду хвост и подразню в ответ.

Он собирался снова прикоснуться к ладони Сону губами, осторожно поцеловать, но тут вдруг дверь в комнату распахнулась, и в нее влетел Чонвон.

– Сону, ты как? – начал он, но тут же замер.

Сонхун выпустил руку Сону и слегка отодвинулся назад, будто ничего и не было. Его лицо оставалось спокойным, но внутри все дрожало от, казалось бы, такого простого действия. Чонвон тут же уселся на кровать поближе к Сону и стал допрашивать его о состоянии.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Голова болит? Горло? Температуру мерил?

Сону отвечал слабо и вяло, то и дело поглядывая на Сонхуна. Его взгляд метался между Чонвоном и Сонхуном, который сидел чуть позади. Каждый раз, когда он смотрел на Чонвона, он был вынужден видеть и лицо Сонхуна - спокойное, сосредоточенное на телефоне.

Чонвон выслушал все про состояние Сону и сказал:

– Сейчас вызову медиков на завтра, чтобы взяли тест на коронавирус.

С этими словами он встал, но на выходе обернулся и подмигнул Сону. Тот не понял этого намека – слишком многое происходило в его голове одновременно. Дверь закрылась, и Сону снова остался в комнате с Сонхуном, который уткнулся в телефон.

– Не обязательно сидеть тут со мной как с маленьким ребенком, – сказал Сону, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Сонхун поднял глаза от экрана.

– Обязательно, – ответил он. – Я заказал суп. Пишут, что еще пять - и суп будет тут.

Глаза Сону расширились от удивления, и он снова протянул руку, чтобы шутливо толкнуть Сонхуна в плечо. Но Сонхун вдруг, в шутку, слегка щелкнул зубами рядом с его ладонью, показывая, что он кусается. После этого он улыбнулся - той своей широкой улыбкой с ямочками на щеках.

Ким снова засмущался. Он отвел взгляд, чувствуя, как щеки горели еще сильнее, хотя температура итак заставляла все тело гореть.

«Я никогда не видел Сонхуна таким, – подумал он. – И не был готов к нему такому».

Ему хотелось снова подразнить Сонхуна, как-нибудь пошутить, но в голове не было ни единой мысли, когда он смотрел на его лицо, опущенное к телефону.

Хун вдруг встал и пошел в коридор, чтобы встретить курьера у входной двери. Это дало Сону передышку в пару минут. Он услышал, как открылась входная дверь, как Сонхун сказал что-то курьеру, как закрылась дверь.

Сону решил, что притворится спящим, чтобы все это закончилось и Сонхун наконец оставил его в покое. Он быстро завернулся в одеяло с головой, повернулся спиной ко входу в комнату и закрыл глаза. Сердце его колотилось, но он старался дышать ровно.

Сонхун пришел в комнату спустя пару минут. Он уже разогрел суп в микроволновке, и в руках у него был контейнер с горячим супом и ложка. Он вошел в комнату и увидел свернутый на кровати комок, в котором трудно было понять, где там внутри Сону.

Он поставил суп на тумбочку, сел на кровать и вслух сказал:

- Я знаю, что ты не спишь.

Сону не ответил и не пошевелился. Он чувствовал, как Сонхун сидит рядом и сдерживал дыхание, стараясь не выдать себя.

Хун подсел ближе, положил руку на то место, где он думал, у Сону талия под одеялом, и слегка потряс. Эффекта это не произвело, Сону продолжал лежать неподвижно.

Тогда он решил пойти на крайние меры. Он взял в руку одеяло и потянул на себя, вытаскивая его из-под Сону. Спустя несколько мгновений он нашел лицо Сону и навис над ним, проверяя, действительно ли тот спит.

Ким всеми силами сдерживал улыбку. Он чувствовал, как ресницы дрожат, как уголки губ сами собой ползут вверх. Ему отчаянно сильно хотелось смеяться, но он знал, что выдаст себя, если шевельнется. Поэтому он лежал неподвижно, стараясь дышать ровно и не открывать глаз.

Сонхун, нависая над Сону, смотрел на его лицо. Он изучал его глазами - каждую черточку, каждую ресницу, каждую трещинку на губах. Он любовался им, как спящей красавицей, не в силах отвести взгляд. В этом лице, в этой тишине и в этом притворстве ему нравилось абсолютно все.

Сону и не знал, даже не мог представить, какой подарок он сделал Сонхуну, притворяясь спящим. Сонхун смотрел на него и не знал, сколько времени прошло - секунда, минута, час.

- Суп остынет, - тихо сказал Сонхун, предпринимая попытку разбудить Сону. Но реакции не последовало.

Сонхун наклонился поближе, проверяя, насколько далеко Сону готов зайти, насколько сильно ему хочется играть в эту игру. Лицо Кима было так близко, что он мог рассмотреть каждую пору на коже, каждый ее оттенок. Внутри у него все дрожало, но останавливаться уже было поздно.

Вдруг его губы легли прямо на губы Сону. Всего лишь прижались на пару секунд, оставив легкий чмок, и тут же исчезли. Это было так легко, что Сонхун тут же испугался того, что сделал.

Сону моментально открыл глаза. Он еще успел застать шокированное лицо Сонхуна - широко раскрытые глаза, приоткрытые губы, растерянность на его лице.

Сонхун тут же понял, что сделал. Он не сказал ни слова, не попытался объясниться. Он просто вскочил и выбежал из комнаты, даже не взяв свои вещи. Дверь хлопнула, и в коридоре раздались быстрые удаляющиеся шаги.

На тумбочке остался его телефон, а на ковре - тапочки.

Сону лежал на кровати, смотрел на дверь, в которую вышел Сонхун, и не понимал, как это случилось.

"Сонхун сейчас меня действительно поцеловал, - пытался понять он. - Или это мой разум так заигрался из-за температуры, болезни и всего прочего, что нарисовал мне такую реалистичную картину?"

"А может, я и правда уснул, и мне снова приснилось, как в прошлые разы?"

Он уселся на кровати, скинув с себя одеяло. Лицо горело и от смущения, и от температуры. Он провел пальцами по губам, словно пытаясь понять таким образом, насколько это было реально. Но когда он повернул голову к тумбочке, он увидел там суп, ложку и телефон Сонхуна.

Это значило, что Сонхун еще вернется.

В голове Сону сразу родилась мысль: "Надо устроить ему засаду. Нельзя позволить еще раз сбежать вот так с места преступления".

Он улыбнулся своей хитрой лисьей ухмылкой, затем встал с кровати и не придумал ничего лучше, кроме как спрятаться за дверью. План был простым и глупым, но, по его мнению, самым действенным: когда Сонхун войдет в комнату и откроет дверь, он не увидит Сону, а Сону сможет закрыть дверь прямо за ним.

Он стоял за дверью и ждал, пока пингвин сам придет к нему в лисьи лапы.

Он не знал точно, сколько времени прошло. Может, минута, может, пять. Но дверь легонько приоткрылась, и Сону не видел никого - только руку, которая толкнула ее внутрь. Потом Сонхун сделал пару шагов в комнату, и Сону тут же закрыл за ним дверь, навалившись на нее своей спиной.

Сонхун обернулся, и их взгляды встретились. Лицо Пака раскраснелось не меньше, чем лицо Сону от температуры. Они пару секунд молча смотрели друг на друга, после чего Сонхун сказал:

- Я заберу вещи, которые тут оставил.

Казалось, он не собирается обсуждать произошедшее. Но вот Сону как раз очень даже хотелось это обсудить.

Он сделал шаг навстречу Сонхуну и спросил:

- Ты что, реально меня поцеловал?

Сонхун не смог различить, с какой интонацией был задан этот вопрос, и подумал, что Сону очень разозлился. Где-то внутри него что-то щелкнуло. Вместо того чтобы извиняться или просить прощения, пытаясь загладить ситуацию, в нем проснулась та конфликтная личность, которая спала уже долгое время.

- Да, поцеловал, - вдруг выпалил он, глядя прямо в глаза Сону. - Ты вел себя как капризное дитя. Это было самое действенное, что заставило тебя проснуться.

Он повернулся, обул тапочки, оставленные на ковре, взял телефон с тумбочки и собрался выйти из комнаты. Но Сону не пустил его. Он отошел к двери, закрыл ее собой и сказал:

- Нет. Мне надо знать, почему ты меня поцеловал.

Хун замер. Он смотрел на Сону, в его решительное лицо, в его горящие глаза.

- Ты не мог просто так меня поцеловать, чтобы разбудить, - продолжал Сону, делая шаг вперед. - Ты даже Джейку иногда не позволяешь себя трогать, а тут вдруг такая щедрость!

Сонхун, которому хотелось побыстрее закончить эту ситуацию и уйти к себе в комнату, потихоньку закипал. Он чувствовал, как нарастает раздражение внутри - от того, что Сону допрашивает его, от того, что он сам не знает, как объяснить свои чувства, от того, что не может подобрать нужных слов. И чего он прицепился с этими вопросами? Почему да почему?

Он посмотрел на Кима. Разница в росте позволяла ему смотреть сверху вниз, в то время как Сону приходилось приподнимать лицо, чтобы посмотреть на него. Вспоминая, как он не смог признаться на Рождество, и злясь, что совершил такую глупость в самый неподходящий момент, он вдруг сделал серьезное лицо и спокойно сказал:

- Ты мне нравишься. Поэтому я тебя поцеловал. А теперь дай мне выйти, я хочу в туалет.

Эта стальная выдержка, которая была с ним всю жизнь, сейчас давалась ему с титаническими усилиями. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, ноги подкашивались от, казалось бы, простого признания.

Сону, не поверив услышанному, все же отошел от двери в сторону, позволяя Сонхуну открыть дверь и выйти. Он смотрел ему вслед несколько секунд, не веря в те слова, что Хун сказал ему.

Дверь закрылась. Сону сел на кровать и задумался. Однако в голове было так пусто, ни одной мысли, кроме как о том, что Сонхун чмокнул его в губы. Он рухнул на спину на кровать и молча уставился в потолок.

Ему бы очень хотелось напасть на Сонхуна с расспросами, но почему-то ему все еще не верилось, что он нравится Сонхуну. Вот этому куску льда и дерьма, который никогда не говорит, что чувствует? Если с Хисыном все было так тяжело, то насколько же это может быть тяжело с Сонхуном?

Сону выключил свет, завернулся в одеяло и закрыл глаза. Суп так и остался на тумбочке.

Он провалился в сон, причем сон оказался не самым хорошим. Организм боролся с вирусом, а Сону боролся со своими мыслями. Мозг рисовал ему ситуацию, где они с Хисыном вместе лежат в постели и обнимаются.

За последний месяц он часто видел такие сны и просыпался разбитый, со слезами на глазах. После таких снов ему не хотелось идти ни на репетиции, ни даже на завтрак или в душ. Он мог лежать в кровати до последнего момента, пока Чонвон не заходил к нему в комнату и не заставлял встать.

Вот и теперь ему снова приснилось то же самое. Они лежали на кровати Хисына, Хисын приобнимал его за плечи, и они вместе смотрели какое-то видео в телефоне Сону. В его объятиях было так тепло и комфортно, что у Сону не возникло ни единого сомнения относительно того, что они в отношениях.

Однако Хисын во сне вдруг спросил:

- Как ты думаешь, есть смысл попробовать снова?

Сону непонимающе повернул голову и оказался лицом к лицу с Хисыном. Они столкнулись носами, смотря друг другу в глаза. Взгляд Хисына теплый, такой знакомый, что Сону и правда забыл, что они уже расстались.

- Что попробовать снова? - тихо спросил Сону.

- Отношения, - ответил Хисын. - Попытаться ещё раз.

Ким непонимающе посмотрел на него. Внутри что-то дрожало от внезапно нахлынувших страха и тревоги. Он смотрел на Хисына, в его глаза, на его губы и только теперь понял, что они уже расстались. Что этого человека больше нет рядом, что он остался один.

- Я не знаю, - сказал он. - Я не знаю, стоит ли...

Но договорить он не успел. В комнате во сне вдруг поднялся жуткий ураганный ветер. Он налетает внезапно, сбивает с ног, отделяет их друг от друга. Сону почувствовал, как его отбросило назад, увидел, как Хисын исчезает за стеной песка и пыли. Он пытался удержаться, но ветер оказался слишком сильным.

И когда ветер закончился, Сону оказался в каком-то бесконечно длинном коридоре.

Стены здесь серые, холодные, без окон. Пол выложен плиткой, которая отражает тусклый свет. В конце коридора он увидел маленькую фигурку, и Сону ещё издалека узнал яркие, красноватого оттенка волосы Хисына.

Он замер на мгновение, смотря на фигуру вдалеке. Хисын стоял к нему спиной, неподвижный, как статуя.

Сону сделал шаг в сторону Хисына, будто проверяя, сможет ли идти. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, и этот звук - единственный во всем коридоре.

Хисын не двигался. Он стоял к Сону спиной и, казалось, даже не видел, что Сону идёт к нему.

- Хисын-хен! - закричал Сону.

Голос его эхом разнёсся по коридору, но фигура не обернулась. Тогда Сону ускорил шаг, а потом и вовсе перешёл на бег. Он бежал по коридору, но расстояние не сокращалось - Хисын оставался так же далеко, как и был.

- Хисын, подожди! - снова прокричал Сону.

В этом странном коридоре было прохладно, и пижама совсем не грела. Кожа покрылась мурашками, но тело согрелась довольно быстро от бега. Он бежал, думая, что вот-вот сейчас протянет руку, сделает ещё пару шагов - и Хисын будет здесь, рядом.

Но чем больше Сону бежал, тем больше понимал, что не может догнать Хисына. Расстояние между ними не изменилось, сколько бы времени он ни потратил на бег. Он собрался повернуть голову назад, чтобы посмотреть, сколько он пробежал, и вдруг ударился головой обо что-то.

Этим чем-то оказалась чья-то грудь, появившаяся в невероятном близости от его лица. Поднимая глаза, он встретился с серьезным и спокойным взглядом Сонхуна.

Сону невольно сделал шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между ними. Но Сонхун сделал шаг вслед за ним.

Ким, слегка испугавшись, сам не поняв чего, обернулся посмотреть на Хисына. Тот теперь наконец повернулся, к нему и смотрел издалека.

Сону снова повернулся к Сонхуну, но теперь вместо Сонхуна перед ним стоял Хисын. Сону радостно раскрыл руки, обнимая его и привставая на носочки, чтобы тут же поцеловать. Однако поцелуй вышел вовсе не таким, какими были их обычные поцелуи с Хисыном. Глубокий, торопливый, будто голодный - поцелуй после долгой разлуки слил их губы вместе.

Ким обрадовался этому, прижался сильнее к Хисыну перед собой, обнял его за шею. Вдруг руки Хисына обняли его за талию в ответ. Но обняли не так, как раньше. Они не были такими тёплыми и нежными, как руки Хисына, - скорее это были сильные и осторожные ладони, тем не менее стиснувшие его в объятиях.

Во время очередного поцелуя Сону вдруг приоткрыл один глаз, оставив всего лишь маленькую щёлочку между ресниц, и понял, что целует далеко не Хисына. Перед ним - Сонхун.

Он тут же отодвинулся и оттолкнул Сонхуна от себя, тяжело дыша. Сону обернулся и увидел вдалеке Хисына, молча смотревшего на все происходящее.

Потом Сону снова повернулся и удостоверился в том, что и правда целовался именно с Сонхуном только что.

- Что... - прошептал он, окончательно запутавшись. - Что ты здесь делаешь...

- Тебе же понравилось, - вдруг перебил его Хисын.

Сону посмотрел на Сонхуна, на его еле заметную улыбку в уголках губ, на то, как он провел языком по губам, будто слизывая остатки поцелуя с Сону. Внутри у него все перевернулось от стыда, от непонимания, от того, что этот поцелуй действительно ему понравился.

Он повернулся к Хисыну, намереваясь что-то сказать, но не смог, потому что Хисын продолжал:

- Было приятно проводить с тобой время. Удачи с Сонхуном, малыш.

После этих слов он развернулся и стал уходить вдоль коридора. Сону собирался побежать за ним, но Сонхун вдруг поймал его за руку и резко дёрнул на себя, вынуждая оказаться в его объятиях.

Ким попытался вырваться, бил Сонхуна по груди и кричал:

- Отпусти меня, придурок! Извращенец! Ты тупой идиот! Отпусти меня сейчас же!

Но Сонхун лишь крепче обнял его обеими руками, молчаливо стерпев все удары. Сону заплакал, не в силах сопротивляться. Он плакал, тело его дрожало, грудь то вздымалась, то падала внутрь от рыданий. Он схватил пальцами футболку Сонхуна, стукнулся лбом ему в грудь и заплакал ещё сильнее. Ткань пропитали слезы и сопли, он смял ее всю, пытаясь прижаться сильнее.

В этот момент Сону проснулся.

Он открыл глаза и понял, что плакал во сне - на глазах у него были слезы. Но в комнате он был один. Никто не обнимал его, никто не держал за руку, никто не вытирал ему слезы.

Он выпутался из одеяла и встал с кровати. Ему вдруг всё стало противно. Жарко от спадающей температуры, мокро от пота, липко от слез. Он стянул с себя толстовку, снял наконец спортивные штаны после тренировки. Всё пропотело и стало мокрым.

В футболке и трусах он залез под одеяло. Но легче не стало. Мокрая от пота постель была ему ещё больше противна. Он снова встал с кровати.

И заметил суп на тумбочке. Вспомнил, что его оставил Сонхун, и невольно скривился от того, что видел во сне, от того, как Сонхун выглядел в этом сне, от того, что ему и правда понравился поцелуй с ним.

Но он все же взял ложку и зачерпнул немного супа. Суп давно остыл, но оказался довольно вкусным. Сону взял контейнер и ложку и вышел из комнаты, направляясь на кухню.

Часы на микроволновой печи показывали четыре утра. Значит, сейчас все спят крепким сном.

Сону поставил контейнер в микроволновку, нажал кнопку разогрева. Ждал, глядя, как тарелка медленно вращается внутри. В голове его было пусто и шумно одновременно.

Он разогрел суп, сел за стол и начал медленно есть. Горячий пар поднимался над тарелкой, согревая лицо, но мысли его были далеко.

Он думал о том, хорошо или плохо то, что сказал ему Сонхун. Страх того, что все закончится так же, как с Хисыном, заставлял его паниковать. Он боялся снова открыться, снова поверить, снова впустить кого-то в свою жизнь так близко, а затем снова потерять.

Но с другой стороны, Сону не мог сопротивляться себе же. Сонхун всегда нравился ему, даже когда вел себя как злой подросток в самом начале их жизни в общежитии. Он понравился ему ещё в I-LAND. Такой красивый, талантливый, с необычным голосом и приятным стилем.

Сону невольно улыбнулся и съел ложку супа. Он вдруг стал представлять, как вел бы себя Сонхун в отношениях. Как бы он обнимал его? Как бы целовал? Как бы смотрел на него по утрам?

Но он не мог даже близко представить этого. Сонхун оставался для него загадкой, которую он так и не разгадал.

И тогда он вспомнил о том, как во сне Хисын желал ему удачи в делах с Сонхуном. Лицо его сразу сменило выражение на угрюмое и грустное. Он положил ложку, посмотрел на остывающий суп, но все же решил, что стоит его доесть.

Поразмышляв ещё немного и закончив с супом, он встал и направился к себе в комнату.

Открыв дверь, он вошёл внутрь и в полутьме наощупь прошел к кровати. Почему-то ему показалось, что здесь все стоит не так, как он оставлял. К тому же здесь явно прохладнее - разве он не закрыл дверь, когда уходил на кухню?

Игнорируя эти факторы, он залез на кровать и потянул одеяло. Одеяло не поддавалось и поднималось с большим трудом. Как вдруг кто-то взял его за руку и потянул вперёд, накрывая одеялом.

Сону не успел опомниться, как его вдруг обняли сильные руки и прижали к чужому телу.

- Температура спала? - услышал он голос Сонхуна прямо перед собой и почувствовал его дыхание.

Голос был сонным, слегка хриплым, чуть ниже обычного, и Сону даже не сразу узнал его. Но когда понял, что находится в объятиях Сонхуна, то тут же начал сопротивляться.

Он вытянул руки вперед, упираясь в плечи и грудь Сонхуна, пытаясь оттолкнуться и увеличить расстояние между ними. Но руки Сонхуна, обнимавшие его за талию и поясницу, не позволили ему этого. Вместо того чтобы оттолкнуться, он смог только выгнуться в спине, чтобы хоть как-то отодвинуться.

- Что ты делаешь в моей комнате? - с раздражением спросил Сону, не прекращая попыток освободиться.

Сонхун, который, казалось, ещё находился в полудрёме, тихо ответил:

- Это я должен задать тебе такой вопрос.

Сону не сразу понял, к чему он это сказал, и попытался осмотреться, уже привыкнув к темноте.

Это и правда был не его комната. Это оказалась комната Сонхуна.

И он пришел сюда посреди ночи в футболке и... В трусах.

Ужас и страх тут же накатили на него. Он попытался оттолкнуться ещё раз, но Сонхун не позволил ему этого.

- Пусти, - сказал Сону, и голос его дрожал. - Я ошибся комнатой.

- Отпусти меня, я пойду к себе в комнату, - сказал Сону, но голос его прозвучал слабее, чем он хотел. Сопротивление его было уже не таким сильным - скорее он сопротивлялся по привычке, нежели по-настоящему пытался освободиться.

Сонхун вдруг приобнял его сильнее, слегка приподняв руки по его телу от талии к груди, прижимая к себе. Сону невольно пришлось уткнуться ему в шею. Он чувствовал тепло его тела, дыхание, руки, которые держали его так крепко, боясь отпустить.

Мозг, да и весь организм в целом, пережившие странный сон, слезы, температуру и борьбу с вирусом, давно не ощущали ничего похожего. Последний раз вот так в объятиях Хисына Сону был в далёком августе. А ведь ему так нравилось обниматься. Сам по себе он очень любил прикосновения, заботу и внимание.

И теперь, когда тело уже очень долгое время не получало ничего из этого, он весь вдруг словно обмяк, внезапно расслабился и не захотел никуда уходить.

Сонхун, почувствовав, что сопротивление вдруг прекратилось, поинтересовался:

- Что случилось?

Он ощутил, как что-то мокрое ткнулось ему в шею, и встревоженно приподнял голову Сону за подбородок. В темноте он, конечно, ничего не мог рассмотреть, поэтому наощупь коснулся подушечкой большого пальца щеки Сону, смахивая слезинку.

- Почему ты плачешь? - спросил он.

Самое страшное - признание в собственных чувствах - уже случилось для Сонхуна сегодня. И теперь, когда Сону не дал ему никакого ответа о том, что чувствует сам, но и не оттолкнул, он уже не боялся сделать или сказать что-то не так.

Сону молчал. Он не знал, что ответить, не знал, почему плачет - от усталости, от облегчения, от того, что его наконец обнимают, от того, что он так долго этого хотел.

- Я просто... - начал он и замолчал.

Ким вдруг шмыгнул носом и обнял Сонхуна в ответ. Его руки обвили шею Сонхуна, пальцы вцепились в ткань его футболки, и он прижался к нему так близко, будто боялся, что сейчас это всё окажется сном.

- Я посплю с тобой вот так, - внезапно сказал он чуть дрожащим голосом. - Не хочу спать там один.

Сонхун, держа в руках такого Сону, чуть было не расплакался сам. Он чувствовал, как внутри все стянуло от нежности и от боли одновременно. Он не знал, чем помочь, что сказать, не знал, что случилось, и понимал, что все его вопросы сейчас будут бесполезны. Он снова обнял Сону, собираясь укрыть его собой и одеялом.

Но Сону вдруг сказал:

- Мне так неудобно, давай по-другому.

Сонхун не понял, о чем он, но Ким вдруг приподнялся на кровати и передвинулся повыше - так, что его голова оказалась выше головы Сонхуна.

- Вот так, - сказал он, протянул руки вперёд и обнял Сонхуна, заставляя теперь уже его уткнуться лицом в шею Сону.

Это странное положение - Сону выше Сонхуна - нисколько не смутило последнего. Даже наоборот, так ему стало ещё удобнее обнимать Сону. Он чувствовал его дыхание, его тепло, его руки.

Он накрыл их обоих одеялом, обнял Сону обеими руками за талию, положив ладони на поясницу, и не позволял себе большего. Спать оставалось недолго - всего пара часов до рассвета, - но Сону моментально провалился в сон, чувствуя себя так комфортно, как, казалось, не чувствовал себя никогда.

Сонхун лежал неподвижно, боясь пошевелиться лишний раз. Он слушал ровное дыхание Сону, чувствовал, как его грудь мерно вздымается и опускается, и сам засыпал рядом.

Глава 11 - Vespertiliones.

2026-07-15T19:24:17.287Z

Хёнджин подошел к дому, остановился у калитки, посмотрел на Феликса.

- Поздно уже, - сказал он. – Тебе не стоит идти домой в темноте. Оставайся у меня на ночь.

Феликс улыбнулся, и в его глазах снова мелькнула теплая искорка.

- Спасибо, отец, - поблагодарил он. – Я охотно останусь.

Они зашли во двор, и калитка за ними закрылась, оставляя за спиной тихий, пустой переулок.

Дом стоял в конце тихого переулка, в стороне от главных улиц городка. Он был старым, но крепким – из теплого бежевого камня, с черепичной крышей, которая местами поросла мхом. Два этажа, высокие окна с деревянными ставнями, балкон с коваными перилами на втором этаже, где когда-то, наверное, стояли цветочные горшки. Теперь они пустовали, и только сухие стебли плюща вились по стене, цепляясь за трещинки в штукатурке.

Перед домом был небольшой палисадник, огороженный низкой каменной оградой. Здесь тоже чувствовалась запущенность: трава выросла почти по пояс, кусты сирени, не стриженные много лет, разрослись так, что закрывали окна первого этажа. Дорожка от калитки к крыльцу была выложена старым кирпичом, но между ними пробивалась трава, и некоторые кирпичи выпали из своих гнезд.

Крыльцо было широким, с двумя колоннами, которые поддерживали небольшой козырек. Массивная дубовая дверь с резными вставками когда-то была покрыта темным лаком, но теперь лак облупился, и дерево потемнело от времени и дождей. Звонок был старым, медным, с ручкой кнопкой, которая издавала не звон, а глухой, дребезжащий звук.

Хёнджин открыл дверь ключом. Замок щелкнул с легким скрипом, и дверь отворилась.

Внутри пахло пылью, сухими цветами и неуловимым запахом ладана.

Прихожая оказалась просторной, с высоким потолком, от которого свисала люстра с хрустальными подвесками. Подвески покрылись слоем пыли, и свет от лампы в люстре не смог бы пробиться сквозь этот налет. На полу – мраморная плитка, черная с белым, когда-то дорогая, но сейчас на ней виднелись потертости и трещины. В углу стояла вешалка из темного дерева, на которой висело всего одно старое пальто.

Справа от прихожей была гостиная. Большая комната с высокими окнами, выходившими на улицу, но шторы были задернуты, и в комнате царил полумрак. Тяжелая, дорогая мебель из красного дерева стояла на своих местах, но вся была покрыта тонким слоем пыли. Большой камин, сложенный из темного камня, зиял пустотой – в нем не было дров, и только следы копоти на внутренних стенках напоминали о том, что здесь когда-то горел огонь. Над камином висело большое зеркало в тяжелой позолоченной раме, но зеркало было мутным, будто его давно не протирали.

В центре комнаты стоял массивный стол из темного дерева, окруженный стульями с высокими спинками, обтянутыми потертым бархатом. На столе лежала раскрытая книга и хрустальная пепельница, в которой лежал единственный окурок сигареты.

Книжные шкафы занимали целую стену, и они были полны книг – старых, в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках. Но книги стояли неровно, некоторые валялись на боку, и между ними тоже была пыль – серая, осевшая на корешках и сделавшая их матовыми.

В углу стоял старый рояль. Черный, лакированный, с пожелтевшими от времени клавишами, его крышка была закрыта, и на ней стояла ваза с засохшими цветами – когда-то это были, видимо, полевые цветы, но теперь от них остались только сухие стебли и серые лепестки.

Из гостиной был выход на небольшую террасу, которая выходила в сад. Стеклянная дверь была занавешена легкой тканью, но ткань выцвела и порвалась в нескольких местах.

На втором этаже были спальни. Одна из них, что принадлежала самому Хёнджину, была аскетичной, как келья монаха. Узкая кровать с деревянным изголовьем, накрытая серым одеялом, маленький столик у окна, на котором лежала Библия, четки и потрепанный молитвенник. Никаких лишних вещей, никаких украшений, только распятие над кроватью и маленькая иконка Богородицы, стоящая на подоконнике.

Кухня была большой и светлой, с большими окнами и старой плитой. Стол был накрыт клеенкой, на ней стояла пустая чашка, оставленная, наверное, еще утром. Пол был выложен красной плиткой, потрескавшейся в нескольких местах и заполнившейся грязью в трещинках.

И во всем этом доме, несмотря на его дорогую мебель, высокие потолки и старую роскошь, чувствовалась одна главная мысль: здесь никто не живет. Дом ждал, когда его наполнят голосами, смехом, теплом. Но Хёнджин, который проводил здесь ночи в молитвах или бессоннице, только ночевал здесь, ничего не меняя и не занимаясь уборкой, не заботясь о тех вещах, что окружали его.

И теперь, когда они с Феликсом стояли в прихожей, Хёнджин чувствовал, как его дом казался ему чужим, враждебным местом, где он спал, но не жил.

Хёнджин вдруг засуетился, будто его подбросило пружиной. Он метнулся к старому шкафу, достал оттуда охапку постельного белья, пожелтевшего от времени, но чистого, и принялся стелить себе на полу в своей комнате.

- Что вы делаете? – спросил Феликс, наблюдая за ним с легким недоумением.

- Постель стелю, - ответил Хёнджин, не глядя на него. Он расправлял простыню, которая никак не хотела ложиться ровно, потом подушку, потом одеяло – и все это с такой суетливой торопливостью, будто боялся, что Феликс передумает оставаться.

- Но зачем вам спать на полу? – Феликс сделал шаг в комнату, пытаясь понять, что происходит. – Я могу поспать на полу. Это ваш дом, ваша кровать, я здесь гость…

- Нет-нет, - перебил его Хёнджин, и в его голосе послышалась такая настойчивость, что Феликс замолчал. – Не пристало гостю спать на полу. Я буду спать на полу, тебе я уступлю свою… - он замялся, оглядываясь на дверь спальни, - свою скромную и не самую удобную кровать. Но это лучшее, что я имею.

Феликс открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент Хёнджин, пытаясь скрыть свое смущение, начал быстро переставлять вещи с пола на стул – газету, какие-то книги, пустую кружку. Он действовал хаотично, хватая предметы и тут же кладя их в другое место, будто не зная, куда их деть.

- Давайте я помогу, - предложил Феликс, шагнув ближе.

- Нет, не надо! – Хёнджин обернулся так резко, что локтем задел край стола.

Кружка, стоявшая на краю, покачнулась, упала и с громким звоном разбилась о мраморный пол, разлетевшись на множество осколков.

Оба замерли на мгновение, глядя на разбитую керамику, которая лежала кусками на полу. Хёнджин застыл, будто не зная, что делать дальше.

Феликс среагировал быстрее, чем Хёнджин, и опустился на колени, начал собирать осколки голыми руками, складывая их в ладонь.

- Осторожно! – воскликнул Хёнджин, но было поздно.

Феликс тихо охнул, отдернув руку. На его ладони, прямо у основания большого пальца, появилась тонкий и глубокий порез. Кровь начала капать на пол, смешиваясь с пылью, покрывавшей кафель.

Хёнджин опустился на колени рядом с ним, отодвигая его руку и забирая из нее осколки.

- Сиди здесь, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у него все стянуло от чувства вины. – Я сейчас.

Он быстро выбросил осколки в мусор, вытер пол тряпкой, первой, которая попалась под руку, и вернулся к Феликсу с бинтом на руках.

Он сел напротив него так близко, что их колени стукнулись. Осторожно взял его ладонь в руки и начал обматывать порез бинтом, стараясь перекрыть рану получше.

Феликс молча смотрел на него, на его сосредоточенное лицо, на чуть нахмуренные брови, на руки, которые двигались так аккуратно, будто ладонь его тоже могла разбиться на осколки.

- Почему вы будете спать на полу? – спросил Феликс, наконец нарушая молчание.

Хёнджин на секунду остановился, потом продолжил перевязку, не поднимая головы.

- Не пристало гостю спать на полу, - повторил он, и голос его звучал тише, чем обычно. – Поэтому я буду спать на полу.

Феликс ничего не сказал. Он просто смотрел на то, как Хёнджин завязывает бинт узлом, как его пальцы, такие уверенные в молитвенных жестах, кажутся неловкими и робкими в этом простом жесте.

- Спасибо, - поблагодарил он.

Хёнджин поднял глаза и отпустил руку. На несколько мгновений их взгляды встретились.

- Всё, - сказал он, поднимаясь. – Только не намочи руку.

Феликс тоже поднялся, посмотрел на перевязанную ладонь, потом на Хёнджина, потом оглядел комнату.

- Можно я посмотрю дом? – спросил он. – Просто прогуляюсь, посмотрю, где что.

Хёнджин кивнул, чувствуя облегчение от того, что они ненадолго расстанутся. Ему нужно было убраться хотя бы немного, чтобы не так стыдно было перед гостем.

- Конечно, - сказал он. – Осмотри все, что хочешь.

Феликс вышел из гостиной и оказался в коридоре, где было несколько дверей. Он толкнул первую, и она открылась внутрь, пропуская его в ванную комнату.

Он замер на пороге.

Ванная комната оказалась огромной, такие бывают только в старых богатых домах, где когда-то жили люди, не привыкшие экономить на красоте. В центре стояла большая белая ванна на изогнутых львиных лапах. Вся она была покрыта пылью – толстый серый слой покрывал ее бока, края, даже внутреннюю поверхность. Смеситель был старым и медным, с потертостями на поверхности, и из него, наверное, уже много лет не капала вода.

Но все остальное было красивым. Стены были выложены резной керамической плиткой с вензелями и узорами – извилистые линии и цветы, переплетающиеся в сложные орнаменты. Между плитками была тонкая затирка, когда-то белая, но теперь пожелтевшая от времени. Пол был выложен черно-белой мозаикой, где каждый камешек был уложен в сложный геометрический рисунок.

Феликс прошел внутрь, завороженный красотой этого места. Но взгляд его сразу упал на единственное чистое место в комнате – уголок с раковиной и зеркалом. Раковина была вытерта до блеска, зеркало протерто так, что в нем отражался свет единственной лампочки, которая над ним горела. Здесь было чисто, но больше ничего в этой комнате не было тронуто.

Феликс вдруг задумался: как же Хёнджин моется? – он бросил взгляд на пол и увидел маленький тазик, стоящий у ножки ванны. Тазик был чистым, и рядом с ним висело сухое и чистое полотенце.

- Он моется в тазике, - вырвалось у Феликса вслух. – Просто в тазике с водой. В доме, где есть такая роскошная ванная, он предпочитает мыться в тазике, лишь бы не прикасаться к тому, что здесь есть. Все в его голове встало на места. Хёнджин просто существовал здесь, как смотритель в пустом дворце, который не позволял себе прикасаться к его богатствам.

Он провел пальцами по краю ванны, стирая слой пыли. Под ней отрылся белый блестящий мрамор – такой же красивый, каким он был много лет назад, когда дом еще жил своей жизнью. Но сейчас все здесь будто уснуло.

Феликс развернулся и вышел в коридор, оставляя за спиной пыльную роскошь ванной. Он прошел дальше, толкнул еще одну дверь и обнаружил спальню.

Большая двуспальная кровать с резным деревянным изголовьем покоилась в центре комнаты, прижатая изголовьем к стене. Над ней висел балдахин из тяжелой, когда-то бордовой ткани, которая теперь выцвела до тускло-розового и покрылась пылью. Постельное белье, когда-то белое и накрахмаленное, теперь было серым и мятым.

Большое окно выходило во внутренний двор. Тяжелые бархатные шторы, когда-то дорогие, теперь потеряли свой цвет и висели безжизненно, как старая кожа. На полу, на темном паркете, остались следы от туфель Феликса – четкие отпечатки на серой поверхности. Он прошел по комнате, оглядываясь по сторонам, и заметил, что здесь, как и в остальных комнатах, царит запустение. Мебель, дорогая, старинная, с резными ножками и инкрустацией стояла на своих местах, но вся была покрыта пылью. Комод, трюмо с овальным зеркалом, кресло – все это было красивым, но мертвым.

Феликс провел пальцем по поверхности комода, оставляя чистую полосу на сером слое.

- Если навести здесь порядок, - сказал он тихо, - можно было бы поселить какого-нибудь знатного человека. Или хотя бы здесь станет уютнее…

Он вышел из спальни и направился к выходу во двор. Феликс оказался в небольшом, но ухоженном саду, который был спрятан за домом от посторонних глаз. Здесь все было по-другому: не было ни пыли, ни запустения, ни заброшенности. Здесь чувствовалась рука человека.

Ягодные кустики – смородина, крыжовник, малина – были аккуратно подвязаны, каждая веточка направлена в нужную сторону, ни один листок не имел права расти в неправильном направлении. Плодовые деревья стояли ровными рядами, их стволы были побелены, а ветви аккуратно подстрижены. Между ними были проложены узкие дорожки, выложенные старым кирпичом, и на них не было сорняков. Земля была вскопана, и на грядках уже пробивалась зелень – лук, петрушка, укроп.

Феликс остановился в центре сада, оглядываясь по сторонам. Он чувствовал, что это место было единственным, где Хёнджин действительно прикасался к своему дому. Не затем, чтобы наслаждаться им, а для того, чтобы заботиться, давать жизнь чему-то простому, земному, мирскому.

В саду стояла старая скамейка, сколоченная из грубых досок. Феликс присел на нее, ощущая прохладу позднего вечера и запах сухой земли. Сад был единственным живым местом. Здесь жужжали пчелы, где-то щебетала птица, и ветер мягко шевелил листья.

Феликс улыбнулся и закрыл глаза на мгновение, вдыхая этот запах земли, зелени, жизни.

- Так вот где ты по-настоящему живешь, - прошептал он.

Здесь, в этом маленьком, ухоженном уголке, было по-настоящему красиво. Аккуратно подвязанные кусты смородины, усыпанные черными ягодами, которые уже наливались соком. Малиновые кусты, тянущиеся к солнцу, с красными зернистыми плодами, готовыми легко упасть в ладонь. Несколько яблонь, на которых уже виднелись зеленые плоды, две груши, ветви которых склонились к земле под тяжестью желтых фруктов. А в центре сада, чуть поодаль от других деревьев, стояло персиковое дерево

Ветви его были усыпаны крупными, румяными плодами, от которых пахло летом, теплом и сладостью. Зеленые листья на дереве блестели, ни один не пожелтел, ни один не был тронут болезнью или вредителем. Казалось, что каждое растение здесь получало столько заботы и внимания, сколько не получал ни один человек в окружении Хёнджина.

Феликс протянул руку к веточке персикового дерева. Пальцы его коснулись зеленого листочка – он был гладким, прохладным, живым. Темный поздний вечер уже почти полностью накрыл сад, и Феликс с трудом различал очертания некоторых деревьев и кустов. Он осмотрелся в поисках хоть какого-то источника света и заметил в четырех углах сада маленькие стеклянные фонарики.

Легким движением руки, почти не задумываясь, он зажег их. Не открывая створок, не поднося спичек – простым движением пальцев, словно огонек послушался его воли. Стеклянные стенки фонарей наполнились мягким теплым светом, озаряя кусты, листья и тропинки.

Феликс не заметил, что сделал что-то странное, для него это было естественным, сродни простому дыханию или осязанию. Он просто захотел видеть сад, и свет появился по одному лишь мановению.

Теперь, когда стало светлее, Феликс снова огляделся вокруг. Все было еще красивее, чем он думал. Тени от листьев танцевали на земле, ягоды блестели в свете фонарей, а персики, которые он раньше не смог рассмотреть, теперь манили своей спелостью.

Он заприметил один из них - крупный, золотистый, с румянцем на боку, у самого низа. Феликс протянул руку, коснулся его пальцами, чувствуя нежную, бархатистую кожицу. Аккуратно сорвал плод и поднес его к лицу, вдыхая сладкий фруктовый аромат.

В голове его крутились мысли: Хёнджин словно прячется от людей здесь, в этом саду, среди растений, которым он отдавала всю свою любовь и заботу. Ему было проще и ценнее проводить время здесь, в тишине, как будто вся его вера и чувства были направлены не на людей, а на эти деревья и кусты.

Сзади что-то хрустнуло.

Феликс мгновенно обернулся, все еще держа в руках персик. В дальнем углу сада стоял Хёнджин. Он все еще был в том же черном костюме, в котором пришел на ярмарку, и в полутьме его почти не было видно. Он стоял неподвижно, как тень, и смотрел на Феликса.

Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга. Феликс чувствовал, как сердце бьется быстрее, и надеялся, что Хёнджин не заметил того, как он зажег фонари.

Наконец Хёнджин шагнул вперед, подошел ближе, и свет фонарей упал на его лицо – все такое же спокойное, но с легкой тенью подозрения в глазах.

- Как ты зажег фонари? – спросил он, и голос его был строгим.

Феликс на мгновение растерялся, но тут же собрался с мыслями.

- Они уже были зажжены, когда я пришел, - ответил он, стараясь не выдать легкой тревоги. – Наверное, вы забыли их потушить.

Хёнджин посмотрел на фонари. Все четыре горели ровным, теплым светом. Он знал, что не зажигал их, и знал, что они не могли гореть сами по себе. Но об этом он ничего не сказал. Епископ перевел взгляд на Феликса и заметил в его руках персик.

- Ты собираешься его съесть? – спросил Хёнджин, и на его губах промелькнула легкая улыбка.

Феликс посмотрел на персик, потом снова на Хёнджин.

- Да, - сказал он чуть неловко. – Если вы не против.

Хёнджин улыбнулся шире.

- Я выращиваю их не для того, чтобы они гнили на ветках, - сказал он. – Ешь, они спелые.

Феликс улыбнулся в ответ, чувствуя, что напряжение между ними немного спадает. Он поднес персик к губам и откусил. Неожиданно сочный, сладкий, с легкой кислинкой персик брызнул соком.

- Вкусно! – удивленно сказал он, будто ни разу не пробовав персики. – Очень вкусно.

Хёнджин смотрел на него и молчал некоторые время. Что-то нежное и теплое мелькнуло в его взгляде, но он сразу же спрятал это чувство, опустив глаза.

- Постель готова, - сказал он сухо. – Можешь идти в дом.

В комнате было тихо. Хёнджин лежал на полу, на своем импровизированном ложе, повернувшись спиной к кровати. Его дыхание было ровным, но Феликс чувствовал, что он не спит.

Феликс лежал на кровати, повернувшись набок, и смотрел на спину Хёнджина, пытаясь рассмотреть его в темноте. Он не мог заснуть – мысли кружились в голове, возвращаясь к событиям вечера, к огням ярмарки, к крикам, к молитвам, к тому, как Хёнджин стоял на сцене с крестом в руках, как свет софитов падал на его лицо, делая его похожим на святого.

Он смотрел на него долго, так долго и пристально, что Хёнджин чувствовал спиной этот взгляд. Медленно, не оборачиваясь, он спросил:

- Почему ты на меня так смотришь?

Голос его был тихим, чуть хриплым от усталости, но без раздражения.

Феликс замялся, не зная, что ответить. Он не хотел говорить правду о том, что он просто не мог оторвать от него взгляд, что в этом темное доме, в тишине, Хёнджин казался ему единственным реальным, единственным настоящим.

- Размышляю о том, что случилось сегодня, - ответил он наконец. – И о том, что нам нужно сделать завтра. Пытаюсь привести мысли в порядок. – Он помолчал, подбирая слова. – Когда я смотрю на вас, я как будто лучше мыслю. Поэтому, простите, я буду смотреть еще некоторое время.

В комнате повисла тишина. Хёнджин не ответил сразу. Феликс словно слышал, как он обдумывает слова, как взвешивает их на невидимых весах.

- Я тоже размышлял. Но я и сам не знаю, с чем мы имеем дело, - сказал наконец Хёнджин. – Какой это дух или демон, и как его лучше изгнать, а может и вовсе просто болезнь. Слишком много всего было сегодня. Я устал, чтобы думать об этом.

Он сделал паузу, потом добавил тише:

- К тому же утреннюю службу никто не отменял, нужно засыпать.

Феликс хотел что-то сказать, но передумал. Он повернулся на спину и уставился в потолок. Через несколько минут дыхание Хёнджина стало глубже и ровнее – он уснул. Феликс еще некоторое время лежал с открытыми глазами, потом закрыл их и тоже провалился в сон.

Утро наступило неожиданно быстро. Солнце уже поднялось высоко, золотые лучи заливали комнату, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, и в этом свете пылинки кружились в медленном, ленивом танце. Где-то за окном пели птицы, и их пение было таким безмятежным, что казалось, весь мир застыл в это тихое теплое утро.

Феликс проснулся первым. Он открыл глаза и сначала не понял, где находится – комната была чужой, непривычной. Потом он вспомнил все: ярмарку, Чанбина, молитвы, этот дом и то, что он здесь, в кровати Хёнджина.

Юноша сел на постели, потянулся и посмотрел вниз, на пол, где на своем самодельном ложе все еще спал Хёнджин.

Он спал, развернувшись на другой бок, теперь лицом к кровати, и Феликс мог рассмотреть его лицо – спокойное, умиротворенное, совершенно беззащитное. Без обычной сосредоточенности, без тени настороженности, которая почти всегда была в его глазах. На его лице не было ни тревоги, ни усталости.

Феликс засмотрелся на него. На то, как мягко лежат тени на его скулах, как чуть приоткрыты губы, как свет падает на его волосы, делая их мягче и светлее. Он видел его таким всего один раз – в тот вечер, когда они сидели в церкви после крещения, и Хёнджин устало закрыл глаза. Но тогда он не мог долго смотреть.

Сейчас же он мог смотреть сколько угодно и вместе с тем не мог заставить себя разбудить Хёнджина.

Но будить его нужно было рано или поздно, утренняя служба ждала, им нужно идти в храм.

Феликс тихо поднялся с кровати, стараясь не издавать лишнего шума. Прошел к двери, вышел в коридор и направился в ванную комнату, оставляя Хёнджина в его тихом, безмятежном сне.

Ванная комната встретила его такой же, как вчера – красивая, пыльная, с огромной, никогда не используемой ванной. Феликс подошел к раковине, открыл кран.

Вода полилась ледяная. Он подставил ладони под струю и вздрогнул от холода – даже летом вода была такой, будто ее только что подали из колодца. Он посмотрел на кран, потом на трубы, которые шли к ванной, и понял: Хёнджин перекрыл горячую воду. Или она просто не работала? Или он не хотел ее использовать?

Феликс умылся ледяной водой, чувствуя, как она бодрит и прогоняет остатки сна. Он провел влажными пальцами по волосам, пытаясь пригладить их, посмотрел на себя в запыленное зеркало и вернулся в комнату.

Первое, с чем он встретился, когда вошел, оказался уже проснувшийся Хёнджин, смотревший на него внимательным, сонным и слегка нахмуренным взглядом. Глаза его слипались, и он привычным жестом протер их рукой, пытаясь прогнать остатки сна.

Юноша невольно застыл в дверях, задерживаясь на мгновение.

Он смотрел на Хёнджина и не мог отвести взгляд. Этот строгий, грозный епископ, посвятивший себя служению Богу и изгнанию демонов, человек, который всегда выглядел собранным, суровым и неприступным, - сейчас сидел перед ним растрепанный, сонный, растерянный и оттого еще более живой и уязвимый.

Наблюдать за Хёнджином в такой момент оказалось намного приятнее, чем смотреть на него в действии – когда он был одет в сутану, когда он стоял перед алтарём и его голос звучал торжественно и властно. Сейчас, здесь, в этой скромной комнате, Хёнджин был просто человеком. И этот человек вызывал в Феликсе что-то странное, чего он не знал и не испытывал до этого момента.

Хёнджин, не заметив его взгляда, поднялся с пола, сделал шаг и покачнулся. Тело его, привыкшее к постели, отвечало болью в каждой мышце: спина затекла, шея онемела с одной стороны, ноги слегка подкашивались. Он выпрямился, потирая затылок, и на его лице читалось легкое недовольство.

Епископ перевел взгляд на часы на столе и поморщился.

- Уже семь, - сказал он, и в его голосе прозвучала усталая обреченность. – Собираться некогда.

Он, похоже, только сейчас вспомнил, что до сих пор одет в светскую одежду. И как только это осознание пришло к нему, он принялся раздеваться.

Феликс замер, не зная, куда ему деться. Хёнджин торопливо снимал пиджак, расстегивал пуговицы рубашки, и каждое его движение было немного нервным, нетерпеливым. Феликс растерянно огляделся по сторонам, не понимая, должен ли он отвернуться или можно остаться стоять, глядя на происходящее. В голове его смешались мысли: он не хотел смущать Хёнджина, но в то же время не мог заставить себя отвернуться.

Хёнджин, не глядя на него, повернулся спиной, когда наконец снял рубашку, оставляя свой торс открытым.

Феликс замер. Сухая спина Хёнджина, с жилистым мышечным каркасом, где каждое мышечное волокно казалось проступало под тонкой, чуть загорелой, медовой кожей, заняла все его внимание. Каждая мышца играла при малейшем движении, широкие, но не массивные плечи, и эта особенная, аскетичная красота, которая бывает у людей, привыкших к физическому труду и самоограничению, читалась в каждом изгибе спины.

Юноша молча смотрел на это, не зная, куда ему деть глаза. Он не мог заставить себя отвернуться и не мог заставить себя смотреть на что-то другое.

Хёнджин, не замечая его замешательства, быстро натянул на себя черную сутану – она легла на плечи привычно, как вторая кожа. Застегнул пуговицы, поправил воротник, провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить, и только после этого повернулся к Феликсу.

- Выходим, - сказал он, и вся сонная мягкость уже улетучилась из его голоса, оставив после себя лишь привычную деловую собранность.

Вместе они вышли из дома, свежий утренний воздух ударил им в лица. Город только просыпался: где-то лаяла собака, открывались ставни, и из пекарни доносился запах пекущегося хлеба.

Они шли по тихим улицам, и Феликс ощущал, как солнце начинает прогревать воздух, как короче становятся тени. Он украдкой поглядывал на Хёнджина, который шел прямо, смотря ровно перед собой, и казался невозмутимым.

- Отец, - обратился Феликс, когда они прошли уже почти половину пути, - а у нас будет завтрак? Я что-то проголодался.

Хёнджин бросил на него короткий строгий взгляд, с которым он обычно смотрел на прихожан.

- Я завтракаю в храме, - сказал он сухо. – Выпиваю святую воду натощак и закусываю одной просфорой. Это единственная еда, которую я принимаю до полудня.

Феликс удивленно поднял брови.

- Но разве это завтрак? – спросил он. – Это же… просто вода и хлеб.

- Достаточно, - ответил Хёнджин, не глядя на него. – Для тех, кто служит Богу, это лучшее, что можно сделать утром.

Феликс хотел возразить, что Хёнджин служит Богу по двенадцать часов в день, что его тело нуждается в настоящей пище, а не в символическом куске хлеба. Само это заявление потрясло Феликса. Он шел позади Хёнджина, глядя на его прямую спину, обтянутую черной сутаной, и его голове вдруг всплыла картина, которую он видел меньше часа назад: сухая, жилистая спина Хёнджина, с четко проступающими мышцами, медового оттенка кожа. Он был худым, но это была не болезненная худоба – это была худоба человека, работающего без отдыха. В этой худобе чувствовалась сила, скрытая за аскетичной внешностью.

- Но ведь вы не выглядите так, будто питаетесь только святой водой и просфорами, - вырвалось у Феликса прежде, чем он успел подумать.

Он сам удивился тому, как бесцеремонно это прозвучало. Но забрать слова назад уже было нельзя.

Хёнджин резко повернул голову, и его взгляд уперся в Феликса. В нем было искреннее удивление. Он не ожидал услышать такое от своего помощника, тем более утром, после наполовину бессонной ночи и странных событий.

На мгновение он остановился, но потом продолжил идти.

- Феликс, - сказал он наконец более строго, чем обычно. – Ты переступаешь грань между нашими чинами. Тебе не стоит говорить таких слов своему епископу, под началом которого ты все еще служишь в церкви.

Он сделал паузу, давая Феликсу осмыслить сказанное.

- Мое питание – это мое дело. И если ты хочешь оставаться здесь, тебе стоит запомнить: между нами все же есть границы. И мне бы не хотелось, чтобы ты их переступал.

Феликс опустил голову, чувствуя легкий укол стыда. Он не хотел показаться грубым – просто не удержался от вопроса. Даже если они провели вместе вечер, даже если он спал в его кровати, это не означало, что они равны.

- Простите, отец, - извинился он тихо. – Я не хотел вас обидеть.

Хёнджин кивнул, принимая извинение, и отвернулся, продолжая путь.

У входа в церковь их уже ждал Минхо.

Он стоял на ступенях, нервно переминаясь с ноги на ногу, и его лицо было озабоченным. Увидев Хёнджина и Феликса, он оживился, но не так, как обычно, - он подошел к ним с улыбкой, но улыбка эта была натянутой, а взгляд каким-то виноватым.

- Доброе утро, - сказал он, здороваясь с ними, но не отходя от двери, будто не давая им пройти внутрь. – Как вы… как у вас прошел вечер? Все хорошо? Вы, я слышал, были на ярмарке?

Хёнджин нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. Он и так был уставшим, голодным и немного злым – и то, что Минхо стоял на пороге, не впуская их внутрь, только усиливало его дурное настроение.

- Минхо, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, - ты не даешь нам войти. Что случилось?

- Да нет, ничего, - пробормотал Минхо, продолжая улыбаться. – Просто утро у нас, ну… не совсем обычное. Может быть, вы зайдете через час? Или может отменим…

Хёнджин почувствовал, как его терпение лопается.

- Минхо! – повысил он голос. – Что случилось? Открывай дверь!

Минхо вздохнул, открыл дверь и молча прошел внутрь, оставляя их за порогом.

Хёнджин и Феликс вошли следом.

Внутри храма были привычно сумрачно. Свет только начинал проникать сквозь витражи, и первые лучи солнца падали на каменный пол. Но взгляд Хёнджина сразу же устремился вверх, туда, где под самым потолком, на каменных выступах и деревянных балках, замерли темные силуэты.

Летучие мыши.

Их было много – несколько десятков, а может, и больше. Они висели вниз головой, покрывая балки и карнизы, как черный живой ковер. Некоторые из них шевелились, хлопали кожистыми крыльями, издавая тихие, шуршащие звуки.

Хёнджин замер на месте. Его лицо исказилось изумлением, не похожим на испуг. Он смотрел на летучих мышей, и в его голове сами собой всплывали старые поверья: летучие мыши в храме – к плохим вестям, к беде.

- Как они сюда попали? – спросил он, переводя взгляд на Минхо.

Тот только пожал плечами и развел руками.

- Не знаю, - ответил он. – Сегодня утром пришел, а они уже здесь. Будто кто-то открыл им все двери и позвал.

Хёнджин перевел взгляд на летучих мышей. Они мирно висели под потолком, но их присутствие здесь, в святом месте, казалось ему зловещим. В его голове пронеслась мысль: не связано ли это с тем, что случилось на ярмарке?

- Мы должны выгнать их до начала службы, - сказал Хёнджин строго, с какой-то смиренной и усталой обреченностью. Он провел ладонью по лицу, пытаясь снять напряжение. – Не понимаю, за какие грехи на меня обрушилась эта куча нерешенных проблем. Вчера – цирк, сегодня – летучие мыши в храме.

- Я уже пытался их прогнать, - ответил Минхо, снова разводя руками. – Они спят и игнорируют звуки. Я хлопал в ладоши, стучал по скамьям, даже громко кашлял – никакой реакции. Не могу же я бросить в них что-нибудь, мы же в церкви, в конце концов.

Хёнджин тяжело вздохнул. Он опустился на скамью, уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. В голове его крутились мысли: Чанбин, демон, вчерашняя ночь, утренняя служба и теперь еще эти летучие мыши, которые висели под потолком, словно живое напоминание о том, что мир вокруг него сходит с ума.

Он сидел так несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжелее, чем когда-либо.

Тут вдруг вмешался Феликс, все это время молчаливо стоявший в сторонке.

- Я мог бы сбегать на рынок, - сказал он, и голос его прозвучал неожиданно бодро, будто он только что придумал решение всех проблем. – Взять для вас что-нибудь на завтрак и заодно купить дамское зеркальце.

Хёнджин убрали руки от лица и поднял голову, глядя на Феликса снизу вверх. Тот стоял перед ним, сияя, с ярким огоньком в глазах, который Хёнджин видел уже не раз. Он был полон энергии, почти неестественной для человека, который провел ночь без нормального сна.

- Им можно будет направить солнечный луч на мышь, - продолжал Феликс, - она проснется и улетит. Я читал где-то, что летучие мыши не любят яркого света. Так что если мы направим на них солнечные зайчики, они проснутся и сами улетят.

Хёнджин смотрел на него со смесью удивления, восхищения и легкой зависти к этой неиссякаемой энергии. Поразительно, как быстро этот юноша нашел решение, даже когда сам Хёнджин, уставший и обессиленный, не мог думать ни о чем, кроме как о том, чтобы просто закрыть глаза и провалиться в сон.

Но еще больше его поразила та энергия, с которой Феликс все это предлагал. Он будто не знал усталости, будто его силы были неисчерпаемы. И это одновременно восхищало и настораживало Хёнджина.

- Хорошо, - согласился он наконец, чувствуя, как его голос становится мягче. – Минхо, дай ему денег.

Минхо, уже привыкший к таким распоряжениям, даже не удивился. Он полез в карман сутаны, достал потертую пятерку франков и протянул ее Феликсу.

- Держи, - сказал он. – И купи что-нибудь для себя тоже. Ты выглядишь так, будто тебя не кормили неделю.

Феликс взял деньги, коротко кивнул, улыбнулся и выбежал из храма, оставляя за собой легкий шум и ветер.

Хёнджин и Минхо остались вдвоем. Наступила тишина. Минхо помолчал несколько секунд, потом сел на скамью рядом с Хёнджином.

- Ну, - начал он, чуть повернувшись к нему, - рассказывай. Как вы сходили на ярмарку? Я слышал, там случилось что-то странное.

Хёнджин помолчал, собираясь с мыслями. Он не хотел говорить об этом – слишком устал, слишком много пережил за последние часы. Но Минхо был его другом и коллегой, и скрывать от него правду было бы неправильно.

- Странное, - сказал он наконец глухо. – Мы пошли на представление фокусника Чанбина. Он показывал сложные трюки, балансировал на моноколесе, жонглировал факелами. А потом… с ним что-то случилось.

Он сделал паузу, собирая в голове события в правильную последовательность.

- Он закатил глаза, сбросил шест и гири, подъехал к своему помощнику и схватил его за горло, стал душить. Я выбежал на сцену, читал молитвы, пытаясь изгнать нечто внутри него. И в конце концов он отпустил помощника и потерял сознание. Когда он пришел в себя, то уже ничего не помнил. Сказал, что такие приступы случаются с ним уже несколько недель, по вечерам. Я собираюсь сегодня снова пойти к нему, чтобы выяснить, что происходит. Нельзя позволить демону или духу, засевшему внутри, творить беспорядки в людном месте.

Минхо слушал его с приоткрытым ртом, и его глаза становились все больше по мере того, как Хёнджин рассказывал эту историю.

- И ты… ты реально изгонял демона на глазах у сотни зрителей? – спросил он с удивлением. – На представлении? В цирке?

- Я не планировал, - ответил Хёнджин устало. – Но у меня не было выбора. Возможно, если бы я не вмешался, он бы убил того парня.

Минхо покачал головой.

- Я всегда знал, что ты особенный, - сказал он. – Но чтобы вот так…

Минхо, уже поднявшийся со скамьи, вдруг остановился и обернулся к Хёнджину. В его глазах мелькнула та особая, слегка лукавая искорка, которая появлялась, когда он собирался задать вопрос, на который уже знал ответ.

- Скажи, - спросил он небрежно, будто между делом, - а Феликс знает о том, что ты экзорцист?

Хёнджин поднял голову, удивленный таким вопросом. Он не понимал, к чему Минхо спрашивает об этом, но переспрашивать не стал.

- Да, - ответил он коротко. – Знает. Я рассказал ему вчера.

Минхо задумчиво кивнул, будто проверяя какую-то свою теорию.

- И он помогал тебе в ситуации в цирке?

- Он успокоил народ и помог людям выйти из цирка, - подтвердил Хёнджин. – Действовал быстро и грамотно. Без него все могло бы обернуться еще хуже.

Минхо улыбнулся. В его улыбке было что-то теплое и одновременно загадочное – будто он знал что-то, чего не знал Хёнджин.

- Давно ничего интересного не случалось, - сказал он мягко, положив руку на плечо Хёнджина. - А тут вдруг, с приходом Феликса, столько событий. Что-то тут не складывается.

Он отпустил плечо Хёнджина и, не добавив больше ни слова, направился к подсвечникам, взяв в руки тряпку и принимаясь за работу.

Хёнджин остался сидеть на скамейке один.

Он уставился на балки под потолком, где все еще висели летучие мыши, но мысли его были заняты совсем другими вещами. Слова Минхо застряли у него в голове, как заноза, которую теперь трудно было вытащить.

С приходом Феликса столько событий. Что-то тут не складывается.

И ведь действительно. Приход Феликса в храм, его странная внешность, его неземная красота и способность так хорошо успокаивать людей. Смерть Криса, которую Хёнджин еще не пережил до конца. Дух на ярмарке, который будто специально появился, когда они пришли. И теперь - летучие мыши, которые появились в ту же ночь, когда Феликс впервые остался у него дома.

Хёнджин сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как его тело сковывает напряжение.

Может быть, Феликс и правда какой-то проклятый дух? - подумал он. - Настолько развитый и сильный, что игнорирует святые вещи и может контролировать сознание сосуда, в котором сидит?

Он вспомнил, как Феликс зажег фонари в саду. Он не видел, как именно это произошло, но ему не потребовались ни спички, ни зажигалка, ни единого предмета, способного создать искру.

Но если он был демоном, то почему не причинял вреда никому? Почему он, наоборот, помогает? Почему был таким... заботливым и даже... нежным?

Хёнджин провел рукой по лицу, от этих мыслей у него начинала болеть голова.

Мне нужно навестить ученого библиотекаря, - решил он. - Я не ходил к нему уже давно. Может быть, он сможет дать ответы на мои вопросы.

Но прежде чем он успел додумать мысль до конца, двери храма распахнулись и внутрь вбежал Феликс.

Он запыхался, раскраснелся, на шее его блестела россыпь мелких капелек пота. В одной руке он держал корзинку, накрытую белой тканью, в другой - маленькое дамское зеркальце в серебряной оправе. Он был похож на мальчишку, который только что выполнил важное поручение и теперь ждет похвалы.

- Я вернулся! - объявил он, ставя корзинку на скамью рядом с Хёнджином. - Там есть лепешки с сыром, я взял самые свежие, и они еще горячие! И зеркальце!

Хёнджин посмотрел на корзинку, потом на Феликса, потом снова на корзинку. Она была большой, а лепешек в ней лежало так много, что одна из них почти вываливалась через край.

- Сколько ты потратил? - спросил Хёнджин с подозрением, приподнимая ткань, чтобы заглянуть внутрь.

Феликс замялся, но тут же собрался с мыслями:

- Мне повезло! Там была щедрая торговка, она пожалела меня и отдала половину бесплатно. И еще... - он загадочно улыбнулся, - она подарила мне еще одну вещь. В знак благодарности за то, что я убрался в ее лавке.

Он неловко потянулся к корзинке и приподнял несколько лепешек. Под ними, замотанная в тряпки, стояла большая бутыль красного вина.

Хёнджин уставился на нее, а брови на его лице поползли вверх.

- Ты будто не убрался в лавке, - начал Хёнджин с иронией. - А спас ее от огненного дракона.

- Почти, - улыбнулся Феликс, не собираясь вдаваться в подробности.

Хёнджин вздохнул, понимая, что говорить что-либо этому юноше бесполезно. Он взял одну лепешку, еще теплую и ароматную, и откусил. Сырная начинка, смешанная с зеленью, попала на язык, и епископ вдруг почувствовал, как пустота в его желудке напоминает о себе, и понял, что не ел ничего со вчерашнего дня.

Он откусил еще раз, потом еще, чувствуя, как силы понемногу возвращаются к нему.

Феликс смотрел на него с мягкой улыбкой, довольный тем, что его забота была принята.

Глава 23 - Температура.

2026-07-14T06:40:30.506Z

- Сону, - позвал Чонвон. - Ты нужен на пару минут.

Ким поднял голову, убрал руки с плеч Сонхуна, и Хун почувствовал, как внутри что-то сжалось от потери этого тепла и прикосновения. Он не обернулся, не сказал ни слова - просто сидел, понимая, что теперь у него есть шанс выйти отсюда без стыда.

Сону поднялся с дивана и вышел вслед за Чонвоном.

Только теперь Сонхун позволил себе посмотреть вниз.

Все уже было готово. Он чувствовал, как тело отзывается на каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд Сону. И теперь успокоить это можно было только одним способом.

Он поднялся и быстрым шагом исчез за дверью своей комнаты, защелкнув замок с внутренней стороны.

Он ругал себя за то, что снова собирается это делать. Вспоминал, как в прошлый раз к нему пришел Сону в схожей ситуации, как он стоял за дверью, как Сонхун отчаянно пытался успокоиться. И вот снова.

Но тело было сильнее мыслей. Приятные воспоминания о Сону, о его пальцах на шее, о его дыхании около уха, о его тихом голосе - перекрыли собой всё сопротивление.

Сонхун рухнул на кровать, улегся на спину и запустил руку под штаны, обхватывая член рукой. Он уже был горячим и твердым, готовым, ждущим. От этого простого прикосновения по телу прокатилась дрожь, и он зажмурился, прогоняя остатки стыда.

«Если я сейчас так реагирую, - подумал он, - что будет, если Сону окажется еще ближе? Что будет, если мы поцелуемся?»

Мозг сразу же стал рисовать картинку. Сону стоит перед ним, смотрит снизу вверх своими блестящими глазами, и в них нет страха, смущения или сомнения - только доверие. Сонхун обнимает его за талию, притягивая к себе, и их лица оказываются так близко, что они чувствуют дыхание друг друга.

Он провел рукой по длине вверх, и по телу прокатилась новая волна дрожи. Член пульсировал под пальцами, горячий и слегка влажный. Сонхун закрыл глаза, чтобы лучше визуализировать картинки, подкидываемые ему мозгом.

Вот он наклоняет голову чуть-чуть вперед, соприкасаясь кончиком носа с кончиком носа Сону. Его взгляд опускается к слегка приоткрытым губам, задерживается на них - пухлых, мягких, розовых, таких манящих.

И он не сопротивляется, идет на поводу, приближается и жадно сминает их. Губы Сону оказываются под его губами, мягкие и податливые, и Сонхун чувствует, как он отвечает робко, но очень охотно.

Хун тихо застонал в пустоту, сжимая ладонь на члене чуть сильнее.

«Что я делаю, - мелькнула мысль. - Я снова фантазирую о нем, когда он даже не знает об этом».

Но мысль эта утонула в волне удовольствия.

Он представил, как его рука скользит по спине Сону, как он прижимает его к себе, чувствуя каждый изгиб тела. Как Сону выдыхает ему в губы, коротко, прерывисто, смешивая их дыхание.

Сонхун ускорил движения рукой, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Он больше не мог сдерживаться, не мог думать о последствиях. Если это так хорошо в его представлении, то насколько это хорошо в реальности?

Мозг его не собирался останавливаться. Он снова целует Сону, напирает сильнее, и тот отвечает, чуть приоткрывает губы, пропуская язык. Они сливаются в потоке медленных, влажных и глубоких поцелуев. Сону прижимается животом ближе к Сонхуну, Хун гладит его ладонями по спине, талии, пояснице, нащупывая стройное тело под объемной футболкой. Руки Сону в это время лежат на задней стороне шеи Сонхуна, пальцы запущены в пряди его серебряных волос, перебирают их, зарываются в них. Одна рука Кима спускается ниже, ложится на грудь Сонхуна раскрытой ладонью, чувствуя, как бешено бьется сердце.

Сонхун в свою очередь медленно спускает ладонь по спине Сону, вдоль позвоночника, по пояснице, и наконец его рука оказывается на ягодице. Тонкая ткань коротких домашних шорт не может скрыть от него эту добычу. Сначала он просто гладит - секунду, другую, - но потом не выдерживает и сжимает ягодицу всеми пальцами, наслаждаясь тем, как она поддается, какая она мягкая, круглая, упругая.

Рука Сонхуна на члене ускорилась, дыхание стало чаще и глубже.

Его пальцы подцепили нижний край шорт на заднице Сону и потянули вверх, задирая сильнее, оголяя ягодицу насколько это возможно. Пальцы сжали ее, касаясь гладкой кожи, залезая под нижнее белье, под шорты, будто пытаясь собрать всю ягодицу в одну ладонь. При этом Сону, оказавшись хитрее Сонхуна, как лисица, вцепился в шею пингвину. Он целовал его в шею осторожно, зная, что нельзя оставить ни единого следа. От этого поцелуи получались особенно нежными, аккуратными - губы касались кожи едва-едва, оставляя после себя только влажное тепло.

Это сводило Пака с ума.

В какой-то момент, не выдержав, он хватает Сону под бедра и усаживает на туалетный столик в комнате Кима. Тот обхватывает его торс ногами, и Сонхун тут же переключает внимание на них, гладя руками голые бедра по внешней стороне.

Сону, найдя для себя новую игрушку, игриво проводит пальцами по паху Сонхуна, заставляя его вздрогнуть и простонать.

Сонхун и в реальности вдруг застонал громче, чувствуя, что уже близок. Его рука двигалась быстрее, дыхание сбилось, но он уже не мог остановиться.

Пак утыкается носом в висок Сону, замирает на пару секунд, позволяя пальцам Кима гладить его по домашним штанам в том месте, где хорошо чувствовался бугорок возбуждения. Он чувствует это прикосновение даже сквозь ткань - легкое, дразнящее и такое желанное.

Но после он вдруг тянет футболку Сону за нижний край вверх, стаскивая с него одежду. Красивое голое тело открывается перед ним: светлая, идеально гладкая кожа, мягкая, словно шелк, приятный запах, который уже смешался с ароматом его собственного тела. Все это лишь сильнее сводит его с ума.

Он тут же целует ключицу Сону, несколько раз проводит по коже языком, будто собираясь попробовать его на вкус. Чувствует, как под губами бьется пульс, как кожа теплеет от его прикосновений.

Пальцы Сону тем временем спускают резинку домашних штанов Сонхуна вниз, проникают под боксеры и обхватывают его член. Простое прикосновение - даже без движения - уже заставляет Сонхуна в воображении простонать.

В реальности дело оказалось еще хуже. Сонхун кончил в тот момент, как в его воображении Сону сжал пальцы вокруг его головки. Волна оргазма накрыла его с головой - резкая, острая, неожиданная. Он выгнулся, застонал, и его тело содрогнулось пульсацией.

Тяжело дыша, он открыл глаза и осознал, что смог кончить от одного лишь представления, как Сону касается рукой его члена. Даже не двигая ею, а просто сжав пальцами.

Стыд и смущение тут же накрыли его с головой. Он потянулся за салфетками, вытирая руки и живот.

В голове промелькнула мысль: «Что было бы, если такое случится когда-нибудь в действительности? Я ведь не смогу сдерживаться. Я вообще понятия не имею, как происходит секс и что нужно делать».

Он встряхнул головой, уселся на кровати в окружении грязных салфеток и почувствовал себя таким разбитым, словно выпил много алкоголя и теперь не может прийти в себя.

Он смотрел на свои руки, на салфетки, на кровать, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Что со мной происходит?»

А ведь только недавно начался новый год. Он думал, что все теперь будет по-другому. Думал, что в этом новом году он станет другим. Но сейчас, сидя в комнате, он чувствовал только стыд и растерянность.

Хун встал, выбросил салфетки в мусорку, снова лег на кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза.

***

4 февраля 2022. Танцевальный зал в здании HYBE.

Кондиционеры работали на полную, но от постоянного движения воздух все равно нагревался, становясь тяжелым и липким. За окном серел февральский день, и снег, падающий за стеклом, казался почти нереальным на фоне ритмичных движений семи фигур в зеркалах.

Практически на каждой тренировке вся группа прогоняла уже имевшиеся у них поставленные хореографические номера. Им часто требовалось выступать, и процесс оттачивания хореографии занимал много времени. К тому же иногда что-то забывалось, и приходилось время от времени вспоминать.

Сегодняшняя тренировка была как раз одной из таких.

Все были полны сил, трудились во всю мощь, хорошо и слаженно танцевали, слушая указания и исправления хореографов. Музыка играла громко, и каждый шаг, каждый поворот, каждое движение рук были выверены до миллиметра.

Но с Сону сегодня было что-то не так.

Он постоянно терялся в танце, путал расстановки, сталкивался с кем-нибудь в процессе смены позиций, забывал о своей партии. Его движения были вялыми, неотточенными, будто он танцевал не телом, а одной только памятью, которая уже начинала давать сбои.

Сил у него было очень мало. Вся его активность, которая заряжала всех вокруг, куда-то исчезла. Он выглядел бледным, под глазами залегли тени, и даже его дыхание было тяжелым и прерывистым и от нагрузки, и от внутреннего напряжения, которое он пытался скрыть.

Чонвон несколько раз предлагал ему передохнуть.

- Сону, может сядешь? – спросил он, заметив, как тот сбился в очередной раз.

- Нет, я в порядке, - ответил Сону, стараясь говорить бодро, хотя и не очень получалось.

Чонвон ему не поверил, но настаивать не стал.

Все видели его состояние. Ники, который обычно подкалывал всех на тренировках, сегодня молчал и лишь иногда бросал тревожные взгляды в сторону Сону. Джейк несколько раз задерживался в движениях, чтобы не столкнуться с ним. Джей тоже заметил, что Сону сегодня не в форме, и старался не перегружать его лишними вопросами.

Несколько раз участники специально просили продлить перерыв, чтобы Сону мог больше отдохнуть. Хореограф соглашался, и Сону садился на пол, прислоняясь спиной к стене и закрывал глаза.

Больше всех, безусловно, переживали двое: Хисын и Сонхун.

Хисын, несмотря на то, что их отношения с Сону закончились, все еще чувствовал некоторую ответственность за него, как старший хён. Как человек, которого Сону искренне любил, как человек, с которым у них что-то было. Он смотрел на Сону, на его бледное лицо, на то, как он сбивается, и в глазах Хисына была тревога, которую он даже не пытался скрыть.

Но ближе он не подходил, не решался. Боялся, что его внимание только ухудшит ситуацию.

Сонхун переживал за Сону всей душой. В какой-то момент, когда Сону чуть не столкнулся с ним в хореографии, Хун замедлился. Он осторожно провел рукой по талии Сону, будто напоминая, что он здесь стоит в хореографии и Киму нужно сдвинуться. Прикосновение было легким, но Сону почувствовал его. Он чуть вздрогнул, посмотрел на Сонхуна, и в его глазах можно было прочитать «спасибо».

Каждый раз, когда Сону сбивался или оказывался слишком близко, Сонхун аккуратно огибал его, не давая ему удариться. Он делал это так естественно, будто так и было задумано, и никто, кроме самого Сону, не замечал этой заботы.

- Сону-я, - тихо позвал Сонхун, когда они оказались рядом в очередной связке. – Ты как?

- Нормально, - слабо ответил Сону.

- Не ври.

Ким посмотрел на него. В глазах его была такая усталость и беспомощность, что у Сонхуна все внутри сжалось.

Тренировка закончилась, музыка стихла, и в зале повисла тишина, которая бывает после интенсивной работы, когда ни у кого не осталось сил даже на простой разговор. Все потянулись в раздевалку. Кто-то уже стягивал мокрую футболку, кто-то пил воду, кто-то просто сидел, глядя в одну точку.

Сону уселся на лавочку и будто больше не был способен ни на что. Он сидел, опустив плечи, смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и чувствовал, что силы покидают его. Он не хотел и не мог просто собрать вещи, не то чтобы переодеться. Его сумка стояла рядом, но он даже не попытался открыть ее. Тело его было тяжелым, будто налитым свинцом, и каждое движение требовало нечеловеческих усилий.

Хисын оказался первым, кто стал ему помогать. Он подошел к Сону, сел перед ним на корточки, заглянул в его лицо. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости, он смотрел на Сону со стремлением помочь и позаботиться о нем. Он не спрашивал, что случилось, и просто стал помогать.

- Какие вещи нужно сложить? – спросил он тихо. – Ты будешь переобуваться?

Сону поднял на него глаза. Взгляд его был таким растерянным, что он вмиг стал похож на брошенного маленького лисенка. На секунду ему показалось, что между ними все еще есть что-то, что их отношения не закончились. Что они все еще те двое, которые всегда рядом, которые делят одну жизнь на двоих.

Он благодарно смотрел на Хисына и отвечал на его вопросы, хотя на глазах у него наворачивались слезы, которые он пытался изо всех сил сдержать. Голос его дрожал, когда он говорил:

- Да… Переобуться бы. И сумку собрать.

Хисын кивнул. Он аккуратно взял пальцами пятку кроссовка Сону, стянул его с ноги, положил рядом на пол. Потом взял ботинки и поставил перед Кимом. Все это он делал молча, без лишних слов, но в каждом этом движении чувствовались беспокойство и забота, которые были между ними раньше.

Сонхун тоже попытался подключиться к помощи. Он подошел ближе, протянул руку к сумке Сону, чтобы сложить туда его тренировочные кроссовки. Но Хисын опередил его, уже складывая их в сумку Сону.

Они молча переглянулись. В этом коротком взгляде было много всего: и напряжение, и понимание, и молчаливое признание того, что каждый из них хочет помочь. Они не сказали друг другу ни слова, потому что оба понимали – сейчас не время, сейчас нужно просто быть рядом.

Сонхун ничего не сказал Хисыну. Он аккуратно застегнул сумку и взял на плечо.

- Я понесу, - сказал он.

Хисын посмотрел на него, потом на Сону. В его взгляде мелькнул немой вопрос о том, что об этом думает Сону.

- Ладно. – ответил Хисын за него.

Сону поднял голову. Посмотрел на Хисына, потом на Сонхуна. В его глазах стояли слезы, но он слабо улыбнулся.

Вся группа вышла из здания и направилась к микроавтобусу. Февральский воздух был колючим, и снег хрустел под ногами, но никто не обращал на это внимания. Все были заняты своими мыслями.

Сонхун хотел сесть рядом с Сону. Он уже сделал шаг в его сторону, но Сону, не глядя на него, сам выбрал место рядом с Чонвоном. Сонхун замер на секунду, потом молча сел позади Сону, рядом с Хисыном.

Они переглянулись. Оба были встревожены состоянием Сону. Оба стремились помочь и не знали, как и чем. В салоне было тихо, слышались только шум мотора и редкие вздохи. Сону, сидевший рядом с Чонвоном, закрыл глаза. Его голова начала клониться вперед, потом вбок, и в конце концов она мягко опустилась на плечо Чонвона.

Ян замер. Он не пошевелился, боясь разбудить Сону. Только перевел взгляд на Сонхуна, который сидел позади и смотрел на них.

- Он уснул, - тихо, почти одними губами сказал Чонвон.

Сонхун кивнул, его взгляд был прикован к макушке Сону, будто контролируя все происходящее.

Автобус остановился. Чонвон осторожно разбудил Сону, коснувшись его плеча.

- Сону, - тихо обратился он. – Мы приехали.

Ким открыл глаза, поморгал несколько раз, пытаясь прийти в себя и понять, где находится. Чонвон помог ему встать, поддерживая за локоть, пока они выходили из автобуса.

Сонхун шел следом, нес сумку Сону и чувствовал себя так, будто это он должен быть рядом, а не Чонвон.

Они поднялись наверх на лифте. Слабость в теле Сону становилась все сильнее. Он едва переставлял ноги, и Чонвон поддерживал его, пока они шли по коридору.

- Спасибо, - поблагодарил Ким. – Я сам.

- Ты уверен? – спросил Хисын, все это время стоявший сзади.

- Да.

Чонвон отпустил его, но остался стоять в коридоре, глядя как Сону заходит в свою комнату.

Добравшись до своей комнаты, Сону сразу же рухнул на кровать. Он не разделся, не снял даже куртку – просто упал лицом в подушку.

Сонхун вдруг зашел в комнату следом за ним. Он поставил его сумку у стены, закрыл дверь и сел на край кровати. Смотрел на Сону – на его спину, на слегка дрожащие руки. На то, как он сворачивается в комочек.

- Что с тобой? – обеспокоенно спросил он. – Может, ты заболел?

Сону слышал этот вопрос сегодня сотню раз. От хореографов, от Чонвона, от Ники, от Джея. Он слышал его от Хисына, от Сонхуна. И он устал отвечать одно и то же.

Он скинул куртку, залез под одеяло, завернулся в него так, что видно было лишь нос и глаза, и свернулся в комок, прижимая ноги к себе, как маленький зверек, который хочет спрятаться от всего мира.

Всё, чего ему сейчас хотелось, это уснуть и больше не просыпаться.

Сонхун сидел на краю кровати и смотрел на него. Внутри все сжималось от тревоги, от того, что он не знал, как помочь.

- Сону-я, - позвал он, но из-под одеяла ответа не было.

Пак не мог просто так сидеть и наблюдать, как Сону тает у него на глазах. Он подвинулся на кровати поближе и протянул руку ко лбу Сону, отодвинув челку пальцами. Ладонь коснулась горячей кожи, и он сразу почувствовал, что лоб ужасно горячий.

«У него сильный жар», - мелькнула мысль в голове Сонхуна. – «Нужно измерить температуру».

В голове всплыло само собой воспоминание, как Джей прикасался губами ко лбу Чонвона, когда они все болели ковидом. Тогда это показалось ему таким естественным, таким заботливым. И сейчас, смущаясь, Сонхун собирался сделать то же самое.

Он наклонился к Сону и осторожно прижался губами к его лбу. Кожа горела, прямо полыхала. И хотя Сону закрыл глаза и лежал молча, он еще не спал и хорошо понимал, что делает Сонхун.

Сонхун отодвинулся на несколько сантиметров назад и посмотрел на Сону. Тот лежал с закрытыми глазами, но дыхание его было слишком неровным для спящего.

- У тебя температура, - тихо сказал Сонхун. – Ты и правда заболел.

В голове пронеслись воспоминания о том, как вся группа болела коронавирусом. Переболели все, кроме Сону. Но Сонхун отбросил эту мысль, ведь сейчас Сону ни от кого не мог заразиться. Это была обычная простуда или грипп – ничего страшного. Просто Сону нужно отдохнуть недельку и полечиться.

- Я сейчас принесу лекарства, - сказал он, вставая. – Не засыпай пока.

Он бросил свою сумку рядом с кроватью Сону и вышел из комнаты. направляясь на кухню.

На кухне было тепло и пахло едой. Джей стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде, и напевал себе под нос. Запах жареного мяса и овощей смешивался с ароматом специй, и казалось, что здесь все спокойно и привычно.

Сонхун подошел к шкафчику с лекарствами, открыл его и начал копаться в коробках. Пальцы его дрожали, и он не мог сосредоточиться на названиях – буквы будто смешивались в месиво, не позволяя прочесть слова.

- Сону заболел, - сказал он, не поворачиваясь к Джею. – Что лучше ему выпить сейчас, чтобы жар спал?

Джей удивленно повернулся от сковородки, даже перестал помешивать ее содержимое. Он смотрел на Сонхуна, на его напряженные плечи, и сам невольно напрягся.

- Заболел чем? – переспросил он.

- Не знаю, - ответил Хун, наконец обернувшись к нему. – Он сегодня на тренировке был сам не свой. Сбивался, путал движения, был бледный. Я думал, просто устал. А сейчас у него лоб горит, и он не может даже встать.

Джей подошел к Сонхуну и посмотрел на коробку с лекарствами, которую тот держал в руках, и вытащил одно из них – жаропонижающее.

- Давай это, - сказал он. – Если температура высокая, это поможет. А завтра нужно к врачу.

Сонхун достал градусник, жаропонижающее в порошке, противовирусное – все, чем он помнил, лечили его, когда он болел коронавирусом.

Джей смотрел на него со стороны, и в голове у него крутились только две мысли. Первая: скорее всего, Сону заболел ковидом. Вторая: Сонхун очень переживает за Сону – Джей видел его таким впервые, несмотря на то, что близко дружил с ним уже несколько лет. Никогда прежде он не замечал в Сонхуне такой паники, такого напряжения, такой отчаянной готовности сделать все, чтобы помочь.

Но вслух Джей сказал только:

- Померь ему температуру. После этого будем решать, что делать. И не подходи слишком близко – вдруг тоже заразишься.

Он тут же поправил сам себя, вспоминая, как сам не мог отлипнуть от заболевшего Чонвона ни на минуту:

- Хотя кому я это говорю.

Сонхун не ответил. Он молча взял градусник, лекарства, налил стакан воды и вышел из кухни, направляясь в комнату Сону.

Когда Сонхун зашел в комнату, Сону уже спал. Он шумно сопел под одеялом, не замечая ни включенный ночник, ни то, что он так и не переоделся после тренировки, ни даже Сонхуна, вошедшего в комнату.

Сонхун сел на край кровати и положил руку Сону на плечо, слегка потрясывая его в надежде разбудить. Тело Сону было горячим даже через одеяло, и это только усилило тревогу Сонхуна.

- Сону-я. – тихо позвал он. – Персик, проснись.

Ким нехотя открыл глаза. Взгляд его был мутным, непонимающим и расфокусированным. Он смотрел на Сонхуна, будто не узнавал его.

- Тебе нужно померить температуру, - сказал Сонхун, взмахивая градусником пару раз, а затем протягивая его Сону.

Сону взял градусник в руку, посмотрел на него, потом на Сонхуна и практически тут же снова провалился в сон, сжимая градусник в пальцах.

Пак молча наблюдал за этим. Он видел, как Сону проваливается в сон снова и снова, как его тело отказывается бороться с усталостью. И он понял, что если сейчас ничего не сделать, то Сону так и проспит с градусником в руке, а это небезопасно.

Он осторожно развернул одеяло, взял градусник из руки Сону и аккуратно залез рукой под его толстовку и футболку, вставляя градусник в подмышку. Пальцы его касались горячей кожи под одеждой, но почему-то он ни капли не смущался. Внутри него была только забота, без примесей стыда и сомнений.

Когда градусник был установлен, а Сону снова завернут в одеяло, Сонхун не знал, чем себя занять. Он знал, что оставлять Сону с градусником довольно опасно – он мог неудачно повернуться и разбить его. Поэтому Сонхун стянул через голову толстовку, оставшись в майке, и улегся рядом на кровати на спину. Достал телефон, чтобы занять руки, но мысли его были заняты только одним – Сону.

В коридоре было слышно, как разговаривают Ники и Джейк, с кухни доносился запах еды на сковороде у Джея, кто-то мылся в ванной. Обычные звуки их обычного вечера, но Сонхун слышал их как сквозь вату. Все его внимание было сосредоточено на Сону.

Он листал ленту тиктока, сделав минимальную громкость на телефоне, но большая часть видео казалась ему скучной. Периодически он поворачивал голову и смотрел н Сону, следя за его сном, как сторожевая собака.

Спустя десять минут он повернулся на бок и потянулся за градусником. осторожно достав его из-под мышки Сону, он поднес его к глазам и встретился с цифрой, которую видел вживую впервые: 38,9.

Сердце пропустило удар. Он тут же сел на кровати, испугавшись за Сону. Руки его дрожали, когда он стал насыпать жаропонижающее в стакан. Размешал ложкой, подсел ближе к Сону и снова разбудил его.

Недовольная мордочка Сону снова посмотрела на Сонхуна – нахмуренные брови, надутые губы, сонные глаза. Это выражение лица вдруг понравилось Сонхуну сильнее, чем его привычное улыбчивое лицо. В нем было что-то настоящее, беззащитное, такое…

- Нужно выпить, - протянул он стакан Сону.

Но Сону скривил лицо и закрыл глаза, собираясь снова уснуть. Сонхун вздохнул, но не сдался.

- Сону-я, - позвал он настойчиво. – Выпей лекарство и потом спи сколько угодно.

Ким открыл глаза. Посмотрел на него долгим взглядом, потом попытался сесть. Это получилось у него с большим трудом – он оперся на руки, покачнулся, и Сонхун инстинктивно поддержал его за локоть. Сону взял стакан, сделал два глотка и протянул его назад.

- Нет, - мягко не согласился Пак, осторожно коснувшись пальцами руки Сону. – Нужно выпить целиком.

Он подтолкнул стакан обратно к Сону, и тот снова скривил лицо, но стал пить. Сонхун невольно засмотрелся на его кадык на шее, ходивший вверх-вниз от частых глотков.

Когда стакан опустел, Сонхун забрал его. Сону снова завернулся в одеяло и приготовился спать. Сонхун взял стакан и свою сумку и вышел из его комнаты.

Зайдя в свою комнату, Хун сел на кровать и только тогда осознал, что до сих пор не переоделся после тренировки и не был в душе. Он вспомнил, что и Сону до сих пор был в тренировочной одежде – в мокрой футболке под толстовкой, которая наверняка уже остыла.

Мысль о том, чтобы помочь ему переодеться, тут же мелькнула в голове, но была перекрыта другой: ему нужно отдохнуть, не стоит его тревожить.

Он переоделся, сходил в душ и пришел на общий ужин.

На кухне были не все. Не было Сону, не было Ники. Впятером они ели почти молча – сил после тренировки осталось не так много. Звон вилок, редкие фразы, тяжелая усталость, которая висела в воздухе.

Сонхун сидел за столом, но есть почти не мог. Он ковырял еду вилкой, думая о Сону, о его высокой температуре, о том, как он выглядел, когда пил лекарство.

- Джей, - сказал он, слегка смущаясь. – Отложи, пожалуйста, порцию для Сону. Я потом отнесу.

Джей, Чонвон и Джейк незаметно переглянулись. В их взглядах читалось понимание – Сонхун слишком сильно переживает за Сону. Однако возражать никто не стал.

- Хорошо, - ответил Джей, откладывая тарелку в сторону. – Ему действительно нужно поесть.

Сонхун кивнул и снова уткнулся в свою тарелку.

После общего ужина Хун взял тарелку с едой, стакан с чаем и пошел в комнату к Сону. Он поставил еду на тумбочку, сел на край кровати и слегка потряс Сону за плечо, пытаясь разбудить.

Сону недовольно приоткрыл глаза, нахмурив брови. Ему порядком надоело просыпаться, а потом снова засыпать. Он слабо протянул руку, коснулся плеча Сонхуна и попытался толкнуть его.

- Я уже устал от тебя, - пробормотал он сонно. – Почему ты не даешь мне спать?

Сонхун вдруг перехватил ладонь Кима в свою, не позволяя отдернуть. Это разбудило Сону даже лучше, чем потряхивание за плечо. Он удивленно, даже скорее возмущенно посмотрел на Сонхуна, но руку не отдернул.

- Тебе нужно поесть, - сказал Сонхун. – У организма нет сил бороться с болезнью и температурой.

Сону повернул голову к тумбочке, увидел, что Сонхун принес ужин. Лицо его снова капризно скривилось.

- Я не хочу это есть, - ответил он, демонстративно отвернув голову от еды. – Ты что, не знаешь, что во время болезни надо кормить больного супом?

Он говорил так, будто и правда так считал, а не просто важничал и капризничал.

- Закажи себе суп, - просто сказал он, все еще не выпуская руку Сону из своей.

Ким взял телефон в свободную руку и снова начал капризничать.

- В доставке невкусный и жирный, - сказал он, не глядя в экран. - Пусть Джей сварит мне супчик повкуснее.

Сонхуну порядком надоело это. Он посмотрел на Сону несколько секунд, потом вдруг спросил:

- У тебя когда-нибудь была кошка?

Глава 10 - Цирк.

2026-07-13T10:15:19.030Z

Ярмарка шумела, переливаясь огнями и голосами, и Хёнджин начинал понемногу привыкать к этому хаосу. Он уже почти не вздрагивал от внезапных криков зазывал и не останавливался при каждом новом запахе, доносившемся с прилавков.

В какой-то момент он повернул голову в сторону и увидел место, где собралось особенно много народу. Толпа плотным кольцом окружила небольшой деревянный помост, возвышавшийся над землёй. Люди смеялись, хлопали, кто-то свистел от восторга.

На помосте стоял мужчина. Он был одет в красно-черный костюм клоуна - широкие штаны с подтяжками, мешковатая рубашка с огромными пуговицами и дурацкий воротник-жабо. На голове у него красовалась шапка с бубенчиками, которые весело позвякивали при каждом его движении. Но при этом его фигура была совсем не клоунской - широкие плечи, мощные руки, крепкая шея. Он был силачом, и это ощущалось в каждом его жесте, особенно в том, как он легко поднимал тяжёлые гири и жонглировал ими улыбаясь толпе.

Хёнджин перевел взгляд на плакат, прибитый к деревянному столбу неподалёку. На ярком красном фоне был изображён тот же мужчина, но в другом образе - в цилиндре и фраке, с картами в руках и улыбкой, обещающей нечто невероятное. Вокруг него, как тени, вились силуэты хищников, зеркала отражали его лицо, а в центре плаката, над его головой, горели слова, написанные золотыми буквами:

«Со Чанбин - уникальное представление с хищниками, зеркалами, огнем и исчезновениями.

Войди в мир, где реальность становится иллюзией, а иллюзия - реальностью!»

Хёнджин на мгновение задержал взгляд на плакате, потом снова посмотрел на помост. Мужчина на плакате и клоун на сцене были одним и тем же человеком – это было очевидно по лицу, по размаху плеч, по манере держаться. По всей видимости, это был главный развлекатель всей ярмарки, силами которого и было устроено это мероприятие. Силач, фокусник, укротитель – все в одном лице.

- Вам что-то интересно, отец? – раздался голос рядом.

Хёнджин вздрогнул и повернулся. Феликс, закончивший расспрашивать торговца о куклах и сладостях, заметил, что его спутник отвлекся, и тоже посмотрел в сторону помоста.

- О, это же тот фокусник! – воскликнул он, узнавая Чанбина. – Тот самый, с плаката! Вы только посмотрите, какой у него костюм! – Он замялся, глядя на бубенчики на шапке.

Хёнджин хмыкнул, но ничего не сказал.

- Пойдемте поближе, - предложил Феликс, дергая его за рукав. – Я хочу посмотреть, что он делает. Там, наверное, очень интересно!

Но Хёнджин покачал головой, стараясь сохранить остатки священнической серьезности.

- Феликс, - обратился он спокойно, но довольно серьезно, - мы уже говорили об этом. Не стоит идти на поводу у мирских соблазнов. Это зрелище, представление – оно создано для того, чтобы отвлекать людей от настоящих ценностей. Мы можем просто постоять здесь, вдалеке, и посмотреть несколько минут.

Он сам не знал, почему сказал это. Может быть, потому что чувствовал то самое беспокойство, которое всегда появлялось перед чем-то важным. Может быть, потому что на плакате было написано «реальность становится иллюзией», и это казалось ему подозрительным. Или потому что он не хотел, чтобы Феликс видел, как его глаза загораются при виде мирских развлечений.

Феликс, однако, не собирался сдаваться так легко. Он посмотрел на Хёнджина с такой мольбой в глазах, что у того сердце дрогнуло.

- Отец, ну пожалуйста! – сказал Феликс, и голос его стал умоляющим. – Мы уже здесь, мы пришли на ярмарку. Какой смысл стоять в стороне и смотреть издалека? Мы ничего не потеряем, если зайдем в шатер и посмотрим один номер. Всего один! Я обещаю, что, если нам не понравится, мы сразу уйдем.

Хёнджин молчал. Он не знал, что на это ответить.

Тогда Феликс сработал на опережение: он шагнул вперед, взял его за руку, коснувшись теплой ладонью, и приблизился настолько, что чуть не столкнулся с Хёнджином носом. Юноша заглянул епископу в глаза снизу вверх с такой искренней мольбой, что Хёнджин почувствовал, как вся его решимость отказать тает на глазах.

- Отец, - сказал Феликс шепотом, - я никогда не был на настоящем цирковом представлении. Никогда не видел, как жонглируют огнем, как укрощают хищников, как люди исчезают, а затем появляются снова. Пожалуйста, позвольте мне увидеть это хотя бы один раз.

Хёнджин смотрел в его ясные голубые глаза, на его открытую и доверчивую улыбку, чувствовал тепло его руки, которая сжимала его ладонь. Он окинул взглядом ярмарку – толпу смеющихся людей, детей с сахарной ватой, танцующих девушек, шумных торговцев. Все казалось слишком безобидным, слишком обычным. Может, он и правда слишком много переживает?

Он посмотрел вниз, на Феликса, и кивнул.

- Хорошо, - согласился он, чувствуя как быстро забилось сердце от такой близости с Феликсом. – Один номер, и мы уходим.

Феликс засиял, отпустил руку Хёнджина и улыбнулся еще шире.

- Обещаю, вы не пожалеете! – сказал он, и оба направились к очереди, выстроившейся у входа в цирковой шатер.

Хёнджин шел позади. По спине его бежал холодок, и он несколько раз осмотрелся по сторонам, проверяя, не смотрит ли на них кто-то слишком пристально. Вокруг были только обычные люди – пары, семьи с детьми, группы подростков. Никто не обращал на них внимания.

Однако, стоило им встать в очередь, как Хёнджину показалось, что несколько девушек, стоящих перед ними, обернулись и посмотрели на них с улыбкой. Одна из них шепнула что-то подруге, и та тоже обернулась, рассматривая Хёнджина и Феликса с откровенным любопытством.

Хёнджин почувствовал, как к щекам приливает краска. Он закусил губу от волнения и опустил глаза, стараясь не встречаться с ними взглядом.

- Феликс, - сказал он тихо, – мне кажется, они нас узнали. Нам нужно уходить.

Но Феликс, глаза которого горели детским восторгом, только покачал головой.

- Все в порядке отец, - заверил он, легонько коснувшись локтя Хёнджина. – Никто нас не узнает. Просто посмотрите на них – они смотрят на нас не как на священников, а как на… ну, просто на людей. Мы же переоделись, все в порядке!

Хёнджин вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Они уже стояли почти у входа в шатер, и шум аплодисментов доносился изнутри, обещая нечто невероятное.

Спустя несколько минут они оказались у кассы – небольшой деревянной будки, выкрашенной в красно-белые полосы. За окошком сидел мужчина в цилиндре и с огромными усами, которые он то и дело подкручивал, поглядывая на очередь с легкой насмешкой.

- Два билета, - сказал Феликс, протягивая бумажную десятку. – На представление Чанбина.

Кассир взял купюру, внимательно осмотрел ее, будто проверяя, не фальшивая ли, отсчитал сдачу – две монеты по одному франку. Протянул два билета с золотыми буквами, на которых было написано: «Цирк Чанбина. Входной билет. Ряд 3, места 4 и 5».

- Проходите, - сказал он, кивая в сторону входа в шатер. – Представление начинает через пять минут, успейте занять места!

Хёнджин с удивлением посмотрел на Феликса. Он уже сделал вдох, чтобы сказать, что собирался расплатиться сам, что не стоило тратить единственные деньги юноши на билеты, но Феликс опередил его.

- Я же обещал вам хороший вечер, - сказал он с довольной улыбкой, помахивая билетами в воздухе. – Так что вы ничего не платите, это мой подарок.

- Но у тебя больше не осталось денег, - заметил Хёнджин, чувствуя легкое беспокойство. – Ты потратил на билеты почти все, что у тебя было.

- Ничего страшного, - пожал плечами Феликс. – Мне ничего не нужно. У меня есть крыша над головой, еда, работа. А сегодня у меня есть вы и цирк. Чего еще желать?

Он улыбнулся так искренне, так светло, что Хёнджин сам невольно улыбнулся ему в ответ, после чего тут же покачал головой, пытаясь спрятать глупую улыбку, и шагнул за Феликсом в проем шатра.

Внутри цирк оказался совсем иным, чем можно было представить снаружи.

Огромное пространство шатра было украшено с неожиданной роскошью: бархатные занавеси красно-золотых оттенков обрамляли сцену, по краям которой горели маленькие газовые светильники, создавая мерцающий теплый свет. Высоко под куполом свисали воздушные качели и трапеции, а на них маленькие флажки и ленты, колышущиеся от сквозняков.

Зрительный зал был устроен амфитеатром – ряды кресел поднимались от сцены вверх, позволяя видеть все происходящее с любой точки. Красные бархатные сиденья, черные металлические подлокотники, мягкое освещение, которое делало даже самые простые вещи красивыми.

Феликс остановился на входе, широко распахнув глаза.

- Это невероятно, - прошептал он, крутя головой по сторонам. – Это как… как дворец! Вы только посмотрите, как красиво!

Хёнджин тоже окинул взглядом зал, но его взгляд был более настороженным. Он искал знакомые лица – прихожан, кого-то, кто мог бы увидеть его здесь и сделать не самые хорошие выводы. Несколько раз ему показалось, что он узнал кого-то из прихожан, сидевших в дальнем ряду. Но каждый раз, присматриваясь внимательнее, он понимал, что ошибся.

- Идемте, - сказал Феликс, дергая епископа за рукав. – Нам нужно найти наши места.

Они прошли по центральному проходу к третьему ряду. Места оказались почти у самой сцены – не первый ряд, но достаточно, чтобы видеть каждую деталь представления.

Кресла были расположены довольно близко друг к другу. Когда они сели. Хёнджин почувствовал, как его колено соприкоснулось с коленом Феликса. Он вздрогнул, попытался отодвинуться, но места были настолько узкими, что это было невозможно. Он замер, стараясь не обращать внимания на это тепло, которое просачивалось сквозь ткань его брюк.

Феликс, казалось, не замечал ничего неловкого. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел по сторонам с нескрываемым восторгом. Его глаза сияли, губы растянулись в улыбке, и он то и дело поворачивался к Хёнджину, чтобы показать ему то одну, то другую деталь внутреннего убранства циркового шатра.

- Посмотрите, какие занавеси! – восклицал он. – И вон там, над сценой, качели! Как вы думаете, на них правда катаются акробаты или это просто для красоты?

- Наверное, для красоты, - ответил Хёнджин, стараясь не смотреть на Феликса.

- А вон там, справа, - Феликс показал пальцем, - видите? Там стоят клетки. Наверное, там будут хищники!

Хёнджин перевел взгляд туда, куда указывал Феликс. Действительно, в правой части сцены стояли две большие клетки, накрытые темной тканью. Что находилось внутри, было не видно, но оттуда доносился слабый, едва уловимый рык.

- Похоже на то, - согласился Хёнджин, чувствуя, как внутри снова зашевелилось беспокойство.

Он снова осмотрелся по сторонам. Вокруг них сидели обычные люди, никто не обращал на них внимания. Но Хёнджин все равно не мог избавиться от ощущения, что за ними наблюдают.

- Все хорошо, отец, - тихо сказал Феликс, будто прочитав его мысли. – Мы просто зрители, как и все остальные.

- Знаю, - ответил Хёнджин, но голос его звучал неуверенно.

В этот момент свет в зале начал гаснуть. Сначала потухли верхние лампы, потом светильники на стенах, и только сцена осталась залита мягким золотистым светом.

Хёнджин выдохнул, откинулся на спинку кресла и приготовился смотреть.

Из-за кулис выбежали два помощника в красно-черных костюмах и выкатили небольшой столик, накрытый бархатной тканью. Они поклонились, сделали широкие жесты, приглашая зрителей к тишине, и исчезли за занавесом.

На сцену вышел мужчина. Это был другой артист, не тот с плаката. Мужчина был старше, с короткой седой бородкой и проницательными, чуть прищуренными глазами. Он был одет в черный фрак с красным шейным платком, и в его руках уже мелькала колода карт, казавшаяся невесомой, словно сотканной из воздуха.

- Дамы и господа! – объявил он, и голос его разнесся под куполом. – Разрешите представить вам первую часть нашего вечернего представления! Фокусы, которые вы увидите сегодня, не имеют объяснения. Или имеют – но только для тех, кто умеет видеть невидимое.

Он усмехнулся в усы и начал шоу. Первый его фокус был с картами. Артист перетасовал колоду с такой скоростью, что карты превратились в сплошной веер белых и красных пятен. Он попросил одного из зрителей выйти на сцену – им оказался молодой человек лет двадцати в кожаной куртке, который явно был польщен таким вниманием.

- Возьмите любую карту, - сказал ему фокусник, протягивая колоду. – Запомните ее, но не показывайте никому.

Молодой человек выбрал карту, посмотрел на нее, кивнул и вернул в колоду. Фокусник снова перетасовал колоду, потом разбросал все карты по столу, попросил зрителя дотронуться до одной из них. Тот ткнул пальцем в одну из карт, лежащих рубашкой вверх. Фокусник перевернул её – это была дама червей.

- Это ваша карта? – спросил он.

Молодой человек покачал головой. Фокусник улыбнулся, не теряя самообладания. Он снова собрал карты, перетасовал их удивительно красивым веером, после чего попросил назвать его карту вслух. Парень неуверенно произнес:

- Туз пик.

Фокусник вытащил одну карту из самой середины колоды, не глядя, и перевернул ее. Это был туз пик. Зал взорвался аплодисментами, парень засмеялся и пожал фокуснику руку.

Хёнджин смотрел на это со смешанными чувствами. Как священник, он видел в этом нечто большее, чем просто ловкость рук. Магия – даже если это просто иллюзия – всегда была для него на грани дозволенного. Он знал, что церковь осуждает любые попытки прикоснуться к сверхъестественному вне рамок молитвы и таинств. Но как человек, который прожил в мире, где ловкость пальцев часто спасала жизнь, он понимал, что за этим стоит не мистика, а искусство, доведенное до совершенства. Он смотрел на происходящее как на игру, разбирая каждый жест фокусника, замечая, как тот отвлекает зрителя невзначай брошенной фразой, как уводит его взгляд в другую от фокуса сторону.

Второй фокус был более сложным. На сцену выкатили большой деревянный ящик, похожий на гроб, с прорезями для рук и ног. Фокусник объявил, что сейчас будет протыкать человека. Он выбрал из зала женщину, которая, смеясь, поднялась на сцену и забралась в ящик. Помощники закрыли крышку, оставив только прорези для рук.

Фокусник взял длинный металлический прут – блестящий и острый – и начал медленно протыкать им ящик в самых разных местах. Через верх, через бока, через дно. Женщина внутри кричала, но по голосу было понятно, что она просто играет роль – ее выдавал театральный, громкий, чуть утрированный крик. Прут проходил сквозь дерево, и зрители, затаив дыхание, следили за тем, как он появляется с другой стороны ящика.

Фокусник сделал порядка десяти протыканий, из них три в тех местах, где, казалось бы, невозможно было не задеть человека. Но когда крышку открыли, женщина стояла целая и невредимая, улыбаясь во весь рот. Зал снова взорвался овациями.

Феликс хлопал громче всех, его глаза сияли восторгом. Он повернулся к Хёнджину и сказал:

- Вы видели? Он проткнул ящик три раза прямо, где сердце! Как она могла остаться живой?

Хёнджин сдержанно улыбнулся.

- Это иллюзия, - ответил он, наклоняясь к уху Феликса. – Скорее всего в ящике есть потайные отделения, куда она перемещалась в нужный момент. Или прут был сконструирован так, что уходил вбок. Все это – просто ловкость рук и хорошо продуманный реквизит.

Феликс удивленно посмотрел на него.

- Вы так спокойно говорите об этом! А мне казалось, что это… Ну, не знаю… Немного волшебно.

- Всё волшебное имеет объяснение, - ответил Хёнджин, и в его голосе слышалась легкая досада. – Просто не всегда мы это объяснение знаем.

Он снова посмотрел на сцену, где фокусник уже раскланивался перед зрителями, принимая аплодисменты. Но Хёнджин не мог избавиться от мысли, что в этом шоу есть что-то большее, чем просто трюки.

Когда аплодисменты стихли, фокусник подошел к краю сцены и поднял руки, призывая к тишине.

- Дамы и господа! – объявил он. – Это все - лишь разминка для вашей души! Это только начало! Сегодня вы увидите лишь первую часть запланированного грандиозного шоу, которое продлится несколько дней. Завтра – продолжение! Не пропустите! Но то, что будет сейчас, не стоит пропускать ни в коем случае, попробуйте даже не моргать!

Он сделал паузу, наслаждаясь завоеванным зрительским вниманием.

- Встречайте главную звезду нашего цирка – человека, который не знает страха, который сражается с огнем и гравитацией, который заставит ваши сердца биться быстрее. Встречайте – Со Чанбин!

Зал взорвался аплодисментами, занавес раздвинулся, и на сцену вышел он. Он был в том самом красно-черном костюме, который Хёнджин видел на плакате, но сейчас он выглядел более торжественным, более театральным. На его плечи был накинут длинный плащ, который он снял, выходя в центр сцены, и небрежно бросил помощнику.

Несколько минут Чанбин просто стоял, принимая овации, улыбаясь и кланяясь. Но вскоре он начал «играть» на публику – выкатывал грудь колесом, демонстрируя мощные мышцы, сгибал руки в локтях, показывая бицепсы, принимал «крутые» позы, которые заставляли девушек в первом ряду визжать от восторга.

- Ну и ну, - усмехнулся Хёнджин, глядя на это представление. – Чистый театр.

Феликс засмеялся, но не отрывал взгляда от сцены.

- Он как герой из книг, - прошептал юноша.

Чанбин продолжал «играть мышцами», выполняя небольшие акробатические трюки, после чего подал знак помощнику. Тот выкатил тележку с инвентарем: моноколесо с высоким сидением, длинный деревянный шест, две тяжелые гири и три факела.

- Смотрите, - прошептал Феликс, подаваясь вперед.

Чанбин с легкостью запрыгнул на моноколесо – ни разу не покачнувшись, будто занимался этим всю жизнь. Он начал колесить по сцене, приветственно размахивая рукой зрителям. Толпа аплодировала, дети визжали от восторга.

Затем помощник зажег первый факел и с легкостью бросил его Чанбину. Тот поймал факел, не теряя равновесия, и начал кружить на моноколесе, держа пылающую палку над головой. Зал ахнул. Второй факел и третий также оказались у него в руках. Чанбин жонглировал всеми тремя факелами, удерживая равновесие на моноколесе, и на его лице была широкая, радостная улыбка.

Когда факела погасли и были переброшены помощнику, Чанбин перешел к самому сложному номеру. Помощник подал ему деревянный шест – Чанбин перехватил его одной рукой, не сбиваясь с ритма. Он поднял шест к лицу, закусил его зубами ровно посередине за специальный выступ, и теперь шест балансировал параллельно полу, удерживаемый только силой его челюстных мышц.

Помощник вдруг подбросил в направлении силача первую гирю. Чанбин поймал ее, слегка покачнувшись. Точно также в его руках на следующем круге оказалась и вторая гиря. Поднимая обе вверх и не сбрасывая скорости на колесе, он стал навешивать обе гири на края деревянного шеста. Теперь он балансировал на моноколесе, удерживая зубами шест с двумя тяжелыми гирями на концах, и его лицо было сосредоточенным, но спокойным.

В зале было тихо, как в церкви. Все зрители будто перестали дышать.

И только сейчас Хёнджин понял, что все это время сидел в напряжении не от страха за жизнь силача, а от того, что предчувствовал – сейчас что-то произойдет.

Его интуиция, редко обманывавшая его, сжалась в тугой узел где-то в груди. Ему казалось, что он чувствует чужой взгляд, чье-то присутствие, идущее со сцены, - но не от самого Чанбина. Откуда-то из-за кулис, из темноты, где таились декорации и тени.

Он нахмурился, пытаясь понять, что именно его тревожит. Все выглядело идеально, по сценарию, никакого подвоха.

Чанбин выровнялся и приготовился продемонстрировать финальную позу. Его улыбка все еще оставалась широкой и уверенной. Как вдруг глаза его закатились. Это случилось мгновенно, без каких-либо видимых причин. Его зрачки исчезли, скрылись под веками, оставляя только белые, пустые глаза, уставившиеся куда-то в пустоту. Шест и гири, которые он так мастерки удерживал, с грохотом рухнули на деревянный настил сцены, разнося тяжелый звук, от которого вздрогнули зрители в первом ряду.

Однако, Чанбин не упал. Он остался на моноколесе, но теперь его движения изменились, стали более резкими, дерганными, и в них появилась пугающая, неестественная целеустремленность. Он вдруг развернулся и, не сбавляя скорости, подъехал к своему помощнику – молодому парню, который стоял у края сцены, готовясь убирать реквизит.

Помощник не успел даже испугаться. Он просто поднял глаза, увидел стремительно приближающегося к нему силача и открыл рот, собираясь спросить, в чем дело, но не успел. Рука Чанбина метнулась вперед. Пальцы, как стальные тиски, сомкнулись на горле помощника. Второй рукой он схватил его за плечо, поднимая с такой легкостью, будто тот весил не больше пушинки.

Помощник захрипел. Его ноги оторвались от пола, он беспомощно заболтал ими в воздухе, пытаясь вырваться, но Чанбин держал его крепко – так крепко, что на шее помощника уже начали вздуваться вены.

Чанбин начал кружить по сцене на моноколесе, продолжая держать помощника за шею на весу. Лицо силача было абсолютно спокойным: ни злобы, ни безумия. Только пустая сосредоточенность, которая казалась страшнее любой гримасы.

В зрительном зале сначала раздались смешки. Кто-то решил, что это часть представления – эдакий оригинальный, немного жуткий номер. Кто-то даже зааплодировал. Но смешки быстро стихли, когда помощник начал хрипеть по-настоящему громко, отчаянно, с бульканьем в горле.

- Это не часть шоу! – крикнул кто-то из зрителей. – Он душит его!

Зал взорвался паникой. Люди вскакивали с мест, кричали, толкались. Женщины закрывали лица руками, закрывали плачущих детей, несколько мужчин пытались пробиться к сцене, но возникшая толкучка им мешала.

Хёнджин не думал ни секунды. Он уже поднимался со своего места, перешагивая через колени перепуганных зрителей.

- Простите, простите, - бормотал он, пробиваясь к проходу. – Мне нужно, пропустите, пожалуйста…

Феликс, сидевший рядом, крикнул что-то ему вслед, но Хёнджин не слышал его. Все звуки слились в один глухой шум – крики, плач, топот ног по деревянным ступеням, и над всем этим – хрип помощника, который становился все тише, все слабее с каждой минутой.

Хёнджин выбежал в проход, пробежал по нему к сцене, перепрыгнул через маленькое ограждение и одним рывком вскочил на деревянный настил. Колено ударилось о край сцены, но он не почувствовал боли – адреналин заглушал все.

Наконец он оказался на сцене. Чанбин продолжал кружить, двигаясь по сцене широкими кругами, и каждый раз, когда Хёнджин делал шаг в его сторону, он ускользал, неуловимый и быстрый, как тень. Помощник в его рука уже почти не двигался, только слабо дергался, и из его приоткрытого рта вырывались лишь короткие, судорожные всхлипы.

Хёнджин попытался схватить Чанбина за руку, но тот резко откатился в сторону, и Хёнджин по инерции пролетел мимо, чуть не упав на колено. Он развернулся, замахнулся снова – и снова Чанбин ускользнул от него, будто предугадывая каждое его движение.

- Остановись! – крикнул вдруг ему Хёнджин от безысходности.

Но Чанбин не слышал или не хотел слышать. Его лицо оставалось таким же спокойным, пустым, а белые глаза смотрели куда-то сквозь Хёнджина, не замечая его.

Епископ остановился. Он понял, что не сможет догнать силача – Чанбин был слишком быстр, слишком силен, и его движения на моноколесе были слишком ловкими и уверенными. Каждая попытка приблизиться к нему заканчивалась тем, что он ускользал, оставляя за собой лишь шлейф воздуха.

Хрип помощника становился все тише, а его лицо уже начинало синеть.

Хёнджин выдохнул, чувствуя, как холодная ярость поднимается из глубины его души. Он встал в центре сцены, выпрямился, поднял голову и потянулся к своей шее.

Пальцы нащупали цепочку, сорвали ее, и серебряный крест оказался в его ладони – горячий от тепла тела, потертый от времени, с едва заметными царапинами на поверхности. Хёнджин сжал его в ладони так сильно. что края больно впились в кожу.

- Exorcizamus te, omnis… - начал он, и голос его, несмотря на тяжесть происходящего, звучал твердо и ровно. - Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis…

Чанбин на мгновение замедлился. Его голова дернулась, будто он пытался стряхнуть с себя невидимую руку, которая коснулась его затылка. Он сбился с ритма, моноколесо на секунду зашаталось, но его руки продолжали сжимать горло помощника.

Хёнджин продолжал читать, вкладывая в каждое слово всю свою волю, всю свою веру:

- Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis incursion infernalis adversarii…

На последних словах Чанбин вдруг резко остановился. Он стоял на краю сцены, балансируя на неподвижном моноколесе, и из горла его вырвалось низкое, гортанное рычание, которое вряд ли принадлежало человеку. Его пальцы разжались, помощник рухнул на пол сцены, хватая ртом воздух, кашляя и отползая в сторону, подальше от обезумевшего силача.

Чанбин застыл на моноколесе. Его голова была запрокинута назад, тело напряжено, как струна, и белые, пустые глаза смотрели куда-то вверх, в темноту под куполом. Потом он медленно опустил голову.

Его пустые, белые глаза встретились с глазами Хёнджина.

- Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis incursion infernalis adversarii, omnis legio, omnis… - заново начал Хёнджин.

В этот момент в зале, где паника смешивалась с криками и детским плачем, кто-то встал.

Феликс поднялся со своего места медленно, без суеты, и на одно мгновение – всего на одно едва заметное мгновение – белки его глаз залило золотое свечение. Теплое, глубокое, как луч солнца, пробившийся сквозь грозовые облака. Но это свечение тут же погасло, сменившись привычным ясным светом его голубых глаз.

Никто не заметил этого свечения, все были слишком заняты собственным испугом.

Феликс шагнул в проход и начал двигаться к сцене так, будто ничего не случилось. По пути он останавливался, чтобы помочь испуганным зрителям: мягко брал за руку растерянную женщину, успокаивающе касался плеча плачущего ребенка, указывал рукой направление к выходу.

- Все хорошо, - говорил он, и голос его был ровным и теплым. – Выходите спокойно, не толпитесь, все в порядке.

Люди, встречавшиеся с ним взглядом, будто успокаивались, переставали кричать и спешно, но без паники, покидали шатер. Феликс двигался среди них, как водяной поток, размывающий острые камни, и никто даже не задавался вопросом, откуда у этого белокурого парня такие уверенность и спокойствие.

На сцене Хёнджин, не оборачиваясь, продолжал читать уже в четвертый раз:

- Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis incursion infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregation et secta…

Он чувствовал, как с каждым словом напряжение в теле Чанбина ослабевает, как его дыхание становится глубже, как из него уходит то странное холодное нечто, что сковало его тело.

Чанбин медленно, очень медленно, сполз с моноколеса и опустился на колени, а потом и вовсе лег на пол сцены, тяжело дыша и закрыв глаза. Его лицо, еще минуту назад искаженное неестественной гримасой, теперь было просто лицом уставшего человека.

Помощник, которого он душил, сидел на полу, держась за горло и судорожно глотая воздух. Он был бледен и плох, но жив.

Феликс подошел к нему, опустился на корточки и осторожно положил руку ему на плечо.

- Дышите, - сказал он. – Сделайте глубокий вдох, все хорошо, вы в безопасности.

Помощник поднял на него испуганные глаза и кивнул, еще не в силах говорить.

Хёнджин опустился над Чанбином, пряча крест в карман. Он положил ладонь на плечо силача и осторожно потряс его.

- Чанбин, - позвал он. – Чанбин, вы меня слышите?

Силач медленно открыл глаза. В них больше не было той пустоты – они снова стали человеческими, уставшими, с легкой пеленой растерянности. Он моргнул несколько раз, огляделся по сторонам и с трудом сфокусировался на лице Хёнджина.

- Что…что случилось? – прохрипел он, приподнимаясь на локтях. – Где я? Почему я на полу?

- Вы не помните, что произошло… - констатировал Хёнджин, пристально глядя на него.

Чанбин покачал головой, проводя ладонью по лицу.

- Я помню, как вышел на сцену, - сказал он медленно, пытаясь собраться с мыслями. – Помню, как начал номер. А потом… пустота, темная и холодная. И голос, который что-то мне говорил… - он запнулся, и его лицо побледнело. – Боже, я же схватил Жана. Я душил его, я видел его лицо, когда я… - он закрыл лицо руками. – Что я наделал…

- Вы не виноваты, - твердо заверил Хёнджин. – Это были не вы. Скажите мне, когда это началось?

Чанбин снова поднял на него глаза.

- Две недели назад. – сказал он. – Примерно две недели назад и особенно часто случалось по вечерам. Сначала я просто чувствовал странную слабость, будто кто-то высасывает из меня силы. Потом начались головокружения. А последние три дня… я просыпаюсь ночью и не помню, что делал несколько часов. Помощники говорят, что я хожу по комнате и что-то бормочу, но я не помню.

- Вы не знаете, что могло стать причиной? – спросил Хёнджин. – Может быть, вы недавно купили что-то, что показалось вам странным? Или получили в подарок?

Чанбин задумался, но его лицо оставалось растерянным.

- Я не помню, - честно ответил он. – Простите, сейчас я совсем ничего не соображаю. Я чувствую себя так, будто все внутри перевернуто.

Он сделал глубокий вдох и посмотрел на Хёнджина с мольбой.

- Приходите завтра, - сказал он. – После обеда. У меня снова будет выступление, я приду в себя, и мы поговорим. Я расскажу вам все, что смогу вспомнить. Просто… дайте мне время.

Хёнджин нахмурился. Ему не нравилось, что придется возвращаться сюда, тратить еще один день на это расследование, когда в храме и без того много дел. Но выбора не было, силач был явно не в состоянии говорить сейчас.

- Хорошо, - сказал он, поднимаясь. – Я приду завтра после обеда.

Он повернулся и направился к выходу из шатра, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Но у самого выхода его остановила чья-то рука, осторожно коснувшаяся его локтя.

Хёнджин обернулся. Феликс стоял перед ним, и его лицо было спокойным, но в ясных голубых глазах читалась легкая тревога.

- Отец, - начал он тихо. – На улице вас ждет толпа. Люди видели, что вы вышли на сцену, слышали, как вы читали молитву. Они ждут от вас каких-то слов, объяснений.

Хёнджин застыл. Он совершенно забыл о зрителях, о том, что они видели все это – происходящее на сцене, крест, молитву на латыни. Он представил их лица, их любопытные, испуганные, требовательные взгляды, и его самого охватила паника.

Он не знал, что сказать. Как объяснить им, что это было не шоу? Как сказать, что он не просто священник и что он пытался спасти человека? Как не превратить это в еще один скандал, еще одну сплетню, которая разлетится по всему городу?

- Я не знаю, что им сказать, - признался он честно.

Феликс вдруг шагнул ближе и взял Хёнджина за руку крепко, уверенно. Ладонь его была теплой и сухой, и на мгновение епископ забыл обо всех волновавших его проблемах.

- Я сам скажу им, - сказал Феликс. – Позвольте мне, я все улажу.

Он отпустил руку Хёнджина и уже собирался выйти из шатра, но Хёнджин поймал его за запястье.

- Что ты собираешься сказать им конкретно? – спросил он, глядя ему в глаза.

Феликс обернулся. Лицо его озарила та мягкая, успокаивающая улыбка, способная утешить любого, даже самого испуганного человека.

- Отец, - сказал он тихо, - вы многому меня научили. Я смогу найти подходящие слова.

Феликс вышел из шатра, и ночной воздух ударил ему в лицо – прохладный, влажный, пахнущий жареными каштанами с ярмарки. Перед ним стояла толпа.

Люди сбились в кучу, кто-то держал детей на руках, кто-то сжимал в кулаках края одежды, и все они смотрели на выход из циркового шатра с одним и тем же выражением: страх, любопытство, растерянность. В воздухе висело напряжение, готовое в любой момент взорваться новыми криками и паникой.

Феликс остановился, окинул толпу людей спокойным, внимательным взглядом. Секунду он молчал, давая людям возможность рассмотреть себя, узнать в нем того самого белокурого парня, который помогал им выбираться из зала. Только после этого он заговорил.

Голос его был мягким и ровным, чуть ниже обычного, говорил он спокойно и уверенно, поэтому люди вокруг замолчали, прислушиваясь к каждому слову.

- Друзья мои, - сказал он, и его слова разнеслись над площадью. - Всё уже позади. То, что вы видели сегодня, было страшным и странным, но это уже в прошлом. Артист, с которым это случилось, сейчас в безопасности. Ему оказывают помощь, никто не пострадал.

Он сделал паузу, обводя взглядом лица людей.

- Возможно, у вас остались вопросы. Возможно, вам страшно и непонятно. Но я прошу вас: не позволяйте этому страху овладеть вами. Возвращайтесь к своим семьям, к своим домам, к своей обычной жизни. Все будет хорошо, я вам это обещаю.

И в этот момент на одно едва заметное мгновение глаза Феликса снова загорелись золотым. В толпе что-то изменилось. Напряжение, висевшее в воздухе, начало таять. Люди перестали сжимать кулаки, плечи их опустились, дыхание выровнялось. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то улыбнулся - робко, неуверенно, но улыбнулся. Дети перестали плакать, а женщины перестали оглядываться на шатер с ужасом.

- Идите с миром, - добавил Феликс тихо.

И толпа начала расходиться. Медленно, но без паники и суеты. Кто-то обнимал своих близких, кто-то держался за руки, и на всех этих лица было облегчение. Даже те, кто еще минуту назад кричал и требовал объяснений, теперь шел домой, улыбаясь и перешептываясь о том, насколько хороши были крендели на ярмарке.

Из шатра вышел Хёнджин. Он остановился на пороге, щурясь от света фонарей, и с удивлением посмотрел на расходящуюся толпу. Никаких криков, требований, испуганных и осуждающих взглядов в его сторону. Люди расходились так, будто закончилось самое обычное вечернее представление.

Он перевел взгляд на Феликса, который улыбнулся ему сразу, как встретился с ним взглядом.

- Как ты это сделал? - спросил Хёнджин, и в его голосе слышалось искреннее изумление. - Что ты им сказал? Они же были в панике... а теперь расходятся, будто ничего не случилось.

Феликс улыбнулся еще шире, и его глаза заблестели в свете ночных огней.

- Я учился у лучшего ученика церкви, - ответил он просто. - Вы научили меня находить правильные слова, когда люди напуганы. Я просто сказал им то, что они хотели услышать.

Хёнджин хотел спросить еще что-то, но в этот момент почувствовал, как вниз по лицу, к губам, стекает что-то теплое и влажное. Он быстро провел рукой по лицу и посмотрел на пальцы - кровь. Из его носа потекла кровь.

Он поднял глаза на Феликса и увидел, что тот уже протягивает ему чистый белый платок.

- Возьмите, - сказал Феликс мягко. - У вас кровь.

Хёнджин уставился на платок, потом снова на свои пальцы, потом на Феликса. Он явно был растерян.

- Раньше такого никогда не случалось, - сказал он, и в его словах слышалось удивление. - После дней молитв, постов, обрядов... никогда.

Он прижал платок к носу и к верхней губе, позволяя белоснежной ткани окраситься в красный. Через несколько секунд он отвел платок и посмотрел на него - красное пятно расплывалось все больше, - потом снова прижал к лицу и, вздохнув, пошел по дороге, ведущей к дому.

Феликс молча пошел рядом. Они шли медленно, не торопясь. Ночной город был тихим, фонари тускло освещали мостовую. Воздух был прохладным, и Хёнджин чувствовал, как усталость наваливается на него с каждым шагом.

- Можно я провожу вас до дома? - вдруг спросил Феликс. - Я хотел бы убедиться, что с вами все в порядке. И заодно посмотреть, где вы живете.

Хёнджин колебался. Он не любил приглашать людей в свой дом, тем более вечером, тем более после такого дня. Но он чувствовал себя слишком уставшим, чтобы спорить. И слишком одиноким, чтобы отказываться.

- Хорошо, - согласился он глухим и уставшим голосом. - Идем.

Они свернули с главной улицы в тихий переулок, который вел к небольшому двухэтажному дому, стоящему чуть поодаль от других строений. Большую часть пути они шли молча. Каждый думал о своем, но молчание было комфортным.

Наконец Феликс нарушил тишину.

- Как вы думаете, что это было? - спросил он, глядя на Хёнджина сбоку. - То, что случилось с Чанбином?

Хёнджин помолчал некоторое время. Потом вдруг сказал:

- На самом деле, я обучен видеть и изгонять демонов из этого мира.

Феликс изобразил сильное удивление - распахнул глаза, округлил рот, даже слегка отшатнулся для убедительности. Но Хёнджин, слишком уставший, чтобы быть настолько наблюдательным, не заметил, что в этом удивлении все было театральным.

- Вы... Вы экзорцист, получается? - спросил Феликс, и его голос дрогнул от притворного изумления. - Прямо настоящий?

- Настоящий, - с усталым вздохом подтвердил Хёнджин. - И то, что случилось сегодня с Чанбином - это не случайность. Кто-то пытается использовать его как вместилище, и мне нужно понять, кто и зачем.

Он подошел к дому, остановился у калитки, посмотрел на Феликса.

- Поздно уже, - сказал он. - Тебе не стоит идти домой в темноте. Оставайся у меня на ночь.

Феликс улыбнулся, и в его глазах снова мелькнула теплая искорка.

- Спасибо, отец, - поблагодарил он. - Я охотно останусь.

Они зашли во двор, и калитка за ними закрылась, оставляя за спиной тихий, пустой переулок.

Глава 9 - Ярмарка.

2026-07-13T10:14:09.308Z

С похорон Кристофера прошла неделя.

Неделя, за которую Хёнджин почти не спал, почти не ел и почти не разговаривал. Он служил службы, исповедовал прихожан, выполнял свои обязанности с той механической точностью, которая уже стала его второй натурой. Но внутри него зияла пустота – та самая, которую не могли заполнить ни молитвы, ни работа, ни даже Феликс, который с каждым днем становился все более заметным в его жизни.

Утро началось как обычно. Ранняя месса, прихожане, тихий полумрак храма, где солнечные лучи пробивались сквозь витражи, окрашивая каменные плиты в цвета радуги. Хёнджин служил вместе с Минхо, а Феликс, как всегда, помогал – продавал сосуды, раздавал просфоры, следил за свечами.

Но сегодня что-то было не так. Феликс был слишком воодушевлен, слишком активен. Слишком... Вездесущ.

Он крутился вокруг Хёнджина, как мотылек вокруг пламени, выполняя свои обязанности с таким энтузиазмом, что это начинало раздражать. Казалось, он специально оказывался рядом в самые неподходящие моменты – то проходил мимо, задевая плечом плечо Хёнджина, когда тот складывал ризы. То наклонялся за одной и той же книгой одновременно с ним, и их пальцы соприкасались, когда они тянулись к ней.

То поправлял свечи на подсвечнике прямо за спиной Хенджина, так близко, что его дыхание будто касалось затылка епископа.

Хёнджин сжимал челюсть, стараясь не обращать на это внимание. Он уже несколько раз ловил себя на том, что его взгляд сам собой следует за Феликсом, отслеживая каждое движение. Это было раздражающе и сбивало с толку.

После службы, когда прихожане разошлись, а Минхо ушел в ризницу разбирать облачения, Хёнджин и Феликс остались вдвоем убирать храм. Минхо предупредил, что вернётся через час - нужно было съездить в соседний приход за просфорами.

Феликс взял метлу и принялся подметать пол. Он делал это легко, грациозно, будто не убирался, а танцевал. Его движения были плавными, будто музыкальными - он кружился между скамьями, взмахивал метлой, как дирижерской палочкой, и тихо, совсем чуть слышно, напевал что-то веселое. Хёнджин остановился. Он стоял у алтаря, сложив руки на груди, и смотрел на Феликса. Тот не замечал его взгляда - или делал вид, что не замечает. Он продолжал убираться, счастливый, светящийся изнутри, тихо напевая мелодию, которую Хёнджин не мог узнать.

Птица, залетевшая в храм, села на подоконник и склонила голову набок, прислушиваясь к пению. Солнечный луч упал на лицо Феликса, делая его ещё более нереальным.

Хёнджин хотел рассердиться. Хотел обернуть юношу, сказать, чтобы тот прекратил свой спектакль, чтобы не мешал уборке, не отвлекал его от мыслей. Слова уже вертелись на языке: "Феликс, прекрати это", или "Ты мешаешь мне сосредоточиться", или даже "Ты можешь вести себя тише и спокойнее?"

Но он не сказал ничего из этого. Он просто стоял и смотрел. И вдруг заметил, как напряжение, сковывающее его плечи последнюю неделю, начинает понемногу отпускать. Как дыхание становится глубже, как в том месте, где копилась усталость, появляется необъяснимая лёгкость.

Он смотрел на Феликса, на его сияющее лицо, на его светлые волосы, на его руки, которые так легко управлялись с метлой, - и чувствовал, как душа его успокаивается. Он словно искупался в прохладной реке в самый жаркий день, будто кто-то снял с его плеч тяжёлый груз, который он носил годами. Он не хотел анализировать это чувство, не хотел объяснять, но просто позволил себе остаться в нем на пару минут.

Хёнджин отвёл взгляд, взял с алтаря книгу и направился к скамье в боковом приделе. Уселся, раскрыл книгу на случайной странице и уставился в текст, делая вид, что читает. На самом деле он собирался наблюдать, следить за Феликсом, пока тот убирается. Раз уж он не даёт ему спокойно работать, пусть работает за двоих.

Феликс, казалось, не заметил этой маленькой хитрости. Он продолжил убираться, двигаясь по храму с той же грацией, что и раньше. Метла, швабра, тряпка – все в его руках становилось продолжением его тела. Он вытирал пыль с подсвечников, протирал скамьи, поправлял цветы у статуи Богородицы.

И в каждом его движении было что-то невероятно красивое. Что-то такое, от чего у Хёнджина перехватило дыхание.

Феликс вдруг остановился, будто почувствовал взгляд. Он стоял у подсвечника в центре храма, держа в руках тряпку, и смотрел прямой на Хёнджина. Его щеки слегка покраснели – то ли от усердной работы, то ли от того, что он наконец заметил, как пристально за ним наблюдают.

– Отец? – спросил он осторожно, чуть наклонив голову набок. – Что-то случилось? Я что-то сделал не так? Вы так смотрите на меня, будто... – он запнулся, подбирая слова, – будто я провинился в чем-то.

Хёнджин не знал, что ответить. Он не мог сказать правду: «Я смотрю на тебя, потому что твой вид успокаивает меня, потому что ты напоминаешь мне о чем-то светлом, чего я почти лишился».

Вместо этого он вдруг спросил:

– О чем ты думаешь сейчас?

Феликс удивился вопросу. Заморгал, будто проверяя, правильно ли расслышал вопрос.

– Сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Феликс подумал секунду – и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая могла растопить даже самое холодное сердце.

– О ярмарке, – сказал он честно. – Сегодня перед цирком. Я проходил мимо вчера, там уже ставят шатры. Будет музыка, танцы, фокусники, сладкая вата... – он мечтательно закатил глаза. – Я очень хочу пойти. Мне очень интересно, что там такое. Там, наверное, очень весело.

Хенджин удивленно поднял брови.

– И это все, о чем ты думаешь? – спросил он. – Прямо сейчас, в храме, после утренней службы?

– А что, нельзя? – Феликс смутился, но не отвел взгляд. – Вы спросили, я ответил.

Хёнджин смотрел на него и чувствовал, как внутри смешиваются удивление и нечто теплое, нежное. Он удивился тому, как просто и честно говорит этот юноша. С какой искренностью он признается в таких, казалось бы, пустяковых желаниях. И одновременно он удивился тому, что в церкви он думает совсем не о церкви, не о молитвах, не о спасении души, не о своей будущей карьере священнослужителя, а о ярмарке, о веселье, о фокусниках и цирке.

Какое из этих удивлений высказать первым, Хёнджин еще не решил. Но Феликс опередил его. Он вдруг опустился на колени прямо перед Хёнджином на каменный пол, не задумываясь о том, как это может выглядеть со стороны. Сложил руки в молитвенном жесте, поднял на епископа свои ясные, сияющие голубые глаза и тихо, почти умоляюще сказал:

– Отец, я очень хочу туда сходить. Пожалуйста, позвольте мне пойти туда сегодня вечером. Здесь не будет службы, я все уберу до обеда. Там будет весело, музыка, танцы, фокусники, вкусная еда… Мне просто очень хочется увидеть это.

Он смотрел на Хёнджина с такой надеждой, что отказать ему было невозможно. Хёнджин посмотрел на него в ответ сверху вниз. На коленопреклоненного юношу, который просил у него разрешения пойти на ярмарку так, будто просил разрешения на крестовый поход. Внутри снова зашевелилось это странное теплое чувство

– Ярмарка, говоришь? – переспросил он, стараясь говорить ровным тоном.

– Да, – Феликс энергично закивал. – Я слышал, там будет жонглер с огнем, и клоуны, и очень вкусные каштаны в карамели. Я никогда не пробовал каштаны в карамели.

Хёнджин опешил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать – возможно, напомнить Феликсу о правилах, о скромности, о том, что священникам не пристало потакать мирским развлечениям, но слова потерялись где-то на пути формирования всего этого в одно предложение. Он закрыл рот, потом открыл снова, но так и не произнес ни звука. Он впервые в жизни столкнулся с этим.

Феликс стоял перед ним на коленях, сложив руки в молитве, и смотрел на него снизу вверх с такой искренней надеждой, что у Хёнджина внутри что-то стиснуло.

Священникам не пристало посещать увеселительные мероприятия, это было негласное правило – для них существовал строгий кодекс поведения, и ярмарки, цирки, театры и прочие зрелища считались мирскими, а значит, недостойными служителей Бога. Хёнджин знал это, он сам учил этому других.

Но парень так старался в церкви, так много помогал – без жалоб, без просьб, без ожидания награды. Он приходил раньше всех, уходил позже всех, выполнял любую работу без единого слова недовольства. И разве грех позволить ему отдохнуть одним вечерком? Разве Бог осудит его за то, что он дал человеку возможность порадоваться жизни?

Хёнджин медленно отложил книгу в сторону. Наклонился чуть ближе к Феликсу, чувствуя, что сердце в груди бьется быстрее обычного.

Он протянул руку и легко, невесомо коснулся пальцами подбородка Феликса, приподнимая его лицо так, чтобы их взгляды встретились.

Глаза Феликса, ясные, голубые, чистые, как горное озеро в полдень, вперились в него с такой искренностью, что у Хёнджина перехватило дыхание. В них не было ни тени хитрости, ни скрытых намерений, ни даже затаенной надежды, только свет, только простота.

– Иди, – сказал Хёнджин. Голос его звучал тихо, но уверенно. – Я разрешаю.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– Но помни все заповеди, Феликс. Не греши, не совершай ничего плохого. Помолись перед уходом и, когда вернешься домой, тоже помолись. Не забывай, что ты теперь часть Церкви. Твое поведение отражается на всех нас.

Феликс молча смотрел на него, не отрываясь. Каждое слово Хёнджина, казалось, оседало в нем, как капли воды в сухой земле. Он слушал внимательно, серьезно, без привычной легкой улыбки, - и в этом молчании было что-то благоговейное.

Когда Хёнджин закончил говорить, Феликс не шелохнулся. Секунду он просто смотрел на епископа, будто что-то обдумывая. Потом вдруг сказал:

– Отец, могу я попросить вас еще кое о чем?

Хёнджин отпустил подбородок Феликса, выпрямился и откинулся на спинку скамьи. Он кивнул, жестом разрешая говорить.

Феликс замялся на мгновение, что было несвойственно его обычно открытой, прямой натуре. В его глазах мелькнула тень неуверенности, которая тут же исчезла, сменившись решимостью.

– Отец, – сказал он почти шепотом, – вы не могли бы пойти со мной?

Брови Хёнджина взлетели вверх.

Он не ожидал этого, совсем. Он был готов к просьбе о деньгах на сладкое, о разрешении остаться подольше, даже о том, чтобы взять с собой кого-то из знакомых. Но чтобы его самого - епископа, священнослужителя с высоким саном - пригласили на ярмарку, как обычного гуляку...

Настолько бесцеремонного и, если честно, даже наглого предложения он не ожидал. Но в груди, где-то глубоко, кольнуло что-то странное. Это было не раздражение, а неожиданно приятное чувство, что его куда-то позвали.

– Феликс, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго и категорично, – ты не понимаешь. Я – епископ. Мне, как священнослужителю с высоким саном, нельзя посещать театральные и цирковые представления. Нельзя участвовать в зрелищах, связанных с плясками или дрессировкой животных. Нельзя...

Он не успел перейти к следующему пункту. Феликс перебил его с уверенностью:

– Отец, я приглашаю вас прийти туда не как праздного зрителя, – сказал он, глядя прямо в глаза Хёнджину. – А с целью приобрести продукты для вас самого и вашей семьи.

Последние слова упали в глубину его души, как камни в бездонный пустой колодец.

Для вашей семьи.

На этих словах у Хёнджина в сердце неприятно кольнуло. Семья. У него не было семьи, остались только Чонин и мать – но с ними он не общался. Были братья по вере, но это было не то. Вся его семья теперь помещалась в этих стенах, в этом храме, в этих ризах, которые он носил.

Феликс, казалось, не заметил его заминки. Он продолжал смотреть на Хёнджина с той же доверчивой, искренней улыбкой.

– Если вы идете на ярмарку за продуктами, это будет воспринято иначе, чем участие в увеселительном мероприятии, – объяснил он так, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. – Вы не зритель, вы покупатель, просто идете по своим делам. Никто не осудит епископа за то, что он купил хлеба или яблок.

Хёнджин открыл рот, но не нашел, что возразить. В словах Феликса была странная, детская логика, и в ней было что-то, что заставило его задуматься.

Он посмотрел на юношу – на его светлые волосы, на его ясные глаза, на его руки, все еще сложенные в молитвенном жесте. И понял, что отказать ему не сможет. Что душа его просит этой ярмарки не меньше, чем душа Феликса. Он не знал, хорошо это или плохо. Не знал, что скажет Минхо или прихожане, если увидят его на площади среди толпы. Не знал, как это сочетается с его саном и его клятвами.

Но одно он знал точно: он хочет пойти.

– Если даже с такой хорошей и доброй целью я появлюсь там, – Хёнджин покачал головой, стараясь сохранить остатки священнической строгости, – ко мне сразу будет приковано много внимания и осуждающих взглядов. Люди увидят епископа на ярмарке и подумают, что я предал свой сан, что я такой же, как они, что я забыл о своих обетах.

Феликс, однако, был готов парировать и этот аргумент. Он подался вперед, глядя на Хёнджина все с той же искренней настойчивостью.

– Мы купим вам светскую одежду, если у вас нет, – сказал он просто, будто это самое очевидное решение. – Вы можете переодеться, и тогда никто не будет смотреть на вас как на епископа или священнослужителя. Вы станете просто человеком, который пришел на ярмарку за покупками.

Хёнджин снова собирался возразить, сказать, что это невозможно, что он не может позволить себе такое притворство, что его сан не снимается вместе с рясой. Он погрузился в размышления.

Ключевой принцип всех руководящих книг для священников, которые он заучил в семинарии и которые повторял другим, гласил: «Не навредить своей душе и не подать соблазн другим». Священник всегда должен помнить о своем сане и о том, как его поступки могут быть истолкованы окружающими. Каждое его действие – даже самое невинное – может стать путем к спасению кого-то, либо камнем преткновения.

И здесь, в этой полутьме храма, перед ним стоял юноша с ангельским лицом и голубыми газами, который звал его на ярмарку. Звал туда, где шум, смех, танцы, музыка – все те мирские соблазны, от которых священник должен бежать.

В голове Хёнджина вдруг всплыли все его подозрения по поводу одержимости Феликса. Всплыли те моменты, которые он так старательно откладывал «на потом». И сейчас, когда Феликс так настойчиво звал его на ярмарку, подозрения зашевелились с новой силой.

Что если демон, засевший в Феликсе, попытается показать себя? – подумал Хёнджин. – Что если он заманивает меня в мирские развлечения, чтобы я согрешил, чтобы я ослабил свою бдительность, чтобы я забыл о своем служении?

Он смотрел на Феликса, и в его глазах читалось недоверие. Что-то, что шептало: «А если нет? А если он просто хочет, чтобы я пошел с ним?»

Феликс, казалось, чувствовал его колебания. Он подался вперед, собираясь сказать последнее слово, такое, которое наверняка должно было окончательно убедить Хёнджина.

Но Хёнджин оказался быстрее.

– Я согласен, – сказал он коротко и резко.

Феликс замер на мгновение, будто не веря своим ушам. А потом его лицо осветила широкая улыбка, и Хёнджину на секунду показалось, что от этой улыбки в храме стало светлее.

– Правда? – переспросил Феликс, и голос его дрожал от радости.

– Правда, – повторил Хёнджин, чувствуя, как внутри поселилось странное предчувствие.

Он подумал о том, что ярмарка станет хорошей проверкой одержимости Феликса. Если в нем действительно сидит демон, то на таком мероприятии, среди шума, толпы и мирских соблазнов, он обязательно проявит себя. Демон не сможет долго притворяться – он сорвется, покажет свое истинное лицо, и тогда Хёнджин наконец получит доказательства, которые искал все это время.

Я иду туда как наблюдатель, – сказал он себе. – Как страж веры, который пытается предостеречь народ от потенциально одержимого демоном человека. Я должен быть рядом с ним, чтобы увидеть его настоящую сущность.

– Но одежду покупать не нужно, – добавил он. – У меня есть светская одежда. Я не всегда был епископом, Феликс.

Феликс легко и тихо засмеялся. Когда они поднялись, он чуть ли не вприпрыжку добежал до двери, готовый идти домой переодеваться.

– Я встречу вас здесь, – сказал он. – Через два часа, я приду ровно в назначенное время.

Он выбежал из храма, оставляя за собой шлейф радостного смеха. Хёнджин еще пару минут смотрел ему вслед, будто пытаясь распознать подвох. Он зашел в ризницу и застал Минхо, который раскладывал облачения на завтрашнюю службу. Коротко, небрежно, он сообщил, что они с Феликсом планируют посетить ярмарку.

Минхо замер с ризой в руках. Несколько мгновений он просто смотрел на Хёнджина не верящим взглядом – так, как смотрят на человека, который сообщил о своем намерении выйти замуж за ведьму.

– Ты серьезно? – спросил он наконец, и в его голосе смешались удивление и легкая насмешка. – Этот белокурый мальчишка умудрился вытащить епископа из храма на увеселительное мероприятие в самый центр города? Хёнджин, ты осознаешь, что это звучит как начало плохой шутки?

Хёнджин пожал плечами, стараясь выглядеть невозмутимо. Он не собирался снова говорить о своих подозрениях насчет Феликса.

– Это не шутка, – ответил он сухо. – Просто... Обстоятельства.

Минхо прищурился. Он знал Хёнджина достаточно хорошо, чтобы чувствовать, когда тот что-то недоговаривает.

– Обстоятельства, – повторил он медленно. – Ну-ну. Надеюсь, твои «обстоятельства» не закончатся тем, что я увижу завтра в газете заголовок «Епископ плясал на ярмарке с белокурой паствой».

Хёнджин даже не улыбнулся.

– Это для дела, – сказал он коротко. – Я тебе объясню позже.

Минхо вздохнул, покачал головой и вернулся к облачениям. Но в его взгляде все еще читалось искреннее изумление.

– Ну, удачи, – бросил он уже в спину Хёнджину, когда тот направился к выходу. – Хотя, если честно, я бы заплатил, чтобы увидеть это собственными глазами.

Хёнджин остановился на пороге, обернулся и коротко кивнул.

– Помолись за меня, – сказал он и вышел из ризницы.

Он шел домой, думая о том, что эта ярмарка может стать либо самым безобидным событием в его жизни, либо началом чего-то по-настоящему ужасного.

– Я делаю это ради дела, – повторил он мысленно. – Я иду туда, чтобы проверить его, чтобы увидеть его истинную природу. Это мой долг как экзорциста.

Но где-то в глубине души, там, куда он не позволял себе заглядывать, другой голос шептал: «Ты идешь туда, потому что тебе нравится быть рядом с ним. Потому что он – единственный, кто заставляет тебя чувствовать себя живым».

Они встретились в районе шести вечера в церкви. Хёнджин уже ждал у алтаря, когда Феликс и Минхо вошли в храм. При виде епископа оба замерли на несколько секунд, не в силах скрыть удивления.

Феликсу, да и Минхо, было непривычно видеть Хёнджина не в священном облачении. Обычно он был для них человеком в черной сутане – строгий, собранный, недосягаемый. Но сегодня он стоял перед ними в светской одежде, и это было... Странно. Они словно видели его впервые.

Черный бархатный пиджак сидел на нем идеально, подчеркивая ширину плеч и стройность фигуры. Черные брюки и лакированные ботинки делали его силуэт еще более вытянутым, изящным. Одежда была простой, лишь серебряный эполет на плече пиджака и крест говорили о достатке их обладателя. Все это так сильно ему подходило, что Феликс и Минхо невольно засмотрелись на него несколько долгих мгновений.

Феликс моргнул, будто пытаясь стереть с глаз это видение. Минхо тихо кашлянул и отвернулся, делая вид, что рассматривает старую фреску на стене.

Но Хёнджин, казалось, не замечал их взглядов. Он, не жалея черных брюк, опустился на колени прямо перед алтарем. Достал из кармана четки, потертые от использования. Сложил их в ладонях, закрыл глаза и начал тихо молиться.

– Pater noster, qui es in caelis... – шептал он, и голос его, приглушенный тишиной храма, звучал спокойно и сосредоточенно.

Он молился о том, чтобы Господь даровал ему прощение, если он согрешит сегодня на ярмарке. Чтобы он не соблазнился ничем из того, что увидит, и не поддался искушениям, которые могут встретиться на пути. Он молился о себе, о своей вере, о своей слабости, которую чувствовал в себе все сильнее с каждым днем.

А потом – впервые, осознанно и честно – он начал молиться о Феликсе.

«Господи, – говорил он про себя, – храни его. Пусть он не поддастся соблазнам, пусть он не согрешит, пусть его свет, если он действительно есть, останется чистым и незамутненным».

Он не знал, почему молится о нем. Может быть, потому что за последние недели Феликс стал для него кем-то большим, чем просто помощником. Может быть, потому что в глубине души он все еще боялся того, что Феликс может оказаться демоном. Или боялся противоположного – что он окажется тем, кого Хёнджин не сможет изгнать.

Рядом что-то зашуршало. Хёнджин краем глаза заметил движение, но не прервал молитву. Феликс опустился на колени рядом с ним. Его светло-коричневая куртка и белые брюки сильно контрастировали с черным нарядом Хёнджина. Два цвета – тьма и свет, рядом на коленях перед алтарем.

Хёнджин мельком взглянул на его колени, попавшие в поле зрения, но не прекратил молитву, будто и вовсе не заметил его присутствия. Он продолжал шептать слова, обращенные к Богу, чувствуя, как рядом с ним дышит другой человек, как тихо стучит его сердце, как его дыхание становится ровнее с каждым словом молитвы.

Феликс молился молча. Он просто стоял на коленях, смиренно склонив голову, и старался не мешать Хёнджину. Его руки были сложены, но не в привычном молитвенном жесте, а просто лежали на коленях, расслабленно и спокойно. Он не шептал, не повторял за епископом – просто был рядом. И этого, казалось, было достаточно.

Когда Хёнджин закончил молитву, он поднялся с колен. Аккуратно отряхнул брюки от пыли – черная ткань, к счастью, не пострадала. Спрятал четки обратно в карман и поднял взгляд на Феликса.

Юноша тоже начал подниматься. И Хёнджин впервые по-настоящему разглядел его.

Белые волосы Феликса, обычно собранные в низкий хвост для работы в церкви, сегодня были распущены. Они мягко лежали на плечах, переливаясь в свете лампад, обрамляя лицо, делая его еще более неземным. Легкие локоны касались скул, падали на грудь, и Хёнджин заметил, как они чуть подрагивают от каждого движения.

Он засмотрелся на них. На то, как красиво, как естественно они лежат. Как белый цвет волос сочетается с белыми брюками и коричневой курткой.

Хёнджин поправил черную перчатку на левой руке – она немного съехала, когда он опирался на пол. Потом, заметив, что Феликс еще не поднялся, протянул ему правую руку, без перчатки, обнаженную, теплую, настоящую.

Феликс взялся за нее. Ладонь его была прохладной, но мягкой, и он не сразу отпустил руку Хёнджина, когда поднялся. Несколько секунд они стояли друг напротив друга и рассматривали друг друга так, будто видели впервые.

Хёнджин смотрел на Феликса – на его светлые волосы, на его ясные глаза, на его легкую улыбку. И в голове его смешались мысли: о проверке, о демоне, о свете, который он видел. И о том, как спокойно становится внутри, когда Феликс рядом.

Феликс смотрел на Хёнджина в ответ – на черный пиджак, серебряный эполет, на строгие линии его лица. И в темных глазах Хёнджина хорошо читалось восхищение, которое он всеми силами старался скрыть.

– Ну, пойдем? – спросил Феликс, не выдержав тишины.

Он даже протянул руку – будто собираясь то ли взять Хёнджина за руку, то ли подтолкнуть к выходу. Хёнджин не понял, что он хотел сделать, но жест был таким естественным, таким доверчивым, что у него екнуло сердце.

– Пойдем, – ответил Хёнджин, делая шаг в сторону выхода.

Они вышли из храма вдвоем. Вечернее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки оранжевого и розового. Город жил своей обычной жизнью – где-то лаяли собаки, звенели голоса, пахло хлебом из пекарни и пылью с мостовой.

Они не спеша направились к площади, где находилась ярмарка и цирк. Большую часть пути они проделали в тишине. Хёнджин шел чуть впереди, чувствуя взгляд Феликса на своей спине. Он не оборачивался, но знал, что тот смотрит.

За квартал до ярмарки Феликс вдруг заметно оживился. Он стал двигаться быстрее, его шаги стали легче, голова поворачивалась в разные стороны, ловя звуки и запахи, доносившиеся с площади. Он то и дело забегал вперед, заглядывая Хёнджину в лицо, и задавал странные вопросы, на которые не всегда было просто ответить.

– Отец, вы когда-нибудь были на ярмарке? – спросил он, глядя на Хёнджина снизу вверх.

Хёнджин задумался.

– В детстве, – ответил он коротко. – Один раз, давно.

Они уже подходили к ярмарочным воротам, когда Феликс вдруг резко остановился. В его глазах мелькнуло беспокойство, он хлопнул себя по карманам, будто проверяя что-то важное, и повернулся к Хёнджину с растерянным видом.

– Отец, – сказал он, и голос его звучал слегка испуганно. – Вы не знаете, как нам достать деньги? Вдруг я захочу что-то купить, а у нас в кармане ни гроша! Надо было попросить у Минхо хотя бы десять франков...

Хёнджин молча смотрел на Феликса, искренне удивляясь этим словам. Он всегда считал, что Феликс – человек простой, непритязательный, которому не нужны деньги для счастья. И вдруг случилась такая забота о финансах.

Он молча, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой потертый кошелек. Аккуратно раскрыл его, вытянул бумажную десятку французских франков и протянул их Феликсу.

– Только не потрать на ерунду, – сказал Хёнджин, убирая кошелек обратно в карман.

Феликс взял в руки бумажку, повертел ее, рассматривая с искренним изумлением.

– Откуда у вас деньги? – вдруг спросил он, поднимая глаза на Хёнджина.

Епископ помолчал какое-то время, обдумывая, стоит ли сказать правду. Но Феликс смотрел на него с таким любопытством, что врать не хотелось.

– Я сдаю половину дома, в котором живу, – ответил он просто.

Феликс удивился еще сильнее. Его глаза расширились, и он наклонил голову набок, как делал довольно часто, когда его что-то заинтересовывало.

– А за сколько вы сдаете? – спросил он, не скрывая своего любопытства.

Хёнджин сначала помолчал. Ему было немного неловко говорить о деньгах – он никогда не любил обсуждать финансы, считая это чем-то слишком личным. Но Феликс смотрел на него так открыто и доверчиво, что он сдался.

– За пятьсот пятьдесят франков в месяц, – ответил он.

Феликс на мгновение замер, переваривая услышанное. Пятьсот пятьдесят франков – для него это были огромные деньги. Он сам получал скромное жалованье от церкви, которое едва хватало на самое необходимое. И вдруг епископ, который всегда казался ему таким аскетичным, таким далеким от мирских забот, сдает дом за такие суммы.

– А кому сдаете? – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Хёнджин слегка улыбнулся. Он видел, как удивлен этот юноша, и его внутренне забавляла такая реакция Феликса.

– Туристам, – ответил он. – Или приезжим. Иногда просто зажиточным бизнесменам, которые ищут временное жилье. Городок небольшой, но люди приезжают на неделю, на месяц, на два.

Феликс кивнул, пытаясь представить себе в голове, как выглядит дом, где живёт Хёнджин. Он всегда представлял его скромное жилище - маленькая комната с узкой кроватью, письменным столом и распятием на стене. Но если он сдает половину дома за такие деньги, значит, сам дом довольно большой. И красивый. И, наверное, богатый.

Он смотрел на Хёнджина, и в его голове рождалась мысль, которая казалась и дерзкой, и одновременно совершенно логичной.

- А вы могли бы разрешить мне снимать вашу половину дома? - спросил Феликс, глядя на епископа с той же искренней надеждой, с которой просил разрешения на ярмарку.

Хёнджин улыбнулся ещё шире и сразу же попытался спрятать эту улыбку, сделав лицо серьезным. Он прекрасно был осведомлен о том, сколько денег есть у Феликса. Каждый месяц он собственноручно подписывал бумаги о выплате жалованья помощнику, и цифры там были довольно скромными. Жалованье Феликса едва доходило до ста сорока франков в месяц - этих денег хватало на еду, простую одежду и, наверное, на редкие маленькие радости.

Пятьсот пятьдесят франков в месяц он бы не потянул. Даже если бы питался только хлебом и водой, даже если бы перестал покупать себе что-либо.

Хёнджин собирался мягко отказать, сказать, что это слишком дорого, что Феликсу лучше поискать что-то подешевле или просто оставаться там, где он живёт сейчас. Но он не успел раскрыть рта.

- Я буду убираться, - начал перечислять Феликс, и его голос звучал все увереннее. - Готовить вам еду, помогать по хозяйству всем, чем смогу. Вы и не заметите, что я там живу. Ну, почти не заметите, - поправился он.

Хёнджин снова открыл рот, чтобы возразить, но Феликс продолжал:

- И в церкви я тоже буду работать, как сейчас. Ничего не изменится, вы получите ровно ту же сумму, что и от туристов, и при этом вам не придется искать новых жильцов. А я буду рад, что у меня есть крыша над головой рядом с храмом.

Он смотрел на Хенджина так открыто, в его голосе не было ни капли хитрости и корысти, только желание быть полезным, быть частью чего-то большего.

Хёнджин не ожидал такой настойчивости и снова растерялся. Они уже подошли ко входу на ярмарку, и шум, смех и музыка были совсем рядом, а он стоял и не знал, что ответить этому белокурому парню, который буквально умолял его сдать ему половину дома.

- Я подумаю, - сказал Хёнджин наконец, стараясь говорить не сильно обнадеживающе. - Я приму решение позже.

Он повернулся и направился в сторону ярмарки, чувствуя на себе взгляд Феликса. Светлые глаза юноши сияли надеждой, и Хёнджин знал, что если откажет, это сильно его заденет.

Но он не мог сказать "да" просто так, к тому же он не мог представить, откуда Феликс возьмёт такие деньги.

Наконец они вошли на ярмарку, и звуки обрушились на них лавиной. Где-то над головой звенели колокольчики карусели, смешиваясь с музыкой шарманки и выкриками зазывал. В воздухе кружились сотни запахов: горячий сахар, карамель, жареный миндаль, свежие вафли с шоколадом, запах попкорна и сладкой ваты - все это смешивалось в головокружительный коктейль, который невозможно было не вдохнуть полной грудью.

Вдоль главной аллеи тянулись ряды ярмарочных шатров и прилавков. Сама ярмарка была оформлена под стать цирку - красно-черные полосатые тенты натянуты между деревянными шестами, на каждом шагу висели флажки с золотыми листьями и маленькие бумажные фонарики, мерцающие в вечернем воздухе. По краям площадки стояли большие деревянные клетки, стилизованные под цирковые, с привязанными к ним воздушными шарами всех цветов радуги.

Главный вход оформили в виде цирковых ворот - две высокие колонны с изображениями клоунов и акробатов, между которыми висела вывеска, написанная алыми и золотыми буквами. У входа стоял человек в красно-черном фраке и цилиндре, раздавая программки и приглашая зайти на представление.

Хёнджин и Феликс двинулись вдоль рядов. Слева стояли прилавки с едой: хрустящие блинчики с вареньем и сливками, тающие во рту, огромные сытные пироги, которые продавали прямо из печей на колесах, аппетитные сосиски в булочках с горчицей. Торговцы в красных фартуках нахваливали свои товары, нарезая порции с ловкостью фокусников. Женщины в кружевных платках улыбались и протягивали корзинки с выпечкой, от которой шел пар.

Где-то рядом, справа, располагались лотки с безделушками: серебряные украшения, расписные деревянные шкатулки, стеклянные шары с пейзажами внутри. Мужчина с длинными усами, в шляпе с пером, продавал старинные монеты и карты, шепча покупателям о том, что каждая из них - с секретом. Тут же стоял карточный столик, где дети могли выиграть приз, открыв нужный сундучок и вытащив правильную карту.

Хёнджин и Феликс остановились у лотка с французскими сладостями, где на прилавке были разложены оранжевые мармеладные дольки, похожие на маленькие апельсиновые ломтики, шоколадные конфеты в ярких обертках и вафли, обильно политые клубничным сиропом и украшенные взбитыми сливками.

Феликс, заворожённый, смотрел по сторонам, не зная, на что смотреть в первую очередь. Дети с сахарной ватой в руках бегали между взрослыми, их смех пронизывал все вокруг. Группа подростков собралась вокруг артиста, который стоял на небольшом деревянном ящике и показывал трюки с мячами, жонглируя ими с такой лёгкостью, будто мячи вообще не могли упасть.

Чуть поодаль расположился тир - длинный прилавок, где стояли деревянные фигурки животных и солдатиков, а на стойке лежали игрушечные ружья. Мужчина в полосатом жилете предлагал посетителям сбить несколько фигурок и получить в награду игрушку. Глаза детей горели, они тянули родителей за рукава, умоляя дать им попробовать.

За тиром открывалась большая карусель, сверкающая тысячей лампочек. Лошадки, выкрашенные в золотой и красный цвета медленно взлетали вверх, двигаясь по кругу под звуки шарманки, которая играла старую песню.

Прямо на земле, под открытым небом, был расстелен большой ковер, и на нем сидели девушки в ярких юбках, перекидывающиеся друг с другом шелковыми платками, показывая простые, но красивые фокусы.

Хёнджин чувствовал, как от этого шума и хаоса у него начинает кружиться голова. Но в то же время в глубине души он был рад почувствовать нечто такое спустя много лет.

Феликс остановился рядом с лотком, где продавали игрушки, и посмотрел на красные воздушные шары, которые висели большой охапкой, привязанные к деревянному столбу.

- Отец, - позвал он, - посмотрите, какие они красивые! Как вы думаете, можно купить один?

Хёнджин посмотрел на воздушные шары и чуть заметно улыбнулся.

- Только не забудь, что они улетают, - сказал он, кивая. - Если шар улетит, не беги за ним по всей ярмарке.

Феликс рассмеялся так легко и радостно, что несколько прохожих обернулись, улыбаясь ему в ответ.

- Тогда я возьму один, - сказал он торговцу. - И буду его держать покрепче.

Они двигались дальше, в сторону главного циркового шатра, и Хёнджин чувствовал, как его сердце бьётся ровнее и спокойнее, чем за последние дни. Ярмарка - странное место, но в нем было что-то, что заставляло на время забыть о всех горестях жизни.

Феликс, тем временем, уже успел подойти к одному из прилавков с беретами и шарфами и теперь примерял головной убор, глядя на себя в маленькое зеркальце.

- Ну как? - спросил он, поворачиваясь к Хенджину. - Идёт?

Хёнджин прищурился, оглядывая его.

- Идёт, - ответил он. - Хотя черный для тебе слишком мрачный, тебе ведь больше подходят светлые тона.

Феликс снял берет и повесил его обратно, но улыбка с его лица не исчезла.

- Тогда посмотрим, что ещё здесь есть, - сказал он, вдруг взяв Хенджина за локоть и увлекая его в сторону других шатров.

Ярмарка жила своей жизнью, шумной, яркой, немного безумной, и Хёнджин понимал, что и в этом хаосе есть своя определенная красота. К тому же, он все-таки был рад, что оказался здесь.

Глава 22 - Стыд и бабочки.

2026-07-08T19:43:36.462Z

– Мы расстались с Хисыном.

Глаза Ники расширились от шока. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но вспомнил, что Чонвон недавно сказал ему контролировать свои эмоции. Он тут же сделал свое привычное серьезное лицо, хотя внутри все дрожало от удивления и любопытства.

– Вчера? – вырвалось у него неконтролируемо. Забрать этот вопрос назад уже было невозможно.

Сону кивнул, не поднимая глаз от тарелки.

– Вчера, – подтвердил он тихо.

Ники молчал. Он смотрел на Сону и не знал, что сказать. Он никогда не видел его таким растерянным и беззащитным. Сону всегда был тем, кто улыбался, кто подбадривал, кто находил слова для всех. А сейчас он сидел за столом и не мог найти таких слов для себя.

В этот момент чайник вскипел, и Ники поднялся, чтобы налить себе чаю. Звук кипящего чайника, пар, поднимающийся над кружкой, – все это позволило Сону сделать небольшую передышку. Он перевел дыхание, чувствуя, как внутри постепенно утихает дрожь.

Есть больше не хотелось. Он просто маленькими глотками пил газировку из бокала, смотрел в одну точку на стене и старался не думать о том, что только что произошло.

– Я не знаю, что сказать, – наконец произнес Ники, садясь обратно за стол. – Наверное, будет лучше, если я ничего не буду говорить.

Сону помолчал некоторое время. Потом сказал:

– Да, я еще не готов это обсуждать с кем-то.

– Ладно, - кивнул Ники. - Тогда спрошу другое. Кто-нибудь кроме меня знает об этом?

Сону помолчал, потупил взгляд, чувствуя, как внутри нарастает смущение. Он тихо ответил:

- Сонхун-хен.

Ники удивлённо вскинул брови.

- А когда он узнал? Я заходил к нему только что и видел, что он ещё спит.

Ким запнулся. Воспоминания о том, как он вчера вечером набросился на Сонхуна с объятиями, как тот надел на него куртку, как они стояли на площадке, прижавшись друг к другу, - все это мелькнуло перед глазами.

- Ну... - сказал он, чувствуя, как щеки начинают гореть. - Он узнал самым первым, ещё вчера.

Ники немного обиделся, что не он первым узнал об этом, но чувство это не было настолько сильным, чтобы воспринять эту обиду всерьез. Он отхлебнул чай, смотря на Сону.

- И как он отреагировал? - спросил он.

Ким снова покраснел. Вспомнил, как они стояли обнявшись на площадке, как Сонхун обнимал его в ответ. Он опустил взгляд и сказал:

- Мы не обсуждали это. Просто... Поболтали. Но не об этом.

Нишимура хмыкнул, снова сделав глоток чая. Потом поднялся из-за стола и подошёл к холодильнику, чтобы поискать что-то на завтрак. Он делал вид, что сосредоточен на содержимом холодильника, но на самом деле обдумывал слова Сону. Что-то в его голосе, в его потупленном взгляде говорило о том, что вчерашний вечер значил для Сону больше, чем он готов признать.

Ким сидел за столом и смотрел на свои руки. Внутри всё ещё бурлило, но рядом с Ники это было легче перенести. Он знал, что Ники не будет задавать лишних вопросов, не будет лезть в душу.

В это время на кухню вошёл Чонвон и сонно застыл на входе. Вид у него был помятый, волосы сильно разлохмачены, футболка мятая, штаны натянуты наспех и не до конца. Он выглядел так, будто только что встал с кровати, но ещё не проснулся до конца.

Однако было в его внешнем виде кое-что ещё, что привлекло внимание сразу двух пар глаз.

Растянутая футболка оголяла правую ключицу, и чуть ниже нее хорошо был виден бордовый синяк кругловатой формы - явно след от поцелуя, яркий, свежий, оставленный этой ночью.

Ники и Сону невольно уставились на него, не в силах отвести взгляд. Сонный Чонвон не сразу понял, куда они смотрят. Он потёр глаза, зевнул и только потом заметил, что два его друга смотрят на него с выражением, которое сложно было назвать обычным.

Чонвон прошел к раковине, налил полный стакан воды, даже не взглянув на сидящих за столом. Он открыл шкаф с таблетками, не глядя, достал обезболивающее и выпил две таблетки, запивая целым стаканом воды. Глотки были жадными, быстрыми – будто он хотел проглотить не только лекарство, но и всю воду в стакане за один раз.

Ники и Сону молча наблюдали за ним. Они знали: с Чонвоном до того, как он проснется окончательно, лучше не разговаривать. Он мог огрызнуться, мог не услышать, мог просто уйти, даже не ответив. Поэтому они молчали.

Чонвон поставил пустой стакан на стойку. Повернулся к ним. Взгляд Сону снова скользнул на след от поцелуя, выглядывающий из-под растянутого ворота футболки, и быстро вернулся к глазам Чонвона. Тот заметил, посмотрел вниз, одернул воротник, скрывая след. Поморгал несколько раз, пытаясь проснуться, но это ему не особо удалось. Он просто молча вышел из кухни.

Ники, наконец нашедший себе бутерброд в холодильнике, откусил кусок и спросил у Сону:

– Ты видел?

– Да, – тихо ответил Сону. – Видел.

Ники на этот момент было шестнадцать, и Сону не мог знать, насколько хорошо Ники осведомлен о том, что такое секс, что происходит с людьми во время близких отношений. Он не собирался это с ним обсуждать, потому что понимал, что он не тот хён, который должен ему это объяснять.

Но Ники вдруг заговорил об этом сам:

– Это типа Джей-хен сделал?

Сону поднял на него глаза, пытаясь понять, с какой целью он задал этот вопрос. Простое любопытство? Желание понять?

– Ну да, – ответил он. – Джей-хен.

Ники откусил еще кусок бутерброда, пожевал, потом спросил:

– А разве это не больно? Синяк довольно темный вышел. Выглядит не очень приятно.

Сону не нашелся что ответить. Он смотрел на Ники, на его серьезное лицо, на искренний вопрос в глазах, и чувствовал, как внутри все снова вспоминает о Хисыне, об их неловкостях, о том, как все в итоге закончилось.

– Иногда, – сказал он тихо, – когда человек, которого ты любишь, делает тебе больно, ты будто не чувствуешь этого. Или даже думаешь, что он так проявляет свою любовь к тебе.

Ники, доедая бутерброд, не очень понял слов Сону, но спорить или соглашаться не стал. Он просто взял второй бутерброд и сосредоточенно начал его жевать, глядя в стену и делая вид, что размышляет о чем-то своем.

На кухню вдруг вошёл Сонхун. Волосы его были разлохмачены, но домашние футболка и шорты сидели ровно. Он тоже застыл в дверном проёме на пару секунд, протирая рукой глаза и будто пытаясь понять, кого он видит перед собой. Утро, свет, лица – все это, казалось, влетало в его сонное сознание с опозданием.

Когда он наконец осознал, что на кухне Ники и Сону, то помахал им рукой – как-то неловко, по-детски, словно не в силах сказать «доброе утро» вслух. Сонный, молчаливый, он прошел в кухню и сел рядом с Сону, так близко что коснулся его плеча своим.

Голова его опускалась, будто он сейчас снова провалится в сон.

– В душе кто-нибудь есть? – спросил он, не открывая глаз.

– Нет, – ответил Ники. – В душе никого.

Сонхун слабо отозвался:

– Тогда я первый.

– Тогда тебе надо прямо сейчас туда идти, – сказал Сону. – потому что Чонвон уже проснулся. А ты знаешь, что если он займет душ, то это на полтора часа.

Сонхун закрыл глаза и сидел так некоторое время. Плечи его опустились, голова чуть наклонилась вперед – он почти спал сидя.

Сону смотрел на него. В голове невольно снова всплыли вчерашние моменты с детской площадки: объятия, снег, записка, которую он украл из кармана. Тот самый момент, когда Сонхун обнимал его сзади, а потом Сону также обнял его, прижавшись лбом к спине.

Понимая, что Сонхун засыпает, Ким положил руку ему на плечо и немного потряс.

– Хён, – позвал он настойчиво. – Проснись.

Сонхун открыл глаза, посмотрел на него сонным взглядом, не совсем понимая, что от него хотят.

– Если ты хочешь первым идти в душ, – сказал Сону, стараясь говорить четко и понятно, – то иди сейчас. Потом ты уже будешь в очереди.

Пак лишь сказал «угу» и медленно поднялся. Постоял секунду, пытаясь сориентироваться в пространстве, потом сонно, но довольно уверенно вышел из кухни, направляясь в свою комнату за полотенцем и принадлежностями для ванной.

Ники проводил его взглядом, потом посмотрел на Сону.

– Ты прямо за ним следишь как за ребенком, – сказал он.

Сону не ответил, только смущенно улыбнулся.

Завтрак, если это можно было так назвать, подошел к концу. Они молча закончили свою странную трапезу и нехотя стали собирать посуду, оставшуюся с прошлого вечера, в посудомойку и раковину.

Ким двигался медленно, будто каждое движение отнимало у него последние силы. Тарелки казались слишком тяжелыми, а вода слишком холодной.

- Ты какой-то вялый, - заметил Ники, загружая в посудомойку очередную тарелку. – Сил совсем нет?

- Угу, - ответил ему Сону.

- А у меня куча энергии, - сказал Ники. – Несмотря на то, что я вчера выпил бутылку шампанского.

- Ты вообще-то не пил, - напомнил Сону.

- Ну… - Ники не стал рассказывать Сону о том, что было после того, как он ушел из-за стола.

Нишимура ловко управлялся с посудой, двигался легко и быстро, будто ночной праздник не выпил из него ни капли сил. Сону смотрел на него и завидовал этой легкости.

Они работали молча, но в этой тишине между ними не было напряжения: обычное утро, обычная уборка, будто ничего и не изменилось.

***

Сонхун стоял под струями воды, стекающими по его лицу, по плечам, по груди – вода была горячей, обжигающей, отвлекающей от мыслей в голове. Но мысли эти никуда уходить не собирались.

Он прокручивал в голове все, что произошло вчера: разговор на площадке, объятия, его попытку спрятать записку, то, как Сону украл ее и прочитал. Как потом он обнял его со спины, прижавшись лбом к спине. Как Сонхун положил свои руки поверх его холодных ладоней, пытаясь согреть.

«А понял ли он, что я имел в виду?» - думал Сонхун. – «Понял ли он, что записка была не просто так?»

Он провел рукой по лицу, смывая воду и замер.

В голове вдруг возникла картинка. Они стоят на снегу, Сону смотрит на него снизу вверх, слезы застыли на ресницах, губы дрожат. Сонхун обнимает его за талию, залезая холодными руками под куртку, прижимая ближе. Чувствует под пальцами теплое тело, которое так и льнет к нему в поиске тепла. И он целует его медленно, глубоко, так, как хотел все это время.

Сонхун зажмурился, пытаясь прогнать видение, но оно не уходило.

«Что со мной?» - подумал он. – «Мы просто обнялись, а я уже представляю, как…»

Сонхун намылил голову шампунем и сел на корточки, прислонившись спиной к холодному кафелю. Вода стекала по его спине, по плечам, но смыть все представленные картинки ей не удавалось. Он закрыл глаза и все представленное стало лишь ярче.

Он думал о том, как одиноко, грустно и холодно было Сону сидеть там на качелях, после того, как Хисын сказал ему о расставании. Как он сидел, сжавшись в комок, без куртки, без шапки, как его лицо было мокрым от слез, а нос покраснел от холода.

И стоило лишь представить грустную мордочку Сону со слезинками на щеках, с покрасневшим носом и влажными уголками глаз, как ему еще сильнее захотелось его поцеловать. С силой сгрести его в объятия, затискать, сжать, потрогать, чувствовать его тепло, его дыхание, его руки, которые обнимают в ответ.

Сонхун схватил себя руками за волосы, будто хотел вырвать их из головы. Ничего не помогало отвлечься. Он сидел на корточках и думал о том, сколько времени должно пройти с расставания, прежде чем вступать в новые отношения. Когда наступит тот момент, когда ему будет позволительно и не совестно сделать первый шаг?

Он знал, что Сону нужно время. Но он не знал, сколько.

Хун выключил воду, постоял еще несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом вытерся, оделся и вышел из душа.

В коридоре он тут же столкнулся с Джеем, который только вышел из туалета. Они посмотрели друг на друга и остановились.

- Ну что? – спросил Джей, чуть улыбнувшись.

Сонхун не понял его и удивленно изогнул одну бровь, будто спрашивая «ну что» в ответ.

Джей подошел ближе и, понизив голос, спросил:

- Ты признался вчера?

Сонхун понял, что от этого вопроса не убежать. Он честно ответил:

- Нет, неподходящий был момент.

- Почему это? – удивился Джей. – Все же было нормально…

- Они расстались с Хисыном прямо перед этим.

Джей замер, как громом пораженный. Он явно не ожидал услышать это. Он тихо сказал:

- О…Я не знал.

- Я тоже не знал, пока не вышел на улицу. – ответил Сонхун.

Он помолчал секунду, а потом вдруг улыбнулся.

- А у тебя, я смотрю, ночь прошла лучше, чем у нас всех, - сказал он.

- О чем это ты? – нахмурился Чонсон.

Сонхун провел пальцами по своей шее, показывая, куда Джею нужно смотреть. Джей нахмурился снова, потом быстро прошел мимо Сонхуна в ванную и посмотрел в зеркало.

На шее его красовались несколько пятен, очень похожих на следы от чьих-то поцелуев и зубов.

Джей тут же покраснел, резко развернулся и закрыл дверь быстрым движением, оставив Сонхуна в коридоре.

Сонхун громко рассмеялся с такой реакции друга и, улыбаясь, ушел к себе комнату. Ему было радостно, что хотя бы у кого-то этой ночью все было так, как ему хотелось.

***

10 января 2022.

Все собрались в гостиной, чтобы посмотреть релиз клипа на «Blessed-Cursed». Некоторые уже видели его в последней редакции, но это не умаляло важности момента – первый просмотр в сети, первые комментарии, общие эмоции от совместного просмотра.

Все расположились кто где: кто-то на полу, кто-то на диване, кто-то на стуле. Сонхун сидел на полу, прислонившись спиной к ногам Сону, который устроился сзади него на диване. Их поза показалась всем такой естественной, что никто даже не обратил на это внимания, никто, кроме них самих. Голова Сонхуна то и дело касалась колен Сону, и каждый раз он чувствовал, как внутри что-то ёкает.

Чонвон долго возился с телевизором, пытаясь запустить клип, но у него что-то не получалось. Он ругался, перезагружал, тыкал кнопки на пульте, но экран упорно говорил, что нет соединения.

- Да не работает он! – сказал Чонвон, не выдержав.

- Давай я включу, - предложил Джей.

Он спустился на пол, сел рядом с Сонхуном, достал телефон и включил клип на нем. Все невольно склонились поближе к экрану, стараясь рассмотреть детали. Сонхун почувствовал, как руки Сону легли ему на плечи.

Казалось бы, простое и обычное прикосновение, руки на плечах, ничего особенного. Но неожиданно оно вызвало в его теле приятные мурашки. Сону не собирался убирать руки, так и оставив их на плечах Сонхуна, и Пак чувствовал тепло, исходящее от его ладоней, даже через ткань футболки.

Все смотрели клип с сосредоточенным вниманием. Но все внимание Сонхуна было направлено совершенно не в телефон Джея.

Пальцы Сону вдруг сами собой стали теребить кончики волос Сонхуна на задней стороне шеи. Это было одновременно очень щекотно и до жути приятно. Мурашки бежали по шее, спускаясь вниз по позвоночнику, и на пару мгновений Сонхун испугался, что эти прикосновения вызовут в его теле и другую реакцию. Но, к счастью, этого не случилось, и он более-менее успокоился, внутренне очень радуясь действиям Сону.

От волнения и приятных ощущений он не знал, куда деть руки и нервно гладил себя по коленкам, стараясь унять в теле выброс адреналина. Впервые в жизни он понял, что такое бабочки в животе.

В момент, когда в клипе появился Сонхун, Ники ткнул пальцем в сторону экрана и попросил:

- Перемотай! Сцена с Сонхуном просто нереально круто вышла!

Джей перемотал на десять секунд назад, и все невольно наклонились поближе к экрану, чтобы рассмотреть эту сцену получше. Сонхун сидел неподвижно, боясь, что Сону уберет руки, если он пошевелится, но случилось нечто другое.

Сону, придвинувшись ближе, чтобы лучше видеть экран, наклонился вперед. Сам того не замечая, он оказался прямо над ухом Сонхуна. И в тот момент, когда на экране появился серебряный павильон, Сону выдохнул.

Просто выдохнул, но этот выдох случился прямо рядом с ухом Сонхуна.

Теплое дыхание коснулось кожи – сначала края уха, потом мочки, а потом и шеи. Сонхун почувствовал это мгновенно: легкое, невесомое прикосновение воздуха, которое обожгло кожу сильнее любого горячего пара.

Ухо Сонхуна мгновенно покраснело. Он почувствовал дыхание Сону на своей коже, и от этого все тело напряглось. Пальцы Сону все еще теребили его волосы на задней стороне шеи, касались кожи, вызывая мурашки, а теперь еще и это дыхание совсем рядом. Сонхун чувствовал, как быстро бьется сердце внутри.

Сонхун чувствовал, как воздух из легких Сону касается его кожи снова и снова. С каждым новым выдохом. Это было похоже на прикосновение, будто Сону говорил ему что-то без слов, будто сам хотел показать, что он рядом.

Ему казалось, еще мгновение – и его тело не выдержит такого напряжения. Он боялся пошевелиться, боялся выдохнуть, боялся, что Сону заметит, как он дрожит.

Но Сону, казалось, не замечал этого. Он вел себя как обычно: смотрел на экран, иногда улыбался чьим-то шутливым замечаниям, тихо хихикал, передразнивая сцены с Чонвоном. Все его внимание действительно было сосредоточено на клипе. Или он делал вид, что сосредоточено.

Единственным, кто замечал происходящее, помимо Сонхуна, был Хисын.

Он сидел с другой стороны дивана, и его взгляд то и дело бегал к шее Сонхуна, где лежали пальцы Сону. Он видел, как Сонхун напрягся, как покраснело его ухо, как он замер, боясь пошевелиться. Он видел, как пальцы Сону перебирали волосы на затылке, как они касались кожи, как Сону наклонялся ближе, даже не осознавая этого.

Хисын не знал, что между ними, но уже подумал: Сонхун - это способ Сону отвлечься от Хисына и их расставания.

Он сжал челюсть, чувствуя, как внутри поднимается что-то неприятное. Это не была ревность – он уже потерял право на ревность. Но некоторая обида все же засела глубоко внутри.

Клип на телефоне Джея всё продолжался. На сценах с хореографией все заметно напряглись и сосредоточились - каждый из них помнил, сколько раз эти кадры переснимали, сколько сил ушло на идеальную синхронность, сколько нервов было потрачено на каждое движение.

Сонхун тоже смотрел на экран, но будто ничего не видел. Он чувствовал, как пальцы Сону все ещё касались его волос, как они иногда спускались чуть ниже, к задней стороне шеи, касаясь кожи.

А потом дыхание Сону стало ещё ближе. Сонхун почувствовал это мгновенно. Теплый воздух коснулся его уха снова, но теперь это был не просто выдох.

- Я здесь ошибся, - тихо сказал Сону. - В этом дубле, но в клипе этого не видно.

Он говорил своим обычным голосом. Не тем милым, сладким, чуть более высоким, которым он часто пользовался, зная, что это нравится и фанатам, и окружающим его людям. Но сейчас он говорил естественно - ниже, мягче, спокойнее.

Сочетание этого обычного, более низкого голоса Сону и близости, с которой он сказал эти слова, вызывало в теле Сонхуна новую волну мурашек. Они бежали по затылку, спускались по позвоночнику, разбегались по руками и ногам, снова вынуждая его замереть.

И с ужасом он стал осознавать, что мурашки добрались вниз, что от каждого прикосновения, от каждого слова, от того, что Сону был так близко, что его голос касался уха так же, как пальцы касались кожи, от каждого этого движения он возбуждается все больше и больше.

Он не знал, что именно действовало на него сильнее. Опьяняющая мысль о том, что им больше не мешает Хисын? Или то, что Сону стал более открытым, более смелым, более... Близким к нему?

Сонхун сжал пальцы на коленях, стараясь унять дрожь в теле. Он боялся, что если выдохнет громче, если сказать хоть что-то, то Сону поймет, что с ним происходит.

- Ты какой-то напряжённый, - вдруг сказал Сону, чуть отодвигаясь.

Сердце Сонхуна пропустило удар.

- Всё нормально - ответил он, стараясь прозвучать более уверенно.

- Ты весь красный, - заметил Сону с лёгкой насмешкой в голосе.

Когда клип закончился, Сонхун хотел вскочить и срочно уйти в свою комнату. Он сидел, поджав колени, и боялся даже смотреть вниз на ситуацию в своих штанах. Дыхание сбилось, и он чувствовал, как жар разливается по всему телу.

Но если он сейчас вот так встанет, то все это неожиданное и приятное взаимодействие с Сону рассыпется в прах. И неизвестно, когда в следующий раз ему представится новый шанс испытать это.

Поэтому он решил: будет сидеть до последнего. Подождёт, пока все уйдут, и тогда уйдет последним.

Но к его несчастью, не все хотели уходить по комнатам.

Гостиную покинули Хисын, Ники и Чонвон. Джейк разлёгся на теперь более свободном диване, Сону так и продолжал сидеть за Сонхуном, а Джей сидел рядом с ним.

Только теперь Ким вдруг понял, что все это время теребил волосы на затылке Сонхуна. Он убрал руки и слегка покраснел.

- Ох, Сонхуни-хен, - сказал он, чувствуя, как щеки начинают гореть. - Я все это время трогал твои волосы... Извини.

Он уже собрался убрать руки окончательно, но Сонхун вдруг быстрым движением завел руку назад, поймав Сону за запястье и не позволив убрать руку дальше.

- Ничего, - сказал он тихо. - Ты можешь ещё.

Сказать, что ему нравится, он, конечно, в присутствии Джея и Джейка не осмелился но, подставляя шею и голову поближе, он будто давал всем своим видом знать об этом.

Сонхун почувствовал, как пальцы Сону снова коснулись его волос, и внутри у него все задрожало от счастья.

Джейк, наблюдавший эту картину, открыл было рот, чтобы сказать, что Сонхун теперь и правда похож на пуделя, который просит почесать его за ушком. Но Джей быстро приложил палец к губам, не позволяя Джейку ничего говорить.

- Джейк, - позвал он, поворачиваясь в его сторону. - Ты, кстати, не хочешь прогуляться со мной до магазина?

Джейк удивлённо спросил:

- Почему именно я, а не Сонхун?

- Куплю твои любимые чипсы, если пойдёшь, - пообещал Джей.

Джейк, ни минуты больше не думая, поднялся с дивана, и они вышли из гостиной, оставляя Сону и Сонхуна наедине.

Сонхун выдохнул, чувствуя, как часть напряжения спала. Сону все ещё сидел у него за спиной, и его пальцы все ещё касались его волос.

Сонхун понимал, что если встанет, то Сону увидит, как он возбужден. Это было бы слишком неловко, слишком стыдно. Поэтому он решил: будет сидеть здесь до последнего, пока Сону сам не уйдет.

А Сону не собирался никуда уходить.

- Сонхуни-хен, - тихо позвал он. - Ты не хочешь массаж?

Уши Сонхуна покраснели ещё больше. Он чувствовал, как жар разливается по коже, и не знал, куда деть взгляд.

- Хочу, - ответил он тихо.

Сону улыбнулся и спустил пальцы с затылка Сонхуна на его шею. Подушечки больших пальцев стали круговыми движениями надавливать на продольные мышцы, осторожно растирая их. Движения были мягкими, но уверенными - будто он делал это уже сотни раз.

Сонхун закрыл глаза. Он чувствовал, как напряжение, накопленное за последние дни, отпускает. Пальцы Сону находили каждую тугую мышцу, каждое место, где спряталась усталость, и растворяли её.

Это странное молчаливое единение казалось сейчас Сонхуну пиком счастья. Он опустил голову ниже, открывая Сону больше доступа к шее. Сону и рад был стараться. Ему нечем было занять себя, чтобы отвлечься от грустных воспоминаний о моментах с Хисыном, что у них были, и теперь это отвлечение в сочетании с работой мелкой моторики было очень кстати. К тому же тот факт, что Сонхун вот так сидел с ним, не ушел, не отказался, не стал сопротивляться, выглядел для Сону как момент, когда самая капризная домашняя кошка разрешает себя погладить.

Поэтому оба, поймав момент, пытались насладиться им сполна, хотя и оба молчали о том, как им это нравится.

- Сильнее, - тихо сказал Сонхун.

Сону нажал чуть сильнее, и Сонхун почувствовал, как по телу разливается тепло. Он не знал, сколько это продлится, не знал, что будет завтра, но сейчас, в эту минуту, он был счастлив.

- Тебе нравится? - тихо спросил Сону.

Сонхун не ответил. Он просто кивнул, чувствуя, что слова сейчас лишние.

В какой-то момент в дверях гостиной появился Чонвон. Он остановился на пороге, глядя на странную молчаливую картину: Сонхун сидит на полу, опустив голову, Сону сидит за ним, массируя его шею, и в комнате стоит такая тишина, будто они двое - единственные люди в мире.

Чонвон переглянулся с Сонхуном. Он вдруг вспомнил, как обещал Джею спросил у Сону, нравится ли ему Сонхун. Но теперь, конечно, это было бы странно, учитывая расставание Сону и Хисына. Спрашивать такое сейчас, когда все ещё так свежо, когда Сону только начал приходить в себя, было бы неуместно.

- Сону, - позвал он. - Ты нужен на пару минут.

Сону поднялся с дивана и вышел вслед за Чонвоном.

Глава 8 - Вечный покой.

2026-06-25T16:34:45.214Z

Анна вела себя тихо. Слишком тихо. Она стояла на коленях, не двигаясь, не дергаясь, не издавая ни звука. Хёнджин начал думать, что, возможно, все это действительно спектакль, что сейчас они просто поиграют в экзорцизм и на этом все закончится. Но потом она вдруг задрожала. Крупной дрожью, от которой заходили ходуном все ее плечи, голова, руки, даже спутанные волосы, казалось, зашевелились, как живые. Её тело выгнулось дугой, глаза закатились, показывая белки, и из ее горла вырвался звук – не крик, не стон, а низкое, гортанное мычание, похожее на рычание зверя.

Она начала дергаться, все ее тело билось в конвульсиях, веревки на запястьях натянулись до предела, кожа покраснела, покрываясь кровавыми следами. Помощники, которые держали ее, напряглись, вцепились в нее сильнее, но она была удивительно сильной для своего худого, истощенного тела.

– Читай! – крикнул Йозеф Хёнджину. – Не останавливайся!

Хёнджин, сам не свой от страха, продолжал читать, но голос его дрожал. Он смотрел на Анну – на то, как ее тело изгибается, как она пытается освободиться, как по ее лицу текут слезы, смешанные с холодным потом.

– Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris… – выкрикнул он, пытаясь перекрыть ее рычание.

А потом она вдруг закричала громко, пронзительно, как будто что-то внутри нее разрывалось на части. Ее крик был страшным, нечеловеческим, звериным, он заполнил всю комнату, отражаясь от каменных стен, множась, усиливаясь, проникая в самые глубины души.

Хёнджин хотел остановиться, хотел закрыть уши, убежать, забыть этот крик. Но Йозеф стоял рядом и смотрел на него, и в его взгляде читалось: «Не смей останавливаться, ты должен продолжать».

И Хёнджин продолжал. Он читал молитву, почти не слыша собственного голоса, почти не понимая слов. Все смешалось в один сплошной шум – ее крик, его голос, ругающиеся помощники, потрескивание свечей, тяжелое дыхание Йозефа где-то рядом.

Внезапно наступила тишина. Крик оборвался так же резко, как и начался. Анна затихла. Она больше не дергалась, не выдиралась, не мычала. Она просто стояла на коленях, опустив голову, и молчала.

Йозеф поднял руку, показывая Хёнджину жестом – помолчи.

Хёнджин остановился на середине слова. Он стоял, широко раскрыв глаза, глядя на девушку, и не мог поверить, что это кончилось.

Анна медленно подняла голову. Её глаза были красными, распухшими от слез, под ними расцвели огромные синяки, превращая лицо в страшную маску. Но в ее взгляде, устремленном на Хёнджина, было нечто новое – злоба. Чистая, холодная, безжалостная злоба, которая, казалось, могла убить одним только взглядом.

Йозеф шагнул вперед, встал между Хёнджином и Анной и спросил громко и отчетливо:

– Как тебя зовут?

Анна перевела взгляд на Йозефа, на его лицо, на его спокойный, уверенный взгляд. И вдруг улыбнулась.

Если бы не ссадины, не спутанные волосы, не грязное покрывало, можно было подумать, что она кокетничает, что она заигрывает с ним. В ее улыбке было что-то странное, слегка игривое, но в то же время пугающее, неправильное, неестественное.

– Как тебя зовут? – повторил Йозеф, но его голос уже не был таким уверенным.

Анна не ответила. Она продолжала улыбаться, глядя на Йозефа, и её улыбка становилась все шире, все более жуткой, пока не стало казаться, что она вот-вот треснет от напряжения.

Хёнджину стало страшно, по-настоящему страшно – так, как ему не было страшно в монастыре, когда его били и кормили насильно. Это был другой страх – древний, животный, который просыпается в человеке, когда он сталкивается с чем-то, что не может объяснить.

Анна несколько секунд молча смотрела на Йозефа с той странной, жуткой улыбкой, которая не сходила с ее губ. А потом вдруг произнесла тихо, практически шепотом, но в тишине кельи каждое слово прозвучало отчетливо и страшно:

- Меня зовут Иуда.

Хёнджин вздрогнул. Он постарался не показывать этого: сохранил лицо, выпрямил спину, сжал молитвенник в дрожащих руках. Но внутри все перевернулось. Он знал это имя, знал слишком хорошо. Иуда - тот, кто предал Христа за тридцать серебряников, тот, чье имя стало символом предательства, лжи, самого гнусного греха.

И сейчас это имя произнесла измученная, полуживая девушка, стоящая на коленях в грязном покрывале, с кровавыми следами от веревок на запястьях.

Ему было страшно, страшно до ужаса. Ему было всего семнадцать - он был ещё подростком, не имеющим опыта жизни, не знающим, чему можно верить, а чему нет. Он знал Библию наизусть, знал Евангелие, знал истории святых и мучеников. Но это было знание из книг, далёкое, абстрактное, безопасное. А здесь, в этой темной келье, при свете свечей, с запахом сырости и крови в воздухе, слова из книг вдруг стали реальными, осязаемыми.

Йозеф, не обращая внимания на реакцию Хёнджина, жестом показал ему продолжить молитву. В его взгляде не было ни удивления, ни страха - только удовлетворение, будто он получил подтверждение своим догадкам.

Хёнджин глубоко вздохнул и начал снова, повторяя ранее сказанные Йозефом слова:

- Exorcizamus the, omnis immundus spiritus...

Но стоило ему произнести первые слова, как Анна снова заметалась. Она начала выдираться из рук помощников, ее тело содрогалось, крик - низкий, гортанный, звериный - вырывался из ее горла, заполняя келью. Она извивалась, как змея, пыталась укусить, пыталась освободиться, и её сила была нечеловеческой.

Йозеф шагнул вперед. В руках у него было маленькое серебряное распятие - блестящее, с фигуркой Христа на кресте. Он поднес его к лицу Анны.

Девушка отшатнулась резко, с силой, будто распятие ударило ее в грудь невидимой волной. Она вжалась в пол, прижавшись спиной к ногам помощников, и замерла, тяжело дыша. Ее глаза были широко раскрыты, но они смотрели не на Йозефа - они смотрели на распятие, и в них был настоящий, животный ужас.

Она опустила голову, прижала подбородок к груди и часто задышала - быстро, поверхностно, словно загнанное животное. Крики прекратились, но дрожь в теле не утихала.

Вдруг она резко подалась вперёд, так быстро, что помощники не успели среагировать, и клацнула зубами в опасной близости от лица Йозефа. Слюна брызнула в стороны, несколько капель попало на его щеку. Он поморщился, но не отстранился. Только вытер лицо тыльной стороной ладони с выражением брезгливости, граничащей со скукой.

- Хорошо, - сказал он спокойно. - Очень хорошо.

Он отошёл к столу, взял небольшую керамическую пиалу с выцветшим узором по краям, полную святой воды. Хёнджин видел, как она переливается в свете свечей.

Йозеф снова жестом заставил Хёнджина замолчать. Тот послушно умолк, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Йозеф подошёл к Анне, поднес пиалу к ее лицу.

- Иуда, - спросил он тихо, почти ласково. - Знаешь ли ты, что это такое?

Анна подняла голову. Ее глаза, воспалённые, красные, смотрели на воду с детским любопытством. Она что-то неразборчиво прошипела, но воды не испугалась, не отшатнулась, не закричала. Просто смотрела, и ее взгляд был внимательным, изучающим.

Йозеф окунул пальцы в воду. Вытащил их и быстро перекрестил Анну, коснувшись ее лба, груди, плечей.

И только тогда она снова закричала. Крик был пронзительным, невыносимым, таким, что закладывало уши. Она корчилась на полу, выгибалась дугой, пыталась стряхнуть с себя прикосновение святой воды, будто это были капли раскаленной лавы. Её лицо исказилось не от боли, а скорее от чистого, первобытного ужаса, который невозможно было сыграть.

Хёнджин смотрел на это, и внутри него боролись страх и сомнение. Вода не обжигала её кожу – он видел это своими глазами. Не было ни дыма, н шипения, ни ожогов. Но она кричала так, будто ее тело горело изнутри, будто сама святость воды проникала под кожу и выжигала что-то там, в самой глубине души.

Анна вдруг начала выдираться с новой силой – подпрыгивала на коленях, билась стопами об каменный пол, будто пыталась оттолкнуться от него, отбросить свое тело подальше от святой воды, от распятия, от самого присутствия Йозефа. Её движения были судорожными, нечеловеческими, она извивалась, как змея, и от ее тела, казалось, исходила волна холода, заставлявшая свечи дрожать.

Помощники едва удерживали её. Веревки на запястьях впивались в кожу так глубоко, что выступила кровь, но она словно не чувствовала боли – только ярость и желание вырваться. Затем все резко кончилось. Так же резко, как началось.

Конвульсии прекратились. Анна замерла на полу в неестественной, жуткой позе – руки вывернуты под невозможным углом, тело напряжено до предела, как у человека, которого пронзила молния, голова запрокинута назад так далеко, что казалось, она вот-вот сломает себе шею.

Тишина наступила мгновенно, и эта тишина была пострашнее любых криков.

Хёнджин смотрел на девушку, не в силах отвести взгляд. Её глаза были широко раскрыты: огромные, черные, почти без белков, зрачки расширились до предела, поглощая всю радужку. Они смотрели прямо на него. Не на Йозефа, не на помощников, не на распятие, которое все еще держал в руках Йозеф, а именно на Хёнджина.

Этот застывший, черный, нечеловеческий взгляд сковал Хёнджина страхом. Он почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, как холодный пот выступает на спине, как бешено, панически бьется сердце.

Он больше не сомневался в одержимости девушки.

Не может такого происходить с человеком не по-настоящему. Не может человеческое тело так застывать, так выворачиваться, смотреть пустым, безжизненным, всевидящим пристальным взглядом, в котором нет ни боли, ни страха, ни надежды.

Йозеф, не обращая внимания на состояние Хёнджина, резко скомандовал:

– Поднимите ее!

Помощники шагнули вперед, но Йозеф сделал жест, указывая на Хёнджина.

– Ты тоже. Подойди и помоги.

Хёнджин не мог двигаться. Тело его не слушалось, пальцы дрожали, колени подкашивались. Он хотел сказать «нет», хотел отступить, убежать, закрыть глаза и проснуться. Но он понимал: если он откажется, если покажет слабость, все будет кончено. Его накажут, или хуже – заточат здесь навсегда. И тогда он никогда не увидит Криса.

Поэтому Хёнджин заставил себя шагнуть вперед.

Пальцы его дрожали, когда он коснулся девушки за талию. Тело ее было твердым, как камень, и холодным, неестественно холодным, будто под кожей не было крови. Он помог поднять ее, чувствуя, как ее спина, напряженная и застывшая, давит на его руки.

Она будто превратилась в старую куклу. Все тело ее окостенело, затвердело, и только огромные черные глаза продолжали смотреть на Хёнджина – неотрывно, изредка медленно, тяжело моргая, будто каждое моргание давалось ей с нечеловеческим усилием.

А потом она повернула голову. Медленно, с неестественным, почти механическим движением. Её шея, казалось, хрустнула, когда она повернула голову прямо к Хёнджину, и из ее горла вырвалось шипение низкое, гортанное, будто змеиное.

Хёнджин отшатнулся. Он не смог сдержать испуг и отпрянул назад так резко, что затылок с глухим ударом врезался в каменную стену. Мир перед глазами поплыл, в голове зашумело, и он на секунду потерял ориентацию в пространстве, сползая по стене на пол.

Этого мгновения оказалось достаточно. Анна, воспользовавшись его секундным замешательством, резко вырвалась из рук помощников. С нечеловеческой силой она толкнула их в стороны, разорвав веревки на запястьях, размахнулась и, прежде чем Йозеф успел среагировать, провела ногтями по его лицу, оставляя кровавые глубокие полосы.

Йозеф вскрикнул, отшатнулся, прижимая руку к лицу. Анна же, не обращая на него внимания, на четвереньках устремилась к Хёнджину.

Она двигалась быстро, неестественно, на всех четырех конечностях, как зверь. Её запястья все еще были связаны, но это не мешало ей, она двигалась, как паук, как что-то, что никогда не было человеком. Её рот был раскрыт, слюна брызгала в стороны, из ее горла вырывались странные, пугающие звуки – то ли рычание, то ли смех, то ли плач, превратившийся в нечто среднее.

Хёнджин сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и не мог пошевелиться. Голова кружилась от удара, перед глазами все плыло, а эта тварь приближалась быстро, неумолимо, и в ее черных глазах не было ничего человеческого.

Она была уже в двух шагах. В одном шаге.

Она подползла ближе, и Хёнджин чувствовал ее дыхание – горячее, зловонное, как из могилы. Слышал ее хрип, ее шипение, ее смех, от которого кровь стыла в жилах.

Вся его жизнь пронеслась перед глазами. Он увидел монастырь, отца, Криса, увидел, как погибнет здесь и сейчас, увидел, как никто никогда не узнает, что он просто хотел вернуться к тому, кого он всей душой любил.

И тогда что-то щелкнуло в его голове. Он не думал, не планировал, просто действовал, вспомнил все, чему его учили в монастыре, чему он учился сам, читая книги по ночам.

Он поднял руку, нащупал под тканью сутаны небольшой серебряный крестик, который еще при крещении выбрала ему мать, который он носил на шее все время, всю жизнь. Хёнджин сжал его в ладони так сильно, что края впились в кожу.

Перекрестился свободной рукой и начал читать.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti... – голос его дрожал, но он не собирался останавливаться. – Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…

Он не смотрел на девушку, он не знал, помогает ли это, работает ли это, имеет ли это смысл. Он просто читал громко, четко, вкладывая в каждое слово все, что у него осталось – страх, отчаяние, веру или то, что осталось от нее.

– Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae, hostis humanae salutis… – голос его становился тверже с каждой секундой, он чувствовал крестик в руке – горячий, будто способный расплавить его руку.

Тишина, наступившая вокруг, казалась еще более жуткой.

Анна замерла, она была уже почти у самых ног Хёнджина – на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии одного рывка. Её спутанные волосы свисали, касались его колен, ее дыхание чувствовалось на лице, но она не могла приблизиться. Будто между ними возникла невидимая, прозрачная стена, которую она не могла преодолеть, сколько бы ни пыталась.

Хёнджин продолжал читать, не открывая глаз. Он будто почувствовал, как молитвы заполняют пространство вокруг, создавая нечто, что нельзя было объяснить ни логикой, ни наукой.

Девушка зашипела снова, более зло и отчаянно, потом заскулила, как побитая собака. А затем вдруг послышались тяжелые, быстрые, уверенные шаги и крики, возня, звук защелкнувшихся металлических наручников.

– Взять ее! – скомандовал Йозеф. – Быстрее! Наденьте мешок!

Хёнджин услышал, как зашуршала грубая ткань, как девушка забилась, закричала, но ее крик в мгновение стал глухим и приглушенным – ей на голову натянули мешок, чтобы успокоить, как дикого зверя.

Возня стихла, было слышно только тяжелое дыхание помощников.

– Все, – сказал кто-то из них. – Готово.

Хёнджин медленно, очень медленно открыл глаза.

Перед ним был пустой пол, остались только следы борьбы – царапины на камне, несколько капель крови, обрывок веревки. Девушку уже уводили – он услышал, как заскрипела дверь в дальнем конце кельи, как защелкнулись замки и засовы.

Вокруг было тихо, свечи догорали, отбрасывая длинные тени на каменные стены.

Йозеф стоял рядом. Его лицо было расцарапано до крови – глубокие борозды, оставленные ногтями девушки, наливались алым. Он вытирал их платком, но кровь все равно сочилась, капая на его дорогой костюм. Он протянул Хёнджину руку.

– Вставай.

Хёнджин взялся за нее – рука Йозефа была теплой, сухой, крепкой. Он помог ему подняться, и Хёнджин почувствовал, как сильно дрожат его собственные колени. Он стоял, опираясь на стену, и пытался прийти в себя.

– Выходим, – сказал Йозеф, кивая в сторону двери.

Они вышли в коридор. Помощники уже ушли – слышно было, как их шаги затихают в конце коридора, как хлопает наружная дверь. Йозеф закрыл келью, запер ее на несколько замков и засовов, которые гулко лязгнули в тишине монастырского коридора.

Вдвоем они шли по темному коридору молча. Хёнджин чувствовал себя опустошенным – внутри него была холодная пустота, как колодец без дна. Он смотрел на стены, на каменные плиты под ногами, на свои дрожащие руки, но не видел ничего. Все, о чем он мог думать – это то, что он только что видел. Тот взгляд, эта тьма в глазах, сила, которая была в этой хрупкой, измученной девушке.

Он вдруг встряхнул головой, будто пытаясь сбросить наваждение. И тихо, почти шепотом, спросил:

– Отец Йозеф... Что это было?

Штангль остановился. Он стоял на дорожке между кельями, освещенный единственным факелом на стене, и смотрел на Хёнджина. Кровь на его лице уже начала подсыхать, но от этого он казался еще более пугающим – как воин, вернувшийся с поля битвы, еще не успевший смыть следы боя.

Он положил руку на плечо Хёнджина.

– Дорогой, – сказал Йозеф, и голос его был мягким, отеческим, – что ты знаешь о демонах?

Хёнджин замялся. Он чувствовал себя неловко, глупо, стоя здесь, в этом страшном месте, и пытаясь вспомнить то, что знал из книг.

– Ну... – начал он неуверенно. – Я читал Евангелие. Там рассказывается, как Иисус изгонял демонов. Как они вселялись в свиней, а потом... Потом в людей. Я помню историю о бесноватом в стране Гадаринской. И как Иисус повелел демонам выйти, и они вошли в стадо свиней, и те бросились с обрыва в море.

Он поднял глаза на Йозефа.

– Это все, что я знаю. Только то, что в Библии.

Штангль смотрел на него с уважением – не насмешливым, не снисходительным, а восхищенным.

– Тогда ты точно справишься, – сказал он.

Хёнджин не понял. Он открыл рот, чтобы спросить, что это значит, что за слова, что за скрытый смысл в них, но Йозеф уже развернулся и пошел дальше быстрым шагом, как человек, у которого много дел и мало времени.

– Отец Йозеф! – крикнул Хёнджин вслед. – Что это значит?

Но Йозеф не обернулся. Только махнул рукой, будто говоря: «Потом. Все потом. Не сейчас».

Хёнджин остался стоять в коридоре один. Он смотрел вслед уходящей фигуре, и в голове его крутилась эта фраза:

«Тогда ты точно справишься».

Справишься с чем? С демонами? С изгнанием? С той жизнью, в которую он попал, сам не понимая как?

Или с чем-то другим, таким, о чем он даже не догадывался?

Он медленно побрел к своей келье, чувствуя, как усталость от пережитого наваливается на плечи. Он не знал, что будет завтра и что ему делать со всем, что он увидел сегодня.

Но одно он знал наверняка: он никогда не будет прежним.

***

Процессия двигалась медленно. Гроб из темного дерева несли четверо мужчин – Чонин, два соседа и старый друг Криса, которого Хёнджин не узнал. Они шли по узкой кладбищенской дорожке, петляющей между старыми надгробиями, поросшими мхом и диким виноградом. Трава шуршала под ногами, поднявшийся ветер шевелил кроны деревьев, и солнце, пробиваясь сквозь облака, бросало длинные тени на мокрую от утренней росы землю.

Хёнджин шел за гробом. В черной сутане, с молитвенником в руках, с серебряным крестом на груди он выглядел так, как должен выглядеть священник на похоронах: спокойный, собранный, отстраненный. Только нервно сжимающие молитвенник пальцы выдавали его истинное состояние.

Они остановились у свежевырытой ямы – темной, глубокой, пахнущей влажной землей и корнями. Гроб опустили на специальные веревки, и Хёнджин начал читать.

Хёнджин стоял у изголовья гроба, и голос его звучал ровно, привычно – слова заупокойной литургии лились как вода, не требующая усилий. Он читал их тысячи раз за других, для других, над другими, и каждое слово въелось в его память до автоматизма, до состояния, когда язык произносит фразы, а душа остается где-то далеко, в безопасной пустоте.

Слова были правильными, официальными. Те, что тысячу разу произносили над тысячей гробов, над тысячей ушедших душ. Они не требовали ни боли, ни участия, ни настоящей скорби – только голос, только ритуал, только правильный порядок.

– Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei… – читал он, и латынь текла медленно, торжественно, как сама вечность. – Вечный покой даруй ему, Господи, и да воссияет ему свет вечный.

Надгробная тишина казалась густой, почти осязаемой. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Слова Хёнджина падали в эту тишину, как камни в глубокое озеро.

– Te decet hymnus, Deus, in Sion, et tibi reddetur votum in Jerusalem… – продолжал он. – Тебе подобает хвала, Боже, на Сионе, и Тебе воздадут обеты в Иерусалиме.

Он смотрел на гроб: на темное дерево, на бронзовые ручки, на венки из белых лилий и роз, которые кто-то положил сверху. Но он не видел их. Он видел только прошлое, только то, что осталось за спиной, то, что не вернуть, то, что теперь можно только отпустить.

Ветер дернул край его сутаны. Хёнджин не пошевелился.

Он читал дальше – отрывки из псалмов, древние молитвы, слова упования на Божью милость. Каждая фраза была выверена веками, каждая интонация отработана до совершенства. Он знал, где нужно сделать паузу, где повысить голос, где опустить его до шепота.

– Libera me, Domine, de morte aeterna, in die illa tremenda… – Освободи меня Господи, от смерти вечной, в день тот страшный, когда сотрясутся небо и земля, когда Ты придешь судить мир огнем.

Слова были красивыми и трагичными для этого момента.

Он знал эти молитвы наизусть. Знал каждое слово, каждый поворот, каждое дыхание, которое должно отделять одну фразу от другой. Он учил их годами, повторял их до тех пор, пока они не перестали иметь смысл, пока не превратились в простой набор звуков, которые нужно произнести правильно, чтобы никто не заметил, что за ними ничего нет.

Святой водой он окропил гроб позже, когда заупокойные молитвы были закончены. Серебряное, тяжелое кропило с резной ручкой мелькало в его руке, разбрызгивая капли на темное дерево, на увядшие лилии, на руки стоявших рядом людей.

– Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor… – Окропишь меня иссопом, Господи, и очищусь, омоешь меня, и стану белее снега.

Вода блеснула на солнце, повисла на лепестках цветов, скатилась по гладкой поверхности гроба и исчезла, впитавшись в древесину.

Хёнджин опустил кропило и отступил на шаг, голос его замолк.

Кладбище погрузилось в ту особую, торжественную тишину, которая бывает только на похоронах, когда последние слова уже сказаны, а тело еще не предано земле. Тишина длилась долго – несколько бесконечных секунд, за которые Хёнджин успел почувствовать, как ветер касается его лица.

Он не смотрел на гроб, он смотрел вдаль, за кладбищенскую ограду, туда, где среди голых ветвей деревьев маячил силуэт старой церкви, мимо которой так часто они бегали счастливые, сами не понимая своего счастья.

И вдруг слова, которые он только что произносил, вдруг обрели вес.

«Вечный покой даруй ему, Господи...»

«Освободи меня, Господи, от смерти вечной...»

«Да воссияет ему свет вечный...»

Хёнджин перевел взгляд на гроб.

Пусть хоть там, – подумал он, – у тебя будет свет, который я не смог тебе дать при жизни.

Чонин подошел попрощаться первым. Он опустился на колени перед гробом, положил ладонь на деревянную крышку, наклонил голову и прошептал что-то – слишком тихо, чтобы кто-то мог услышать. Его плечи не дрожали, но Хёнджин видел, как дрожат его пальцы.

За ним подошли соседи. Пожилая женщина с красным от слез лицом – тетя Криса, которую Хёнджин помнил еще с детства. Она перекрестилась и поцеловала край гроба, шепча молитву. Мужчина с тростью – старый учитель из их школы, который когда-то ставил им двойки за прогулы, но сейчас смотрел на гроб так, будто потерял собственного сына. Несколько знакомых, чьих лиц Хёнджин не узнавал, но которых Крис, видимо, любил и ценил.

Они подходили, прощались, отходили.

Хёнджин стоял в стороне и смотрел. Он чувствовал себя чужим на этих похоронах – будто пришел не прощаться, а играть роль, которая была ему не по размеру. Эти люди знали Криса живым. Смеялись с ним, спорили, пили кофе по утрам. А Хёнджин помнил его только в воспоминаниях, это единственное, что у него осталось.

Когда последний прощающийся отошел, Хёнджин шагнул вперед. Он стоял у гроба, смотрел на спокойное лицо Криса. Светлые волосы аккуратно причесаны, губы сжаты в тонкую линию, глаза закрыты.

Хёнджин наклонился, поднял белый край ткани, лежавший на груди Криса, и медленно, осторожно накрыл им лицо. Сначала губы, потом глаза, потом лоб. Ткань легла ровно, скрывая от этого мира то, что теперь ему больше не принадлежит.

Он вытащил живые цветы из гроба один за другим, так аккуратно, словно боялся разбудить. Белые лилии, белые розы, несколько веток астры, которые кто-то положил у изголовья. Он собрал их в букет, перевязал лентой, которую Чонин молча протянул ему, и положил рядом на край могилы.

– Закрывайте, – сказал он тихо.

Чонин и помощники подошли к гробу. Крышка опустилась с глухим, тяжелым стуком. Дерево коснулось дерева, и Крис исчез. Остался только темный полированный ящик.

Гроб начали опускать. Веревки скрипели, натягиваясь, и гроб медленно погружался в яму. Хёнджин стоял, глядя вниз, и чувствовал, как каждая секунда этого спуска отдается в груди глухой, тяжелой болью. Он не плакал, уже не мог, слезы застряли где-то глубоко, в том месте, куда он давно запер все свои чувства.

Когда гроб коснулся дна, Хёнджин наклонился, зачерпнул ладонью горсть сырой, холодной земли и разжал пальцы. Земля посыпалась вниз, глухо стуча по деревянной крышке.

Чонин повторил за ним. Помощники, соседи, каждый бросил по горсти, и земля укрыла гроб слой за слоем, пока он не исчез из виду.

Люди начали расходиться. Поначалу медленно, нехотя, с последними словами утешения друг другу. Потом быстрее – кто-то спешил домой, кому-то нужно было кормить детей или возвращаться на работу. Кладбище пустело, оставляя только шум ветра в кронах деревьев и редкое карканье ворон.

Остались только Хёнджин и Чонин. Они стояли у свежей могилы, глядя на рыхлую землю, которой только что засыпали Криса. Над ней уже ставили деревянный крест – пока временный, до того, как каменщик сделает постоянный.

Чонин достал из кармана пачку сигарет, молчал протянул ее Хёнджину. Тот взял одну – пальцы его дрожали, когда он вытягивал ее из пачки. Вставил между губ, ждал, пока Чонин прикурит.

– Спасибо, – поблагодарил он, затягиваясь.

Дым был горьким и сухим, но, в отличие от всего пережитого, эта боль была выбрана им добровольно.

Вокруг была тишина. Кладбище погрузилось в дремоту. Хёнджин и Чонин стояли плечом к плечу, почти касаясь друг друга локтями, и курили молча.

Слез больше не осталось, чувств, казалось, тоже. Только дым, поднимающийся от сигареты в небо.

Чонин сделал глубокую затяжку, выпустил дым и начал говорить. Спокойно, ровно, будто пересказывал чужую историю, а не свою собственную жизнь.

– Он часто путался в мыслях, – сказал Чонин. – В последние годы особенно. Я помню, как он сидел в саду часами, смотрел на дорогу, будто ждал кого-то. Я спрашивал: «Крис, ты кого-то ждешь?» Он молчал. Потом говорил: «Может быть». И снова смотрел вдаль.

Хёнджин слушал, не перебивая. Дым сигареты медленно поднимался вверх, растворяясь в воздухе.

– У него дрожали руки, – продолжал Чонин. – Сильно. Иногда он не мог даже ложку удержать, чтобы суп поесть. Ему стало трудно ходить, он быстро уставал. Большую часть времени он просто сидел в кресле у окна или в саду.

Он сделал еще одну затяжку.

– Он почти перестал улыбаться. Я не помню, когда он смеялся в последний раз – может быть, за год до того, как... – он запнулся. – И говорил мало, односложно. Иногда путал имена, называл меня Хёнджином. Не в бреду, не в горячке, просто в обычные дни. Я привык и уже не поправлял. Но иногда, когда он был особенно ясным, он смотрел на меня и говорил: «Я люблю тебя, Чонин». Он хорошо различал, кто есть кто, когда говорил о любви. Он всегда отдавал себе отчет в чувствах. Но только не в воспоминаниях.

Чонин повернул голову к Хёнджину. Хёнджин стоял, не двигаясь. На его лице, слегка побледневшем за последние дни, дрожали две слезинки. Они медленно скатывались по щекам, задерживаясь на губах, и скатывались по подбородку, падая на сутану.

Его пальцы, сжимавшие сигарету, дрожали так сильно, что пепел слетал и падал на траву. Чонин смотрел на него долго, тяжелым взглядом, будто собираясь с силами. Он знал: либо сейчас, либо никогда. Если он не спросит, то будет жалеть до конца своих дней.

– Что случилось тогда, в монастыре? – спросил он тихо. – Что заставило тебя сделать из Криса безжизненный кусок камня, больше не похожий на Кристофера Чана?

Хёнджин не ответил. Он смотрел на свежую могилу и чувствовал, как внутри поднимается огромное, тяжелое чувство, которое он прятал и заглушал много лет. Он не знал, сможет ли выговорить это вслух.

Но Чонин ждал. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы теперь отступать.

Глава 21 - Ты - мой самый лучший подарок.

2026-06-25T16:33:47.014Z

Несмотря на суматоху и некоторый хаос, к вечеру все собрались за столом. Скатерть лежала идеально ровно, тарелки блестели, бокалы переливались в свете гирлянд, и даже розовый олень, которого Сону все-таки водрузил в центр стола, выглядел празднично. Джей постарался на славу - стол ломился от еды: мясные нарезки, овощные салаты, горячее, которое еще дымилось, и печенье, от взгляда на которое у всех текли слюнки.

– Это вы сегодня молодцы, – сказал Джей, оглядывая стол. – А я так, только помогал.

– Ты командовал, – поправил Чонвон.

– Это просто помощь.

Джей взял бутылку шампанского, которую Сону и Чонвон тоже купили сегодня в магазине, и ловко, с тихим хлопком, открыл. Пена брызнула, кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Он разлил золотистую жидкость по бокалам медленно, аккуратно, будто совершал важный ритуал.

– Ну что, – сказал он, поднимая свой бокал. – Я не мастер длинных речей, но раз уж никто не хочет начинать, начну я.

Он помолчал секунду, собираясь с мыслями, и в этой паузе было столько искренности, что все невольно затаили дыхание.

– Этот год был для нас тяжелым, – начал Джей. – Мы болели, переезжали, ссорились и мирились. Иногда казалось, что мир рушится, и мы не знали, как быть дальше.

Он обвел взглядом стол – задержался на Чонвоне, на Джейке, на Сону, который сидел, сжав бокал, на Хисыне, который смотрел куда-то в сторону, на Сонхуне, который слушал, не отрываясь.

- Но мы справились, потому что мы - семья. Не та, которую ты получаешь при рождении, но та, которую человек создаёт сам. И сегодня, глядя на этот стол, на ваши лица, я понимаю - мы с вами создали и продолжаем создавать что-то очень важное.

Он поднял бокал выше.

- За нас, за то, что мы друг у друга есть, за то, что мы вместе. И за то, что впереди у нас ещё много хорошего. С Рождеством!

- С праздником! - подхватили все хором.

Бокалы звонко чокнулись, шампанское плескалось через край, кто-то засмеялся, кто-то клал салфетки на скатерть, чтобы убрать пролитое. За окном падал снег, и гирлянды на ёлке переливались всеми цветами.

- Хорошо сказал, - заметил Ники, отставляя бокал.

Никто даже не спрашивал его, будет ли он сегодня пить алкоголь - после того празднования в декабре уже никто не сомневался, что ему понравилось.

- Я старался, - ответил Джей, садясь на место.

За столом рассадка была немного странной. Джей успел сесть рядом с Чонвоном - их стулья стояли вплотную, и они то и дело касались друг друга плечом, будто проверяя, насколько близко они сейчас. А вот Сонхуну не очень-то повезло - он сидел прямо напротив Сону. Между ними было расстояние в метр, но казалось, что и этого много. Сонхун смотрел на Сону, Сону смотрел на него в ответ, и в этом странном взгляде хорошо читалось желание сидеть рядом.

Но рядом с Сонхуном сели Джейк и Ники: Джейк сразу начал спорить о том, кто больше съест, Ники доказывал, что он ещё растет, поэтому ему нужно больше еды. Рядом с Сону устроился Хисын - он молчал, накладывал себе салат и иногда бросал взгляды на Сону, но тот их не замечал.

Все стали кушать, нахваливать еду, шутить, обсуждать, как прошел этот трудный день приготовлений.

- Я мыл пол, - сказал Ники с набитым ртом. - Три раза.

- Ты разбрызгал воду, а потом вытирал, - уточнил Сонхун. - Это не мытьё, а размазывание грязи.

- Ты просто завидуешь, что я моложе и энергичнее.

- Я не завидую.

- Завидуешь.

- Нет.

- Да.

Джейк вдруг вмешался:

- Ники, ты будешь есть или спорить?

- И то, и другое, и побольше.

Чонвон передал Джею салатницу, их пальцы встретились на секунду, и Джей улыбнулся.

- Ты сегодня хорошо постарался, - сказал Чонвон.

- Спасибо, - ответил Джей. - Я правда старался.

Хисын сидел молча. Он накладывал себе еду, не поднимая глаз. Сону, заметив это, легонько коснулся его локтя.

- Ты чего? - спросил он.

- Ничего, - ответил Хисын. - Устал.

- Поешь, станет получше.

Хисын кивнул, Сону убрал руку.

Сонхун видел, как Ким коснулся Хисына, как тот не ответил, как Сону убрал руку. И внутри у него что-то сжалось, так ноюще, как застарелая рана перед дождем.

- Сонхун, - позвал Джейк. - Ты ещё будешь?

- Буду, - ответил он, отводя взгляд от Сону.

Спустя минут двадцать, когда все немного утолили голод и бокалы опустели, Чонвон спросил:

- Когда мы будем дарить подарки?

- Можем дарить, когда хотим, - ответил Джей, откидываясь на спинку стула. - У нас же нет строгого расписания.

Ники тут же вскочил, схватил свою коробку и начал раздавать подарки - сначала Джейку, потом Чонвону, потом Сонхуну. Сонхун взял свой подарок, но не стал открывать - решил, что откроет все подарки один в своей комнате.

К тому же, Сонхун решил, что поймает Сону одного, когда все отвлекутся, и подарит ему коробку лично. А заодно, возможно, попросит открыть сразу и прочитать записку. Если Сону прочитает ее при нем, он сможет увидеть реакцию, сможет понять, есть ли надежда.

Джей протянул Чонвону маленький бархатный мешочек. Чонвон открыл, достал подвеску - тонкую, серебряную, с маленьким кулоном в виде волны. Оба переглянулись, они определенно что-то поняли, смотря на этот кулон. Возможно, вспоминали что-то, что произошло между ними летом, на море, когда снимали клип на пляже.

Чонвон подарил Джею небольшой браслет с гравировкой на внутренней стороне. Джей сразу надел его и не собирался снимать, и на его лице появилась детская радостная улыбка.

Джейк подарил Ники что-то смешное - наушники в форме кошачьих ушей, и Ники тут же их надел.

- Надеюсь, я не выгляжу в них мило, - сказал он.

- Ты теперь макнэ-милашка, - со смехом ответил Джейк, собираясь сфотографировать его.

Хисын протянул Сону маленькую коробочку, перевязанную лентой. Сону открыл - внутри оказался брелок с крошечным розовым лисенком.

- На тебя похож, - тихо сказал Хисын.

- Спасибо, - ответил Сону и улыбнулся скорее из вежливости. Он ожидал какой-нибудь более значимый подарок, который подсказал бы ему, что на самом деле чувствует Хисын, и был слегка расстроен.

Сону в ответ подарил Хисыну набор чая, который он когда-то видел в магазине, и подумал, что Хисыну понравится. Хисын взял, поблагодарил, отложил в сторону.

Никто не заметил, как Сонхун все сжимал в руках коробку и не мог решиться подойти.

Ещё через двадцать минут, когда на фоне включили рождественский фильм - старый, добрый, с музыкой и смешными персонажами, - все немного успокоились. Кто-то сидел за столом, кто-то перебрался на диван, кто-то просто прислонился к спинке стула и смотрел на огни гирлянд.

Сону и Хисын сидели рядом. Сонхун смотрел на них: на их плечи, почти соприкасающиеся, на их руки, лежащие на столе.

Хисын вдруг встал.

- Я отойду, - сказал он и вышел.

Спустя пару минут Сону тоже поднялся. Он не сказал, куда идёт, просто тихо вышел из гостиной, не оглядываясь. Сонхун заметил, как он скользнул по коридору туда же, куда ушел Хисын.

Внутри у Сонхуна что-то неприятно кольнуло. Безусловно, он желал им совместного счастья, но в груди поселилась тревога, которую невозможно было прогнать.

Он сжал коробку, которую все ещё держал на коленях.

- Хун, ты чего? - спросил Джейк, заметив его напряжение.

- Ничего, - ответил Сонхун. - Просто задумался.

Джейк не стал спрашивать больше.

Сонхун смотрел на дверь, за которой скрылись Сону и Хисын, и чувствовал, как время тянется бесконечно медленно.

"Что они там делают?", - думал он. - "Разговаривают? Целуются? Ссорятся?"

Спустя ещё минут двадцать Хисын вернулся. Один. Он сел на свое место, взял бокал, сделал глоток и уставился в экран, будто ничего не произошло.

Сонхун не отрывал взгляда от двери позади Хисына. Прошло пять минут. Десять. Но Сону все не было.

В итоге Хун не выдержал. Он встал, взял коробку, которую все это время сжимал в руках, и неловко сказал:

– Я отойду... В туалет.

Джей и Чонвон проводили его заинтересованным взглядом. Потом переглянулись – оба понимали, куда и зачем он пошел.

Сонхун вышел в коридор, подошел к комнате Сону, постучал. Тишина. Он открыл дверь – внутри было пусто, кровать заправлена, свет выключен, никого.

Он прошел по коридору к ванной и туалету. Свет нигде не горел. Он осторожно приоткрыл двери, заглянул – пусто. Сердце начало биться быстрее.

«Неужели он ушел на улицу?»

Пак подошел к прихожей и проверил обувь – кроссовок Сону не было на месте, но куртка висела на вешалке. «Он вышел без куртки?»

Сонхун быстро обулся, надел свою куртку, натянул шапку. Схватил куртку Сону и подарочную коробку, затем выбежал на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо, заставив зажмуриться. Тонкий слой снега похрустывал под ногами. Сонхун огляделся и почти сразу увидел Сону.

Тот сидел на качелях на детской площадке. Один, в тонкой кофте, без шапки, без куртки. Его фигура на фоне снега казалась почти призрачной, а поза – сгорбленная, с опущенными плечами – говорила о чем-то таком, от чего у Сонхуна неприятно сжалось сердце.

Он подошел ближе, и Сону сразу поднял голову, как только услышал звук его шагов. Снег хрустел под ногами, и в тишине зимнего рождественского вечера этот звук казался очень громким.

Лицо Сону покраснело – от легкого мороза, который щипал щеки, и от слез, которые еще не высохли на его лице. Глаза были влажными, уголки глаз покраснели, веки припухли. Вся его поза выдавала человека, который только что плакал и не знает, что делать дальше.

Для Сонхуна он выглядел как маленький и брошенный в лютый мороз котенок: беззащитный, одинокий, замерзший до дрожи.

Хун остановился рядом, смотрел на него, не зная, что сказать. Язык прилип к нёбу, слова застряли в горле, сердце колотилось где-то в груди. Ему хотелось сгрести Сону в объятиях, согреть, успокоить, сказать что-то доброе, подбодрить. Но все, что он смог сделать от волнения, – это неловко положить подарок на землю рядом с собой и развернуть куртку Сону, предлагая ему её надеть.

– Дай руку, – сказал он тихо, протягивая куртку.

Но Сону не протянул руку. Он вдруг встал с качелей и резко, порывисто набросился на Сонхуна с объятиями. Его тело дрожало – и от холода, и от слез, которые еще душили его. Хун немного покачнулся от неожиданности, но удержался, обхватив Сону свободной рукой.

Ким обнял его так крепко, как будто боялся, что Сонхун исчезнет, если он ослабит хватку. Куртка Сону оказалась зажатой между ними, скомканной и бесполезной. Пальцы Сону вцепились в ткань куртки Сонхуна на спине, сжали ее так сильно, будто это был единственный якорь, который держит его на земле. Он уткнулся лицом в шею Сонхуна и замер.

Пак чувствовал, как дрожит его тело, как частое дыхание обжигает шею, как пальцы впиваются в ткань его куртки. Он не знал, что делать, не знал, правильно ли это, не знал, имеет ли он право стоять вот так близко.

Но он не мог отстраниться. Он обнял Сону в ответ сначала неуверенно, затем крепче. Прижал его к себе, провёл рукой по спине, погладил, будто пытаясь согреть. Другая рука легла на его затылок, пальцы запутались в волосах. Сонхун не говорил ничего, просто обнимал его.

Сону шмыгнул носом и вдруг тихо сказал:

- Мы расстались.

Два коротких слова прозвучали как выстрел. Они кольнули сердце Сонхуна не только от того, что Сону было больно, но от того тона, от грусти, от той бесконечной печали, которая звучала в его голосе. Сонхун почувствовал, как внутри все сжалось.

Но вместе с тем сердце его забилось чаще. Ему казалось, что оно стучит так громко, что, наверное, это можно услышать даже через две куртки. И Сону почувствовал это. Он прижался сильнее, будто пытаясь убедиться, что не ослышался.

- Оденься, - тихо сказал Сонхун. - Ты замёрз.

Голос его был хриплым, сбитым, но в нем слышалась забота, которую он не умел выражать словами, но вкладывал в каждое действие.

Сону поднял голову. Не размыкая объятий, он запрокинул лицо, встречаясь взглядом с Сонхуном. Они оказались очень близко - всего сантиметров пять разделяло их лица. Сонхун чувствовал его дыхание, чувствовал морозный запах от его лица, видел скопившиеся в уголках глаз слезинки.

Хун застыл. Испуганно метнулся глазами к губам Сону и тут же отвел взгляд, не позволяя себе смотреть слишком долго.

Сону смотрел на него в ответ. Эти покрасневшие от слез, приподнятые за наружный уголок глаза сейчас были для Сонхуна самым красивым зрелищем за весь прошедший месяц. В них была уязвимость и одновременно сила, которую Сонхун всегда чувствовал в Сону, но никогда не видел так близко.

Ким вдруг разомкнул объятия и сделал шаг назад, позволяя Сонхуну надеть на него куртку. Пак делал это осторожно, дрожащими руками, будто боялся лишний раз прикоснуться.

Сонхуну очень хотелось узнать, что произошло между Сону и Хисыном. Почему они расстались, что случилось и кто первый сказал об этом. Но он сдерживал своё любопытство, не задавая вопросов. Сейчас не время, сейчас Сону нужно было согреться и успокоиться, а не выслушивать расспросы.

Сону вдруг опустил взгляд и увидел коробку, лежащую на снегу. Нагнулся, поднял её, перевернул в руках.

- Что это? - спросил он.

Сонхун замер и вспомнил про записку. Внутри все сжалось в тугой комок.

- Подожди, - сказал он, протягивая руки к коробке.

Он попытался поддеть пальцами край крышки, чтобы открыть, не разрывая ленты. Пальцы скользили, лента не поддавалась. Он дёрнул сильнее - бесполезно. Чувствуя, как щеки начинают гореть, он неловко сказал:

- Это твой подарок на Рождество. Но туда кое-что упало, когда я запаковывал, и теперь не могу достать.

Сону, услышав, что это подарок ему, моментально расцвел. Слезы ещё не высохли на его щеках, но в глазах уже зажглась искра любопытства. Он быстрым движением холодных рук стер остатки слезинок, взял коробку из рук Сонхуна и снова сел на качели. Лента поддалась легко - он торопливо развязал ее, не обращая внимания на дрожащие пальцы.

- Ты можешь открыть потом, - попытался остановить его Сонхун.

- Нет, - ответил Сону, не поднимая головы. - Я хочу знать, что там.

Он поднял крышку. Внутри лежал набор лимитированной косметики - той самой, о которой он говорил с консультантом сорок минут, той самой, которую он так хотел, но не решался купить.

- Ого! - выдохнул он. - Это же...

И в этот момент Сонхун сделал то, что потом сам не мог объяснить. Со своей пингвиньей неуклюжестью, с исчезнувшей куда-то грацией, он быстрым движением схватил записку, лежавшую на самом верху коробки.

Сону сначала замер, потом посмотрел на него с удивлением.

- Что это? - спросил он.

- То, что упало в коробку, - ответил Сонхун, пряча руку с запиской за спину.

- Но там мое имя.

- Нет-нет, там мое имя, - сказал Сонхун, чувствуя, как жар заливает лицо. - Ты просто успел прочитать только первый слог.

Ким смотрел на него удивлённым и растерянным взглядом, будто у него отобрали подарок, который только что подарили. В его глазах мелькнули недоверие и лёгкая обида.

- Сонхун-хен, - сказал он. - Ты что-то прячешь.

- Нет, - ответил Сонхун, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. - Просто... Это личное.

- Личное? Ты прячешь что-то от меня?

- От всех.

Сонхун смял записку в кулаке. Оглянулся - мусорки рядом не оказалось. Не найдя ничего похожего на мусорку, он быстрым движением запихал бумажку в карман куртки.

Сону смотрел на него. В его взгляде боролись любопытство и обида.

- Это странно, - сказал он наконец.

- Я знаю, - ответил Сонхун.

- Когда я смогу ее прочитать?

- Когда-нибудь.

Сону переключил внимание на сам подарок. Его глаза загорелись, пальцы быстро перебрали баночки, будто удостоверяясь, что все на месте. Он даже выдохнул с облегчением - всё было там, всё, о чем он мечтал последние полтора месяца.

- Спасибо, - сказал он, закрывая коробку и подходя к Сонхуну. - Правда, спасибо. Это самый лучший подарок за сегодня.

Он снова обнял Сонхуна крепко, благодарно, уткнулся носом в плечо. Внутри что-то дрогнуло, он невольно вспомнил о том, что они расстались с Хисыном. Слезы снова подступили к глазам. Одна слезинка скатилась по щеке и тут же впиталась в ткань куртки Сонхуна.

Но Сону, как настоящая хитрая лисица, вдруг опустил одну руку. Не раздумывая, он залез в карман Пака - тот самый, куда он спрятал записку. Пальцы нащупали горсть бумажек, и он быстрым движением выхватил их, отпрыгивая назад.

- Что ты делаешь? - удивился Сонхун.

- Проверяю, - ответил Сону, уже разворачиваясь и убегая.

Он бегал по площадке, виляя между детскими горками, качелями и замками. Снег хрустел под ногами, смех разносился в тишине зимнего вечера. Сонхун бросился за ним, но Сону оказался ловчее.

К тому моменту, когда Сонхун его нагнал, Ким уже понял, что за записка лежала в коробке. Он выделил ее среди фантиков и чеков, украденных из кармана, и теперь пытался развернуть. Сонхун сзади навалился на него, обхватив обеими руками, наконец поймав. Он попытался дотянуться до бумажки, но Сону вытянул руки вперед, смеясь и пытаясь выскользнуть из объятий.

- Отдай, - попросил Сонхун, чувствуя, как сердце колотится в груди.

- Не отдам! - ответил Сону, продолжая смеяться.

Сонхун крепко обнял его, не давая убежать. Его лицо было на плече у Сону, и он видел, что тот уже разворачивает бумажку. Сейчас, через секунду, он прочитает эту глупую надпись.

– Сону, – сказал он, но голос сорвался.

Он все еще держал его в объятиях, когда Сону начал читать. Но потом Сонхун вдруг отпустил, сделал несколько шагов назад, отвернулся. Лицо его и так раскраснелось от холода и беготни, а теперь и вовсе горело от стыда и смущения. Он засунул руки в карманы сжал их в кулаки, будто пытался отстраниться, сделать вид, что он не знает, что это такое.

– Кхм, Сону-я, – снова позвал он, но голос прозвучал глухо.

Он не знал, что сказать, не знал, как посмотреть в глаза человеку, который только что прочитал самое откровенное, что он когда-либо кому-то писал.

И вдруг он почувствовал толчок сзади в спину. А потом две руки обняли его, замкнувшись в замок на животе. Лоб Сону уперся ему сзади между лопаток.

Сону ничего не сказал, просто обнял его сзади. Его руки сомкнулись на животе Сонхуна, и он прижался лбом к его спине, чувствуя, как под курткой бешено стучит чужое сердце. Сонхун замер на мгновение, а потом медленно вытащил руки из карманов. Он положил свои ладони поверх холодных пальцев Сону, пытаясь согреть их. Кожа Сону была ледяной, и это заставило Сонхуна внутренне вздрогнуть.

Он одновременно думал о двух вещах: о том, насколько ему стыдно за эту дурацкую записку и за свою неуклюжую попытку ее спрятать, и о том, насколько замерз Сону. Нужно было срочно завести его в тепло.

– Спасибо, – тихо сказал Ким.

– Тебе нужно вернуться, – сказал Сонхун спустя недолгую паузу, чувствуя, как дрожат пальцы Сону под его ладонями. – Ты замерз.

– Давай постоим так еще немножко, – тихо попросил Сону. Голос его был глухим, уставшим. – Я не смогу смотреть Хисыну в глаза и делать вид, что ничего не случилось.

Сонхун помолчал, потом сказал:

– Ты можешь сразу пойти в свою комнату. Не обязательно возвращаться ко всем.

– Разве я не испорчу этим праздник? – спросил Сону.

– Нет, – ответил Сонхун уверенно. – Я думаю, все всё поймут. К тому же, Хисын ничего не сказал, когда вернулся смотреть фильм.

Сону кивнул. Чувствовалось, что он борется с желанием остаться и желанием убежать.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда я пойду сразу к себе.

Он выпустил Сонхуна из объятий, и Пак на мгновение пожалел, что заставил его вернуться. Ведь это означало, что они больше не будут стоять вот так, в тишине, прижавшись друг к другу, в этом маленьком шаре со снежинками, где не было никого, кроме них двоих.

Вдвоем они пошли к общежитю, в тишине поднялись на лифте, слышно было только их дыхание и мягкий гул механизма. Когда они вошли в прихожую, внутри было темно и тихо, но тепло. Где-то в гостиной все еще шел фильм, но звук был приглушенным, и никого не было видно. Сонхун хотел помочь Сону снять куртку, но тот справился сам – быстрее, чем Сонхун успел протянуть руку. Ким быстро разулся и теперь стоял в носках на полу, прижимая к груди подарок.

– Я пойду, – сказал он неловко. – Спокойной ночи... И с Рождеством!

Щеки его порозовели от резкого тепла, которое коснулось кожи после уличного мороза. Он пошел в сторону своей комнаты, Сонхун последовал за ним, так как его комната была соседней. Перед тем как закрыть дверь за собой окончательно, Сону вдруг остановился и резко обернулся. Его глаза в полумраке блеснули еще не остывшим волнением.

– Сонхуни-хен, подожди! – позвал он. – У меня тоже есть для тебя подарок.

Сонхун, который уже положил руку на ручку двери в свою комнату, замер. Он медленно убрал руку и подошел к незакрытой двери в комнату Сону. Слегка толкнул ее внутрь, позволяя себе заглянуть.

Комната Кима была слабо освещена – горел только ночник у кровати. Теплый свет падал на стены, делая пространство уютным и немного интимным. Сам Сону стоял посреди комнаты, все еще в носках, с коробкой подарка в руках. Он смотрел на Сонхуна, и в его глазах читалась такая смесь радости и смущения, что у того снова заколотилось сердце.

– Подожди, не смотри!, – сказал Сону, когда Сонхун уже шагнул в комнату.

Хун сделал шаг назад, оставшись в коридоре. Сердце билось быстро, не от страха или адреналина, а от радости. Он чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, даже горячее, и не мог понять, что это и откуда оно взялось.

– Сонхуни-хен, – позвал Сону через мгновение. – Можешь зайти.

Пак сделал пару шагов вперед, переступая порог комнаты. Сону стоял у стола, держа в руках небольшой пакет. Он протянул его Сонхуну и неловко потупил взгляд, пряча улыбку в уголках губ.

Сонхун взял пакет за ручку, заглянул внутрь. Там лежала карточка, небольшая открытка и что-то мягкое. Он вытащил последнее и увидел маленького плюшевого пингвина. Черно-белый, с блестящими глазами бусинками, с крошечным шарфиком на шее.

– Это... – начал Сонхун, поворачивая брелок в руках. – Это я?

– Ну, ты же пингвин, – ответил Сону, все еще не глядя на него. – Холодный снаружи, а внутри мягкий и теплый.

Хун сжал пингвина в руке. Игрушка была мягкой, легкой, но в ней было столько тепла.

– Спасибо, – сказал он. – Это очень... Трогательно.

– Там есть еще, – добавил Сону. – Посмотри сейчас, пожалуйста.

Сонхун вскинул брови: Ким не был таким настойчивым обычно. Он сунул руку в пакет, вытащил карточку. Там был подарочный сертификат в спа-салон с массажем для ВИП-клиентов.

– Я подумал, что ты много занимаешься в спортзале, – сказал Сону. – У тебя, наверное, все болит, и тебе захочется расслабиться.

Сонхун посмотрел на сертификат, потом на Сону.

– Спасибо, – сказал он. – Ты будто прочитал мои мысли.

Сону просиял, его улыбка была такой яркой, что Сонхун на мгновение засмотрелся. Ким чуть снова не набросился на Сонхуна с объятиями, но сдержался – только шагнул ближе и слегка коснулся его плеча.

– Спасибо, – повторил Хун.

– Не за что, – ответил Сону, краснея.

Они неловко разошлись – Сону остался в комнате, Сонхун вышел в коридор. Оказавшись в своей комнате, он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, а потом шумно выдохнул. В руках он все еще держал пакет с подарками. Он достал открытку, развернул. Там было всего две строчки:

«С Рождеством, Сонхуни-хен! Желаю тебе стать еще сильнее!»

Сонхун провел пальцами по этим строчкам, чувствуя, как бумага слегка шершавит кожу. Потом погладил пингвина, повертел в руках подарочный сертификат.

В голове промелькнула мысль: «Стоит сходить туда с Сону». Суммы на сертификате хватило бы на двоих с головой.

Он улыбнулся своим мыслям, положил подарки на тумбочку, завернулся в одеяло и закрыл глаза.

Сон пришел быстро, но в груди еще сидело то самое чувство, которое не давало забыть это вечер.

***

Утро следующего дня задалось странным. Непривычно было, когда каждый день ты поднимаешься рано и бежишь на тренировку, а тут вдруг все находятся дома, все расслаблены или спят. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы на стене и как где-то за окном проезжают редкие машины.

На кухне произошла встреча, которая должна была случиться рано или поздно. За столом сидел Сону, попивая газировку и разогревший себе порцию мяса, которое готовилось на вчерашний день. Он ковырял вилкой еду, не чувствуя вкуса, и смотрел в одну точку на стене.

На кухню вошел Хисын. На пару секунд остановился в дверях, будто решая, стоит ли зайти сейчас или лучше вернуться сюда потом. Их взгляды встретились, но никто не сказал друг другу ни «доброе утро», ни «привет». Хисын прошел к холодильнику, вытащил тарелку с салатом, положил себе порцию, взял тарелку и вилку и вышел из кухни, даже не взглянув на Сону.

Тишина, холод и пустота.

Это лишь сильнее задело Сону. Эта тишина, этот взгляд, будто его здесь нет, будто между ними ничего не было, – сделали все только хуже. Когда Хисын вышел из кухни, Сону закрыл лицо руками и расплакался. Тихо, стараясь не позволять слезам взять верх, но тихие всхлипы скрыть ему не удалось. Он оперся локтями на стол, закрыл лицо руками и плакал, не зная, как успокоиться и как пережить это.

В какой-то момент он услышал, как дверь снова открылась. Сону подумал, что это снова Хисын, и чуть опустил руки, готовясь увидеть его лицо. В голове мелькнула мысль: как глупо он сейчас выглядит в глазах Хисына.

Но, к счастью или к сожалению – Сону сам не знал, – это оказался Ники.

Ники тоже застыл в дверях на пару секунд, как Хисын несколько минут назад. Он увидел красное лицо Сону, мокрые щеки, дрожащие плечи.

Ким снова закрыл лицо руками. Перед Ники плакать не хотелось, но он знал, что деваться уже некуда – Ники все видел.

Нишимура вошел на кухню. Нажал кнопку начала подогрева на чайнике и оперся бедрами о столешницу. Молчал несколько мгновений, собираясь с мыслями. После этого тихо спросил:

– Что-то случилось?

Он сам понимал, что вопрос глупый, но это было хоть какое-то начало разговора.

– Угу, – ответил Сону, не поднимая головы.

Рики не ожидал такого ответа. Обычно Сону всегда первым начинал разговор с Ники, и именно с Сону у Ники часто получалось болтать больше всего. Теперь Сону сидел перед ним, закрыв лицо руками, и отвечал односложно.

– Тебя кто-то обидел? – спросил Ники. Ещё один глупый вопрос, который ему всегда задавали родители в детстве, когда ему хотелось плакать.

– Можно и так сказать, – тихо ответил Сону.

Ники не совсем понял. Он отодвинул стул и сел напротив него. Сону посмотрел на него из-под пальцев – глаза красные, но в них уже не было той безнадежности, что несколько минут назад.

– Если ты не хочешь об этом говорить, я понимаю и не настаиваю, – сказал Ники. – Просто мне... Мне тоже обидно от того, что кто-то сделал тебе плохо.

Ким не ожидал такой теплоты и поддержки от Ники. Все его желание плакать улетучилось. Он убрал руки от лица, опустил глаза в тарелку и чуть заметно улыбнулся уголками губ.

Сону понимал, что ему не убежать от этого, что все равно придется пережить все это. Поэтому он собрал все силы в кучу и сказал:

– Мы расстались с Хисыном.

Глава 7 - Монастырь.

2026-06-25T16:32:42.163Z

– Дай сигарету, – сказал Хёнджин.

Голос его был ровным, слегка безразличным. Он сидел на садовой скамейке рядом с Чонином и смотрел на кусты роз, которые в сумерках казались черными.

Чонин повернул голову, посмотрел на брата. В его взгляде мелькнуло удивление не от просьбы, а от того, что Хёнджин вообще заговорил. Они сидели молча уже четверть часа, с тех пор как Феликс ушел, и Чонин не собирался нарушать тишину.

– Когда ты курил в последний раз? – поинтересовался Чонин, протягивая пачку.

Хёнджин взял ее дрожащими пальцами. Вытянул одну длинную, тонкую сигарету и вставил между губ.

– Подожги, – сказал он каким-то хриплым голосом.

Чонин щелкнул старой серебряной зажигалкой с выгравированными инициалами, которые когда-то давно принадлежали их отцу, и поднес огонек к кончику сигареты.

Хёнджин затянулся. Дым обжег горло – горячий, непривычный. Он сдержал кашель, но легкие запротестовали, а глаза защипало от слез. Он просто замер на секунду, чувствуя, как горечь растекается по языку, по небу, по всему телу, будто напоминая о чем-то давно забытом.

Чонин смотрел на него без удивления. Он помнил, конечно, он помнил, как Хёнджин когда-то научил его курить – давно, когда они были мальчишками и прятались, чтобы отец не увидел. Хёнджин показывал, как правильно затягиваться, как выбирать сигареты, как стряхивать пепел, чтобы не обжечь пальцы.

«Ты еще маленький для такого», – говорил тогда Хёнджин.

«А ты не особо то и старше, чтобы учить меня, как жить», – ответил Чонин, выпуская дым в небо.

Хёнджин сделал вторую затяжку уже глубже и спокойнее. Горло вспомнило, легкие больше не сопротивлялись, дым медленно вырвался из его губ, поднялся в вечернее небо и растворился в сумерках.

***

Хёнджин не был в этом городе почти десять лет.

Он уехал отсюда испуганным, сломленным подростком с разбитым сердцем. Тогда улицы казались ему тюремными коридорами, каждый угол напоминал о том, что он потерял, и он боялся, что никогда не сможет сюда вернуться.

Но сегодня он вернулся.

Дом Чонина и Кристофера стоял на тихой улице в старой части города – в этот же дом он влезал через окно в комнату Кристофера. Хёнджин хорошо помнил его: небольшой, с черепичной крышей, увитой плющом, с палисадником, где мама Кристофера сажала розы и, видимо, Чонин продолжал этим заниматься какое-то время. Теперь розы отцвели, а листья на плюще пожелтели из-за отсутствия должного полива.

Хёнджин остановился у калитки, не решаясь войти. Он был в своей черной сутане – строгий, собранный, внешне спокойный. Только пальцы, сжимающие снова собранные в единую нить четки, выдавали его состояние.

«Я мог бы быть здесь совсем по другому поводу, – подумал он. – Мог бы приехать на Рождество, на день рождения, просто так, поговорить, выпить кофе».

Но он не приехал, он боялся. Боялся увидеть его в таком состоянии, в котором оставил его в последний раз, боялся, что прошлое и совершенное им накроет его с головой и он не сможет остаться тем, кем стал – священником, епископом, человеком, который оставил все свое счастье ради Бога, или ради страха, или ради репутации, он уже и сам не понимал.

Чонин встретил его на пороге. Брат был в черном костюме – не в траурном, но в самом темном из тех, что нашел в своем шкафу. Лицо его было бледным, под глазами проявились синяки, но держался он хорошо. Лучше, чем ожидал Хёнджин.

– Входи, – сказал Чонин тихо. – Он там.

Хёнджин переступил порог.

В доме пахло ладаном – наверное, кто-то из соседей принес кадило, пока Чонин готовил все к прощанию. В узком коридоре горели свечи, расставленные на подоконниках и полках. Тишина была такой плотной, что звон в ушах казался оглушительным.

– Подожди здесь, – сказал Чонин, когда они дошли до двери в комнату Криса. – Я проверю, все ли готово.

Он зашел внутрь, притворив за собой дверь. Хёнджин остался в коридоре один, привалившись спиной к стене.

Он служил в другом городе – таком же маленьком, скромном, но с высоким собором и сотнями прихожан. Там его знали как «отца Йохана», епископа, возможно экзорциста, человека Бога. Там он был уверенным, спокойным, никто не мог видеть его слез, никто не знал его страхов и не знал, что по ночам ему еще снятся светлые волосы и смех, который он больше никогда не услышит.

А здесь, в этом маленьком городке, где прошло его детство, он снова будто стал тем мальчишкой, что боялся признаться в любви.

– Заходи, – позвал Чонин из комнаты.

Хёнджин открыл дверь. Комната Криса была такой же, какой он ее запомнил. Узкая кровать у стены, письменный стол, полка с книгами – все было на своих местах, будто время остановилось здесь, отказавшись идти дальше.

Но в центре комнаты стояло то, чего раньше не было – гроб.

Темное дерево, полированное до блеска, с серебряными ручками по бокам. Он стоял на постаменте, окруженный венками и свечами – белыми, длинными, с ровным, немигающим пламенем.

Хёнджин поднял глаза. Кристофер лежал в гробу.

Он был одет в белую рубашку с длинным рукавом – накрахмаленную и свежую, такую, какую он никогда не носил при жизни. Не понимал смысла гладить вещи, если через несколько минут они все равно помнутся.

Крис выглядел спокойным. Лицо его было бледным, но не казалось мертвым, он будто просто устал, как будто он наконец уснул после долгой, изнурительной болезни.

Хёнджин почувствовал, как сердце замерло на несколько секунд.

«Совсем не изменился, – произнес он в голове. – Совсем не изменился».

Те же светлые волосы, только чуть длиннее, чем он запомнил в последнюю их встречу. Тот же нос, те же губы, которые когда-то шептали его имя в темноте пыльной кладовой. Глаза закрыты – Хёнджин мысленно был за это благодарен, ведь не вынес бы пустого, невидящего, стеклянного взгляда.

Он смотрел на лицо Криса, и время вокруг остановилось. Свечи перестали мерцать, воздух застыл, звуки за дверью исчезли – остались только они двое.

Чонин, стоявший чуть поодаль, перевел взгляд с брата на гроб, потом обратно. Он видел, как побелели костяшки Хёнджина, как дрожат его пальцы, как лицо его стало серым, почти такого же оттенка, что и лицо покойного.

– Я уже попрощался, – сказал Чонин тихо. Голос его был ровным, но Хёнджин чувствовал, сколько усилий стоит брату это спокойствие. – Я оставлю тебя здесь, наедине с ним.

Он не спросил, нужно ли это Хёнджину. Он знал, что нужно.

Дверь закрылась с мягким щелчком, Хёнджин остался один.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Ноги были ватными, колени дрожали, но он шел, глядя на лицо Криса, и не мог отвести взгляд.

Остановился у самого гроба, положил руки на гладкий деревянный край, теплый от свечей, пахнущий лаком и цветами. Пальцы его дрожали так сильно, что дерево, казалось, дрожит вместе с ним.

Он смотрел на Криса. На его лоб, где когда-то давно красовалась царапина после драки с соседскими парнями, и Хёнджин заклеивал ее пластырем, бормоча: «Не лезь больше, дурак, они старше и сильнее». А Крис смеялся и говорил: «С тобой все равно сильнее всех».

Смотрел на его закрытые глаза. Хёнджин помнил их цвет, помнил, как они смотрели на него с вызовом, с нежностью, с надеждой, помнил, как в них отражались звезды, когда они лежали на крыше.

Смотрел на его губы, мягкие, теплые, навсегда пахнущие для него табаком, те самые, что целовали его тогда, в темной кладовке. Хёнджин закрыл глаза на секунду, и воспоминание накрыло его с головой – жар тела, прерывистое дыхание, дрожащие руки.

Он открыл глаза. Крис не изменился совсем. Те же черты, те же скулы, тот же разрез глаз, будто время обошло его стороной, будто он застыл в том самом вечере на крыше, когда они смотрели на звезды и Хёнджин впервые почувствовал, что хочет быть рядом с этим человеком навсегда.

Слезы подступили к горлу. Хёнджин больше не пытался их сдерживать, не пытался быть сильным. Он позволил горячим, соленым дорожкам спускаться по щекам, по подбородку, капая на темный край гроба.

Сначала он говорил шепотом, едва слышно, будто боялся, что кто-то услышит его признания. Потом заговорил громче, хотя голос ломался и дрожал.

– Прости меня, Крис, – сказал он, глядя в спокойное, неподвижное лицо. – Прости за то утро. Я шел к тебе, чтобы сказать «да», я надел свою самую красивую рубашку, я причесался, я повторял эти слова всю дорогу от кровати до двери. Я хотел сказать, что люблю тебя, что я тоже люблю тебя.

А потом пришел отец, и я испугался. Я испугался и этим все испортил.

Громкий всхлип вырвался из груди, совсем не похожий на то, как плачут взрослые мужчины. Хёнджин утер лицо ладонью, но слезы продолжали течь.

– Я знаю, что молитвы не помогут, – продолжил он, голос его сел на полуслове. – Я знаю, что мою ошибку уже не исправить, но я все равно буду молиться за тебя, за то, чтобы ты там, где ты сейчас находишься, простил меня.

Он опустился на колени прямо на холодный пол, не чувствуя, как каменные плиты мучают колени сквозь тонкую ткань. Сложил руки, как учили в семинарии – ладонь к ладони, пальцы к небу.

– Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei,рэ́квием эте́рнам до́на э́й, до́минэ, эт люкс перпе́туя лю́чэат э́й - Покой вечный даруй ему, Господи, и свет вечный да сияет ему – начал он. – Te decet hymnus, Deus, in Sion, et tibi reddetur votum in Jerusalem.тэ дéцет хýмнус, дéус, ин сиóн, эт тиби рэддэ́тур вóтум ин йерузáлэм - Тебе подобает песнь, Боже, на Сионе, и Тебе воздастся обет в Иерусалиме

Он читал молитву о прощении – ту, что знал наизусть и тысячи раз повторял за других. Но сейчас слова давались с трудом: они спотыкались, путались, перебиваемые всхлипами и прерывистым дыханием.

– Kyrie, eleison. Christe, eleison. Kyrie, eleison.ки́риэ элэ́йсон, кри́стэ элэ́йсон, ки́риэ элэ́йсон - Господи, помилуй, Христе, помилуй

Латынь текла, как древняя река. Хёнджин закрыл глаза, и перед глазами поплыли картины их детства: Крис на крыше, Крис у фонтана, Крис с окровавленной спиной, Крис, который шепчет «Джини, ты пришел».

– Pater noster, qui es in caelis… – голос его сорвался, и он замолчал.

Он сидел на коленях перед гробом, сжимая руки в молитве и беззвучно плакал. Слезы капали на каменный пол, на его сутану, на край гроба, где покоился Кристофер Чан – единственный мужчина, которого Хенджин позволил себе полюбить.

– Я люблю тебя, – прошептал он наконец, открывая глаза и глядя на лицо Криса. – Я люблю тебя, Кристофер Чан. Прости, что не сказал этого тогда, прости, что сказал это, когда ты уже не можешь услышать.

Он помолчал секунду, потом добавил тише:

– Но я надеюсь, что там, где ты сейчас, ты все-таки слышишь меня.

Свечи тихо потрескивали, в комнате пахло лаком, цветами и чем-то неуловимо уходящим, будто сама жизнь Криса постепенно растворялась в воздухе, уступая место пустоте и вечности.

Хёнджин не знал, сколько он так простоял на коленях – время словно потеряло смысл.

Когда он наконец поднялся, колени затекли, а ноги онемели. Он выпрямился, посмотрел на Криса в последний раз – на его светлые волосы, на его спокойное лицо, на его руки, сложенные на груди.

Он наклонился и поцеловал Криса в лоб. Губы коснулись холодной, гладкой кожи – чужой, неживой, совсем не той теплой, которую он помнил.

– Прощай, – прошептал Хёнджин. – Я буду помнить и любить тебя всегда.

Он развернулся и пошел к двери.

***

Монастырь, шесть месяцев после того, как Хёнджина привезли сюда.

Он сильно изменился за это время. Похудел так сильно, что ребра можно было пересчитать через тонкую ткань рясы. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги, скулы выступали так остро, что казались готовыми прорвать кожу. Он был голоден не только физически, но и душевно. Голоден до свободы, до человеческого тепла, до голоса Криса.

Но он не сдавался. Каждую ночь, ложась на жесткую кровать в холодной келье, Хёнджин закрывал глаза и молился. Не так, как учили монахи, не заученными фразами, не торжественными латинскими периодами. Он молился по-детски, просто, как когда-то в детстве, прежде чем понял, что Бог, наверное, не слушает.

«Господи, пусть Крис придет за мной, пусть он спасет меня отсюда. Я верю, что он придет, я буду ждать».

И в одну из ночей ему приснился сон.

Он стоял посреди серого, бесконечного поля. Неба не было, только плотный и холодный туман. Из тумана вышел Крис. Такой, каким Хёнджин запомнил его в момент признания – светлые волосы растрепаны, губы тронуты легкой улыбкой, глаза сияют.

– Джини, – позвал его Крис, протягивая руку. – Пойдем, я заберу тебя отсюда.

Хёнджин протянул свою руку в ответ, пальцы их почти коснулись...

И он проснулся.

Сердце колотилось, в келье было темно и холодно, за окном выла метель. Но внутри, в груди, горело что-то теплое и яркое, согревшее его этой ночью.

«Это знак, – подумал Хёнджин. – Это знак свыше. Крис придет за мной, я должен верить, я должен быть готов».

С этого дня он изменился в другую сторону. Он перестал сопротивляться монахам, перестал спорить, перестал огрызаться, перестал устраивать голодовки. Он слушался, учился, ел – через силу, не чувствуя вкуса, но ел, потому что знал: Крису нужен живой Хёнджин, а не скелет на больничной койке.

Он убедил себя, что это – путь к спасению. Что если он будет смиренно ждать, то однажды дверь его кельи откроется и на пороге будет стоять Крис – с той же улыбкой, с той же протянутой рукой.

Но ждать было нечего. Время в монастыре тянулось бесконечно медленно, дни сливались в недели, недели в месяцы. Чтобы не сойти с ума от тоски и бездействия, Хёнджин начал учиться. Сначала понемногу – читал по странице в день, повторял молитвы, запоминал латинские слова. Потом больше, потом жадно, взахлеб, как голодный зверь, который наконец добрался до еды.

Он вдруг понял: учеба – это единственный мирный способ выбраться отсюда. Если он закончит обучение быстрее всех, если станет лучшим, если докажет, что достоин большего, возможно, его выпустят раньше срока, или переведут в другую семинарию, где не так строго следят за учениками. Или дадут возможность съездить домой хотя бы на день, хотя бы на час.

Он учился так, как не учился никогда в жизни.

Хёнджин глотал книги одну за другой – Священное Писание, труды отцов Церкви, догматическое богословие, литургику, каноническое право. Он учил латынь до хрипоты в горле, повторяя спряжения и склонения шепотом перед сном. Он заучивал молитвы наизусть, не понимая их смысла, – просто чтобы запомнить, чтобы быть быстрее, лучше, совершеннее остальных.

Монахи заметили его рвение. Сначала с подозрением – куда делся тот бунтарь, который отказывался есть и проклинал все вокруг? Потом с одобрением – видимо, Господь вразумил заблудшую душу. Потом с гордостью – Хёнджин стал лучшим учеником на курсе, лучшим из всех, кого они помнили за последние годы.

Он знал ответы на любые вопросы. Цитировал Писание на латыни и греческом. Мог часами рассуждать о природе греха и благодати. Учителя ставили его в пример другим, монахи хвалили его смирение и усердие.

Никто не знал, что за этим стоит.

Никто не знал, что каждую ночь Хёнджин закрывал глаза и видел лицо Криса. Что каждая заученная молитва была шагом к нему. Что каждая прочитанная книга приближала тот день, когда он наконец сможет выйти за ворота монастыря и побежать – бежать, не оглядываясь, туда, где он знал, что его ждут.

Он жил верой. Но не в Бога. В Кристофера.

***

Прошло полгода. В один из обычных, ничем не примечательных дней в монастырь приехал автомобиль.

Это было событие. Монастырь редко удостаивался таких визитов – дорога сюда была долгой и утомительной, а гостям здесь предлагали лишь скудную трапезу и жесткие постели. Но тот, кто приехал сегодня, был важным человеком.

Из машины вышел мужчина в дорогом костюме – черном, строгом, с золотой цепочкой от часов, свисающей из кармана жилета. Лицо его было гладко выбрито, волосы зачесаны назад, пальцы украшены массивными перстнями. За ним следовали двое помощников – молодые люди в таких же строгих костюмах, с почтительными, чуть испуганными лицами.

Мужчина прошел в здание монастыря, переговорил с настоятелем, затем переговорил с учителями. Говорили о чем-то важном, о чем Хёнджин не знал и не хотел знать. Он сидел на своем обычном месте в учебном классе, глядя в окно на серое осеннее небо, и думал о Крисе.

– Хван Хёнджин, – позвал его учитель.

Он обернулся. Учитель стоял в дверях, за его спиной маячил один из помощников важного господина.

– Вас спрашивает наш гость. Он хочет познакомиться с лучшим учеником курса.

Хёнджин поднялся, вышел в коридор. Помощник провел его в приемную, где уже сидели настоятель, несколько старших монахов и тот самый мужчина в дорогом костюме.

– Это он? – спросил мужчина, оглядывая Хёнджина с головы до ног. В его взгляде не было ничего злого или насмешливого – скорее оценивающее любопытство.

– Да, – кивнул настоятель. – Хван Хёнджин, наш лучший ученик. По всем предметам – первые места, по богословию – глубже, чем некоторые наши преподаватели.

Мужчина улыбнулся. Улыбка его была вежливой, но отнюдь не теплой.

– Похвально, – сказал он. – Я бы хотел поговорить с молодым человеком наедине. Это возможно?

Настоятель замялся – традиции монастыря не приветствовали приватных бесед учеников с посторонними, но отказать такому гостю было трудно.

– Хорошо, – согласился он после паузы. – Самая дальняя келья в восточном крыле сейчас пустует, можете расположиться там.

Мужчина кивнул, повернулся к Хёнджину и сказал:

– После окончания занятий я буду ждать тебя там, не опаздывай.

Он вышел, сопровождаемый помощниками. Настоятель и монахи переглянулись, но ничего не сказали.

Хёнджин не знал, что думать. Весь день он вел себя как обычно – слушал лекции, отвечал на вопросы, записывал конспекты. Но в голове крутилось одно и то же: зачем этот человек хочет с ним поговорить? Что ему нужно? Чем он может заинтересовать такого важного господина, который носит золотые часы и разъезжает на машине?

Он не испытывал радости, не испытывал гордости от того, что его выделили среди других учеников. Он чувствовал смутную тревогу, гнетущее изнутри смятение, будто что-то сейчас может изменить его жизнь.

Когда занятия закончились, к нему подошел один из старших монахов.

– Тебя ждут в самой дальней келье восточного крыла, – сказал он. – Иди сразу же, не задерживайся. Важный гость ждет с нетерпением. Говорят, тебя хотят наградить за успехи в учебе.

Хёнджин послушно кивнул. Он не был рад – награды в монастыре обычно означали дополнительные обязанности или, что хуже, публичную похвалу, которую он ненавидел. Но отказаться было нельзя.

Он вышел из класса, прошел по длинному холодному коридору, свернул в восточное крыло. Здесь было темнее, чем в основной части монастыря – окна выходили на северную сторону, и солнце почти никогда не заглядывало сюда.

Самая дальняя келья находилась в конце коридора, за двумя поворотами. Хёнджин никогда не был там – эти комнаты использовались редко, только для самых важных гостей, покой которых нельзя было нарушать. Юноша шел медленно, чувствуя, как внутри нарастает странное, тяжелое предчувствие. Воздух здесь был холодным, пахло сыростью, а по спине бежали мурашки.

Он остановился перед дверью и услышал.

Сначала ему показалось, что он ослышался. В монастыре всегда было тихо – так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи и шуршат страниц книг. Но здесь, за этой дверью, кто-то возился. Шорох ткани, тяжелое дыхание, приглушенный всхлип.

А потом вдруг стон. Не громкий, не крик, а сдавленный, почти беззвучный, в котором смешались боль и отчаяние. Хёнджин замер, сердце пропустило удар.

Что там происходит?

Он должен был уйти, должен был развернуться и пойти к себе, обратно, в свою келью, и сделать вид, что ничего не слышал. Таковы были правила монастыря – не совать нос в чужие дела, не задавать вопросов, не пытаться спасать тех, кого не просили спасать.

Но что-то внутри него – то самое, что делало его экзорцистом еще до того, как он получил этот сан, – заставило его толкнуть дверь.

Он вошел и замер.

Первое, что он увидел – девушка. Она лежала на полу на боку, спиной к двери, ее худое, почти прозрачное тело было совершенно голым. Волосы – длинные, когда-то светлые, а теперь грязные и спутанные – разметались по каменным плитам, прилипая к мокрым от слез щекам. Ее спина была покрыта синяками – старыми, желтыми, и свежими, фиолетовыми, которые еще не успели изменить цвет. Ребра выступали так сильно, что кожа натягивалась на них, как на барабане.

Она дрожала, все ее тело дрожало – крупно, неудержимо, как в лихорадке.

– О, Хёнджин, вот и ты.

Голос мужчины был ровным, почти приветливым - будто они встретились в парке, а не в темной келье, где на полу лежала полуживая девушка. Он шагнул навстречу, протягивая руку.

- Меня зовут Йозеф Штангль. Я хочу показать тебе кое-что очень важное.

Хёнджин машинально пожал протянутую руку. Ладонь Йозефа была сухой, теплой, с крепким, уверенным пожатием. Такое бывает у людей, привыкших командовать, привыкших, что им подчиняются, не задавая вопросов.

- Проходи, не стесняйся, - сказал Штангль, жестом приглашая Хенджина войти глубже. - У нас сегодня важный день. Я хочу, чтобы ты стал частью этого.

Хёнджин шагнул вперёд, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он не хотел идти. Каждая клетка его тела кричала: "Развернись и беги!" Но ноги двигались сами, не слушаясь разума.

Он подошёл ближе к девушке. Она лежала на боку, как и раньше, но теперь повернула свое лицо в его сторону. Хёнджин впервые увидел её глаза - темные, глубоко запавшие, с красными прожилками на белках. Она смотрела на него исподлобья, с осторожностью дикого зверя, который не знает, друг перед ним или враг.

А потом она вдруг зашипела громко, как разъярённая кошка. Губы ее скривились, обнажая бледные десны, глаза сверкнули яростью и страхом одновременно. Она вцепилась пальцами в каменный пол, и Хёнджин услышал, как ногти скрежещут по камню.

- Она часто так делает, - сказал Штангль с лёгкой усмешкой. - Особенно когда видит новых людей. Не бойся, она не кусается, пока что.

Хёнджин почувствовал, как краска пришла к щекам. Ему было стыдно смотреть на девушку, на ее обнаженное тело, которое дрожало, покрытое синяками и ссадинами. Он отвёл взгляд, уставившись в стену, но краем глаза все равно видел её кости, выступающие под прозрачной кожей.

Йозеф заметил его смущение.

- Ах да, прости, - сказал он с лёгкой небрежностью, будто только что вспомнил о чем-то важном. - Эй, вы там! - крикнул он своим помощникам, стоявшим у входа. - Накиньте на нее что-нибудь. Нельзя же, чтобы наш лучший ученик смущался.

Помощники быстро подошли, набросили на девушку грязное, рваное покрывало. Она вздрогнула от прикосновения ткани, но шипеть не перестала. Её глаза все ещё были прикованы к Хенджину, и в них было что-то такое, от чего по спине бежали мурашки.

- Так вот, - Йозеф подошёл к столу и сел, жестом предлагая Хенджину сделать то же самое. - Это Анна, ей двадцать три года. Изначально ее привели к нам, потому что она начала вести себя странно. Говорила, что кто-то манипулирует ею, что голоса в голове приказывают ей делать то, чего она не хочет.

Он взял в руки бокал с вином, отпил маленький глоток, наслаждаясь вкусом.

- Ее пытались лечить. Сначала просто молитвами, потом постом, теперь вот экзорцизмом. Вроде бы помогло на время - она замолкала, становилась смирной, но потом все возвращалось снова.

Хёнджин слушал, стараясь не смотреть на девушку. Она сидела на полу, натянув покрывало до самого горла, и смотрела на него с той же смесью страха и ненависти.

- Через несколько недель она начала читать религиозные книги, - продолжил Йозеф. - Углубилась в Библию, в труды отцов церкви, в жития святых. И убедила себя и окружающих, что она проклята. Что Бог отвернулся от нее, что она несёт в себе что-то темное и опасное.

Он усмехнулся, покачивая бокал в руке.

- Галлюцинации начались позже. Она рассказывала семье и знакомым, что общается со святыми. Что они приходят к ней по ночам, говорят с ней, дают советы. Сначала ее слушали с интересом - думали, что она одержима святым духом. Но потом...

Йозеф сделал паузу.

- Она начала призывать людей бояться конца света. Говорила, что это всё - предзнаменование. Что она видела, как ангелы спускаются на землю, как они судят живых и мертвых. Она пугала людей, Хёнджин, пугала до смерти. А когда перепуганные люди спрашивали, как им спастись, она говорила им... Что спасения нет.

Хёнджин молчал. Голос его пропал, застрял где-то в горле.

- Это было ошибкой, - сказал Штангль, отставляя бокал в сторону. - Если человек, которого все считают одержимым, начинает говорить, что спасения нет, - это проблема, большая проблема. Люди начинают терять веру. А когда теряет веру один человек, за ним тянутся другие. Цепная реакция, ты понимаешь?

Хёнджин молчал, глядя на Йозефа. В груди разрастался холод - не от температуры в келье, а от слов, которые он слышал. От того, как спокойно, как обыденно этот человек говорил о сломанной жизни.

- Расскажите... - попросил Хёнджин тихо. - Как она стала такой?

Штангль усмехнулся, поставил бокал и скрестил руки на груди.

- Хорошо. Раз ты хочешь знать... - он помолчал, собираясь с мыслями. - Всё началось во время паломничества по Италии. Анна поехала туда с группой верующих - обычная поездка, святые места, молитвы, благодать. Или так казалось поначалу.

Он снова взял бокал и сделал глоток вина.

- Но уже через несколько дней с ней начали происходить странности. Сначала мелкие - она отказывалась входить в храмы. Говорила, что не может переступить порог, что земля у входа горит как огонь, и она просто не в силах этого вынести. Её буквально выворачивало наизнанку, стоило ей приблизиться к церкви.

Хёнджин перевел взгляд на Анну. Она сидела на полу, закрыв глаза, и ее губы беззвучно шевелились - будто она молилась или просто считала про себя.

- Ей приходилось отводить взгляд от изображений Христа, - продолжил Йозеф. - Она не могла смотреть на распятия, на иконы, на статуи святых.

Говорила, что они жгут ей глаза, что свет от них слишком яркий, слишком болезненный. Мы сначала думали, что это просто мигрень или нервное истощение. Путешествие было долгим, много впечатлений...

Он покачал головой.

- Потом она потеряла аппетит полностью. Отказывалась от пищи, даже от воды. Говорила, что еда – это грех, что она не имеет права прикасаться к тому, что создано Богом, потому что она недостойна. Мы пытались уговаривать, заставлять, но она либо выплевывала, либо ее тошнило сразу после того, как она проглатывала хоть кусочек.

Хёнджин чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Он вспомнил, как его самого кормили насильно, как вливали кашу в горло, пока он задыхался и плакал. Это было слишком похоже.

– Она почти не спала, – продолжал Штангль. – Два-три часа в сутки, не больше. Всю ночь она проводила, бегая по дому или стоя на коленях, взывая к Иисусу Христу о пощаде. Это было жуткое зрелище, Хёнджин. Соседи жаловались на шум, на крики, на стук, который разносился на весь дом.

– Семья пыталась ей помочь, – добавил он. – Водили к врачам, к психологам, к священникам. Никто не мог понять, что с ней. Врачи говорили о шизофрении, психологи – о религиозном бреде, священники – о возможной одержимости. Но никто не знал наверняка.

Хёнджин смотрел на Анну. Она больше не шевелила губами – просто сидела, уставившись в одну точку на стене. Ее лицо было пустым, как чистый лист бумаги.

– И здесь самое странное, – Штангль подался вперед, понижая голос. – Несмотря на то, что она не могла смотреть на иконы, она молилась, постоянно, часами. Священники, которые работали с ней, говорили, что такого рвения они не видели никогда. Она преклонялась до четырехсот, до шестисот раз в день – колени опухали, на них появлялись ссадины, кровоподтеки, но она продолжала. Ее колени стали похожи на одно сплошное кровавое месиво, но она не останавливалась.

Он отпил еще вина.

– Парадокс, да? Одновременно отвращение к святым и непрекращающаяся молитва. Это сбивало с толку даже самых опытных экзорцистов. Они не могли понять, как одно сочетается с другим. Как человек, который не может смотреть на распятие, может целыми днями взывать к Христу.

Хёнджин почувствовал, как холод проник в самую глубину его существа. Что-то в рассказе Штангля не давало ему покоя. Что-то было неправильным. Не в поведении Анны – а в том, как Штангль описывал его.

Он говорит о ней, как о вещи, – понял Хёнджин. – Как о предмете для изучения, как о загадке, которую нужно разгадать. Он не видит в ней человека.

– Позже она уничтожила все настенные иконы в доме, – продолжил Йозеф. – Все, что было связано с религией: распятия, образки, даже маленькую иконку, которую её бабушка передала по наследству. Она разбила их, растоптала ногами, разорвала в клочья, а потом снова молилась и плакала, просила прощения.

Он усмехнулся, качая головой.

– Мы пытались выяснить, что с ней происходит. История болезни была длинной, но в конце концов несколько священников по просьбе ее семьи занялись изгнанием демонов. Они изучали ее поведение, ее слова, ее поступки. И чем больше они изучали, тем больше убеждались в том, что она одержима.

Штангль сделал паузу, допил вино и поставил бокал на стол.

– А потом она начала пророчествовать. Сначала тихо, сама с собой, потом громче. Она говорила о конце света, о том, что ангелы уже пришли на землю. Что они судят живых и мертвых. Она призывала людей бояться, потому что спасения нет.

Йозеф вдруг встал, подошел к Анне, взял ее за подбородок, приподнимая голову так, чтобы она смотрела вверх. На его лице не было ни жалости, ни злости – только деловая сосредоточенность, как у врача, который осматривает пациента перед сложной операцией.

– Сегодня мы проводим обряд изгнания, – сказал он, обращаясь скорее к Хёнджину, чем к девушке. – Ты будешь читать молитвы. Я буду направлять тебя. Запомни: ты обращаешься не к ней, а к демону внутри нее. Анна здесь ни при чем.

Он сделал знак помощникам. Те мгновенно подошли, поставили девушку на колени, грубо, без церемоний, схватив за плечи. Связали ей руки за спиной – веревкой, толстой, грубой, которая впивалась в кожу. Встали позади, готовые удерживать ее в случае сопротивления.

Анна не сопротивлялась. Она стояла на коленях, опустив голову, и молчала. Ее спутанные волосы падали на лицо, скрывая его почти полностью. Через грязное покрывало Хенджин видел, как дрожат ее плечи – мелко, непрерывно, как в лихорадке.

– Ты знаешь молитвы, используемые при изгнании демонов? – спросил Йозеф, поворачиваясь к Хёнджину.

Хёнджин замялся. Он знал много молитв, но он не думал, что они могут применяться так, что они могут быть оружием.

– Я знаю «Отче наш», – сказал он первое, что пришло ему в голову. - И...

– Этого мало, – перебил Йозеф. – Но для начала сойдет. Начни с «Отче наш». Читай громко, не ей – ему, тому, кто внутри.

Хёнджин был сбит с толку, но промолчал. Внутри него боролись два голоса. Один говорил: «Это неправильно. Ты не веришь в это. Она просто больная девушка, а не какой-то демон». Другой, более прагматичный, напоминал: «У тебя нет выбора. Если ты откажешься, тебя накажут. Или хуже – выгонят. А если выгонят, ты никогда не увидишь Криса».

Он закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул и начал.

– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum...

Голос его звучал ровно, спокойно – так, как учили в монастыре. Он читал латынь, четко выговаривая каждое слово, и старался не смотреть на Анну. Не смотреть на ее дрожащие плечи, на ее спутанные волосы, на веревки, впивающиеся в запястья.

– Adveniat regnum Tuum. Fiat voluntas Tua, sicut in caelo et in terra...

В какой-то момент он услышал, как Йозеф начал вставлять свои формулировки. Его голос был низким, властным, приказным:

– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii... – говорил он, и каждое слово звучало как удар бича.

Хёнджин продолжал, стараясь не сбиваться. Он читал «Отче наш» снова и снова, чувствуя, как слова теряют смысл, превращаясь в пустой звук. Как молитва становится не обращением к Богу, а оружием против человека, стоящего на коленях.

– Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo...

Анна вела себя тихо. Слишком тихо. Она стояла на коленях, не двигаясь, не дергаясь, не издавая ни звука. Хёнджин начал думать, что, возможно, все это действительно спектакль, что сейчас они просто поиграют в экзорцизм и на этом все закончится. Он стоял, сжимая в руках потрёпанный молитвенник, глядя на девушку, которая улыбалась ему глазами, полными злобы, и чувствовал, как рушится всё, во что он привык верить. И в этот миг он впервые осознал, что монастырские стены — не самое страшное заточение.