На пути к Свету

И, дабы избежать преследования властей, покинули ученики Сократа родину и, поселившись, временно, в Мегарах, не забывали слать оттуда вспоможение Ксантиппе и деньгами и вещами, прося её, от всей души, не принимать ничьей иной, как, только, помощи друзей — учеников Сократа.

…И пришёл, как всегда, с запозданием, день торжествующей истины, и - в который, уж, раз - раскаявшись в содеянном, приговорили афиняне обвинителя-клеветника Мелета к смерти, а доносчиков Анита и Ликона к позорному изгнанию.

Сократу, же, воздвигли земляки бронзовую статую ваятеля Лисиппа, поместив её в хранилище священной утвари для торжественных шествий в афинском музее Помпейон.

Память, же, духовную увековечили о нём ученики и продолжатели Сократа, собравшие изустные творения великого учителя в своих воспоминаниях о нём и «апологиях» его ума.

И, протянувшись сквозь века, живёт и будет вечно жить в сердцах всех любознательных потомков Сократова духа неугасимый свет его исканий Истины и Добродетели.

ИЗРЕЧЕНИЯ О СОКРАТЕ
ФИЛОСОФОВ И ИСТОРИКОВ

Таков был Сократ… — так… справедлив, что никому не делал ни малейшего вреда, а приносил огромную пользу лицам, бывшим в общении с ним, так воздержан, что никогда не отдавал предпочтения приятному перед полезным, так разумен, что никогда не ошибался в суждении о хорошем и дурном и не нуждался, для этого, в помощи, но сам был достаточно силён для решения таких вопросов и способен как сам говорить на подобные темы и давать определение таким понятиям, так и оценивать мнение других, опровергать их ошибки и направлять их к добродетели и нравственному совершенству. Что касается меня, то при этих достоинствах своих он казался мне, именно, таким, каким может быть человек идеально хороший и счастливый.
Ксенофонт Афинский

…Сократа… мы считаем поистине великим и выдающимся среди людей своей мудростью. Всё поведение Сократа отличалось целеустремленностью и решимостью, как бы исходя из единого твёрдого изначального суждения.
Плутарх

Пей у Зевса в чертоге, Сократ! Ты назван от бога Мудрым, а мудрость сама разве не истинный бог?
Ты смертоносную принял цикуту от судей афинских
— Но не тебе, а себе смерть обрели они в ней.
Диоген Лаэртский

Поистине, легче говорить, как Аристотель, и жить, как Цезарь, чем говорить и жить, как Сократ.
Жизнь Сократа принадлежала не ему, она должна была служить примером для всего мира.
…В смерти Сократа есть нечто… невыразимо прекрасное.
М. Монтень

Важнейшая эпоха греческой философии начинается… с Сократа. Именно, он дал философскому духу… совершенно новое, практическое направление. Вместе с тем, он был почти единственным из всех людей, в поведении которого идея мудреца нашла самое близкое выражение.
И. Кант

Сократ… представляет собой не только, в высшей степени, важную фигуру в истории философии и, может быть, самую интересную в древней философии, а также и всемирно-историческую личность. Ибо, главный поворотный пункт духа, обращение его к самому себе, воплотился в нём в форме философской мысли.
…С него начинается подлинный поворот греческого самосознания.
Гегель

Сократ, действительно, явился тем мыслителем, который в хаотической путанице софистики отделил истинное от неистинного, свет от темноты.
Л. Фейербах

Сократ оказывается не таинственным, а ясным и светлым, не пророком, а общительным человеком… Он… воплощает в себе — как в своей жизни, так и в своем учении — цель, добро. Он мудрец в том виде, в каком он вошёл в практическое движение.
К. Маркс, Ф. Энгельс

Сократ… осмелился поставить истину выше Афин, разум — выше узкой национальности; он, относительно Афин, стал так, как Пётр I относительно Руси. Торжественнейшая сторона Сократа — он сам, его величавое, трагическое лицо, его практическая деятельность, его смерть; он — тип и представитель той слитности в древней жизни, о которой мы упоминали несколько раз, — человек, живущий, безпрестанно, в общественном разговоре, художник, воин, судья и участник во всех теоретических и практических вопросах своего века и везде ясный, равный себе, везде жаждущий блага и всё покоряющий разуму, то есть, всё освобождающий в нравственном сознании.
А. И. Герцен

На пути к Свету

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 19. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-13T19:53:39.988Z

ЭПИЛОГ

В жизни Сократ хорошо служил истине, но еще большую службу сослужил он своей смертью.

Д. Неру

И дабы избежать преследования властей, покинули ученики Сократа родину и, поселившись временно в Мегарах, не забывали слать оттуда вспоможение Ксантиппе и деньгами и вещами, прося ее от всей души не принимать ничьей иной, как только помощи друзей — учеников Сократа.

…И пришел, как всегда, с запозданием, день торжествующей истины, и — в который уж раз — раскаявшись в содеянном, приговорили афиняне

обвинителя-клеветника Мелета к смерти, а доносчиков Анита и Ликона к позорному изгнанию.

Сократу же воздвигли земляки бронзовую статую ваятеля Лисиппа, поместив ее в хранилище священной утвари для торжественных шествий в афинском музее Помпейон.

Память же духовную увековечили о нем ученики и продолжатели Сократа, собравшие изустные творения великого учителя в своих воспоминаниях о нем и

«апологиях» его ума.

И, протянувшись сквозь века, живет и будет вечно жить в сердцах всех любознательных потомков Сократова духа неугасимый свет его исканий Истины и Добродетели.

Изречения о Сократе философов и историков

Таков был Сократ… — так… справедлив, что никому не делал ни малейшего вреда, а приносил огромную пользу лицам, бывшим в общении с ним, так воздержан, что никогда не отдавал предпочтения приятному перед полезным, так разумен, что никогда не ошибался в суждении о хорошем и дурном и не нуждался для этого в помощи, но сам был достаточно силен для решения таких вопросов и способен как сам говорить на подобные темы и давать определение таким понятиям, так и оценивать мнение других, опровергать их ошибки и направлять их к добродетели и нравственному совершенству. Что касается меня, то при этих достоинствах своих он казался мне именно таким, каким может быть человек идеально хороший и счастливый.

Ксенофонт Афинский

…Сократа… мы считаем поистине великим и выдающимся среди людей своей мудростью. Все поведение Сократа отличалось целеустремленностью и решимостью, как бы исходя из единого твердого изначального суждения.

Плутарх

Пей у Зевса в чертоге, Сократ! Ты назван от бога Мудрым, а мудрость сама разве не истинный бог?

Ты смертоносную принял цикуту от судей афинских

— Но не тебе, а себе смерть обрели они в ней.

Диоген Лаэртский

Поистине легче говорить, как Аристотель, и жить, как Цезарь, чем говорить и жить, как Сократ.

Жизнь Сократа принадлежала не ему, она должна была служить примером для всего мира.

…В смерти Сократа есть нечто… невыразимо прекрасное.

М. Монтень

Важнейшая эпоха греческой философии начинается… с Сократа. Именно он дал философскому духу… совершенно новое, практическое направление. Вместе с тем он был почти единственным из всех людей, в поведении которого идея мудреца нашла самое близкое выражение.

И. Кант

Сократ… представляет собой не только в высшей степени важную фигуру в истории философии и, может быть, самую интересную в древней философии, а также и всемирно-историческую личность. Ибо главный поворотный пункт духа, обращение его к самому себе, воплотился в нем в форме философской мысли.

…С него начинается подлинный поворот греческого самосознания.

Гегель

Сократ действительно явился тем мыслителем, который в хаотической путанице софистики отделил истинное от неистинного, свет от темноты.

Л. Фейербах

Сократ оказывается не таинственным, а ясным и светлым, не пророком, а общительным человеком… Он… воплощает в себе — как в своей жизни, так и в своем учении — цель, добро. Он мудрец в том виде, в каком он вошел в практическое движение.

К. Маркс, Ф. Энгельс

Сократ… осмелился поставить истину выше Афин, разум — выше узкой национальности; он относительно Афин стал так, как Петр I относительно Руси. Торжественнейшая сторона Сократа — он сам, его величавое, трагическое лицо, его практическая деятельность, его смерть; он — тип и представитель той слитности в древней жизни, о которой мы упоминали несколько раз, — человек, живущий безпрестанно в общественном разговоре, художник, воин, судья и участник во всех теоретических и практических вопросах своего века и везде ясный, равный себе, везде жаждущий блага и все покоряющий разуму, т. е. все освобождающий в нравственном сознании.

А. И. Герцен

На пути к Свету

✅💜📖 18. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-13T19:50:48.330Z

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 2)

...И, в один из последних дней отсрочки, на рассвете, со скрежетом железным отворилась дверь к Сократу, в каменную одиночку, и, пробуждённый ото сна, приподнялся с деревянного ложа Сократ и, увидев благообразное лицо Критона, спросил:

— Что это ты пришёл в такое время, Критом? Или не так, уж, рано?

— Едва светает, — сказал Критон, садясь в ногах Сократа.

— Удивляюсь, как это тюремный страж впустил тебя.

— Он ко мне, уже, привык, к тому же я, отчасти, и ублаготворил его. Удивляюсь я тебе, Сократ, — с улыбкой продолжал Критон, — как сладко ты спишь, невзирая на беду, постигшую тебя. И прежде я, часто, дивился твоему счастливому характеру и, тем более, дивлюсь теперь…

— Но, ведь, было бы нелепо, Критон, в мои-то годы роптать на то, что приходится умирать.

— И другим, Сократ, случалось на старости лет попадать в такую же беду, однако, же, их старость нисколько не мешала им роптать на свою судьбу.

— Это правда… Но, ты не сказал, зачем так рано пришёл.

— Я пришёл с тягостным известием, Сократ, тягостным и мрачным…

— Уж не прибыл ли с Делоса священный корабль?

— Он, ещё, не прибыл, но его ждут не сегодня завтра. И, тогда, Сократ, тебе необходимо будет кончить жизнь.

— В добрый час, Критон. Если так угодно богам, пусть так и будет.

— А почему бы тебе не бежать, Сократ? Ведь, не так, уж, много требуют денег те, кто берётся вызволить тебя отсюда. В твоём распоряжении всё моё имущество. К тому же, у нас с тобой немало друзей, готовых заплатить за тебя. Зря ты качаешь головой, Сократ. Разве это справедливо: предать самого себя, если есть возможность спастись. Кроме того, отказавшись от побега, ты предал бы и собственных сыновей: ты собрался их покинуть, между тем, как мог бы их взрастить и воспитать. Подумай.., впрочем, думать, уже, некогда. Решай, дружище!

И сказал Сократ:

— Милый Критон, твоё усердие было бы очень ценно, если бы оно было, ещё, и верно направлено. Давай-ка обсудим, следует ли мне бежать отсюда. Представь себе, что, как только мы собрались удирать, пришли, вдруг, Законы и Государство и, заступив нам дорогу, спросили: «Послушай-ка, Сократ, что это ты замыслил? Или, по-твоему, возможно государство, в котором судебные приговоры не имеют никакой силы?» Что мы на это ответим, Критон? Или, может быть, так оправдаемся: «Государство поступило с нами несправедливо»?

— Именно так, клянусь Зевсом, Сократ!

— А Законы бы ответили: «Скажи, порицаешь ли ты те из нас, Законов, которые имеют отношение к браку? Ведь, на основе их произвели тебя отец и мать». Нет, не порицаю, ответил бы я на это. «А те, которые относятся к воспитанию ребенка и его образованию? Ведь, ты сам был воспитан согласно им! И разве не хорошо распорядились те из нас, Законов, в чьём ведении это находится?» Хорошо, сказал бы я. «Так, неужто ты настолько мудр, что, уже, не замечаешь, что отечество дороже и матери и отца, что оно и более почтенно и более свято? И если оно к чему приговорит, то долг повелевает нам терпеть невозмутимо, будут ли то побои или оковы, пошлёт ли оно на войну, на раны и смерть. Всё это нужно выполнить, ибо, в этом заключается высшая справедливость!» Правду ли говорят Законы или нет, Критон?..

— Кажется, правду…

— А дальше они сказали бы вот что: «У нас, Сократ, есть много доказательств того, что тебе нравились и мы, и наше государство. Ты почти не выезжал из нашего города, разве что на войну. Ты никогда не путешествовал подолгу, как другие люди, и не нападала на тебя охота увидеть другие города с другими законами. С тебя было довольно нас и нашего города — вот как ты любил нас… Наконец, если бы захотел, ты ещё на суде мог бы попросить себе изгнание и сделал бы тогда, с согласия Государства, то самое, что замыслил, теперь, без его согласия. Но, в то время, ты напускал на себя благородство, и как будто бы не смущался мыслью о смерти, и твердил, будто предпочитаешь смерть изгнанию. А теперь тех своих слов не стыдишься, нас, Законы, отвергаешь и пытаешься бежать, как раб!» Не согласимся ли мы с этим Критон?

— Непременно, согласимся.

— Но, положим, — мне скажут Законы, — ты ушёл бы из родных тебе мест и прибыл, к примеру, в Фессалию, к друзьям Критона. Там величайшая распущенность и неустройство, но там, наверное, с удовольствием бы посмеялись твоему рассказу о том, как, скрывшись из тюрьмы и переряженный в козью шкуру или еще во что-нибудь, чтобы быть неузнанным, ты скитался, как беглый раб. И, вот, будешь ты жить в Фессалии, пресмыкаясь перед каждым и прислуживаясь, и ничего тебе не останется, кроме, как услаждать себя жратвой твоих чужеземных благодетелей, как будто ты отправился в чужую страну на обед. А что же станет, Сократ, с твоими беседами о справедливости и добродетели? Уверяю тебя, милый мой Критон, что отголосок этих речей гудит во мне так, что я не могу слышать ничего другого. Вот ты и знай, каково моё мнение о побеге. Если, же, ты станешь мне противоречить, то будешь говорить понапрасну. Впрочем, если думаешь одолеть меня, говори!

— Но, мне нечего сказать, Сократ…

— Так перестань, же, дорогой мой, уговаривать меня, чтобы я ушёл отсюда вопреки Законам…

И, с тем, покинул друга Критон.

…И настал последний час Сократа, и пришла к нему Ксантиппа и, бросившись к ногам закованного мужа, заплакала-запричитала:

— Да на кого, ж, ты меня покидаешь, Сократ! Чем тебе не мила была жизнь, что ты связался с этой философией, будь она трижды проклята! Да что, ж, ты не сломил свою гордыню перед судьями, непутящая твоя голова! О, заступники-боги! отвратите Аид от души Сократа. О, великий Зевс-громовержец! Смилуйся над моими сиротками!..

— Уймись, женщина, — сказал Сократ, ласково коснувшись рукой вздрагивающих плеч жены.

И, тут, вошли, один за другим, Критон, Эсхин, Симон, Симмий и Аполлодор с заплаканными лицами и, усевшись на лавку у стены, понуро покосились на Ксантиппу.

— Ой, Сократ! — истошно закричала Ксантиппа, хватаясь за окованные ноги мужа. — Да неужто ты последний раз видишься с друзьями, а друзья с тобой?! Да неужто ты покинешь нас навсегда!.. — И начала Ксантиппа биться головой о ложе, и попросил Сократ соседа:

— Симон, пожалуйста, уведи её домой…

И, Симон, подойдя, почти силком увёл Ксантиппу. И вошёл, тотчас, прислужник, дабы снять ножные оковы с узника, и пока снимал, Сократ спросил:

— А что, же, Платон не пришёл? Уж, не случилось ли с ним что-нибудь?

— Он болен, Сократ, — тихо ответил Критон. — К тому же, я думаю, было бы слишком тяжело для него присутствовать при твоей кончине. Ты, ведь, знаешь, как он любит тебя.

— Так передайте ему: пусть, на время, бежит из Афин. Было бы величайшим несчастьем, если бы участь старика Сократа разделил бы, ещё, и Платон. Пусть он продолжит то, что не успел и не сумел его учитель.

И Критон сказал:

— Волю твою исполним, Сократ…

Сократ, же, едва ушёл прислужник, унося оковы, стал блаженно потирать натёртые ими ноги, говоря:

— Что за странная вещь, которую называют «приятным»! Как удивительно, на мой взгляд, относится оно к тому, что называют «мучительным»! Вместе, разом, они в человеке не уживаются, но, как только появляется одно, следом спешит и другое. Ведь, только что ногам было больно от оков, а теперь, уже, — приятно…

— Однако, ты слишком много говоришь, Сократ, — осторожно перебил его Критон. — Служитель, который стирает яд, уже много раз просил предупредить тебя, чтобы ты разговаривал как можно меньше: оживлённый разговор, дескать, горячит, а всего, что горячит, следует избегать: оно мешает действию яда. Кто эти правила не соблюдает, тому, иной раз, приходится пить отраву дважды и, даже, трижды.

— Да пусть его, — сказал Сократ. — Скажи, только, чтобы делал своё дело. Пусть даст мне отравы дважды или трижды, если понадобится.

— Я так и сказал, а он всё своё твердит.

— Ему, ведь, всё равно не понять, что тот, кто посвятил себя философии, смерти не боится. — И, улыбнувшись, добавил Сократ: — Да и нелепо, всю жизнь стремясь к одной цели, негодовать на неё, когда она оказывается рядом…

И, со слезами на глазах, укорил его Аполлодор:

— Ты, ещё, можешь шутить, учитель. Большинство людей, услыхав тебя, решило бы, что философы, на самом деле, желают умереть, а стало быть, и заслуживают этой участи.

И Сократ сказал:

— И правильно решили бы, Аполлодор. Только, вот, в каком смысле желают умереть истинные философы и какой, именно, заслуживают смерти, они не понимают. Ведь, большинство печётся о телесных удовольствиях и, потому, страшится, только, одной смерти - телесной. По себе они судят и о тех, кто предан философии. Истинный, же, философ может бояться, лишь, духовной смерти, забвения. Но те, кто всю жизнь стремился к радости познания, а душу украшал подлинными украшениями — воздержанностью, справедливостью, мужеством, свободой, истиной, — тот может не тревожиться о себе и смело пускаться в Аид, тотчас, как позовёт судьба. Вы, Критон, Эсхин, Симон, Аполлодор, и те, кто уже простился со мной, тоже отправитесь этим путём, каждый в свой час, а меня, уже ныне, «призывает судьба» — так, вероятно, выразился бы какой-нибудь герой трагедии. Ну, пора мне, пожалуй, и мыться: я думаю, лучше выпить яд после мытья и избавить женщин от лишних хлопот — не надо будет обмывать мёртвое тело.

— Но, не хочешь ли ты, Сократ, оставить какие-нибудь распоряжения насчёт детей или ещё чего? — спросил Критон.

— Ничего нового я не скажу, Критон, кроме того, что говорил всегда: живите праведной жизнью на Земле! Изменяйтесь! Изменяйте мир!

И, Критон сказал:

— Да, Сократ, мы постараемся исполнить всё, как ты велишь. А как нам похоронить тебя?

И, Сократ, улыбнувшись, ответил:

— Как угодно, если, конечно, сумеете меня схватить и я не убегу от вас.

Аполлодор, же, развернув узелок, с которым пришёл, извлек из него дорогой атласный хитон голубого цвета и такой же гиматий и протянул учителю:

— Возьми, Сократ, и надень вот эти подарки мои и моего отца…

И спросил Сократ, с насмешкой:

— Как? Выходит, моя собственная одежда была достаточно хороша, чтобы в ней жить, но не годится, чтобы в ней умереть?

— Как всегда, ты прав, учитель, — сказал Аполлодор и заплакал.

И, подойдя к нему, потрепал Сократ ученика по курчавой голове:

— Не теряй мужества, Аполлодор! А ты, Критон, не позабудь, что хоронить вам придётся не меня, а, только, мою мёртвую оболочку, поэтому, и хороните как вам заблагорассудится и как, по вашему мнению, требует обычай…

И, с этими словами, вышел Сократ, чтобы помыться в соседнем помещении служителей. И едва он ушёл, как волю дали слезам друзья его, и больше всех рыдал юноша Аполлодор…

Тут вошёл пожилой, добродушного вида служитель, дабы успокоить плачущих, сказал:

— На Сократа мне, уж, точно не придётся жаловаться, как, обычно, жалуюсь на тех, кто бушует и проклинает меня, когда я, по приказу властей, объявляю им, что пора пить яд. Я, уже, и раньше убедился, что это самый смирный, самый лучший из людей, какие когда-либо сюда попадали. И, теперь, я уверен, что он не прогневается на меня…

Тут вошёл умытый Сократ в полотняном хитоне, и служитель сказал:

— Прости, Сократ, но ты, уж, видно, понял, с какой вестью я пришёл… Так что, прощай и постарайся как можно легче снести неизбежное… — И, не сдержавшись, сам расплакался.

— Прощай и ты, — сказал ему Сократ. — А мы исполним всё, как надо.

Когда, же, ушёл плачущий служитель, Сократ обратился к друзьям:

— Какой обходительный человек! Он всё навещал меня в моём одиночестве, а иногда и беседовал со мной. Просто, замечательный человек! Вот и теперь, как искренне он меня оплакивает. Однако, Критон, послушаемся его: пусть принесут яд, если уж стёрли…

И, выйдя, тут же, вернулся Критон с молодым рабом эфиопом, в руке которого покоилась чаша с растёртой цикутой. И, увидав раба, сказал Сократ:

— Вот и прекрасно, любезный. Ты со всем этим знакóм, что надо делать?

И эфиоп объяснил:

— Да ничего. Просто, выпей и ходи до тех пор, пока не появится тяжесть в ногах, а тогда ляг. Оно действует самó. — И, с этими словами, протянул Сократу чашу.

И, приняв её, спросил Сократ раба:

— Как, по-твоему, этим напитком можно сделать возлияние кому-нибудь из богов или нет?

— Мы стираем ровно столько, Сократ, сколько надо выпить, и если ты сделаешь возлияние, яда не хватит для полного действия.

— Понимаю, — кивнул Сократ и, обращаясь к друзьям, улыбнулся. — Но, ведь, молиться богам необходимо, чтобы переселение из этого мира в иной было удачным.

Об этом я и молю, и да будет так! — И спокойно, как вино, выпил нашу с ядом до дна.

И, не сдержавшись, громко зарыдали друзья Сократа, и Сократ их пристыдил:

— Ну, что вы, чудаки такие! Я для того, главным образом, услал отсюда женщин и Ксантиппу, чтобы они не устраивали подобного безчинства: ведь, меня учили, что умирать дóлжно в благоговейном молчании. Тише, же, сдержите себя!

И, овладев собой, притихли друзья. Сократ, же, медленно прохаживаясь взад-вперёд, сказал:

— Что-то ноги, однако, тяжелеют. — И, подойдя к ложу, лёг на спину.

И, ухватив ему ступню рукой и крепко сжав, спросил Сократа эфиоп:

— Ты чувствуешь, Сократ? Но Сократ покачал головой.

И, щупая голени Сократа, вёл эфиоп рукой всё выше, к животу, и, знаками показывая простившимся, как коченеет тело, сказал негромко:

— Как, только, холод подступит к сердцу, он отойдёт…

И вздрогнул, вдруг, Сократ и, резко вытянувшись, закатил померкшие глаза. И подошёл к нему Эсхин и, положив ему на веки по оболу, накрыл его могучий шишковатый лоб венком из свежесорванного лавра…

На пути к Свету

Окончание следует...

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 17. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-13T19:49:31.244Z

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ
(ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)

Цикута окончательно сделала Сократа великим.
Сенека

И ввели Сократа в здание суда, огороженное с четырёх сторон, но открытое сверху, где прямо на земле сидело несколько сот галдящих афинян и многие из них лузгали орешки, выплевывая кожуру в спины соседей; судейское же место впереди обозначал квадрат подстилки из кошмы и две конусные кучки камешков, одна — белых, а другая — чёрных.

И, усевшись калачиком против судейского места, поближе к поджидавшим его друзьям, Критону, Эсхину, Симону, Симмию, Критобулу, Платону и Аполлодору, улыбнулся им Сократ своей спокойной лукавой улыбкой и, как-то незаметно, погрузился мыслью в разрешение давно его занимавшей загадки того, что есть народ и в чем его отличие от скопища толпы. И унёсся в эти мысли так далеко, что не видел и не слышал, как вошли из боковой калитки судьи в чёрных хитонах и, усевшись на кошму, открыли суд, и, только, как сквозь сон увидел выступившую из толпы сидящих фигуру Мелета в красном одеянии и с длинным свитком обвинительной речи в руках, но смысл того, что он зачитывал, стал доходить до Сократа не скоро и, лишь, тогда, когда осознались слова обвинений. Мелет, же, упиваясь звуками собственного голоса, читал, как читают декламаторы в театре:

— …И вот, когда народ, не щадя своих сил, укрепляет самую справедливую власть в Элладе, нашёлся человек, который порождает скверну неверия в душах людей, человек, за свой образ жизни и злонамеренные речи давно осужденный народным мнением, но, по какой-то иронии судьбы, до сих пор пребывающий на свободе. Я выступаю обвинителем, судьи, по воле голоса справедливости, дабы вы, афиняне, своим приговором избавили всех нас от зла, распространяемого этим человеком! Ибо, как можно, ещё, назвать всё то, чему он учит нашу молодёжь! Как долго, афиняне, будет он не признавать богов, которым поклоняются Афины? Как можно позволять ему кичиться дерзостью, с которой он хулит именитых ваших избранников, афиняне?! Неужели не тревожит вас разврат умов, в котором погрязает наша молодёжь, прельщённая его умением выдавать за правду ложь? Разве мы не видим, что Сократ преступает закон? И может ли закон быть снисходительным к такой безрассудной наглости? Ведь, Сократ не бежал от позора, как сделал бы всякий, в ком осталась хоть крупица совести, а нагло явился в суд! Уж, не рассчитывает ли он разжалобить судей своим хвалёным красноречием? Нет, Сократ, сегодня это тебе не удастся, тебе не избежать справедливой кары! Ибо, для тех, кто развращает молодёжь, надежду нашу, и, вместо богов, признает знамения каких-то даймониев, уготовано единственное наказание — смерть!

И когда Мелет, окинув самодовольным взглядом судей и народ, сел на место, где-то справа, у ограды, Сократа ткнули, потихоньку, в бок, и голос Аполлодора произнёс над ухом:

— Учитель! Твоё слово!

И, медленно поднявшись, словно воспрянув ото сна, обвёл Сократ своим задумчивым взглядом сограждан и судей и сказал, среди внезапной тишины:

— Стало быть, афиняне, мне следует опровергнуть клевету, ибо то, в чём обвиняет меня Мелет, не более, как клевета. Вы вправе, однако, спросить: «Откуда пошла на тебя клевета, Сократ? Если бы ты жил тихо и мирно, как живёт большинство, то, наверно, и не возникло бы столько слухов и толков о тебе». Вот это, мне кажется, верно, и я постараюсь вам показать, что, именно, дало мне известность и навлекло на меня клевету. Так слушайте…

Вы знаете, афиняне, когда Херефонт спросил у дельфийского оракула, кто самый мудрый человек в Элладе, пифия сказала, что никого нет мудрее Сократа…

И, тотчас, гневный шум прервал Сократа и злобные выкрики:

— Кончай бахвалиться, Сократ!

Сократ, же, подняв руку, укоризненно сказал:

— Прошу вас, не шумите, афиняне, даже, если вам покажется, что говорю я несколько высокомерно, выслушайте меня…

Долго я недоумевал, что, же, имела в виду пифия, и, в конце концов, прибегнул к такому решению: пошёл я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что, уж, где-где, а тут я, скорее всего, опровергну прорицание, объявив оракулу: «Вот этот мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым». Но, когда я присмотрелся к этому человеку, побеседовал с ним, и не раз, — назвать его нет никакой необходимости, скажу только, что был он государственный муж, — так вот, когда я оценил его ум, то понял, что этот человек только кажется мудрым и другим, и самому себе, а на самом деле не мудр. Я попробовал показать ему в споре, совсем недавно, что он только мнит себя мудрым. Из-за этого-то и сам он, и его прислужники возненавидели меня. Тогда я рассудил, что этого-то человека я, определённо, мудрее, потому что, хотя мы оба ничего путного не знаем, но он, не зная, воображает, будто что-то знает, а я, если уж не знаю, то и не воображаю, что знаю.

После государственных людей, прислушался я к поэтам, чтобы научиться от них чему-нибудь. Стыдно признаться, афиняне, а сказать, всё же, следует: чуть ли не любой посторонний с улицы лучше мог объяснить творчество этих поэтов, чем они сами! И, в то же время, из-за своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и во всём прочем, а, на деле, этого не было. И от них я ушёл, думая, что превосхожу их тем же самым, чем и государственных мужей.

Наконец пошёл я к людям ремесла. Тут я не ошибся: в самом деле, они умели делать то, чего я не умел, и в этом были мудрее меня. Но, афиняне, мне показалось, что их просчёт был в том же, в чём и у поэтов: оттого, что были они хорошими мастерами, каждый из них считал себя мудрым и во всём прочем, даже в самых важных государственных вопросах, и это заблуждение заслоняло собой ту мудрость, какая у них была.

Из-за этого-то любознательные люди стали прозывать меня мудрецом, потому что думали, будто, если я доказываю, что кто-то в чём-то не мудр, то сам я в этом весьма мудр. А другие возненавидели меня за мою науку противоречия. Вот почему накинулись на меня Ликон. Мелет и Анит…

А, теперь, я постараюсь защитить себя от Мелета. Он обвиняет меня в том, что я преступно порчу молодежь, а я, афиняне, утверждаю, что преступно действует Мелет, потому что шутит он серьёзными вещами.

Встань, Мелет, и скажи: кто делает молодых афинян лучше? Развратителя ты нашёл, раз ты вытребовал меня в суд и обвиняешь в этом. А назови-ка, теперь, того, кто делает их лучше. Что, ж, ты молчишь, Мелет? Кто делает молодежь лучше?

И, поднявшись с места, изрёк Мелет:

— Законы!

— Да не об этом я спрашиваю, — сказал Сократ, — а кто эти люди: ведь, они, прежде всего, их и знают, эти законы.

— А вот они, — показал Мелет, — судьи.

— Что ты говоришь, Мелет! Вот эти самые люди способны воспитывать юношей и делать их лучше?

И Мелет сказал:

— Как нельзя более.

— Все они способны на это, или одни способны, а другие нет?

— Все!

— Хорошо, же, ты говоришь, клянусь харитами! И какое изобилие людей, полезных для других! — И, обратив внимание на лузгающих орешки афинян, спросил Сократ: — Ну, а вот эти, кто нас слушает сейчас, они делают юношей лучше или нет?

— И они тоже, — подтвердил Мелет.

— А члены Совета?

— И члены Совета.

— Но, в таком случае, любезнейший, уж, не портят ли юношей те, кто участвует в народном собрании? Или и те тоже, все до единого, делают их лучше?

— И те — тоже, — не очень-то уверенно изрёк Мелет.

— Так, что же получается? — воззвал Сократ к народу. — Выходит, все афиняне делают молодежь безупречной и только я один её порчу? Не глупость ли ты говоришь, Мелет?

И дружный хохот афинян покрыл слова Сократа, и сел на место сконфуженный Мелет. Сократ, же, продолжал:

— А ещё, афиняне, обвиняют меня Анит, Мелет и Ликон в безбожии, что, будто, я, вместо богов, признаю знамения каких-то гениев, даймониев. Да кто же из вас, афиняне, не знает, что даймоний есть внутренний голос, воспрещающий нам безчестие, как, же, не понять, афиняне, что этот голос может принадлежать, лишь, воле богов? Так, как же можно назвать безбожником того, кто признаёт богов, хотя бы и каких-то других?..

И гулом одобрения ответило собрание Сократу.

— Обвинители меня пугают смертью, — продолжал Сократ. — Но, разве человек о смерти должен печься? Пока он жив, он должен печься об одном: поступает ли он справедливо или несправедливо, достойно или недостойно! А бояться смерти это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, ибо никто не знает, что такое смерть.

И если бы теперь, афиняне, вы отпустили меня с условием, чтобы я оставил философию — ибо, именно, этого хотят от меня мои обвинители, — если бы это условие вы мне поставили даже в обмен на мою жизнь, то и тогда бы я сказал: «Я вам предан, афиняне, и люблю вас, но слушаться буду, скорее, судьбу, чем вас, и я не перестану философствовать и убеждать каждого из вас, говоря: "Ты — лучший из людей, раз ты афинянин, гражданин великого государства, больше всех прославленного мудростью и могуществом, так не стыдно ли тебе заботиться о деньгах, славе, почестях, а о разуме, об истине и душе своей не тревожиться?" Смешно сказать, афиняне, но я приставлен к нашему городу, как к коню, большому и благородному, но обленившемуся от тучности и нуждающемуся в том, чтобы его подгонял какой-нибудь шмель. Вот, по-моему, боги и послали меня в Афины, чтобы я, целый день носясь повсюду, каждого из горожан будил, уговаривал, упрекал непрестанно, чтобы люди оглянулись на себя и захотели сделаться лучше. Вот почему я могу сказать вам: "Афиняне, послушаетесь вы Анита, Мелета и Ликона или нет, отпýстите меня или нет, но жить по-другому я не могу и не буду, даже, если бы мне предстояло умереть много раз…“».

И, усмотрев заносчивость в словах Сократа, вновь, возмущённо загалдели афиняне, но Сократ их пристыдил:

— Ну, вот, опять вы расшумелись! Уймитесь, же, наконец! Самое лучшее в моём положении — это было бы разжалобить вас. Но делать это в мои годы и с моим прозванием мудреца — заслуженно оно или нет — смешно. Да и приятно, всё же, думать, что Сократ отличается чем-то от тех почтенных граждан, которые, едва их привлекут к суду, трясутся от страха, как будто они стали бы безсмертными, если бы их не казнили. Нет! Я этого делать не буду. Я кончил!

И, с этими словами, сел Сократ на место, встреченный одобрительными улыбками друзей.

И вышел вперёд главный судья, и сказал железным голосом:

— Мы ждали от тебя раскаянья, Сократ, но ты пренебрёг такой возможностью! Так, пожинай плоды своего безрассудства! Голосуйте, судьи!

И устремились выборные судьи к кучкам камешков и, беря кто белый, кто чёрный, стали их бросать отдельно: чёрные к чёрным, белые к белым. И когда вернулись все на место, подсчитали счетоводы голоса, и возгласил главный судья:

— Итак, граждане, за оправдание Сократа голосовали 221 человек, против — 280! А теперь, Сократ, надлежит тебе самому избрать себе кару. Выбирай, же, — смерть или изгнание!

И, поднявшись, сказал Сократ с добродушной улыбкой:

— Признаться, не думал я, афиняне, что перевес голосов будет так мал. Что, же, касается наказания, то смерть и изгнание для меня равносильны. Но я предпочёл бы какое-нибудь третье…

И спросил главный судья:

— Какое? Говори!

И сказал Сократ, тая в губах лукавую усмешку:

— Что, же, мне выбрать? Что кстати человеку бедному и старому, кто нуждается, к тому же, в ваших назиданиях? Да вот что — поместите-ка меня в обиталище священных змей на Акрополе. Там я для вас буду безопасен и вы мне не станете докучать. И хорошо бы, если каждое утро вы приносили к моим дверям несколько штук медовых лепёшек, которые вы столько веков благоговейно подносите Змею Эрехтею, сыну Афины Паллады. Ведь, я, как мне кажется, сделал больше доброго и меньше злого, чем какая-то божественная скотина…

И ценящие шутку афиняне разразились хохотом и шумом одобрения.

Сократ, же, продолжал:

— Выходит, вы одобряете мой выбор? Ну, вот, видите: сами вы, оказывается, не способны, даже, придумать осужденному должное наказание! А раз так, то ваше жалованье, судьи, по праву принадлежит мне!..

Но, истолковав неверно эту шутку, бранью встретили её разгневанные афиняне:

— A-а, так ты вздумал поносить наших судей!

— Вспомните, сограждане, ведь, изменник Алкивиад и узурпатор Критий — ученики Сократа! Вот кого готовит нам из молодёжи его хвалёная мудрость!

— Пусть изопьёт горькую чашу до дна!

— Смерть ему, а не изгнание!

И, в ярости, кинулась ближайшая толпа, чтобы побить Сократа, но, поднявшись с мест, стеной заслонили учителя друзья его, а стражники разогнали толпу. И, перекрикивая вопли афинян, возгласил главный судья:

— Выборные! Голосуйте за приговор! — И тем восстановил в народе мёртвую тишину.

И, косясь на Сократа, одни озлобленно, другие с сожалением, потянулись судьи к кучкам камешков, чёрные кидая влево, а белые вправо. И, посчитав в обеих - и на глаз было видно - не равновеликих кучках, камешки, сообщил счетовод на ухо главному судье результат, и железный голос объявил:

— Итак, за изгнание — сто сорок один! За смертный приговор — триста шестьдесят! Последнее слово тебе, Сократ!

И, выступив вперёд, сказал Сократ, потрясённый скорой расправой над ним:

— Я ухожу отсюда, приговорённый вами, афиняне, к смерти, а мои обвинители уходят, уличенные в злодействе и несправедливости. Вы думаете, что, умерщвляя людей, вы принудите других, таких, же, как я, отказаться от порицания нечестия вашей жизни? Заблуждаетесь! Такой способ самовыгораживания и не вполне надёжен, и не чист. А вот вам способ самый надёжный и лёгкий: самим стараться быть как можно лучше, а рты другим не затыкать, потому, что свобода говорить и спорить есть величайшее благо для людей! Но, уже, пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме богов!..

И, в молчании сограждан, вытянул руки Сократ, и, надев на них железные оковы, повёл его стражник в тюрьму…

Когда, же, вышел из суда Сократ, встретила его рыдающая Ксантиппа и, пробившись сквозь толпу зевак, громко возопила мужу:

— Ты осужден безвинно, Сокра-ат!

— А ты бы хотела, чтобы заслуженно? — ответил ей Сократ и попросил друзей проводить Ксантиппу домой.

…Но, скорый суд не завершился скорой казнью, и суждено было Сократу тридцать дней, ещё, прожить в тюрьме, ибо, накануне дня судилища, настал делосский праздник Аполлона, и отправились на остров Делос корабли со священным посольством и с хорами из лучших певцов и, по древнему обычаю, всем казням в Афинах давалась отсрочка в праздник — до возврата кораблей из Делоса домой. И, в просветлении духа, с невозмутимостью, сносил Сократ холодный мрак своей темницы, радуясь что боги предоставили ему ещё одну возможность беседовать с друзьями и размышлять...

На пути к Свету

Продолжение следует...

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 16. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-10T03:43:43.786Z

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!
(ЧАСТЬ 3 ИЗ 3)

...И сказал Сократ:

— Я рад беседовать с тобой, милая Ламия. Но, сначала, хотелось бы знать, к чему вы пришли, споря об этом?

— Большинство, а также и я, пришло к тому, что любовь есть красота, хотя, вот, Платон не согласился с этим, но сам он не успел нас опровергнуть.

— Итак, любовь есть красота и благо, ты говоришь. Такое начало мне по душе. — И, лукаво улыбнувшись, продолжал Сократ: — А теперь, попытайся ответить, что ты понимаешь под этим: просто любовь или любовь к кому-то или к чему-то?

— Конечно, к кому-то или к чему-то, Сократ.

— Так вот, запомни это покрепче и не забывай. А теперь, пока, скажи, когда мы любим: когда обладаем предметом любви или когда не обладаем?

— По всей вероятности, когда не обладаем.

— А, может быть, это не просто вероятность, а необходимость? Не кажется ли тебе, дорогая Ламия, что то, в чём нет недостатка, не может вызвать желания? Разве, пожелал бы, к примеру, рослый быть рослым, а здоровый здоровым?

— Вряд ли…

— Следовательно, любят то, в чём нуждаются или чего не имеют, не так ли?

— Правильно.

— А, теперь, скажи, любовью к чему назвала бы ты сердечное влечение?

— Нетрудно ответить на это, Сократ: к прекрасному, поскольку, любви к безобразному не бывает.

— Справедливо. Но не получается ли, в таком случае, что любовь лишена красоты, раз нуждается в ней?

И, в замешательстве, признала Ламия:

— Выходит, что так…

— Так неужели ты называешь прекрасным то, что лишено красоты?

— Нет, конечно.

— И ты, всё ещё, утверждаешь, что прекрасна любовь, а не стремление к ней?

И, рассмеявшись, сказала гетера:

— Я не в силах спорить с тобой, Сократ.

— Нет, милая, — улыбнулся Сократ, — ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом дело нехитрое…

И, тогда, Аполлодор вскричал:

— А, всё же, бог любви, друзья, достоин того, чтобы мы восславили его, клянусь Гераклом! Поднимем чаши, друзья!..

И величественно, как царь, вошёл к пирующим оратор Ликон, друг демагога Анита, — в атласном хитоне и с царским золочёным посохом в руке. И Сократ приветствовал его с чуть заметной насмешкой:

— А, Ликон! Славный и мудрый! Наконец-то ты вернулся в Афины!

И, расхаживая важно меж столами, ответствовал Ликон:

— Всё недосуг, Сократ. Всякий раз, как булевтам [Булевт — высшее должностное лицо в совете «Пятисот»] нужно вести переговоры с каким-нибудь государством, они обращаются ко мне, считая меня наиболее подходящим вестником речей, которые произносятся от имени государства. Много раз бывал я послом в различных странах, и сейчас, только что, вернулся из Спарты.

Сократ, же, сказал:

— Подсаживайся к нам, Ликон, и выпей во славу Диониса!

И, садясь к столу, возле хозяина, сказал Ликон:

— Да, друзья мои, однажды, я прибыл в Сицилию, когда там находился Протагор, человек прославленный и много старше меня, и, несмотря на это, я в короткое время заработал больше, чем Протагор вместе со своими учениками!

И, оставляя без внимания знаки, которые делал Критон, прося не задевать лучшего друга Анита, Сократ сказал, остановив взгляд на узком, морщинистом лбу Ликона [Трансформированный диалог из «Гортил» Платона]:

— Да, Ликон, ты приводишь прекрасное и важное доказательство мудрости… А, вот, с Анаксагором, говорят, произошло обратное тому, что случается с вами: ему остались по наследству большие деньги, а он, по беззаботности, рóздал их беднякам — каким, же, неразумным мудрецом он был! Многие, теперь, согласятся, что мудрец должен быть, прежде всего, мудрым для самого себя, а доказывается это так: мудр тот, кто зарабатывает больше денег… — И, видя, что и этим не проймешь невозмутимого оратора, добавил: — Но, ведь, если ты зарабатываешь уйму денег искусством красноречия, то, верно, ты здóрово в нём разбираешься?

— Что за вопрос, Сократ! — ответил Ликон, осушивши чашу вина и закусывая виноградом.

— Стало быть, начнём, — кивнул Сократ. — Так в чём, собственно, состоит твоё искусство? Вот, ткачество, например, состоит в изготовлении одеяний. Так я говорю?

— Да.

— А музыка — в сочинении напевов?

— Да.

— Клянусь харитами, Ликон, я восхищён твоей краткостью!

— Бывает, Сократ, когда пространные ответы неизбежны. Тем не менее, никому не превзойти меня в краткости выражений.

— Ты прав. Теперь, ответь мне так же, кратко, и, только, насчёт красноречия: что оно такое?

— Это самое великое, Сократ, и самое прекрасное из всех человеческих дел!

— Ах, Ликон, ты отвечаешь уклончиво. Ведь, против тебя, тотчас же, выступят врач, учитель, делец и станут доказывать, что не твоё, а их искусство есть величайшее из дел. Так что, объясни, пожалуйста, почему ты отдаёшь предпочтение красноречию?

И сказал Ликон:

— Искусство красноречия есть потому величайшее благо, что оно способно убеждать словом и судей в суде, и советников в Совете, и народ в Собрании. Владея такой силой, я всех могу держать в повиновении: и врача, и учителя, и ремесленника.

— Понял тебя, Ликон. Тогда, давай рассмотрим вот что. Если бы тебя спросили: «Бывает ли вера истинной и ложной?» — ты бы, я полагаю, ответил, что бывает?

— Да.

— Ну а знание? Может ли оно быть истинным и ложным?

— Никоим образом! Только истинным!

— Стало быть, «узнать» и «поверить» — это не одно и то же?

— Ты прав.

— А, между тем, убеждением обладают и узнавшие и поверившие.

— Правильно.

— Какое, же, убеждение создаётся красноречием в судах и других сборищах? То, из которого возникает вера без знания или из которого знание?

— Ясно, что из которого вера.

— Значит, оратор в судах и других общественных местах, лишь, внушает веру, и только?

— Конечно. Ведь, толпа не смогла бы сама разобраться, в короткое время, что справедливо, а что несправедливо.

— Иными словами, в том, что внушает ей оратор, толпа невежественна?

— Как, же, иначе!

— Так что же ты, Ликон, смеёшься надо мной? — спросил Сократ.

— То есть, как «смеюсь»?! — возмутился Ликон.

— Да разве не ты, только что, пытался убедить меня, что искусство красноречия самое прекрасное из человеческих дел?

— Я и сейчас утверждаю это.

— Да как, же, можно назвать прекрасным то, посредством чего внушается вера невеждам?

И, заметив усмешки на лицах гостей, сказал Ликон растерянно:

— Ты сбил меня с толку своими вопросами. Но, может быть, мы отложим наш спор? Надо, ведь, и о присутствующих подумать.

Но, хозяин сказал:

— Разве вы сами, Ликон и Сократ, не видите, с каким удовольствием слушают вас эти люди?

И гости дружно поддержали:

— Продолжай, Сократ. Говорите хоть весь день, сделайте милость. Спешить нам некуда.

— Так как, Ликон, — спросил Сократ, — ты согласен продолжать?

И Ликон сказал:

— Для меня было бы, теперь, позором отказаться, Сократ. Только, если ты не против, я сам хочу задать тебе несколько вопросов.

— Так задавай.

— Раз, уж, я зашёл в тупик, то что скажешь о красноречии ты сам?

— Сказать тебе правду, Ликон, по-моему, это, вообще, не искусство.

— Не искусство?! Так что же оно такое?

— Я боюсь, как бы правда не прозвучала слишком грубо и как бы ты не подумал, будто я поднимаю на смех твоё занятие, Ликон, но то, что я называю красноречием, — это часть дела, которое прекрасным никак не назовёшь.

— Какого дела, Сократ? Не стесняйся, говори.

И Сократ сказал:

— Угодничества.

— По-твоему, красноречие — угодничество? — рассмеялся Ликон.

— Я сказал, часть угодничества.

— Стало быть, ораторы мало что значат в своих городах, раз они, всего лишь, льстивые угодники?

— По-моему, они вообще ничего не значат.

— Как! — вскричал Ликон и, даже, подскочил на месте. — Разве они не всесильны в своих городах? Разве они, словно тираны, не убивают, кого захотят, не отнимают имущество? Не изгоняют из города, кого сочтут нужным?

— Еще раз повторяю: ораторы и тираны обладают в своих городах силой самой незначительной.

— Ну, Сократ, ты несёшь несусветный вздор!

— Не бранись, безценнейший мой, а лучше покажи, в чём я заблуждаюсь. Если нет, давай, лучше, спрашивать буду я.

И, вскочив, сказал Ликон, в раздражении расхаживая меж столами:

— Спрашивай! Может быть, я пойму, наконец, что ты имеешь в виду.

И Сократ спросил:

— Скажи, как ты назовёшь того, который, убивая или изгоняя другого, делает это несправедливо: сильным или слабым — будь то тиран или оратор?

— Сильным назову его.

— Но, ведь, судя по твоим словам, сила есть благо, а как же можно благо примирять с несправедливостью?

— Я и не собираюсь их примирять, но скажу, что слаб и жалок тот, кто несправедливо убит или изгнан.

— Вот тут-то мы и расходимся, Ликон, потому что, убийцу я считаю ещё более жалким и несчастным.

— Это почему же?

— Потому, что худшее на свете зло — это творить несправедливость.

И Ликон, усмехнувшись, спросил:

— Выходит, чем чинить несправедливость, ты хотел бы, скорее, терпеть её?

— Я не хотел бы ни того, ни другого. Но, если бы оказалось неизбежным либо творить несправедливость, либо переносить её, я предпочёл бы переносить.

И, встав перед Сократом, сказал возмущённый Ликон:

— Выходит, если человек несправедливо стал тираном, а его схватили, оскопили, истерзали всевозможными пытками, да, ещё, заставили смотреть, как пытают его детей и жену, а в конце концов распяли или сожгли на медленном огне — в этом случае он будет счастливее, чем если бы ему удалось спастись и стать тираном и править городом до конца дней своих, поступая, как вздумается и возбуждая зависть сограждан?

И сказал Сократ:

— По-моему, Ликон, человек несправедливый и преступный несчастлив при всех обстоятельствах, но, он особенно несчастлив, если уходит от возмездия и остаётся безнаказанным. Поэтому-то я и считаю, что для того, чтобы оправдать несправедливость собственную или своих родителей, детей, отечества, красноречие нам совершенно ни к чему. Вот, разве что, кто обратится к нему с противоположными намерениями, — чтобы обвинить, прежде всего, самого себя, а затем, любого из родичей и друзей, кто б ни совершил несправедливость, и не скрывать проступка, а выставлять его на свет: пусть провинившийся понесёт наказание и выздоровеет; чтобы упорно убеждать самого себя и остальных не страшиться, а крепко зажмурившись, сохранять мужество, как в те мгновения, когда ложишься под нож или раскалённое железо врача, и устремляться к благу и прекрасному, о боли, же, не думать вовсе; и если проступок твой заслуживает плетей — пусть тебя бичуют, если оков — пусть заковывают, если изгнания — уходи в изгнание, если смерти — умирай, и сам будешь первым обвинителем, и своим и своих близких. Вот на это и употребляй красноречие, чтобы преступления были до конца изобличены, а виновные избавлены от величайшего зла — от несправедливости!

И, с яростью ударив по столу кулаком, заорал Ликон:

— Хватит! Я не позволю дольше издеваться над величайшей святыней государства — риторским искусством!

И, тогда, вскочил из-за стола Платон и со словами:

— На грубость я привык отвечать грубостью! — схватил Ликона за шиворот и вытолкнул его разжиревшую тушу в дверь.

И хохот гостей приветствовал поступок Платона, и хозяин сказал, подняв бокал:

— Выпьем, друзья, за новую победу Сократа!

Критон, же, перегнувшись через стол, шепнул Сократу:

— Боюсь, дружище, что эта победа слишком дорого тебе обойдётся. Да и Платон оказал тебе плохую услугу…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сократ.

— Ты будто дитя, Сократ. Разве ты забыл, что Ликон - лучший друг Анита?..

И Сократ, рассмеявшись, сказал:

— Тебе всё козни врагов мерещатся! Выпей-ка лучше вина, Критон!

И кончили спор друзья умеренным возлиянием.

…И то, чего Сократ, по старости лет и спокойствию совести своей, не ожидал, но чего опасался Критон, знавший хорошо коварство врагов Сократа, свершилось вскоре же: Анит, Мелет и Ликон, объединившись, подали на Сократа в суд, обвинив его в непочитании богов и порче молодёжи.

Когда, же, именитейший на всю Элладу ритор Лисий, собравшись защищать Сократа, показал ему заранее написанную речь, мудрец, ознакомившись с ней, сказал: «Прекрасная речь, мой Лисий, но, для меня неподходящая». «Как, же, хорошая речь может быть неподходящей?» — удивился Лисий. И Сократ сказал: «А разве прекрасные наряды были бы подходящи для меня?».

И пришёл к нему государственный вестник и повёл его на суд афинян…

На пути к Свету

Продолжение следует...

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 15. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-10T03:42:48.013Z

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 3)

...И Сократ, улыбнувшись, ответил:

— Вполне понятно: ведь, ты ведёшь их под гору порока, а я заставляю карабкаться на гору добродетели, а это слишком трудная дорога. Садись, дорогая Ламия. И ты садись, Мелет.

И, усадив гостей напротив, на свободную скамейку, предложил Сократ гостям вина, но они вежливо отказались. И, тогда, спросил Сократ Мелета:

— Откуда ты к нам?

— Из Эпидавра [Город Пелопоннеса, где проводились мусические состязания в честь бога врачевания Асклепия], — сияя, ответил Мелет.

— Выходит, ты участвовал в состязаниях поэтов? И с каким, же, успехом?

Мелет, же, с гордостью изрёк:

— Мы получили первую награду, Сократ!

— Вот как, — сказал Сократ. — Смотри, же, чтобы мы победили и на празднике Панафиней.

— Думаю, что так и будет, — заверил Мелет.

Сократ, же, сказал [Аналогичный спор о красоте известен, как диалог Сократа с Гиппием (Платон)]:

— Да, Мелет, мне остаётся, только, завидовать вам, поэтам. Ведь, для того, чтобы стать хорошим поэтом, нужно понимать природу прекрасного, не так ли?

— Да, Сократ, и для меня постижение прекрасного было самым трудным в искусстве.

— Как хорошо, Мелет, — продолжал Сократ, отпивая из кружки прохладное, кисловатое вино. — А-то, представь себе, совсем недавно меня поставили в трудное положение, задав такой вопрос: «Давай-ка посмотрим, Сократ, сможешь ли ты сказать, что, именно, прекрасно и что безобразно?» И я стал недоумевать и не мог ответить, как следует, пока совсем не рассердился на себя. Вот как кстати вы пришли, Мелет и Ламия.

— Какое совпадение! — усмехнулся Мелет. — Ведь, мы и пришли к тебе, именно, затем, чтобы потолковать с тобой о природе прекрасного…

И Сократ спросил:

— В таком случае, ты, верно, не откажешь научить меня, как понимать прекрасное?

— С радостью, Сократ!

— Так постарайся точнее сказать мне, что, же, оно такое, прекрасное. Ведь, это, определённо, малая толика твоих многочисленных знаний.

— Мне думается, вряд ли кто имеет столько интересных мыслей о прекрасном, как я, — заверил Мелет, и Ламия толкнула его под столом, чтобы он не очень зазнавался.

Сократ, же, сказал:

— Значит, я легко научусь от тебя, и никто, больше, не изобличит меня в невежестве?

— Разумеется, никто, ведь, иначе я оказался бы ничтожным, заурядным человеком.

И снова Ламия толкнула под столом Мелета.

— Только, если ты не против, — предложил Сократ, — я буду возражать тебе, чтобы лучше выучиться.

— Что ж, возражай.

— Так что такое прекрасное, Мелет?

И воскликнул Мелет с величественным жестом:

— Так знай, же, Сократ, что прекрасное — это прекрасная девушка!

— Славный ответ, клянусь собакой! — сказал Сократ, а Платон с Аполлодором, чтобы скрыть насмешку, загородили губы кружкой с вином. — Не правда ли, Мелет, если я так отвечу, уж, меня никто, тогда, не опровергнет?

И, довольно рассмеявшись, спросил Мелет:

— Да кто же тебя опровергнет, если каждый подтвердит, что ты говоришь правильно!

— Ну, а если мне возразят: «Хорош, же, ты, Сократ! А разве прекрасная кобылица не есть прекрасное?» Что мы тогда ответим?

— Ты верно говоришь, — согласился Мелет. — Ведь кобылицы у нас бывают прекраснейшие.

— Вот, видишь, — улыбнулся Сократ. — А потом меня спросят: «Дорогой мой, а что же такое прекрасный горшок? Разве не прекрасное?» Что я на это отвечу?

И сказал, возмущённо, Мелет:

— Да кто посмеет так невоспитанно и дерзко произносить столь низменные слова в таком серьёзном деле?!

— Представь себе, что есть такой, — вздохнул Сократ, отхлебнув глоток вина. — Но, надо, всё-таки, ему ответить. И я, заранее, заявляю: если горшок вылеплен искусным гончаром, какие лепил, к примеру, покойный отец Ксантиппы, Нактер, если горшок округл, гладок и хорошо обожжён, как некоторые горшки с двумя ручками из тех прекрасных, во всех отношениях, горшков, что, обычно, вмещают шесть таких, вот, кружек, — если я спрашиваю о таком горшке, надо, ведь, признать, что он прекрасен. Как можно назвать не прекрасным то, что прекрасно?

— Да, Сократ, — кивнул снисходительно Мелет. — Прекрасный горшок — тоже прекрасное. Но, в целом, он недостоин сравниться с прекрасной кобылицей, девушкой и со всем остальным прекрасным.

И Сократ сказал:

— Я понимаю, Мелет, что возражать тому, кто задает подобные вопросы, следует, приведя изречение Гераклита: «Из обезьян прекраснейшая безобразна, если её сравнивать с человеческим родом». И прекраснейший горшок безобразен, если сравнивать его с девичьим родом, не так ли, Мелет?

— Конечно, Сократ, ты верно ответил!

— Но, ведь, тот человек может сказать: «Как, же, так, Сократ? А если мы сравним девичий род с родом богов, не покажется ли прекраснейшая девушка безобразной по сравнению с той же Афродитой?».

И, Мелет сказал:

— Кто стал бы возражать против этого? Каждому ясно, что по сравнению с богами род людской не прекрасен.

— Но, ведь, тому-то человеку мы опять не угодим. Мелет. Он посмеётся над нами! А если, к тому же, у него окажется палка, он, ещё, и постарается вздуть меня.

— Что ты городишь?! — возмутился Мелет. — Разве, у нас нет суда в государстве, чтобы каждый, кто захочет, бил другого без всякого повода?

— В том-то и дело, Мелет, что он за дело меня поколотит.

— Не понимаю тебя, Сократ.

— Так наберись немножко терпения и послушай, что скажет мне тот человек. А скажет он вот что: «Эх, Сократ! Я спрашиваю тебя о том, что такое прекрасное, само по себе, а ты приводишь, в ответ, нечто такое, что прекрасно не больше, чем безобразно. Нет, ты скажи мне, приятель, что такое прекрасное, вообще, то, благодаря чему и девушка, и кобылица, и горшок становятся прекрасными».

— В самом деле, нелепость какая-то получается, — смутился Мелет.

— Что бы мне, тогда, осталось, как не сослаться на тебя, дорогой?

И Мелет, в сильном замешательстве, спросил:

— Так ты добиваешься, чтобы.., чтобы я назвал такое прекрасное, которое никогда никому не покажется безобразным?..

— Да, Мелет, теперь ты это прекрасно понял…

И, красный от стыда, мучительно молчал Мелет, моргая глазами.

И Ламия сказала:

— Ты видишь, Мелет, сколько хлопот доставило нам прекрасное. И пока оно, разгневавшись, не убежало от тебя дальше, давай, лучше, мы уйдём от него…

Мелет, же, поднявшись, забормотал:

— Такой ответ, Сократ.., его найти нетрудно… Мне, только, нужно уединиться и поразмыслить самому с собой и, тогда, я скажу тебе это точнее точного. — И, взятый под руку Ламией, поспешил к раскрытой калитке, держа на поводке повеселевшую собачку.

Друзья, же, Сократа, дав себе волю наконец-то, дружно рассмеялись, после чего Аполлодор сказал:

— За твою победу, Сократ! — и поднял свою кружку.

— Много славы будет этому Мелету пить за победу над ним, — заметил Платон и предложил продолжить беседу о прекрасном.

…И не знали Сократ и друзья его, что тем же вечером встретил Мелета у дома его Анит и повёл с ним такую беседу:

— Не узнаю тебя, Мелет. Куда девалась обычная твоя весёлость?

— Какая, же, может быть радость, Анит, если любому бродяге дозволено унижать достойнейших граждан!

— Уж не тебя ли кто обидел, Мелет?

— Представь себе, эта лысая образина, Сократ, выставил меня сегодня посмешищем!

И, задумавшись, сказал Анит:

— А не кажется ли тебе, Мелет, что мы слишком долго терпим словесные бредни этого софиста? Ведь, для него нет ничего святого, ни богов, ни власти. Своим примером он давно развращает молодежь, а это может плохо кончиться…

И, расстроенный, сказал Мелет:

— А что мы можем? Ведь, у нас, теперь, свобода: каждому разрешено болтать всё, что ему взбредёт в голову.

И сказал Анит, понизив голос:

— Но, ведь, и мы с тобой, как граждане, вольны… подать, к примеру, в суд на тех, кто возмущает спокойствие граждан…

— Да, но где мы найдём доказательства и свидетелей?

— Найдём! — уверенно сказал Анит.

— Но, у Сократа много друзей, — засомневался Мелет, — да и народ ему потворствует…

— Ошибаешься, Мелет. Своим длинным языком он отвратил от себя и большинство простого люда… Совсем недавно он обвинил афинян в том, что, будто бы, они бездумно избирают на государственные должности недостойных людей и высмеял наше священное право — голосование!

— Что-то я не слышал об этом…

— Но, ты, же, был в отъезде… Когда в собрании зашла речь о нехватке в Афинах лошадей, этот вздорный старик посоветовал… что бы ты думал?.. Решить вопрос голосованием и ослов превратить в лошадей!

— Какая наглость!

— Я надеюсь, теперь-то ты согласен выступить со мной против Сократа?

— Да наберём ли мы пятую часть голосов в суде? Ведь, иначе, нас самих присудят к штрафу, и немалому — в тысячу драхм!

— Не тревожься, — успокоил Анит. — Случись у нас неудача, я оплачу штраф за нас обоих. И третьего обвинителя подыскать я, тоже, возьмусь. Так, как, Мелет?..

— Больно, уж, рискованное дело, — ещё посомневался, для вида, Мелет.

— Скажи, Мелет, — сказал, тогда, Анит вкрадчивым голосом, — а не желал бы ты видеть свои прекрасные трагедии увековеченными искусной каллиграфией на сшитых вместе листах, одетых в красивую толстую кожу?..

— О! — встрепенулся Мелет. — Я давно мечтаю об этом. Но, ведь, это страшно дорого стóит…

— Не дороже денег, — усмехнулся Анит. — И мы тебе это сделаем…

И, вспомнив о своей победе в мусических состязаниях, вновь обрадовался Мелет, спросив Анита:

— Ты, наверное, слышал, дорогой Анит, что на празднике в Эпидавре я опять был первым из поэтов?..

— Прими мои поздравления, Мелет. Так, ты согласен?..

— Видит Зевс, ты убедил меня, — сказал Мелет.

…А, вскоре, сам того не желая, нажил себе Сократ и третьего врага… Случилось, же, это в лесхе, на Празднике Кружек в честь бога виноделия Диониса, где за широкими столами бражничали молодые афиняне и среди них - друзья Сократа. И зашёл у них разговор о любви, затеянный гетерой Ламией, сбежавшей от Мелета. И спросила Ламия друзей Сократа:

— Раз, уж, мы заговорили о любви, хотелось бы спросить, не знает ли кто из вас, как относится к этому чувству Сократ? Сама я стесняюсь задать ему такой вопрос.

И бывший среди них Критон сказал:

— Да, лучше, спросим об этом у самого Сократа. Ведь, это он нас пригласил сюда, заметив, что «к людям достойным на пир достойный без зова приходит».

— И правильно он сказал. Так, где же он сам?

— Он всю дорогу отставал, — ответил Платон, сидевший здесь же, — а когда мы остановились его подождать, велел нам с Критоном идти вперёд. Но с ним остался Аполлодор…

Тут-то и явился в дверях улыбающийся чему-то Аполлодор, и Платон спросил:

— Но, где, же, Сократ?

И, садясь на скамью, сказал Аполлодор:

— Мы почти, уже, дошли, как, вдруг, Сократ повернул назад и, теперь, стóит в сенях соседнего дома, а на зов идти отказывается…

— Что за вздор! — поднялся с места Платон. — Сейчас я позову его.

— Оставьте его в покое, — вмешался Критон. — Сядь, Платон… Такая, уж, привычка у Сократа: отойдёт куда-нибудь в сторону и станет там, задумавшись. Он, скоро, сам явится. Не надо, только, мешать ему…

Тут вышел на средину лесхи хозяин её, добродушный, с виду, толстяк, и громко возгласил:

— Эй, слуги! Считайте, что меня и всех этих добрых людей вы пригласили на обед, и ублажайте нас, как самых дорогих гостей! Да поживее!..

И забегали между столами слуги, загремели посудой, со стуком опускали на столешницы амфоры с вином и кратеры с водой, подкладывали в блюда кисти винограда, фрукты и оливки. И поднимались, под сладкое звучанье флейт, крýжки с разбавленным вином и возглашали здравицы покровителю виноделия Дионису. И в этот-то разгар весёлого пиршества вошёл седобородый Сократ в своём поношенном, но чисто выстиранном хитоне. И дружным хором голосов встретили его друзья и, усадивши рядом с Ламией, поднесли ему кружку вина.

И Критон сказал:

— Без тебя, Сократ, мы начали разговор о любви. Не хочешь ли продолжить его?

Гетера, же, добавила, улыбаясь:

— А я, Сократ, готова вступить с тобой в состязание. Ведь, эти достойные люди, твои друзья, считают меня знатоком любви...

На пути к Свету

Продолжение следует...

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 14. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-10T03:40:15.366Z

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!
(ЧАСТЬ 1 ИЗ 3)

Сократ… осмелился поставить истину выше Афин, разум — выше узкой национальности.
А. И. Герцен

И вскоре, же, на четвёртом году от конца войны [В 399 г. до н. э.] объявился у Сократа слушатель — сын демагога Анита, юноша Анит. И, видя его, постоянно, в роскошных царских одеяниях, всегда навеселе от каждодневных возлияний Вакху и, к тому же, грубым и заносчивым, вознамерились прогнать его друзья Сократа, но учитель не велел, говоря, что всякому, кто бы он ни был, необходимо открывать дорогу к знанию и добродетели. И, побеседовав с Анитом-младшим, определил его Сократ, как юношу глубокомысленного и добродетели умом не чуждого.

Сын, же, Анита, покорённый речами Сократа и неприхотливостью жизни его самого и учеников его, скинул с себя дорогой, топазового цвета хитон, расшитый золотыми цветами лотоса и, опростившись, ходил, теперь, за Сократом в домотканом хитоне, босой и, вместо трости эбенового дерева, с обыкновенной сучковатой палкой в руке.

И, слушая Сократа, молодой Анит наведывался к софистам, беря у них уроки диалектики и красноречия. И открылись глаза ему на неправедную жизнь отца своего, Анита, и стал он изводить того укорами властолюбивому нечестию его и лицемерию.

Анит, же, старший, встревожившись за сына, представил дело так, что на него дурно влияют софисты и, ещё, — Сократ, которого он с давних пор уподоблял софистам, не делая разницы между ниспровергающей всё и вся софистикой и стройным, познающим истину учением Сократа.

И, желая убедиться самому, насколько пагубны для молодых сердец беседы и споры софистов, отправился Анит-отец послушать их на месте и наткнулся на Сократа и его учеников, сидевших, в полуденный зной, в тени базарного портика; и были здесь все старые друзья Сократа, а из новых — Аполлодор, Платон и младший Анит. И шла у них беседа о добродетели, ибо, будучи наслышан о Сократе, приехал из Пелопоннеса страждущий познаний молодой лаконец [Житель Лаконии] с суровым обветренным лицом бывалого воина и спросил, поклонившись Сократу:

— Можешь ли научить меня добродетели, мудрец?

И Сократ, с улыбкой взглянув на него, ответил:

— Разве добродетели можно научиться?

— Как же иначе? — удивился лаконец.

— Что касается меня, чужеземец, то я, вообще, не знаю, что такое добродетель. А если я не знаю, то как я могу научить?

И спросил лаконец:

— Так мне и сказать у себя дома?

— И не только это скажи, но и о том, что я, кажется, нигде не встречал человека, который бы знал это.

— Но, почему, же, нельзя научиться добродетели, Сократ?

Тут-то и приблизился к беседующим демагог Анит, увидав которого, сказал Сократ:

— Вот как кстати ты пришёл, Анит. Не хочешь ли поучаствовать в нашей беседе? Ведь, как-никак, ты сын самого Антемиона, человека мудрого и богатого, разбогатевшего не случайно и не как счастливец, получивший Поликратовы сокровища [По имени самосского тирана Поликрата (VI в. до н. э.), обладателя несметных сокровищ], но, благодаря собственной мудрости и усердию. И сына воспитал он достойно, как считает большинство афинян, выбирающих тебя на самые высокие должности. С такими-то, как ты, и надо исследовать истину. Усадите-ка его поудобнее, друзья мои.

И, усевшись на ступеньке портика, спросил Анит, делая вид, что не уловил насмешки в славословии Сократа:

— О чём, же, беседа?

И Сократ спросил:

— Скажи, Анит, если мы хотим сына твоего, Анита, сделать искусным врачом, к каким учителям мы его пошлём? Не к врачам ли?

— Только, к врачам, — сказал Анит.

— А если захотим сделать из него хорошего кожевника?

— К кожевникам, конечно.

— А к кому пошлём его, если он желает научиться добродетели? Не к тем ли, кто провозгласил себя учителями добродетели?

— Кого ты имеешь в виду? — насторожился Анит.

— Ты и сам понимаешь, что я имею в виду софистов, — сказал Сократ, — ибо, именно, софисты всем твердили, что они — учителя добродетели.

И сказал Анит, с негодованием:

— О боги! Разве ты не знаешь, что софисты — очевидная гибель и порча для всех умов?!

— Что ты говоришь, Анит? — И Сократ лукаво усмехнулся. — Тогда они, просто, безумцы, а не мудрецы.

— Вовсе они не безумны, — начал сердиться Анит, косясь на сына, пристально внимающего спору. — Скорее, уж, безумны юноши, платящие деньги софистам, ещё безумнее родители, вверяющие своих сыновей этим обманщикам, а того безумнее граждане, позволяющие им въезжать в наши города!

— Уж, не обидел ли тебя, Анит, кто-нибудь из софистов, что ты так зол на них? — спросил Сократ.

— С чего бы мне злиться на них? Слава богам, ни с одним из них я, даже, не знаком.

— Ну, хорошо, — согласился Сократ, — тогда сам назови нам тех, у кого вот этот молодой лаконец может сподобиться добродетели.

И Анит сказал:

— Да любой достойный афинянин поможет стать ему лучше.

— Скажи-ка, Анит, а что, эти достойные афиняне сами собой стали такими, ни от кого не учась?

— Почему же? Они обучались у тех достойных граждан, кто жил раньше их. Или, по-твоему, мало рождалось в нашем городе доблестных мужей?

— А были ли они, эти доблестные мужи, и хорошими учителями добродетели, вот что хотелось бы знать. Согласен ли ты, к примеру, что Фемистокл был доблестный человек?

— Ещё бы!

— Значит ли это, что, если кто и был хорошим учителем добродетели, так это он?

— Думаю, что так!

— Тогда, вспомни: его сын, Клеофан, был отличнейшим наездником. Он умел и прямо стоять на лошади, и на полном скаку, стоя, бросать с неё дротики, и вытворял ещё немало чудес; и всё это преподал ему отец. Ты, верно, слышал об этом от стариков?

— Слышал.

— Так что, сказать, будто сын Фемистокла был бездарен по природе, нельзя?

— Как видно, нельзя.

— Но, слышал ли ты, что Клеофан был добродетелен в том же, в чём его отец, в государственной мудрости?

— Совсем напротив…

— Вот, видишь… Так что же, Фемистокл нарочно не захотел приобщить своего сына к мудрости, которой сам был славен?

— Как видно, не захотел! — уцепился Анит за Сократово предположение.

И Сократ сказал:

— Вот тебе и великий учитель добродетели! А, ведь, ты, Анит, признал его одним из лучших среди наших предков…

И, не зная, что сказать, молчал Анит краснея. И, поглядывая на отца, усмехался младший Анит.

И, тогда, сказал Платон, шевельнув могучими плечами:

— Хотел бы и я привести пример, Сократ. Ты, ведь, знаешь, Анит, что Перикл, человек и вовсе выдающейся мудрости, воспитал двух сыновей от первой жены, Парала и Ксантиппа?

— И что же? — нехотя откликнулся Анит.

— Так неужели он не хотел их сделать мудрыми? А что из этого получилось? Оба они были известны, больше, своей глупостью, чем добродетелями.

— А может быть Периклу недосуг было заняться сыновьями? — сердито вопросил Анит.

Ответил, же, ему Сократ:

— Но, ведь, он был первым гражданином в нашем государстве! Уж, он-то мог бы позаботиться найти учителей, кто сделал бы его сыновей доблестными. Вот и получается, Анит, что, видно, добродетели обучить нельзя…

И рассмеялись поражению Анита все свидетели, а сын его с таким презрением кольнул отца глазами, что, в гневе, вскочил демагог и оказал, грозя Сократу толстым пальцем:

— Что-то больно легко ты порочишь государственных мужей, Сократ! Я бы посоветовал тебе поостеречься делать это, впредь! А тебе торчать здесь нечего! - оборотился он к Аниту-младшему, но, встретив насмешливый взгляд его, стукнул, в гневе, посохом и ушёл.

Сократ, же, сказал, с сожалением:

— Мне кажется, Анит не на шутку рассердился…

И, зло блеснув глазами в сторону отца, сказал его сын:

— В рассказе Эзопа говорится, что если тронуть свинью, она начинает визжать. У свиньи, ведь, нет ни шерсти, ни молока, нет ничего, кроме мяса. И как, только, её тронешь, она визжит, думая, что её хотят извести для мяса. Так же и люди, подобные отцу, вечно исполнены подозрений и правды страшатся пуще огня. А больше всего, учитель, зол отец из-за меня…

— Чем же мы досадили твоему отцу? — спросил Сократ.

— Тем, что я, теперь, сторонюсь его. И Платон, рассмеявшись, сказал:

— В таком случае, прибавим на счёт Сократа ещё одно доброе дело.

— Но, давай закончим спор, — оказал лаконец. — Откуда, же, берутся хорошие люди, если добродетели, как говорит Сократ, научиться нельзя?

И, подумав, сказал Сократ:

— Хорошим, мне кажется, становится тот, кого, от рождения, делает таким семья, мать и отец, а также и те, кто познаёт себя, чтобы сделаться лучше…

И лаконец сказал:

— Прежде я думал, что знаю что-то о добродетели. Теперь, же, и в этом сомневаюсь…

И друзья Сократа добродушно рассмеялись на его слова, а Сократ сказал, с улыбкой:

— Но, ведь, сомнение, мой дорогой лаконец, и есть начало познания…

— И, ещё, просили узнать у тебя, как сделать граждан счастливыми? — Спросил лаконец Сократа.

И, в задумчивости, покачал Сократ своей высоколобой, шишковатой головой, сказав:

— Трудный вопрос ты поставил, лаконец…

Платон, же, сказал:

— Я тоже размышлял над этим, учитель. И вот к чему пришёл: до тех пор, пока в городах не будут править искренние философы, либо правители - искренне и удовлетворительно философствовать, — до тех пор счастья не жди.

— Ты хорошо сказал, Платон, — кивнул Сократ. — Но, об этом мы поговорим в другой раз, потому что надо пообедать.

А несколько дней спустя, когда Сократ, оставленный Ксантиппой нянчить Менексена, сидел с малышом на крыльце, быстро вошёл Критон и, озираясь по сторонам, спросил:

— Помнишь ли, Сократ, как ты, недавно, уличил в невежестве Анита-старшего?

— Как же, — ответил Сократ. — Мы спорили, тогда, о добродетели.

— Так вот, Анит решил отомстить тебе за это унижение, а заодно и за сына, который, наслушавшись твоих бесед, совсем не признаёт отца.

— И каким, же, образом он собрался мне отомстить? — с улыбкой спросил Сократ.

И Критон сказал:

— Зря ты смеёшься, Сократ. От верных людей я узнал, что Анит готовит на тебя донос.

— Смешно было бы мне, старику, бояться доносов.

— А разве ты не должен думать о детях? Ведь, случись с тобой какое несчастье, сыновьям твоим придется испытать всё то, что выпадает на сиротскую долю.

— Аниту не в чем обвинить меня.

— Клевета, вот что может быть обвинением. Ну можешь ты, хотя бы на время, отказаться от своих обличительных споров?

И, простодушно улыбнувшись, спросил Сократ:

— Как бы ты ответил на такой вопрос: в чём, по-твоему, сущность философа?

— В разуме, я бы сказал.

— А в чём ещё? Не в том ли, что истина — смысл его жизни?

— И в этом также.

— Тогда ответь: запершись ли в четырёх стенах мы ищем и находим истину или, же, в споре с людьми?

— Споря с людьми, конечно.

— Так, не кажется ли тебе, что возможность спорить и свободно говорить необходима философу так же, как воздух для дыхания человеку?

— Наверное, так.

— Но, если запретить ему дышать этим воздухом свободы, не будет ли он обречён, как философ?

— Ты прав, Сократ.

— Но, предлагая мне, для которого философствовать значит жить, отказаться от споров, не обрекаешь ли ты меня, тем самым, на смерть?

Критон, же, возразил с обидой:

— Что ты, Сократ. Как можешь ты думать такое.

И Сократ сказал:

— Тогда, не предлагай мне невозможное и не пугай меня Анитом.

— И, всё-таки, будь осторожен, Сократ, — попросил Критон и, ласково похлопав друга по плечу, ушёл.

Но, Сократ не умел быть осторожным, если он разоблачал невежество. Как-то раз, под вечер, он привёл гостей, Платона и Аполлодора, и Ксантиппа, выбежав, навстречу, из дому, с бранью накинулась на мужа, коря его за то, что нечем угостить людей. И юные друзья Сократа, смутившись, хотели уйти, но Сократ их удержал и, выждав, пока Кстантиппа вернётся в дом, где заревел Менексен, сказал:

— Ну, а если бы к нам на стол влетела курица и произвела переполох, разве мы бы стали волноваться?

Гости рассмеялись, Сократ, же, принеся из кладовки амфору с самодельным вином, кружки и блюдо с оливками и виноградом, усадил гостей за стол, стоявший под тутовым деревом, и наполнил кружки. И, отпив вина, Аполлодор заметил:

— А всё-таки, Сократ, твоя Ксантиппа, воистину, несносная женщина…

И Сократ сказал:

— Я, уже, давно привык к её брани, как привыкают к непрестанному шуму мельничного колеса. Но, ведь, кажется, и ты, Аполлодор, смирился с гоготом своих гусей.

— Да, — кивнул Аполлодор, — но они приносят мне яйца и птенцов.

— А мне Ксантиппа — детей, — отшутился Сократ, опять рассмешив друзей.

Тут-то и вбежал во двор белобрысый сын Сократа, Софрониск, и, крикнув отцу:

— Гости к нам важные! — умчался назад, гонять по улице.

К дому, же Сократа, спросив у мальчишек дорогу, подходили двое — молодой трагический поэт Мелет с заморской дорогой собачкой на поводке и красавица гетера Ламия; и был облачён женоподобный Мелет в небесного цвета хитон, расшитый золотыми индийскими слонами, которые, от колебания складок, шевелились, как живые. И говорил сияющий Мелет подруге:

— Сократ, моя дорогая, мало что смыслит в искусстве, так что, я заранее предвкушаю победу и удовольствие, которое, при этом, доставлю тебе, если, конечно, эта лысая образина посмеет вступить со мной в состязание.

Друзья, же, Сократа издали, поверх плетня, разглядели гостей, и Платон узнал обоих:

— Это Мелет к тебе пожаловал, учитель, а с ним гетера Ламия.

— Не тот ли это Мелет, — спросил Аполлодор, — который преследовал, при тиранах, демократов и голосовал за казнь Леонта Саламинского?

— Тот самый, — усмехнулся Сократ. — Только, он, теперь, перекрасился и зашибает звонкую монету, славя народ.

И Ламия, входя в калитку, сказала с улыбкой:

— Поклонники твоей мудрости, Сократ, не расстаются с тобой. И всё-таки, я сильнее тебя: ведь, ты не можешь отбить моих друзей, а я, стóит мне захотеть, переманю к себе твоих...

На пути к Свету

Продолжение следует...

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 13. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-09T03:07:59.112Z

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ВЕЛИКИЙ ГРАЖДАНИН
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 2)

...Критон же, послушавшись совета, пригласил к себе знакомца одного, помогавшего ему в торговом деле, Архидема, человека молодого и смышлёного, и немало, к тому же, обязанного хозяину за милости с его стороны, и предложил ему стать «волкодавом». И, согласившись, выказал Архидем такое рвение на новом поприще, что, затесавшись в ряды сикофантов и открывши множество совершённых ими преступлений и имена оклеветанных ими, очень скоро заставил их прекратить преследование своего хозяина, а самого главного из них, которому разоблачение его делишек грозило телесным наказанием и крупным денежным штрафом, вынудил не только отступиться от Критона, но внести, ещё, и откупную плату самому «волкодаву»… И Сократ, узнав, чем кончилось противоборство волков с «волкодавом», долго, до слёз, хохотал и радовался за Критона…

Сократ, же, не был столь осторожен на слово, как Притон, и, слишком часто подвергая себя опасности быть подслушанным, не уберёгся от доносительства. Однажды, уподобив, в споре, Крития негодному пастуху, спросил Сократ: «Пастух ли тот, кто уменьшает стадо?»… — и сикофанты, немедля, донесли о прозрачном намёке главе тиранов. В другой раз, узнав, что Критий вовлекает в свои гульбища афинских юношей, тем самым, склоняя их к пороку, Сократ назвал его «свиньёй», — и это, тоже, донесли хозяину. И, затаивши злобу на неугомонного старика, которому минуло, в эту пору, шестьдесят пять лет, вызвал его к тиранам сам Критий с помощником по особым делам Хариклом, и спросил, знает ли он о только что оглашённом законе, запрещающем беседы философов с молодежью. И Сократ сказал:

— Слыхать-то я слыхал о таком законе, да, только, хотел бы уточнить содержание запрета, чтобы правильней его исполнять…

И лупоглазый Харикл сказал:

— Мы готовы дать тебе любые разъяснения. Спрашивай!

И Сократ спросил, глядя на Крития, в свои пятьдесят с небольшим похожего на дряхлого старика от желчной подозрительности и пороков:

— Касаясь искусства речи, запрещает этот закон истинные суждения или ложные?..

И, усмехнувшись, промолчал Критий, ответил, же, Сократу Харикл:

— Да как ты не поймёшь, что тебе запрещено, отныне, вести любые беседы с молодыми людьми!

— Хорошо, — сказал Сократ, — в таком случае, чтобы не было у меня и здесь сомнений, то определите, до которого года нужно считать человека молодым?

— Пока у человека, — с важностью ответил Харикл, — по незрелости его рассудка, нет права выступать в совете. То есть, тебе запрещено вести беседы с людьми моложе тридцати лет!

— Значит ли это, — спросил Сократ, — что если человек моложе тридцати продаёт что-нибудь, то и тогда мне не спрашивать, почём он продает?

— Об этом можешь спрашивать…

— А если юноша спросит меня, и я буду знать, где живёт Харикл, отвечать мне или нет?

— Конечно, отвечать. Но, ведь, твои расспросы и ответы совсем другого рода! — И Харикл подозрительно прищурил мутный глаз.

И Критий, видя, что помощнику морочат голову, сказал, кольнув Сократа желчным взглядом:

— Короче говоря, Сократ, ты должен отказаться от этих дурацких сравнений государственных мужей с кожевниками, кузнецами, плотниками и прочим ремесленным людом. Я думаю, тебе самому эти сравнения набили оскомину.

Сократ, же, спросил:

— Но, отказавшись от этого, я должен, выходит, отказаться и от сравнения знания с незнанием, истинности с лживостью, доброты с жестокостью?..

И Харикл сказал:

— Именно, от этих разговоров с молодёжью ты и должен отказаться. — И добавил: — И от «пастухов» — тоже! Иначе, гляди, чтобы тебе самому не уменьшить собой стадо овец этого пастуха! Ступай!

И, чувствуя угрозу расправы над собой, ушёл Сократ, но бесед своих не прекратил. И, тогда, из боязни извлечь на себя гнев дельфийских жрецов, узаконивших мудрость Сократа, а также недовольство и своих спартанских повелителей, считавшихся с волей жрецов, тираны не решились устранить именитого мудреца, но, дабы навлечь на него гнев афинян, замыслили втянуть его в какое-либо грязное дело. И дело такое нашлось…

…Жил в Афинах уважаемый гражданин по имени Леонт, кто вместе с Никием и другими именитыми мужами подписал со Спартой мирный договор, после похода афинян на Сиракузы разорванный спартанцами, кто, будучи, затем, военачальником и флотоводцем, прославился многими блестящими победами над хиосцами и родосцами, и кто, в числе стратегов-победителей, командовал афинским флотом в сражении при Аргинусских островах, после чего, благоразумно переждав за морем гнев афинян, казнивших шестерых стратегов, на родину вернулся, лишь, когда сограждане раскаялись в содеянном.

И этого заслуженного человека, героя Пелопоннесской войны, тираны, страшась с его стороны возможного мятежа против них, решили казнить. И Критий, желая втянуть в это грязное дело Сократа, ещё и затем, чтобы внушить афинянам веру, будто расправа с Леонтом дело справедливое, раз в нём участвует мудрейший из эллинов, вызвал Сократа в Тол и приказал ему, в числе пятерых старейших граждан, отправиться на Саламин, чтобы доставить Леонта в суд.

И, видя безсмысленность каких-либо увещеваний Крития, молча выслушал Сократ приказ, но, когда все пятеро вышли из Тола, он так сказал старейшим афинянам:

— Неужели вы, афиняне, так дрожите за ваши, уже немолодые, жизни, что соглашаетесь участвовать в этой гнусной расправе?

И старейшие ответили:

— Не так, Сократ, мы дрожим за свою жизнь, как, больше, опасаемся за свои семьи, ведь, тираны не остановятся, расправившись с нами, а начнут преследовать и наших сыновей, и наших внуков. Прости нас, Сократ! — и отправились в дорогу.

Сократ, же, отделившись от них, побрёл домой.

И доставили старейшие Леонта в суд, и был приговорён он, по навету, к смерти и казнён испитием чаши с цикутой. Сократу, же, грозила кара за неповиновение властям, но, видно боги этого не допустили, ибо, в день, когда пришёл к Сократу посланный с приказом явиться, завтра, в Тол, радостная весть разнеслась по городу: флотоводец Фрасибул, один из самых истинных сторонников народовластия, высадившись в Пирее и Мунихии, разгромил отряды олигархов и провозгласил в Афинах демократию; безславный, же, глава тиранов Критий был убит в этом сражении…

И возрадовался Сократ падению кровавой тирании, но, вскоре же, и опечалился, узнав, что верховодит в народном собрании ставший демагогом кожевник Анит, тот самый рыжеволосый однокашник Сократа по гимнасию, кто потерпел позорное поражение от прекрасной Аспасии, состязаясь с нею в диалектике при рассмотрении парадокса Зенона.

С годами, облысел Анит, рыжей оставалась у него, лишь, борода, а голова походила на голое колено. И, хотя Анит из стихийной ненависти ко всем софистам, к которым причислял он и Сократа, уговорил, ещё до войны, комедиографа Аристофана высмеять афинского Марсия в комедии «Облака», как словесного обманщика и дурака, Сократ не чувствовал к Аниту личной вражды. И, только, дивился, что афиняне сделали Анита вожаком, лишь, потому, что был он изгнан олигархами, как демократ, из города и, высадившись с Фрасибулом в Пирее, участвовал в свержении тирании «Тридцати».

Все, ведь, знали о нечестии Анита, все помнили, как в начале войны, командуя флотилией, послан был Анит для спасения одной из морских крепостей, но, струсив, предпочёл отсидеться за мысом, а крепость, тем временем, пала; его судили после, но он оправдался толстым кошельком… Как видно, старый хитрец сумел заговорить народ посулами и обещаниями возродить справедливую жизнь в Афинах.

И размышлял Сократ: чего, же, ради этот выходец из знатного рода Антемионов связал свои властолюбивые намерения с демократией? Не оттого ли, что ограниченность его ума не оставила ему надежд на главенство среди олигархов, тогда как для невежества иных бедняков он, вполне, годился в демагоги?

И, замечал Сократ: тая́ в душе озлобленность к аристократам, Анит, став вожаком народа, ни в чём не проявлял жестокости, наоборот: он, сразу, объявил амнистию противникам, и не только видным олигархам, но и самим, оставшимся в живых во время мятежа, тиранам и среди них, даже, Хариклу с его кровавыми руками, и принял, к тому же, закон, под страхом смерти запрещавший преследование олигархов.

«Слава богам, пришёл конец кровопролитию в Афинах!» — радовались афиняне; простаки, же, увидев в том заслугу своего вождя, прославляли доброту его души. И мало кто знал из сограждан, что умиротворение Анита исходит не из добродетели его, а из трезвого расчёта — подольше насладиться властью, ибо, Спарта, глаз не спускавшая с Афин, узнай она о расправе над олигархами, сейчас бы свергла народовластие…

И, владея множеством кожевен, которые ему вернул народ, будучи богат, Анит, подлаживаясь к беднякам, ходил в простом, суровой ткани хитоне, речи свои уснащал простонародными выражениями, многих бедняков знал в лицо и по имени. Запросто расхаживал по агоре, заглядывая на базар, останавливался поболтать с народом, расспрашивал знакомых о семье, здоровье, а, задабривая нищих и голодных, расплодившихся в войну во множестве, распорядился выставить для них у пританея [Общественное здание, где заседали (и кормились за счёт государства) пританы] котлы с горячей похлёбкой, которой, бывало, и сам не гнушался отведать черпак, говоря для очереди бедняков: «Неплохо! Совсем неплохо».

Страждущих он успокаивал щедрыми посулами скорых перемен к богатой, сытой жизни, а пока что выдавал, по жребию, пособия нуждающимся, и те, кому посчастливилось выиграть вспоможение, кричали: «Слава Аниту!».

И пока Анит задабривал простолюдинов похлёбкой, подачками и сладкими речами, демократы-богачи, в войну набившие себе карманы поставками оружия и снаряжения для войск и кораблей, всё больше богатели на базарной спекуляции продуктами, и, в то время, как простой народ бедствовал, едва сводя концы с концами, богатеи, в окружении прислужников-рабов, жирели в роскоши и удовольствиях; и, снова, расцветал порок, и падала вера в богов у сограждан…

Но, видел, замечал Сократ, как вместо пошатнувшейся веры в божественные установления пробуждается у афинян, особенно из молодёжи, стремление найти источник всех несчастий и неравенства в Афинах; и устремился к страждущим, дабы, вместе с ними, в нескончаемых беседах о добре и зле, невежестве и знании, красоте и безобразии, стараться, в меру сил своих, просвещать умы сограждан… И, прослышав о Сократовых беседах, шли к нему на выучку всё новые из любознательных: Гермоген, Аристодем, Федон, Критобул и самый юный из учеников Сократа Аполлодор, а также и другие; а за ними, следом, хлынули в Афины изгнанные прежде софисты, предлагая всем желающим уроки красноречия за плату.

И, научаясь мыслить по-сократовски, стремились подражать ему ученики и в добронравии, и, поэтому, ссор между ними не было; когда, же, постаревший и седой, но всё ещё горячий Эсхин поссорился с Критобулом, а кто-то посторонний, желая укорить Эсхина, спросил его: «Куда, же, девалась ваша дружба с Критобулом?», то Эсхин ответил: «Она спит, но я разбужу её», и, отправившись к Критобулу, спросил: «Неужели ты считаешь меня таким жалким и неисправимым, что я, в твоих глазах, не заслуживаю, даже, вразумления?».

— «Нет ничего удивительного, — ответил ему Критобул, — что, именно, ты, стоя́щий выше меня во всех отношениях, первым понял, и в этом случае, как надо поступить».

И ссоры как не бывало.

С великой любовью к Сократу вкушали общение с ним ученики его, и даже те, кто по какой-либо причине отходил от учителя, не забывали его. И когда случилось киренянину Аристиппу, расставшись с Сократом, заработать в чужеземных городах кучу денег за уроки красноречия, то, в подарок учителю, прислал он двадцать мин [Мина — довольно крупная денежная единица, приравнивалась к 100 драхмам, тогда как стоимость быка, во времена Сократа, составляла 50 драхм]. Да, только, Сократ, сказав, что даймоний его запрещает ему принимать эти деньги, отослал их обратно, несмотря на брань и слёзы Ксантиппы, которой надоела вечная в доме нужда.

…Как-то раз шёл Сократ по городу и, встретив в переулке приятного собой и скромного по виду молодого человека с живым, любознательным взглядом, загородил ему дорогу посохом и спросил:

— Не скажешь ли ты, любезный юноша, куда следует пойти за мукой и маслом?

И юноша бойко ответил:

— На рынок, конечно!

— А за мудростью? — спросил лукаво Сократ. И удивлённый юноша не нашёл что сказать.

— Ступай за мной, я покажу, — пообещал Сократ и привёл к своим друзьям нового ученика, Ксенофонта [Впоследствии — великого историка древности, кроме исторических и философских сочинений, написавшего воспоминания о Сократе].

А вскоре обрёл Сократ другого юношу-ученика, Аристокла, по прозвищу Платон [Впоследствии — крупнейший представитель античного идеализма], что значит «широкий» и встрече этой предшествовал сон Сократа, что будто сел ему на грудь птенец священной птицы лебедя и, вдруг, покрывшись перьями, взлетел под небеса с дивным пением. И, проснувшись, всё недоумевал Сократ, к чему бы этот сон, а на следующий день, у театра Диониса, где он беседовал с друзьями, подошёл к нему Платон, и, поговорив с ним, Сократ, вдруг, вспомнил сон и сказал Платону: «Вот он, мой лебедь!».

Грамоте учился Аристокл у некоего Дионисия, а гимнастике — у борца Аристона из Аргоса, который и дал ему прозвище Платон за крепость телосложения. И, выступая борцом, участвуя в Истмийских играх, призван был Платон мусическими музами для живописи и сочинения стихов и стихотворных драм, и в день, когда встретился с Сократом, нёс он свою трагедию в театр, дабы выступить с ней в состязаниях, но, услыхав беседу Сократа, так был поражён, что пришёл домой и сжёг свои сочинения, воскликнув словами Гомера:

— Бог огня, поспеши: ты надобен, нынче, Платону!..

И с той поры не отходил Платон от учителя.

И, выйдя из пределов Аттики, проникло почитание Сократа в чужеземные города, и, прислав к нему богатые дары, приглашали его погостить и царь Македонии Архелай, и правитель Краннона Скопас, и властитель Ларисы [Города-государства Фессалии] Еврилох, и прочие другие. Но, Сократ, с улыбкой, отвергал подарки владык и родину покинуть отказался, говоря:

— Правителям угодны льстецы, а я льстить не умею. Да и какая польза от странствий, если ты повсюду таскаешь самого себя?..

И гневалась Ксантиппа за отвергнутые дары, и корила его непрестанно, ибо, кроме первенца Софрониска, вступившего в седьмой год жизни, родила Ксантиппа, в эту пору, малыша Менексена, и требовалось быстро подрастающих детей кормить и одевать, доходы, же, Сократа от виноградника, осла, козы и десятка кур слишком были незначительны. И, лишь, один Критон умел утихомирить Ксантиппу кошельком с серебряными драхмами, тайными для Сократа, ибо, денег он не принимал и от друзей, а лишь съестное вспоможение.

На пути к Свету

Продолжение следует...

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

ЧАСТЬ 7

ЧАСТЬ 8

ЧАСТЬ 9

ЧАСТЬ 10

ЧАСТЬ 11

ЧАСТЬ 12

ЧАСТЬ 13

ЧАСТЬ 14

ЧАСТЬ 15

ЧАСТЬ 16

ЧАСТЬ 17

ЧАСТЬ 18

ЧАСТЬ 19

✅💜📖 12. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

2023-01-09T03:07:24.081Z

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ВЕЛИКИЙ ГРАЖДАНИН
(ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)

Тридцать тиранов окружали Сократа — и не сломили его мужества. — Разве дело в том, сколько господ? Рабство, всегда, одно! Кто его презрел, тот и в толпе повелителей будет свободен.
Сенека

И, хотя Сократу возбранял его даймоний заниматься политикой, пришлось и ему, дабы уважить избравших его земляков, послужить не только философской, но и гражданской истине на посту высоком и почётном — притана [Афинский Совет Пятисот делился на десять «пританий» по 50 человек, каждая из которых, по очереди, председательствовала в Совете в течение 1/10 года.] в тяжкую пору военных неудач.

Тяжело приходилось афинянам, как никогда, ибо, вовсе развалился Морской союз, и Афины сражались, один на один, со спартанцами и помогавшими им персами. И терпели афиняне поражение за поражением, и крупнейшее из них — у мыса Нотий [В Ионии], где спартанский полководец Лисандр потопил немалое число афинских кораблей; не оправдал надежд и всеобщий любимец Алкивиад: ему хотя и удалось разбить ионянский флот у острова Андроса [Один из Кикладских островов Эгейского моря], но ни сам Андрос, ни остров Хиос покорить не сумел, а значит, из войны, как обещал, Ионию, не вывел.

И, раздражённые неудачами афиняне ожесточились до того, что даже пленных эллинов, нередко, обращали в рабство, а то и казнили, а тем, кого оставляли в живых, было решено, по совету стратега Филокла, отрубать большой палец на правой руке, дабы могли они быть гребцами, но не копьеметателями; и тот же Филокл, захватив, однажды, два вражеских корабля, приказал плененных матросов живыми сбросить в пропасть.

И не радовали афинян редкие военные успехи, так что, когда, с великим трудом, снарядив последние сто десять триер (экипажи которых набирали даже из метеков и рабов с обещанием дать тем и другим право гражданства) [Метеки — поселенцы, иногородние по рождению, но живущие в Афинах и, потому, считавшиеся неполноправными], вышли афиняне в море и в сражении у Аргинусских островов [Острова у западного побережья Малой Азии] разбили вражеский флот, потопив девять из десяти спартанских кораблей и шестьдесят кораблей их союзников, в Афинах, вместо ликования, потребовали судить одержавших победу стратегов, обвинив их в святотатстве.

Святотатство, же, стратегов заключалось в том, что из-за сильной бури, разразившейся после сражения, не сумели они ни тонущих сограждан спасти, ни погибших подобрать, дабы их похоронить, как то предписано религиозным обычаем.

Когда, же, вернулись стратеги домой — шестеро из десяти, ибо, остальные предпочли отсидеться, пока что, за морем, — то демагог Калликсен и четверо других обвинителей потребовали, в нарушение закона [Специальным постановлением народного собрания (так называемая «Псефизма Каннона») требовалось, чтобы дело каждого обвиняемого рассматривалось отдельно], приговорить, огульно, всех стратегов к смерти.

И оказались в числе обвиняемых стратеги Аристократ и младший Перикл, только что похоронивший мать, Аспасию, до конца своих вдовьих дней посвящавшую себя воспитанию сына. И как ни доказывал Сократ, обращаясь к Собранию, незаконность огульного суда над стратегами, как ни упрекал сограждан в неблагодарности по отношению к Аристократу, которому обязаны в свержении «Четырехсот», как ни упрашивал пощадить, хотя бы из почтения к светлой памяти Перикла, единственного сына его, — никто и слушать не хотел. И, тогда, сказал Сократ галдящим афинянам с укоризной:

— Афиняне! Вы же счастливые победители, а не несчастные побеждённые! Зачем, же, вам творить несправедливость, подвергая казни тех, кто принёс вам победу?..

И потонули слова благоразумия в неистовых выкриках, топоте и свисте, и скорые на расправу афиняне стали слать угрозы Сократу и поддержавшему его Ферамену привлечь к ответственности, заодно, и их, чтобы-де не противились воле большинства.

Сократ, же, безразличный к угрозам, властью, данной ему в тот день, как дежурному притану — эпистату, — пресёк беззаконие, и судилище не состоялось.

Но, афиняне, в предчувствии поражения в войне, охваченные подозрительностью, в каждом должностном лице готовые видеть предателя, не угомонились, и на следующий день, при другом, более сговорчивом эпистате, скорое на расправу Собрание проголосовало за смертную казнь всем шестерым, не пощадив и Перикла-младшего. И бросили закованных стратегов в тюрьму, выбитую в скалистом подножии холма Пникс, и, в урочный час, на рассвете, простившись с рыдающими родственниками, выпил каждый узник чашу с цикутой [Цикута — ядовитый сок некоторых болотистых трав семейства зонтичных].

И говорил Сократ друзьям, сетующим на безсмысленную злобу афинян: «Разве вы их не знаете? Удовлетворив свою мстительность, они начнут, теперь, горько раскаиваться». И Сократ оказался прав: афиняне, вскоре же, раскаялись и повелели злобных обвинителей схватить, дабы привлечь их, за обман, к ответу, да, только, те успели бежать [По свидетельству историка Ксенофонта, главный из обвинителей-стратегов, Калликсен, получив, позднее, возможность вернуться в Афины, умер голодной смертью, всеми ненавидимый]. И, раскаявшись в жестокосердии, раскаялись, потом, в великодушии, что увенчали золотым венком и непомерной славой Алкивиада, негодуя на недавнего любимца, что медлит он разбить Лисандра, и грозили покарать его, не приняв и во внимание, что не снабдили его флот ни деньгами, ни продовольствием.

И, узнав о недовольстве афинян Алкивиадом, подняли его помощники мятеж на кораблях, бросивших якоря для добычи продовольствия у Эгоспостамов [Устье впадающих в море одноимённых рек на европейском берегу Геллеспонта (Дарданелл)] и отрешили стратега от должности.

Алкивиад, же, видя намерение сограждан броситься в бой к стоявшему на рейде флоту Лисандра, стал уговаривать и умолять их не спешить, ибо, нет на берегу Эгоспостамов ни гавани надежной, ни крепостных сооружений на случай отступления, и предлагал, пока не поздно, сменить негодную позицию. Но не слушали его мятежные матросы и, бросив ему в лодку личное его оружие, высадили на берег. И, кляня судьбу свою, бежал Алкивиад в Вифинию [Область Малой Азии между Босфором и Мраморным морем], к персидскому сатрапу Фарнабазу, просить, через него, у Атаксеркса для Афин военной помощи, надеясь, в случае успеха, вновь завоевать любовь народа.

И, не прислушавшись к голосу разума, вещавшего устами Алкивиада, остались у Эгоспостамов афинские корабли и приняли бой, и были разбиты Лисандром наголову; лишь, восемь триер, ускользнувших в суматохе сражения, добрались до Афин с горестным известием.

И не успели афиняне оплакать страшную потерю и погибших в битве родичей, как флотоводец Лисандр, в отместку за жестокости Филокла, казнивший при Эгоспостамах всех афинских пленных (и самого Филокла среди них), двинул корабли в Пирей и осадил Афины, а гоплиты спартанского царя Павсания блокировали город с суши. И, сжатые в кольце, не видя помощи извне, сдались изнурённые голодом афиняне.

И со всеми вместе горевал Сократ утратам родины, ибо, обречённые принять условия врага, распустили афиняне Морской союз, признали верховенство Спарты над Элладой, а детище Перикла, Длинные стены, подвергли разрушению…

Горче, же, всего была потеря демократии, ибо, настояли победители, Лисандр с Павсанием, чтобы власть в Афинах взяли тридцать «лучших» олигархов. И утвердилось в городе правление «Тридцати», наречённое народом властью «Тридцати тиранов». Возглавил, же, олигархическую тиранию, вынырнув из политической тени, властолюбивый Критий, и одно условие поставил спартанскому царю — уничтожение того, кто может вернуть афинянам свободу, — Алкивиада. И через Спарту отдан был наказ союзнику спартанцев, Атаксерксу, а от него — сатрапу Фарнабазу — убить Алкивиада.

Изгнанник, же, Алкивиад, в ожидании обещанной персами помощи, скрывался во фракийском лесу, в своём укреплённом бревенчатом доме, и ночью, когда он спал в объятиях любимой, Тимандры, наёмники сатрапа Фарнабаза, не рискуя взять укрепление штурмом, подожгли его со всех сторон. И, когда Алкивиад, обмотав, вместо щита, свою левую руку плащом, а голову укутав одеялом, вдруг, выскочил из пламени с мечом в одной руке и закутанной в тряпьё Тимандрой в другой, в страхе отшатнулись от него наёмники под защиту деревьев. И, тогда, Алкивиад, откинув Тимандру в кусты, встал спиной к пожарищу и, подняв свой меч, крикнул в лесную чащобу:

— Эй, вы! Если в ваших жилах кровь бойцов, а не вода убийц, выходи сразиться с афинским воином!

Но, градом стрел ответили убийцы, и, проколотый летящей смертью, упал Алкивиад…

А наутро, умаслив любимого благовониями, обернув его в белые одежды и водрузив на чело венок из листьев тамариска, похоронила его афинянка Тимандра и, с печалью в душе, тронулась в путь, на родину.

И, услышав о конце Алкивиада, пожалел его Сократ, сказав друзьям: «Вот человек, в ком боги столько намешали всякого, и добродетельного и порочного, что хватило бы на десятерых обыкновенных людей. Для врагов он был непобедим, его сгубили собственные страсти. Умей он властвовать собой, он мог бы стать для афинян вторым Периклом. Мир праху его!».

И ревностно следил Сократ за другим великим честолюбцем, Критием.

Начав с убийства, глава «Тридцати», уже, не мог остановиться, ибо, страх быть низвергнутым каким-либо противником, боязнь убийц и отравителей толкали его на новые злодеяния, всё более кровавые, так что, многие вожди демократии и, даже, видные противники Крития из олигархов бросали семьи и бежали из Афин куда глаза глядят. К тому же, устранение врагов выгодно было для Крития обогащением: ведь, изъятое у казнённых имущество, прежде других, попадало в его алчные руки. И, оградив себя от случайностей надёжной охраной, а власть свою — доносительством сикофантов [Сикофант — профессиональный доносчик-шантажист в Афинах], стал Критий недоступен даже для своих сторонников, и когда более уравновешенный и мудрый Ферамен, второй человек в правлении «Тридцати», осмелился спросить у Крития, не слишком ли много жертв и не пора ли прекратить судилища и казни, глава тирании сказал, с колкой усмешкой:

— Ты очень наивен, Ферамен, если полагаешь, что только единоличная тирания требует жёстких мер для своей защиты. То, что нас тридцать, а не один, нисколько не меняет дела.

Когда, же, Ферамен, противник как крайней демократии с её зависимостью государственных дел от стихии толпы, так и крайней олигархии с её ущемлением свободы и жестокостью, дерзнул открыто выступить в совете «Тридцати» за установление умеренной олигархии, сказав:

— Я прежде был и теперь остаюсь сторонником такого правления, чтобы власть принадлежала тем, кто в состоянии защитить государство от врага, сражаясь на коне или в тяжёлом вооружении [Ферамен выступал за наделение политическими правами, лишь, имущих граждан, минуя свободных бедняков]. И, чтобы исключить возможность мятежа, вызванного нашими крайностями, я предлагаю расширить совет «Тридцати» до возможно большего числа имущих граждан! — Критий, возмутившись, здесь же, обвинил Ферамена в предательстве, ссылаясь на то, что он, Ферамен, толкает совет нарушить волю спартанцев, установивших власть «Тридцати» и, тем самым, ставит под угрозу независимость Афин…

И, обвинив в предательстве, двадцать девять тиранов лишили Ферамена прав гражданства, распространявшихся — по указу «Тридцати» — всего на три тысячи свободных.

И строптивый Ферамен, лишившись гражданства, уже без суда, был приговорен тиранами к смертной казни…

Сократ, же, сидевший, в это время, у портика, на агоре, и занятый беседой с Эсхином и Симмием, увидев Ферамена в окружении усиленной охраны, ведомого в тюрьму, кинулся, с обоими учениками, к нему и, громко созывая граждан на помощь, пытался вырвать узника из рук тюремных стражей. Но, Ферамен, примеры стойкости бравший с Сократа и мужественно сносивший приговор тиранов, сказал:

— Я глубоко тронут, друзья, вашей дружбой ко мне и мужеством вашим. Но, для меня было бы величайшим несчастьем, если бы я оказался виновником смерти столь благородных людей. Прощайте!

И, Сократ с учениками, не видя помощи запуганных граждан, отступились от стражников.

И, услыхав, затем, что смерть встретил Ферамен спокойно и, даже, насмешливо, что, осушив бокал с цикутой, он выплеснул остатки отравы на пол, как делают возлияние богам афиняне на весёлых пирушках, сказав, при этом: «Это я дарю моему ненаглядному Критию!» — узнав об этом, восхитился Сократ стойкостью Ферамена и заметил друзьям:

— Он был не только «прекрасным и добрым» [Формула античного аристократического идеала], и не только мудрым государственным мужем, он был, к тому же, самым мужественным в сопротивлении беззаконию, а это важнее всего в добродетели! Мир праху его!..

И, в ту же пору, напасть пристала к доброму другу Сократа, Критону, кто в самые чёрные дни войны и блокады не раз спасал Сократову семью от голода. Напасть, же, заключалась в том, что начали преследовать его сикофанты Крития; и седобородый, лысоватый, уже, от прожитых лет, но моложавый лицом Критон признался, однажды, Сократу:

— Одолевают меня сикофанты, Сократ, спасу от них нет. Куда ни пойдёшь, они за мной увяжутся. Где ни присядешь — и тут же они. То попрошайкой прикинутся, то затешутся среди гостей хозяина, пригласившего меня на обед, то нагло лезут в друзья, оглядываясь но сторонам, и нашёптывают на ухо мне проклятия Критию, печалясь об утраченной нами свободе. Играют простачков, мошенники, не хуже актёров, и всё это затем, чтобы выудить у меня, ненароком, какое-либо неосторожное слово. Я, уж, и на улицу боюсь выйти…

И сказал Сократ добродушно:

— Я думаю, Критон, что зарятся эти волки на твоё немалое богатство. Но, разве ты, как добрый хозяин, не вправе заиметь хорошего волкодава для спасения стада от своры волков?..

На пути к Свету

Продолжение следует...

На пути к Свету

✅📍🧭 НАВИГАТОР ПО КАНАЛУ "НА ПУТИ К СВЕТУ" (ЧАСТЬ 2).

АВТОРСКОЕ ВИДЕО:

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ, ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ И МУЛЬТИПЛИКАЦИОННЫЕ ФИЛЬМЫ:

✅💜📖 19. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ЭПИЛОГ

ИЗРЕЧЕНИЯ О СОКРАТЕФИЛОСОФОВ И ИСТОРИКОВ

СОДЕРЖАНИЕ:

✅💜📖 19. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ЭПИЛОГ

Д. Неру

Ксенофонт Афинский

Плутарх

Диоген Лаэртский

М. Монтень

И. Кант

Гегель

Л. Фейербах

К. Маркс, Ф. Энгельс

А. И. Герцен

✅💜📖 18. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ГЛАВА ВОСЬМАЯВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ(ЧАСТЬ 2 ИЗ 2)

СОДЕРЖАНИЕ:

✅💜📖 17. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ГЛАВА ВОСЬМАЯВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ(ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)

СОДЕРЖАНИЕ:

✅💜📖 16. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ГЛАВА СЕДЬМАЯПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!(ЧАСТЬ 3 ИЗ 3)

СОДЕРЖАНИЕ:

✅💜📖 15. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ГЛАВА СЕДЬМАЯПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!(ЧАСТЬ 2 ИЗ 3)

СОДЕРЖАНИЕ:

✅💜📖 14. НИКОЛАЙ ФОМИЧЁВ: "ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ". ПОВЕСТЬ-ЛЕГЕНДА.

ГЛАВА СЕДЬМАЯПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!(ЧАСТЬ 1 ИЗ 3)

СОДЕРЖАНИЕ:

ИЗРЕЧЕНИЯ О СОКРАТЕ
ФИЛОСОФОВ И ИСТОРИКОВ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 2)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ВО ИМЯ ИСТИНЫ И ДОБРОДЕТЕЛИ
(ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!
(ЧАСТЬ 3 ИЗ 3)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 3)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОЗНАЮЩЕМУ ВОЗДАМ!
(ЧАСТЬ 1 ИЗ 3)