Anna Thanatos

Женщины Лазаря (2011)

2026-06-03T18:28:36.128Z

В тексте присутствует ненормативная лексика

Книга «Женщины Лазаря» за последний месяц попалась мне на глаза дважды: в первый, скорее всего, в библиотечном списке «18+», второй — в приглашении на встречу книжного клуба. И вот я дочитала этот весьма титулованный роман.
Возможно (и очень вероятно: я же не аудитория большой и серьёзной литературы и уж тем более не автор), я не поняла замысла автора, но книга мне не понравилась. Вряд ли получится без спойлеров объяснить почему, так что решайте сами, читать ли дальше. И сразу говорю: будет прорва цитат и огромная простыня негодования. Настолько огромная, что у меня впервые рецензия не поместилась в один пост.

У вас есть ещё две секунды на размышление, а я начинаю разбирать роман по пунктам.

СЮЖЕТ И НАЗВАНИЕ

Сюжет пересказать, как ни странно, легко: это история одной неблагополучной семьи — гениального физика, неприлично шикарно обеспеченного Советским Союзом, его жены и их потомков.
Нам рассказывают о молодости Лазаря Иосифовича Линдта, о жизни его супруги до встречи с ним, а также о внучке Лиде. Отдельная глава — история Маруси и Сергея Чалдоновых, важная тем, что Маруся — это первая и очень долгоиграющая любовь Лазаря.
Однако в какой-то момент авторский акцент смещается с Лазаря на Лидочку — несчастнейшее создание. Смещается настолько, что в итоге хочется спросить автора: к чему такое название?

Увидев словосочетание «Женщины Лазаря» в первый раз, я подумала о том, что роман будет посвящён духовному воскрешению героя, невозможному без женщин. И первые главы романа успешно убеждали меня в том, что рано или поздно метафора воскрешения выстрелит: нам долго и обстоятельно рассказывают об отношениях Лазаря с богом и религией, о его спорах со старшим товарищем и всячески смакуют еврейский вопрос.

…евреи вообще не бросают своих, ни в радости, ни в горе, их за это и не любят, хотя, по правде сказать, не любят их много за что, список такой длинный, что дебет никогда не сойдется с кредитом, потому что счета выписываются с такой скоростью, что платить, пожалуй, и вовсе не имеет смысла. Все равно выгонят, сожгут или расстреляют.

Кстати, именно они стали и самыми первыми жертвами выпущенных на волю демонов, когда — спустя несколько ярких прерывистых лет — гигантская имперская свинья с хрюком поднялась из вековой лужи и принялась равнодушно пожирать собственных поросят, не разбирая особо, какие из них кошерные, а какие — не очень.

И в унисон ему неслышно и невидимо молились — хоть и на другом языке, но все тому же Богу — поколения линдтовых предков, тихих скитальцев, отчаявшихся вечных жидов, действительно не создавших ни сложносочиненных дворцов, ни масштабных полотен, ни пышножопых скульптур — ничего, что жаль было бросить, отправляясь в очередное изгнание.

…недалеко от Малой Сейдеменухи мыкали горе немецкие колонисты — им приходилось так же несладко, как евреям, но, в отличие от последних, немцы дружили не только с головой, но и с руками.

Однако когда история фокусируется на Лиде, Лазарь уходит вообще на третий план. Ладно Маруся, ладно жена — но внучку-то он не мог увидеть ни при каких обстоятельствах! Лида родилась сильно позже смерти Лазаря — как её можно причислять к важным в его жизни женщинам? Тем более как-то его воскресившим!
Воскрешение, однако, в книге есть. Возвращаюсь к сюжету и выдаю жирный спойлер: в финале книги «воскресла» пытавшаяся суициднуться Лида. В агонистическом бреду она увидела и деда, и родителей, и потомков — и решила, что надо жить. И вот на этом месте моё негодование достигло своего пика. Сейчас поймёте почему.

ВЕЛИКАЯ ИДЕЯ

Арку Лиды описать так же несложно, как и сюжет: после смерти жены обезумевший от горя отец оставил её своей матери, с которой перестал общаться ещё до рождения Лиды. Бабушка Лиды — та ещё сука — никаких тёплых чувств к внучке не испытывала, поэтому и воспитывала соответственно: запрещала шуметь, играть, гулять, иметь друзей и собственное мнение.

Лидочка кивнула — шея Галины Петровны, все еще красивая, украшенная ниткой отборного таитянского жемчуга, тоже не казалась ей слишком удобным местом проживания.

Через пару лет совместной жизни бабуля спихнула Лиду в балетное училище, где над той начали измываться уже педагоги — во имя великого искусства балета, конечно же. Перед выпускным спектаклем ей разбил сердце заезжий балерун, а следом, назовём вещи своими именами, изнасиловал влюбившийся взрослый мужик (ей — семнадцать, ему — сорок один). После чего Лида вышла за него замуж, потому что он владеет домом, который она по крупицам собирала в мечтах последние годы.
И вот это бедное, не знавшее любви, дружбы, доверия и тепла создание, отправившееся в последний трип, почему-то верит незнакомому ей Лазарю, почему-то решает поверить в показанных внуков (от того самого мужа!) — и решает, что жить всё-таки стоит.

Последний раз ее любили в пять лет — родители, — и она совсем забыла, как это бывает. Царевы были не в счет: по уши напичканные правильной советской моралью, полупереваренным самиздатом и природным добродушием, они любили всех подряд — родину, синиц, Энск, Солженицына, друг друга.

Ни секунды не верю такому финалу. Это просто гнусный обман читателя!

Всю книгу, пока автор творила жесть со своими героями (по большей части — с героинями), я думала: ради какой такой великой идеи они так страдают? Чем же будет оправдана такая жестокость? А НИЧЕМ. Ничем не будет оправдана, только в финале и бабка вдруг расчувствовалась, и девочка с многолетним ПТСР вдруг поверила миру, и счастливый Лазарь зачем-то отбыл куда-то — то ли на небеса к несуществующему для него богу, то ли на очередной ядерный полигон.

Роман, повторюсь, собрал кучу наград, однако не они делают книгу Большой Русской Литературой. Если сравнить «Женщин Лазаря» с произведениями классиков, в глаза бросится главное различие — жизненная недостоверность происходящего. Не сомневаюсь, что тот же Достоевский, не дрогнув, дал бы Лиде умереть, потому что этот финал — более честный и настоящий, чем дутый хэппи-энд, обесценивающий происходящее с героями.

ГЕРОИ

Лазарь Линдт — гениальный физик, настолько нужный стране, что все репрессии обошли его стороной. Да и не одни они: он без потерь пережил последствия Гражданской войны, а в Великую Отечественную единственным неудобством оказался переезд далеко на Восток, где ему уже приготовили даже не квартиру — дом.

Ну, пожалуйста, Лазарь Иосифович, мы вас умоляем — всего сорок пять минут, а студентам воспоминаний на всю жизнь. Хорошенькая у ваших засранцев планируется жизнь, если нудятина, в которой они ни пса не разберут, окажется в ней самым волнующим событием.

Трудно сказать, почему его не пустили в расход или хотя бы не посадили. <…> Может, дело было в чувстве юмора — все-таки сражаться с человеком, который все время смеется, не только бессмысленно, но и унизительно для нападающего.

…отпал и расстрел без суда и следствия, не радовавший Линдта только потому, что в начале декабря под Энском было не сыскать утонувшего в черемухе набоковского оврага, без которого русскому человеку, будь он хоть трижды еврей, и расстрел — не расстрел.

Всю известную нам жизнь Лазарь обеспечен всем, чем только можно, и окружён людьми, готовыми ради него на всё. Все номенклатурные плюшки сложены к ногам гения большой горкой, — но до поры до времени они ему не нужны. Мы ничего не знаем о его детстве и семье, знаем только, что он одержим наукой. Ну, а потом — женщинами.

И если Марусю он любит чистой, светлой и безответной любовью, то в случае Гали это же (по его утверждению) чувство почему-то мгновенно оборачивается нечеловеческой похотью, которая почти полностью затмевает проявления нежности и заботы. Справедливости ради отмечу, что в этом месте у нас происходит смена фокала, и мы видим отношения глазами Гали. Девушки, от которой ради материальных благ отреклись родители и жених, девушки, которую заточили в золотую клетку, — а точнее сказать, приковали к золотой постели. Тем не менее, поведение Лазаря совершенно иное.

Осталось непонятным для меня и то, почему и Лазарь не испытывал к своему ребёнку никаких эмоций. Боря всего несколько месяцев был помехой для постельных утех — и не более. И такую холодность уже не спишешь на фокал Гали, которая ребёнка ненавидела по понятным причинам.
Так что читать о жизни советского гения после войны, прямо скажем, противно, хоть автор и уделяет ему всё меньше и меньше внимания.

Маруся — жена старшего товарища Лазаря, приютившего оборванного юнца и увидевшего в нём гения. Она — лучший герой романа и чуть ли не единственная, кто психически здоров. Читать о детстве и семье Маруси интересно, об их знакомстве с мужем и горе — волнительно, а её дальнейшая жизнь вызывает уважение: не сломалась, не зачерствела, не перестала быть чуткой к чужой беде.

Господь промолчал, словно спрятался за пыльную радиотарелку (внутри места не нашлось бы даже Ему — уж слишком огромен был голос Левитана, слишком страшны сводки советского информбюро), и тогда Маруся, с трудом опустившись на колени, принялась молиться выключенному репродуктору — яростно, горячо, как не молилась никогда и никому в жизни.

…в жизни она не оставила мужа голодным, даже в Гражданскую, не оставит и сейчас, так что, прости, Господи, что прервусь, все равно Тебе есть кого слушать, все равно Ты не замечаешь меня — давным-давно.

Нечего валяться, усаживайтесь, мы сейчас будем пить бульон со сплетнями…

Быть счастливой для нее всегда значило — любить, но только теперь, в семьдесят три года, в эвакуацию, в войну, она наконец-то поняла, что любить — не значит делать своим собственным. Любить можно и чужих, то есть — только чужих любить и следует, потому что только так они становятся своими.

Автору удалось живо передать свет, который увидел Лазарь при первой встрече с Марусей, обаяние её женственности и мудрость. Поэтому единственная сцена на все 450 страниц, которая тронула меня до слёз, — сцена Марусиной смерти :'(

На этом свет в книге, увы, заканчивается, и на сцене появляется Галина Петровна. Красивая и послушная девочка, не имеющая в свои восемнадцать ни целей, ни интересов, ни характера.

…статус первой красавицы класса — должность, до определенного возраста никак не связанная ни с длиной ног, ни с качеством эпидермиса.

Галочку решено было отдать в местный политехнический, но не на оборонные специальности (просидит всю жизнь в «почтовом ящике» и даже в Болгарию не съездит!), а на мирный факультет водоснабжения и канализации. Потому что уж чего-чего, а говна, доча, в стране столько, что на две твоих жизни хватит.

Её первая — и последняя — любовь обрывается трагично после встречи с Лазарем. Да и в целом после этой встречи жизнь Гали необратимо меняется. Однако конченой сукой её сделал не Лазарь, подарками пытавшийся купить у неё хоть каплю тепла. Я убеждена: быть мразью или нет — это исключительно личный выбор. Поэтому сочувствовать Галине, быстро пристрастившейся к роскоши, одинокой и ненавидимой всеми, я не смогла.

…рассорилась даже с теми немногими приятельницами, что могли выносить ее выходки и бриллианты.

И как же я удивилась, когда эта эгоистичная, ледяная и циничная женщина на последних страницах книги внезапно раскаялась и извинилась перед внучкой! И более того, выяснилось, что все эти годы она от лица сына посылала ей деньги, открытки и телеграммы. С чего, ну с чего вдруг?! Не верю совершенно!

Лида — внучка Лазаря, единственный ребёнок его сына. Как я уже говорила, у девочки полный букет психических проблем: смерть родителей, переезд пятилетнего ничего не понимающего ребёнка в дом незнакомой и холодной бабушки, побег отца, отсутствие друзей, муштра в балетном училище, отсутствие друзей, разбитое сердце и, наконец, изнасилование. Зато в финале — главная роль в «Жизель», приглашение в Москву, дом, о котором она мечтала (и за который, строго говоря, вышла замуж) и свадьба. При таком анамнезе немудрено наложить на себя руки и пораньше, но Лида почему-то не торопилась.
Несчастное, перееханное самой жизнью создание, Лида молча терпит всё. Её покорность судьбе вызывает шок — а с другой стороны, где ей взять образец здорового поведения? Дома? В училище?

В старших классах минус сто пятнадцать превращались в полноценные минус сто двадцать. Полтора метра роста и тридцать пять кило? Да кто тебя поднимет, жирная корова? Вместо того чтобы жрать, пойди лучше покури!

Курить начинали лет с тринадцати — и курили, с благословения и поощрения педагогов, отчаянно, самозабвенно, жадно. Заглатывали спасительный сытный дым — это за маму, это за папу, это за Галину Сергеевну Уланову, шарили ревнивыми завистливыми глазами по бедрам и ребрам товарок — вон у Таньки какая жопа жуткая, ее уже со средней палки выкинули, прямая дорога под рояль, хоть бы ее, боженька, отчислили, хоть бы ее, ну, пожалуйста, лишь бы не меня! Танька, раздавленная своей неотвратимо наступающей женственностью, белесыми от отчаяния глазами смотрела на страшный медицинский кабинет. Она сама понимала, что обречена, да что там жопа — у нее, подумать только, гадость какая, чур, пронеси и помилуй, чур! — даже наметилась некая грудь, слабая выпуклость, жалкая попытка природы отвоевать у балета хоть миллиметровую полоску живительного жира.

Лиду мне искренне жаль. И к ней, а не к Лазарю, в итоге ведут все нити — даже дом, который она так полюбила, оказывается Марусиным (прямо об этом не говорится, но это легко считывается), в то время как Лазарь почти в нём не бывал. Вот она, казалось бы, связующая женщин деталь!..

Однако роман никак нельзя назвать книгой о женской солидарности и всяком таком. Маруся помогала всем (в том числе и мужчинам), потому что у неё было большое сердце, — и на этом сильные женщины в повествовании заканчиваются. Галина эгоистична, если не нарциссична, вся её сила — только в связях и деньгах. Нина, мама Лиды никак себя не проявила, как и квартирантка. Лида и вовсе идеальная жертва, силы духа у такой не может быть априори.

Мужчины же в книге, как по заказу, сплошной ужас.
Лазарь — гениальное животное, но вся его эмпатичность, кажется, умирает вместе с Марусей. Николаич — просто садист, к тому же пытающийся выслужиться. Борис, вероятно, был в созависимых отношениях, потому что уйти от родителей и жить самостоятельно духа у него хватило, а пережить смерть жены и воспитывать дочь — нет. Александр — нарцисс, но это в целом клишированный персонаж. Игорь казался нормальным до момента, когда отнёс Лиду в дом, но там у него кровь от мозга отхлынула напрочь, и Лида осталась наедине с его животной сущностью.

В сухом остатке получается, что все, кроме Маруси, — либо моральные уроды, либо психически нездоровые люди. Если кто-то из них, включая Марусю, и был счастлив, то очень и очень недолго. Такая вот семейная сага, такой вот срез эпохи :|

Впрочем, тут я вспоминаю недавний пост Натальи Русиновой о том, что нынче Большой и Настоящей Русской Литературой зачастую считается именно беспросветная чернуха с больными героями. Подчеркну: не просто тяжёлый и трагичный роман, работающий мрачностью на какую-то большую идею, а намеренное выкручивание жести на максимум даже там, где этого можно и не делать.

Завершу этот раздел своего словоизлияния яркими цитатами о героях:

Родись Николаич лет на пятьсот раньше, мир получил бы великого молитвенника, может, даже мученика или святого, но никто не спрашивает человека о том, какой крест ему сподручней нести. Поэтому младший Самохов до пятнадцати лет жил в своей Елбани, беспаспортный, бесправный, несовершеннолетний, нищий, одинокий, никем, кроме товарища Сталина, не любимый.

Вшивый? — деловито спросила она у Линдта, как будто приценивалась к нему на рынке. Линдт обреченно кивнул. <…> Собственно, кроме тетрадки и вшей, у него больше ничего и не было.

Чалдонов кивал белесыми кудлами, но понимал только ямочку на щеке у Маруси и серые горошинки на ее узком, ловком ситцевом платье, про которое невыносимо стыдно было даже думать, но не думать тоже не получалось никак.

Но Чалдонов, человек клинически порядочный и честный, каждую словесную баталию на заседании ученого совета воспринимал как настоящее сражение, причем вполне в духе Достоевского: дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.

Дочь ведь вся в меня, Сережа, такая же ни к чему не приспособленная дура… Только вдобавок еще и математики не знает.

— Я никогда не был гением, Николай Егорович, — тихо признался Чалдонов и помолчал, давая Жуковскому возможность примерить это утверждение и на себя. Нигде не жало, все было чистой и грустной правдой.

Николай Машков происходил из семейства скучнейших мастеровых, носил дешевые, вечно мятые костюмы, следы от юношеских угрей на впалых щеках и обещал лет через пять начать лысеть, а через десять — стать наконец доцентом.

ЯЗЫК

Отдельно хочу отметить язык романа. Его, как вы уже успели увидеть, есть за что похвалить. Однако есть и за что поругать.

Начну с хорошего. Читается роман легко, и темп хорошо сбалансирован. Хотя построение предложений у автора странное: главная единица пунктуации — запятая. Мне такое не нравится. Пейзажные зарисовки яркие и короткие, легко предстают перед глазами, поэтому читать их было действительно удовольствием.

…гулять по кукольному Плесу, маленькому, прелестному, похожему на жемчужину, убежавшую в траву из чьей-то булавки — жемчужину чуть запыленную, не идеально ровную, но все равно — настоящую.

…быстрый уличный воздух ловко, как кот, просунул сквозь оконное стекло тугую прохладную лапу и небольно ударил Лидочку по губам и по круглому вспотевшему лбу.

Также автор делает много классных и точных бытовых наблюдений, делающих текст живым, а происходящее — знакомым.

…власть исправно снабжала Сергея Александровича бесчисленными энцикликами и циркулярами, и если бы не эта полиграфически-канцелярская щедрость, ему наверняка пришлось бы бросить курить.

Куснешь такой пирожок за тугой бок, и голодное небо обдает тепловатым пустым вздохом — опять на кухне пожалели начинки, паразиты.

Но часто — слишком часто! — эти наблюдения тонут в красивостях, которыми автор откровенно хвалится. И чем дальше, тем больше. Если первые главы порадовали совершенно платоновскими новорождёнными пирожками, линия Маруси и Сергея — нежной лирикой, то в финале случилось такое дикое нагромождение бессмысленных образов, что кроме раздражения, я ничего не испытала.
Отдельная жуть — глава о Галине. Этот текст надо отправить в Палату мер и весов как образец литературного китча. Как по мне, это было чудовищно плохо. Думала после прочтения что-то выписать, но решила, что лучше буду фокусироваться на хорошем.

Не понравился мне и мат, встречающийся к месту и не к месту. Не то чтобы он был на каждой странице, но уместными мне показались всего две реплики, в других же сценах его отсутствие не изменило бы ни-че-го.

…продрогший ушастый солдатик, охранявший вход во второй МГУ в ноябре 1918 года, сперва принял Линдта за беспризорника — благо лохмотья на том были самые выдающиеся, как из Малого Императорского театра. Побираться будет, смекнул красноармеец и почти ласково приказал:
— Вали отсюдова, жиденок, тут и спиздить-то нечего. Одни ученственные господа. У них у самих жрать нечего.

Галина Петровна взяла со стола кипу каких-то бумаг и встряхнула. — Вот, видишь, лауреаты, делегаты, еще какие-то ебанаты и прочие деятели искусств. Все пишут петиции…

Но есть в романе кое-что хуже и мата, и тошнотворных красивостей. Авторские комментарии внутри текста!

Например, читаю я о том, как Лазарь в 41-м пришёл в военкомат, где царила атмосфера куража и злости, встретил там какого-то мажора (у которого, в отличие от него, не было брони) — и в конце сцены автор пишет в скобках, что мажор не помер, как думал Лазарь, в первом же бою, а вполне себе жил до старости, проверьте в Яндексе! Сука, в Яндексе! А-А-А-А-А!

Или пишет автор о судьбе эвакуированных детей, мол, они потом снова встретились и вообще-то стали её родителями. Учитывая, что отчество автора не совпадает с именем мальчика, мозг просто взрывается: а кто рассказчик? А главное — на хера он тут?!

Эти реплики (к слову, весьма неравномерно размазанные по первой половине романа) дико выбивают из повествования и не дают НИКАКОЙ важной для сюжета информации!

Вообще, главы настолько эклектично и по-разному написаны, что у меня сложилось впечатление, что роман — некое письмо из Простоквашино: эту часть автор написала сегодня, другую — через год, к третьей вернулась через пять лет и решила, что она должна быть второй по счёту… Может, такой была авторская задумка, но мне она кажется больше неудачной редактурой, чем приёмом.

Что я ещё могу сказать напоследок?

Не прочитав «Женщин Лазаря», вы точно ничего не потеряете. Никакой сверхидеи, которую хотелось бы обдумывать, автор не даёт. Приобретёте ли вы что-то, прочитав роман? Разве что представление о том, как в своих закрытых от мира домах жили люди, которые в СССР были равнее других. Сомнительная ценность.

Для тех, кто всё ещё колеблется (а также для самых стойких и любопытных), оставляю огромную порцию цитат:

Поразителен мир, где даже у Бога есть бабушка, и бабушке этой можно пожаловаться не только на разбитые коленки, но и на разбитое сердце.

…богом Вали была справедливость, великая справедливость, и архангелами этой справедливости служили ярость, сила и гнев.

…на роду ему столько раз было написано умереть, что Бог сам запутался, что делать дальше, и пустил Исочкину жизнь на самотек, и от того она сложилась особенно хорошо и верно.

…если добро и обладало кулаками, то это были Валины кулаки.

И потом, кто определит, сколько стоит унция счастья.

…сама Анна Никеевна, знакомая знакомых чьих-то знакомых, была уже совершенно безлика и анонимна, как денежная ассигнация, — только, в отличие от ассигнации, с ее помощью нельзя было купить даже золотника счастья.

А так утренняя боль уравновешивала вечерние радости и даже делала их острее, так что общая гармония мира оставалась неизменной — это была ветхозаветная математика, божественно ясные правила возмездия и справедливости, понятный и правдивый расчет, и лишь сотое значение после итоговой запятой иногда вызывало у Линдта некоторое сомнение.

К юному и родному аромату примешивался почему-то тревожный болотный душок, гнилостный, грязноватый, жирный, — это был след ночного кошмара Галины Петровны, запах адреналина, за этот запах и за разработку бета-блокаторов адренергических и гистаминовых рецепторов Джеймс Уит Блэк получит Нобелевскую премию, и человечество с облегчением поймет свой генетический ужас перед болотами — просто болота пахнут нашим концентрированным страхом.

Это и было счастье — родные, горячие руки, которые никогда тебя не выпустят, не уронят, даже если перевернулся весь мир.

Морок отпускал ее, и душа, мелко крестясь, выруливала на основную дорогу — взмокшая от ужаса, спасенная, изнемогающая, но самым-самым своим краешком тоскующая, что так и не узнала что там — за последней секундой, после которой только кувыркающийся полет вперегонки с бесшумными обломками железа, и треск рвущихся мышц, и… и… и…

Кровь и пот разных народов неотличимы на вкус. И еще слезы. Пожалуй. Еще и слезы.

Он не раз убеждался, что чувство юмора, нравственный склад личности, манера пить или даже природный запах имели куда более принципиальное значение, чем общее гражданство или даже общий хромосомный набор. Это было логично и правильно. Справедливо. И — по этой логике и по этой справедливости — в мире не было, да и не могло быть одиноких людей. Были только не опознавшие своих и оттого вынужденные мыкаться с чужими.

И тогда Петрович, брат мой, грит — мол, забирай, Лариска, дите и перебирайся ко мне, места хватит, а он и правда только от правления комнату получил — двенадцать метров, хоть свадьбу играй, хоть на мотороллере катайся! Романтический пунктир судьбы никому не известного Петровича грозил превратиться в линию сплошного человеческого счастья…

А где они? — спрашивала Лидочка, заранее, как в сказке, зная ответ и заранее радуясь этому, как радуется раз и навсегда положенному ходу вещей любой ребенок. Далеко-далеко отсюда, в одном чудесном и сказочном краю, — говорила мамочка грустно, — имея в виду не то рай, не то Дальневосточный военный округ, и заснеженный мост, с которого и нырнул задремавший за рулем грузовика несмышленый ушастый солдатик… <…> А мы к ним поедем? Непременно, — серьезно обещала мамочка. — Сперва мы с папой, а потом и ты. Только это будет очень и очень нескоро.

Двадцатипятилетним мальчишкой он чуть не довел до инсульта Лидию Борисовну Ильенко, секретаря ученого совета, — даму, которая славилась своей монументальностью во всех областях, включая человеческую глупость. Говорили, что она повелевает диссертациями, научными светилами и даже кометами.

Впрочем, мало кто верил в то, что охотник до лежалых прелестей Ильенко найдется даже в высших сферах, — а ведь истинные коммунисты, как известно, способны на любые подвиги.

Конечно, тогда, в сорок первом, Ваганова была еще не мемориальной доской, а живой властной теткой, но все растащенные по энциклопедиям титулы уже были при ней…

Ольга Иванна, оседлав ближайшую скорую, примчалась через полчаса и, взвихрив академическую квартиру — а что это мы такие грустные? а где это у нас сумочка для роддома? а ну-ка давленьице у нас? а давленьице у нас как у летчика-испытателя! — мигом уволокла так и не переставшую похохатывать и икать Галину Петровну в родильные недра, предназначенные для партийных и прочих полезных родине богов.

А потом самец бережно положил детеныша на землю и все орангутанги по очереди обнюхали неподвижное изувеченное тельце, как будто попрощались, и гуськом ушли прочь, ссутуленные эволюцией, нелепые, мгновенно и счастливо все забывшие, потому что забыть для них — это и означало жить.

Она была ростом чуть поменьше самой Лидочки, эта Леля, так что мамочка даже перешила ей одно из Лидочкиных платьев — белое, праздничное, с ужасным ожогом на груди от неосторожного утюга. Мамочка спрятала ожог под большим бантом и теперь бело-шелковая Леля была просто обречена на вечные матримониальные устремления. Кем ты работаешь, Леля? Я? Невестой!

Ногти были черные, в трещинах и некультурных слоях.

Перебои с продуктами, близость немцев и толпы более или менее пьяной солдатни не казались несомненными предвестниками Апокалипсиса. Скорее уж — это были неизбежные издержки великого перелома: что-то, связанное столь же досадно и тесно, как прелестный дачный вечер и комары, влюбленность и женитьба, Масленица и жирная, уютно свернувшаяся за грудиной изжога.

Физика же, по мнению Линдта, была самым неподходящим занятием для бздунов.

…оба наконец-то были заброшены и ревновали в унисон, и это давало странное, почти незнакомое Линдту чувство родственного тепла. Шерстяное, душноватое, едва ощутимо приванивающее козлом, оно все-таки было теплом.

Пробелы в вашем образовании сравнимы лишь с пробелами в вашем же воспитании.

Война нравилась ему все больше — это было странно особенно, если учесть, что она только что прошла, но никогда не мешает как следует подготовиться к следующей, правда?

До свадьбы будущую жену можно было только уважать — это был тест, важнейший этап посвящения, и только победитель, выдержавший все искушения, получал в награду и коня, и полцарства, и священное право расстегнуть на царевой дочке лифчик — простодушный, страшненький, хлопчатобумажный и оттого ненормально, почти болезненно сексуальный.

Это было больно — каждое утро и целую минуту.

…поворот, поворот, сердечный перебой и сразу слева — заветная дверь.

…версия, выросшая на твердом убеждении советской девушки, что все родившиеся до революции люди были безграмотными и безмозглыми идиотами, которым советская власть подарила стеклянные бусы, лампочку Ильича и букварь.

Честное ленинское, — отчеканила Зоечка и для верности перекрестилась.

Бабам воли нельзя давать — они с ней не справляются.

Бабка сказала — забудь, не лезь в прошлое, там ничего не изменишь, там одни трупы. Видимо, была приверженцем системной психотерапии.

Это были милые мальчишеские игры, подростковая прививка свободомыслия, без которой потом было бы слишком трудно влачить незавидную судьбу советских торгпредов и атташе.

Благодарю за внимание всех, кто дочитал до конца!♥

Здесь, в реальном мире (2021)

2026-05-24T15:39:36.071Z

«Хочу стать нормальным», — загадывает Вар, подслушавший родительский разговор. Правда, вся его ненормальность — это любовь к уединению и погружению в собственные мысли. Досадно, но пребывание внутри себя мама Вара считает проблемой.

А ещё она считает Вара несмышлёнышем, которого не должны касаться взрослые заботы и которого нельзя оставлять без присмотра. А ведь ему уже одиннадцать с половиной!

Увы, ни возраст, ни другие аргументы не действуют на родителей, когда случается беда и Вара из прекрасного бабушкиного дома, где он почти построил замок, отправляют заниматься осмысленным социальным взаимодействием™ в детский лагерь. Шумный, глупый, не оставляющий никакого личного пространства…

Стоит ли удивляться, что Вар, обнаружив за забором лагеря заброшенную церковь, сбегает? Ведь церковь — это башня, а башня — почти замок! Даже дама имеется, хоть и не прекрасная…

А дальше читайте сами, потому что книга «Здесь, в реальном мире» того стоит! В ней и переживания своего взросления, и непростой путь обретения друзей (никакого с первого взгляда: дружба — это работа!), и защита своих ценностей…

Трогательная и серьёзная одновременно, эта книга показывает амбивалентный мир ребёнка, который ещё не покинул царство своих фантазий, но уже вступил на отнюдь не жёлтым кирпичом мощёную дорожку реальности.

Очень понравились герои — и Вар, и Джолин и Эшли. Они неидеальны, а оттого живы: Вар плохо притирается к реальному миру, Джолин, наоборот, слишком хорошо его знает, а оттого ненавидит, а Эшли зациклена на своей миссии, обесценивая чужие ценности. Хороша и Велика-Важность, хотя не удивлюсь, если ханжи из числа родителей взвыли о её совершенно непедагогичном поведении.

За фантазийным замком Вара и садом Джолин вокруг него, однако, кроется неприглядное настоящее: излишняя опека родителей и их недоверие, алкоголизм взрослых и, в конце концов, острое одиночество детей. Приятно, что автор не решил всех этих проблем росчерком пера, но показал некоторые пути решения.
Несмотря на это, финал вышел слишком уж сахарным (но может, потому что читает его человек почти втрое старше Вара?), и это, пожалуй, единственное, что мне не понравилось.

Предлагаю вам несколько ярких цитат (какой замечательный у книги язык, моё почтение переводчикам!) — и рекомендую книгу к прочтению. Особенно взрослым.

Она держит всё под контролем, как будто контроль — это такой зонтик над всем...
«…Надо быть со всеми», — сказала ему тогда вожатая-старшеклассница. «Я и так со всеми», — озадаченно ответил он. «Да нет, ты должен быть внутри группы. А ты снаружи».
Зато он теперь всегда следил за тем, чтобы в присутствии взрослых казаться внутри. Ничего сложного на самом деле: для взрослых «быть вместе со всеми» означает быть там же, где и все, — чисто географически. Достаточно переместиться на несколько шагов вправо или влево — и ты уже там, где им надо.
Жалко, что он не родился в Средние века. Всё тогда было гораздо проще, особенно если ты рыцарь. У каждого рыцаря была книга с правилами — рыцарский кодекс чести, там всё было ясно: Делай всегда то-то, не будь никогда таким-то. Если ты рыцарь, то тебе всё про себя понятно.
Тут окружающий мир слегка просел — будто вдруг вспомнил, что внутри он пустой.
...мальчик притворился, будто рассматривает муравьиную ферму на подоконнике. Вар знал, что он притворяется, потому что последние муравьи вымерли ещё несколько лет назад, скорее всего от скуки.
Конечно, это было безумие — обещать то, что невозможно выполнить. Но ему было всё равно. Потому что как только эти слова произнеслись, его сердце — которое до этой минуты, как он вдруг понял, билось без всякого смысла — просто гоняло кровь туда-сюда, — его сердце рванулось из груди вверх, как будто оно родилось заново птицей и сейчас парило где-то у верхушки сторожевой башни. И вид оттуда открывался потрясающий.
Он рассказал дяде всё. Что он чувствует себя не таким, как все, не как остальные дети, которые любят сбиваться в стаи, а когда что-то происходит, рвутся в самую гущу происходящего. А он любит сначала понаблюдать со стороны. А ещё лучше со сторожевой башни.
— Потому что ты права. В реальном мире случается много плохого. Но всё, что мы делаем, чтобы это исправить, — это тоже реальный мир.
— Ты когда-нибудь хотел начать всё с начала, Уолтер? Типа… родиться заново?
Уолтер потёр шею.
— О господи, нет. Мне и в первый-то раз пришлось несладко.

Безмолвный пациент (2019)

2026-05-16T10:20:03.201Z

Мне обещали книгу с неожиданным финалом — и не обманули. Довольна ли я им — отдельный вопрос.

Вообще, завязка интригующая: талантливая художница Алисия убивает своего мужа, после чего перестаёт говорить. После убийства она пишет автопортрет, отсылающий к древнегреческой трагедии «Алкеста». Но и он не даёт никаких ответов, и, поскольку мотивы так и остаются для следствия тайной, её помещают в психушку, где через несколько лет с ней начинает работать врач, которого все эти годы цепляет эта история. Конечно, он уверен, что он станет тем самым из длинной череды врачей, кто разговорит убийцу.

Тео, конечно, не без своих тараканов в голове, а Алисия, разумеется, роковая женщина, которая теснит этих самых тараканов. И в этой шаблонности — один из минусов книги.
Тронули ли меня герои своими детскими травмами? Нет. Поверила ли я, что они привели к тому, к чему привели? Нет. Был ли у героев другой путь, чтобы исправить то, что их угнетало? Да, но они его проигнорировали.

Второй минус — не все ружья (в отличие от винтовки) выстрелили. Врач вроде как сделал несколько провокаций — но зачем? Что это дало?
Финал вообще щит белыми нитками, что досадно при неплохом таком зачине.

Третий момент, который мне не понравился, — затянутость книги. Какие-то вещи проговариваются по несколько раз, причём без привнесения новых смыслов.

С другой стороны, автор не выдаёт ни шокирующих подробностей, ни медицинских описаний, ни подробных постельных сцен.
Я бы охарактеризовала тон книги как сдержанный: я ни разу не улыбнулась (да и юмора тут, к моему удивлению, вообще нет), но и не испытала какого-то страха или отвращения. Эдакое чтение под наркозом.
Чтоб вы понимали: мне оставалось дочитать страниц 40, но я спокойно легла спать, чтобы вернуть к книге на следующий день. В отличие от другой книги, которую я начала читать вместе с этой.

Однако в целом прочитанное мне не то чтобы совсем не понравилось. Книгу при всех её недостатках есть за что похвалить.

Само расследование обёрнуто в сбор клинической картины пациентки, а добытая информация чередуется с информацией из дневника — и думай сам, где здесь правда, а где ложь.

Противопоставление разных подходов в лечении любопытно, и это, пожалуй, единственное, о чём хочется думать и после прочтения книги. Могут ли помочь сломанному человеку годы бесед с врачом или лучше обратиться к фармакологии? В каком случае врачу считать выбранный метод сработавшим? А пациенту?

Также интересно было почитать описание больничных будней (автор, к слову, не понаслышке о них знает, хотя профессионалом его герой не выглядит вообще).
Фигуры коллег Тео, хоть они все и второстепенные герои, выписаны классно и живо, чего о нём самом сказать нельзя. Он и сам больше говорит о своём прошлом, ну, а когда настоящее оборачивается неприглядной стороной, отпускает и его. Хотя самый никакущий герой, без сомнения, это любимый Алисии, Габриэль.

Самая интригующая часть, как по мне, это середина. Тут и выявление мотивов окружения Алисии, и напряжение в самой клинике… Финал же меня сначала удивил, но последние страницы испортили впечатление. Я не поверила ни герою, ни автору, увы.

Так что для чтения в долгой очереди или пробке книга сойдёт, но и только.

Возмездие Веры (2026)

2026-05-06T17:38:08.136Z

Человеку без воздуха попросту никуда.

Александр Валуйский

— Разве ж может такое быть! — нахмурился Толя. — Мы проработали вместе три года, не три дня!

— А я с тобой спорю, что ли? — огрызнулся Стас. — Только вот нет её на фото, ни на одном. Ни спиной, ни боком — я всё пересмотрел.

Стас потёр переносицу, рывком встал и тут же схватился за стол: от резкого движения в глазах потемнело. Дойдя до распахнутого настежь окна, он с наслаждением высунулся наружу. Колючая снежинка тут же приземлилась ему на нос, но Стас её не почувствовал.

— И что мы Свете скажем? — Толя на автомате крутил колёсико мышки туда-сюда, уже не всматриваясь в экран. — Ты же понимаешь, что ответ «Не нашли» её не устроит.

— Угу.

Стас с неохотой отошёл от окна и встал, облокотившись о кресло Толи. К этому креслу, в отличие от своего кожаного, притрагиваться было не так противно.

— Стой! Вот эту открой!

Толя вздохнул: за эти два дня они перерыли больше тысячи фото, и это, кажется, открывали буквально час назад. С экрана улыбались пятнадцать человек, столпившись в фойе кинотеатра. Толя помнил, что тогда они ходили на какую-то тупую комедию, после которой пошли в бар. Не все, конечно, — и уж точно не Вера. Она в принципе редко оставалась на такие «продолжения банкета», а в тот день…

— Да нет её тут! — голос Стаса так неожиданно раздался над самым ухом Толи, что он подпрыгнул.

— А вот этот затылок в зеркале — не её?

— Разве она была блондинкой? — удивился Стас. — Мне казалось, у неё тёмные волосы.

Толя не стал спорить: как и Стас, он прекрасно понимал одно — никто не помнит, как выглядела Вера.

Файл с портфолио оказался повреждённым, а копия паспорта — пересвеченной. В социальных сетях Веру найти не удалось, а те немногие, с кем она переписывалась, не смогли найти ни одного сообщения. Аккаунт в мессенджерах был удалён. Мобильный телефон издевательски извещал, что его номер набран неправильно, а по адресу, который Вера дала кадровику, пришедших на её поиски встретил пьяный амбал, пригрозивший спустить добермана. А теперь и поиск по общим фото с рабочих мероприятий и совместного отдыха зашёл в тупик.

Вера не просто провалилась сквозь землю — создавалось впечатление, будто её на этой земле и не было. А между тем найти её было необходимо. И как можно скорее.

С момента, когда Вере сообщили, что с этого дня в её услугах компания больше не нуждается, а она без единого возражения собрала вещи с рабочего стола в один большой пакет и, купив на прощание торт, вышла из офиса, находиться в этом самом офисе стало практически невозможно.

Поначалу никто ничего не понял. Когда в первые дни стало душновато, все списали это на заработавшее отопление. В кои-то веки все стояки включили разом, даже ругаться ни с кем не пришлось — что ж тут плохого? В конце недели пришедшие первыми сотрудники обнаружили, что закрытые на ночь помещения превратили офис в баню, и радость из-за горячих батарей поутихла.

Следующие пять дней запомнились коллективу ежедневными обмороками коллег и руганью с фельдшерами скорой, которые требовали обеспечить приток воздуха пострадавшим. Несмотря на то, что окна к тому времени перестали закрывать в принципе, а батареи перекрыли, воздуха не хватало. Нанятый на ночные дежурства охранник быстро отказался от подработки: он-то думал, ему предстоит ходить по ледяным комнатам всю ночь, а оказалось, нужно находиться в помещении, где от недостатка кислорода начинаешь сходить с ума.

Очевидное решение — перебраться в другой офис — оказалось невыполнимой задачей. В самóм бизнес-центре свободные помещения начинали нагреваться, едва директор или её заместители переступали порог. Все их попытки связаться с арендодателями по другим адресам закончились длинными гудками, отказами и проигнорированными сообщениями.

Когда стало понятно, что сменить локацию не получится, было решено перевести часть сотрудников на удалённую работу. Финансовый директор, поморщившись после расчётов, оставил в офисе только тех, чьё отсутствие стоило бы слишком дорого. Невезунчики стали переодеваться в шорты и майки ещё в комнате охраны, постоянно попадая под прицел любопытных глаз. Впрочем, соседи, узнав об их беде, быстро перешли от шуток к сочувствию.

Среди тех, кто должен был работать в офисе, оказалось всё руководство, бухгалтеры, юрист Стас и собственно, сам Толя — начальник отдела продаж.

Именно Толя первым понял, откуда растут ноги у их проблем. В очередной невыносимо душный день порыв ветра опрокинул цветочный горшок, которым подпирали окно. Цветок в нём завял почти сразу же, как ушла Вера, — поэтому беречь растение было незачем. Собирая осколки, Толя вспомнил, как вся бухгалтерия жаловалась на гибель любимых цветов. Следом он вспомнил, как они же перемывали кости Вере, получившей к расчёту компенсацию за три года неиспользованного отпуска.

Перебрав в памяти реакции и поступки коллег, Толя убедился, что страдать в офисе остались лишь те, кто так или иначе был связан с увольнением Веры. Светлана, чтобы сохранить лицо, ушла тогда в незапланированный отпуск, поручив своему заместителю довести до Веры неприятную информацию. Катерина в свою очередь даже не попыталась проявить сочувствие — ей это в целом было чуждо. Саша, финансовый директор, дотошно проследил, чтобы Вера не унесла с собой ничего, что принадлежало фирме, — вплоть до канцелярии, а напоследок заставил её показать свой ноутбук. Стас обстряпал всё так, что Вера была вынуждена написать заявление по собственному желанию, ну, а Толя… Толя заварил всю эту кашу, когда продавил идею о том, что компании нужно избавиться от балласта в виде бесполезных сотрудников, а высвободившиеся деньги направить на рекламу. Был за Толей и ещё один грешок, но в нём коллегам он сознаваться не стал.

Несмотря на бредовость гипотезы, спорить с Толей никто не пытался: коллеги то ли чувствовали вину, то ли хватались за соломинку, надеясь поскорее решить проблему. Однако что именно нужно делать, не знал никто. Светлана предложила для начала найти Веру — а там видно будет.

Сисадмин, которому тут же поручили любыми правдами и неправдами восстановить файл с портфолио, как будто не спешил с этим. Толя предполагал, что Тёма, сидя дома, втайне злорадствует над потеющими коллегами — а то и делится их злоключениями с Верой, с которой успел сдружиться, — но поторопить его никак не мог.

Поиск зашёл в тупик. Вентиляторы сгорели, температура в офисе приближалась к тридцати градусам, а перебить запах пота не удавалось ничем.

— Мне кажется, это проклятие переползло в мою квартиру, — пожаловался Толя, не поднимая с лица мокрого полотенца: кондиционеры вышли из строя ещё неделю назад.

— Ты, похоже, перегрелся. Ну какое проклятие? — поморщился Саша, прикладывая ко лбу бутылку с некогда холодной водой.

В связь Веры и климатической аномалии он не верил изначально, но поддакивать Светлане было для него делом чести.

— Чего к словам цепляешься? — проворчал Стас. — Мне, кстати, тоже так вчера показалось, но к утру квартира вроде проветрилась. И мне даже пришла дельная идея!

— Ну-ка? — Толя всё-таки показался из-под полотенца.

— Нужно дать объявление в газету. Вот это древнее «Ищем такую-то, обращаться туда-то».

— Газету?! Да кто их сейчас читает! — Светлана взмахнула ручным вентилятором, но тут же вернула его к самому лицу. Не то чтобы поток горячего воздуха был ей приятен, но он хотя бы двигался.

— Почти никто. Но ведь и людей, начавших задыхаться в офисе, в мире тоже не то чтобы много!

Текст придумали быстро: «Всем, кто знает гражданку РФ Веру Борееву, просьба позвонить по телефону», — сложнее оказалось решить, где именно размещать объявление. В итоге, услышав цены, разметили в паре газет с вакансиями и полуофициальном ежедневнике городской администрации.

На следующие два дня кабинет Светланы превратился в логово сыщиков: всюду были разложены кипы газет, которые она распределила между подчинёнными, а на доске были выписаны отработанные номера. Единственное, что нарушало детективную атмосферу — пёстрые рубашки, майки и развешенные всюду мокрые полотенца.

Во время просмотра очередной «Работы для всех» Толя краем глаза увидел засветившийся экран телефона. «Как невовремя!» — подумал он, потянувшись его перевернуть, когда сфокусировался на тексте и замер.

— Пишет! — выдохнул он, словно боясь, что сообщение исчезнет.

Кресло Толи мгновенно обступили. В нос ему ударила ядрёная смесь пота и духов.

— Пишет: «Чего вам нужно? ВэБэ».

— Звони ей скорее и проси всё это прекратить! — выпалил Саша.

— Так она и послушается, — фыркнула Светлана. — Спроси, чего она хочет.

— А чего сразу я? — вскинулся Толя. — Не я её увольнял! Стас, вон, напел ей про уход по собственному — пусть он и звонит.

— И позвоню. Диктуй номер.

Толя нажал на сообщение — и ничего не произошло. Нажал ещё раз — и уведомление закрылось.

— Ты что сделал! — возмутилась Катерина.

— Ничего, не видела, что ли? Оно само исчезло!

Толя начал рыться в телефоне: в каком приложении Вера это написала? Сообщения нигде не было.

— Вот чёрт! — выругался он. — А если это был вирус?

— Созданный Верой специально для тебя, как же, — сказала Катерина.

Толик покраснел так, будто только что вышел из парной.

— Дай новое объявление, — велела Светлана. Слова давались ей с трудом. — Напиши, что мы приносим Вере свои искренние извинения.

— Чего? — удивился Саша.

— Того! Она ж явно мстит нам за увольнение. А что важно мстителю?

— Вообще-то поквитаться, — встрял Стас. — Ну или хотя бы добиться того, чтобы обидчик признал… Да, ты права.

— Вот поэтому давайте извинимся! Скажем, что не жела… — не договорив, Светлана потеряла сознание.

За время, что заместители приводили её в чувство, в кабинет заглянула главный бухгалтер.

— Наш термометр подскочил на три деления. Надеюсь, вы не решили устроить из всех этих газет костёр.

Взгляд, которым при этом она одарила каждого, сам по себе был способен воспламенить что угодно.

— Короче, напиши, что мы были неправы, — бросила Катерина Толе, не поворачиваясь.

Ответ пришёл только на следующей неделе, через три мучительно жарких дня. «Уже лучше» — гласило появившееся из ниоткуда сообщение. Три дополнительных градуса жары отступили.

— Похоже, придётся идти ва-банк, — пробормотала Светлана и повернулась к Стасу. — Ты же отмажешь нас, если что?

— Надеюсь…

Через день во всех городских газетах появилось объявление: «Руководство ООО „Фортуна Сити“ приносит извинения Бореевой Вере, при увольнении которой произошла ошибка. Готовы встретиться и обсудить условия компенсации».

К вечеру температура в офисе снова перевалила за тридцать градусов, а воздух стал вязким, словно сироп. Дышать влажным горячим воздухом было до тошноты противно.

— Да что же ей ещё надо-то! — побагровела Светлана.

Выдохнув, она перевела взгляд на Толю:

— Ну-ка, что ты мне говорил, когда предлагал её уволить?

Толя заёрзал под вперившимися в него взглядами.

— Что мы можем сократить сотрудников, которые не приносят значительной пользы компании и чью работу можно перераспределить без ущерба по нагрузке и необходимости доплачивать. А высвободившиеся деньги…

— Деньжищи, — хмыкнул Саша.

— …направить на рекламу наших услуг.

— Прорекламировали мы себя потрясно! У меня на столе лежит одно заявление на увольнение, и двое ещё думают, — съязвила Светлана. — Стас, а ты ей что сказал?

— Мм, дай вспомнить, — Стас потёр переносицу. — Сказал, что наша кадровая политика предполагает оптимизацию труда через отказ от дублирующихся ставок в случае, если деятельность сотрудника не специфична и легко заменяема…

— Хватит! Я сейчас отключусь, — остановила его Светлана. — Значит, наша Вера услышала, что она бесполезная и её легко заменить. Да, Катюша?

— А что не так? — пожала плечами Катерина. — Это бизнес, а не благотворительность. А я не психолог, чтобы говорить приятное.

— Охереть вы дипломаты! — взорвалась Светлана.

— А сама-то?! — огрызнулась Катерина. — Спихнула это на меня и свалила, чтобы руки не пачкать.

— Кто ж знал, что мы в такой жопе окажемся?!

У Саши зажужжал телефон — и все разом замолкли.

— Это Тёма, сисадмин. Пишет, что восстановить портфолио Веры полностью так и не смог, но нашёл её полное имя — Виринея Левантовна Бореева. Поиск по имени ему не дал ничего, кроме каких-то статей о ветрах. Чушь какая-то! — Саша бросил телефон на стол.

— Ну почему чушь? — оживился Стас. — Из офиса изгоняют женщину, чьё имя, фамилия и отчество связаны с ветром.

— Увольняют под предлогом ненужности, — добавила Светлана.

— И в офисе исчезает воздух… — закончил Толик.

— Сотрудник-то был незаменимым! — торжествующе заявила Светлана.

— Значит, признания этого она и ждёт! — подхватил Стас.

Катерина с Сашей так ничего и не поняли, а Толик надеялся, что на этом Вера — или Вира, как её теперь звать-то? — успокоится.

Новое объявление было похоже на крик души: «Виринея, мы жестоко ошиблись, посчитав тебя бесполезным сотрудником! Прости нас, пожалуйста! Заменить тебя невозможно, теперь мы это понимаем. Руководство ООО „Фортуна Сити“».

Через день пришло очередное призрачное уведомление: «Неплохо. Но это не всё». Температура в офисе не снизилась ни на градус, зато по стенам поползла плесень.

— Может, она денег хочет? — спросил Саша.

— Тогда бы сказала, сколько и куда переводить, — возразила Катерина, протирая рабочее место антисептиком.

— Восстановиться на работе? — предположил Стас, почесав затылок. Вчера он побрился налысо, но легче не стало.

— Нет, — сказала Светлана. — Вчера пришло письмо из трудовой инспекции. Если кратко: на нас пришла жалоба, но в связи с неверно указанными данными заявителя она аннулирована. Может, она просто хочет, чтобы мы тут сдохли от духоты?

— Или ждёт других слов, — Катерина задумалась. — И не только от руководства.

Она медленно повернулась к Толе. Тёмные глаза под опахалом наращённых ресниц сузились.

— Мне вот интересно: почему сообщения приходят именно тебе?

— Думаешь, Вера знает, что Толя инициатор увольнения? — спросил Стас.

Толя отпрянул:

— Ничего такого она не знает!

— Тогда почему Вера пишет тебе, а не Свете, мне или Стасу?

Всё это время Катерина без отрыва смотрела на Толю, и ему показалось, что он начал потеть вторым слоем.

— Не знаю, — сказал Толя.

Его голос дрожал, выдавая ложь.

— Ну-ка колись! — велел подошедший сзади Саша.

Взгляды всех, кто был в комнате, сошлись на Толе. В этот раз в них чувствовалась угроза.

— Вера правда не знает, что её увольнение — моя идея.

Пытаясь выиграть время — хотя терять уже было нечего, — он вытер красное лицо полотенцем и забормотал:

— Вы все тут такие умные, но почему-то ни у кого не возник вопрос… — Толя начал то ли обмахиваться газетой, то ли прятаться за ней. — Никто не заметил, что бесполезным оказался всего один сотрудник — и тот с зарплатой чуть выше мини…

— Ну ты и козёл! — прошипела Светлана. — Личные обидки, значит, решал, да?

— Да! — выкрикнул Толя, отшвырнув газету. — У меня тоже есть гордость и другие чувства! А Вера просто посмеялась над ними!

— И ты как взрослый и вроде даже не безмозглый мужчина решил ей отомстить. И втянул в это дерьмо всю компанию!

Светлана сделала два больших шага к своему столу — и через мгновение в лицо Толе полетел блокнот.

— Пиши!

— Заявление?..

— Извинения, идиот! Чем честнее напишешь — тем выше шанс, что этот ад закончится. Хотя бы для нас.

К концу рабочего дня Толя исписал блокнот больше, чем на половину, и только последние тексты Светлана не забраковала.

— Утром на свежую голову напишешь итоговый вариант и покажешь, — процедила она, собираясь домой.

***

— «Вера, я вёл себя недопустимо как мужчина и как коллега. Твоё увольнение — моя вина и жажда мести. Я раскаиваюсь в своём поведении, прошу у тебя прощения и готов искупить свою вину. Анатолий Колядин», — прочитал следователь.

Убрав блокнот в отдельный пакет, он протянул его коллеге:

— Подождём, что покажет вскрытие. Может, поймём, почему в январе он ходил по офису в пляжной одежде. А пока закрой окна — здесь от холода даже дышать невозможно.

Книга Страшного суда

2026-05-01T07:01:38.405Z

Я недавно говорила, что параллельно читаю две книги, но одна всё же вырвалась вперёд и захватила всё моё внимание. Имя ей — «Книга Страшного суда».
Однако речь не об историческом документе, а фантастическом романе Конни Уиллис. Одна из его героинь перемещается в Средние века, а второй герой пытается узнать, удалось ли ей это, параллельно пытаясь обуздать хаос, начавшийся из-за эпидемии.
Прежде, чем перейти к впечатлениям, попрошу вас прочитать цитаты и ответить на один вопрос: знакомо ли вам то, что описывает автор? Почему я об этом спрашиваю, расскажу в конце.

Новые индусы верили, что любая жизнь священна, в том числе и жизнь убитого (если так можно выразиться) вируса. Поэтому они отказывались от прививок и вакцин. Университет выдавал им освобождение по религиозным мотивам, однако запрещал проживать на территории.

Я не привыкла к такому вопиющему нарушению гражданских свобод. В Америке ни у кого и в мыслях нет указывать, куда можно, а куда нельзя ходить.
«Вот поэтому во время Пандемии погибли больше десяти миллионов американцев».

— Я помню начало Пандемии. Кружка для пожертвований трещала по швам. Это потом никого из дома будет не вытащить, а поначалу все жмутся друг к другу — вместе не так тревожно.
— И интереснее. Как во время войны. Всех влечет драма.

Трое пикетчиков вышагивали у входа в индийскую бакалею. Еще полдюжины толпились у Брэйзноуза, растянув поперек дороги большой транспарант: «ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ — УГРОЗА ЗДОРОВЬЮ!» В крайней пикетчице Дануорти узнал санитарку из «Скорой».
Система отопления, Европейское сообщество, путешествия во времени… В Пандемию это были кондиционеры и американское биологическое оружие. А в Средние века во всем подозревались евреи и кометы. Когда станет известно, что вирус из Южной Каролины, народный гнев обрушится на Конфедерацию и жареные окорочка.

Перед приемным покоем стояла в клетчатом дождевике женщина с транспарантом: «НЕТ ИНОСТРАННОЙ ЗАРАЗЕ!» Мужчина в медицинской маске, придерживая перед входящими дверь, вручил Дануорти отсыревшую листовку.
Дануорти взглянул на нее только после того, как спросил в регистратуре, где Мэри. Наверху жирными буквами значилось: «НЕ СДАВАЙТЕСЬ ГРИППУ! ГОЛОСУЙТЕ ЗА ОТДЕЛЕНИЕ ОТ ЕС!» Дальше шел текст: «Почему вас разлучили с близкими на Рождество? Почему вы не можете выехать из Оксфорда? Почему вам грозит опасность заразиться или УМЕРЕТЬ? Потому что ЕС впускает в Англию заразных иностранцев, а Англия беспрекословно их принимает. Индийский иммигрант, принесший нам смертельно опасный вирус…»

Итак, в романе две линии: попавшей в прошлое студентки Киврин и профессора Дануорти, пребывающего в настоящем и подходящем к завершению 2054-м.

Киврин заброшена в Средние века через сеть — технологию, позволяющую путешествовать во времени на короткий срок.
Перед этим она прошла большую подготовку, курс прививок от всего что можно и получила микрофон-имплант, позволяющий шептать записи под видом молитвы.

Однако и этого её наставнику недостаточно. Дануорти начал переживать ещё до начала переброски, потому что тот, кто за неё отвечал, действовал в интересах своей карьеры, а не отправляющейся в прошлое практикантки. Гилкрист самовольно понизил степень опасности эпохи и торопил людей, настраивающий сеть, чтобы успеть всё провернуть, пока не вернулся начальник (который, к слову, при всех розысках героев за 880 экранных страниц так и не нашёлся).

Тревогу Дануорти не удаётся унять бо́льшую часть книги, потому что начинается эпидемия. С карантином, штурмом аптек, ничего не понимающими людьми и бесконечным английским дождём. Оксфордские главы буквально пропитаны водой, и это задаёт хороший контраст с суетой больницы и колледжа.

Пока Кирвин изображает потерю памяти и пытается раскрыть тайны приютившего её семейства, профессор заботится о двенадцатилетнем Колине — внуке его близкой подруги Мэри, которая сутками не выходит из больницы, принимая новых и новых больных.

Колин — маленький электровеник, неуёмный и умный. Его приводит в восторг то, что вокруг начинается, по его мнению, настоящий Апокалипсис, ему нравится помогать взрослым (но не миссис Гадость, конечно!), а ещё он не даёт Дануорти опустить руки в самый тяжёлый момент.
В отличие от большинства подобных детей (особенно девочек), Колин не таскается за профессором хвостом, навязываясь и бесконечно отвлекая. У него есть свои интересы и планы — и он редко посвящает в них взрослых.

Оказавшаяся в прошлом Кирвин с головой окунается в эпоху. В прямом смысле — во все запахи, звуки и быт. Она, конечно, жалеет и о своей самоуверенности, и о том, что не убрала обоняние, когда апгрейдила организм, но всё равно пытается не унывать, не попасть на костёр и, главное, найти место своей переброски.
А этому мешает всё: начиная от того, что дама в те времена не могла поехать в одного куда захочет, и заканчивая тем, что она никак не может поговорить с рыцарем, который привёз её в поместье. Часики, между тем, тикают!

— Хороших людей в Средние века, я так понимаю, вообще не водилось?
— Этим некогда было, они ведьм жгли.

Атмосферу цейтнота автор воспроизводит блестяще! Последние двести-триста экранных страниц я читала, не двигаясь, даже о чае забыла: D

И благодаря хорошо прописанному ощущению конца времени (не времён!) финал, на мой взгляд, органичный и дающий необходимую разрядку.

Пока искала, какие ещё книги есть у автора в этом цикле, прочитала в комментах жалобы на нудность книги. Ничего себе!
Может, бытие Кирвин особо и не предполагает юмора, зато Колин с Дануорти жгут. Тем, кому нравится юмор Пратчетта, понравится и Уиллс.

—…Как мог Господь послать своего сына, зеницу ока своего, на верную погибель? Ответ на этот вопрос надо искать в любви. В любви!
— Или в халатности, — пробормотал Дануорти.

— …Если температура поднимется выше тридцати семи и четырех или резко подскочит, сразу обращайтесь; то же самое если почувствуете какие-то из симптомов — головную боль, стеснение в груди, затуманенность сознания, головокружение.
Все дружно посмотрели на датчики и явно почувствовали подступающую головную боль. У Дануорти голова гудела с самого утра.

Жаль, что вирусу, поразившему Бадри, не довелось пройти через Центр по контролю заболеваемости, ГСЗ и МЦ по гриппу. Дальше порога не пробился бы.

Он разглагольствовал еще добрых пять минут, припоминая разные случаи, когда Господь карал нечестивых и «насылал на них мор», а потом попросил всех подняться и спеть «Да пошлет вам радость Бог, пусть ничто вас не печалит».

— Священник из Святой реформистской церкви собирается читать «Мессу чумных времен».
— Да, — сказал Дануорти. — Очень способствует поддержанию духа.

Мисс Пьянтини — дама в шубе — могла бы одной левой сорвать «Большого Тома» с петель. Такую ни один вирус не одолеет.

—…и то, что меня укололи вместо него — это самый настоящий некрофилизм.
— Непотизм.
— Непотизм. Хоть бы ей священник какое-нибудь задание потруповознее придумал.

— …Мистер Финч просил передать, что кончились сахар, масло и сливки. Почему, интересно, брюссельская капуста никогда не заканчивается?

На борьбу с эпидемией его вытащили не иначе как из дома престарелых. После пространного и бессвязного экскурса в историю здравоохранения времен Пандемии он проскрипел:
— В моё время больных не выписывали до полного выздоровления.
Дануорти даже не пытался с ним спорить. Он подождал, пока врач в сопровождении сестры прошаркает прочь, делясь воспоминаниями о Столетней войне…

— Вспомни же, погибал ли кто невинный? И где праведные бывали искореняемы?
Сделав паузу, она принялась листать тонкие страницы в поисках еще какой-нибудь вдохновляющей цитаты…
— Поразит тебя Господь чахлостью, горячкою лихорадкою, воспалением…
«И нашлёт он на тебя миссис Гаддсон, — мысленно продолжил Дануорти, — и будет она читать тебе Библию, дабы поднять дух твой».

Линия Кирвин же даёт совсем иные эмоции. Пребывание в прошлом учит её состраданию, принятию своих возможностей и ограничений и, по большому счёту, тому, что нельзя судить людей по первому впечатлению. Развитие этой части сюжета по большому счёту трагично, но финал позволяет преодолеть печаль за счёт своего гуманистического посыла♥

Поэтому если вам нравятся большие романы, нравится погружение в историю и истории о том, как важно быть человеком, — горячо рекомендую!

А теперь поясню свой вопрос, предваряющий первую партию цитат. Книга написана в 1992. Представляете, почти за 30 лет до пандемии — а ощущения, будто написано по свежим следам. Потрясающе!

Досадийский эксперимент (1977)

2026-04-13T18:02:18.630Z

Как обычно, не помню, как я узнала об этой книге, более того, даже не сразу сообразила, что написал её тот самый Фрэнк Герберт.
Описание довольно мрачное: специальный агент узнаёт о том, что в их прекрасной, справедливой и со всех сторон равной межгалактической федерации кто-то спрятал ото всех целую планету — Досади — со всеми её жителями. И не просто так, а потому, что досадийцы стали подопытными в эксперименте, который зачинщики охарактеризовали как катастрофический и чудовищный.

И это, сразу скажу, сыграло истории во вред. Потому что я ждала реально чего-то ужасного, а не привычного уже киберпанка с его перенаселением, ультранеравенством и нехваткой ресурсов.
Привычного нам — но не жителям федерации. Их, мнящих себя прошаренными во всём, досадийцы ставят на место. Немудрено: сообщества, заточенные под выживание, сильно адаптивней тех, что живут в тепличных условиях.

Впрочем, это не делает книгу хуже. «Досадийский эксперимент» (или «Эксперимент Досади», как вам повезёт с переводом) — это интересная социальная фантастика.
Одной из основных линий — и одним из конфликтов — является своеобразное отношение к закону одной из разумных рас, Говачина. Или Говачинов, я так и не поняла, потому что с переводом мне не повезло, и местами он был безобразным :D

Как бы то ни было, их понимание закона и вины во многом сформировало мир романа, потому что понятием закона тут манипулируют все. И это, как ни странно, захватывает!

Все чувствующие существа создаются неравными. Самое лучшее общество даёт каждому равную возможность плавать на своей собственной глубине.
Говачинская аксиома

Справедливость принадлежит тем, кто предъявляет на неё права, но будь осторожен, претендент, чтобы не создать своей заявкой новую несправедливость и не привести кровавый маятник мести в его неумолимое движение.
Говачинский афоризм

Ты держишь свою жизнь у себя во рту, когда выходишь в Судебный Зал.

Помимо этого, сказать «вау» заставляет финальный поворот сюжета, когда мы узнаём, для чего на самом деле проводился эксперимент. Смело, круто — и в такую «злодейскую» идею действительно веришь!

А ещё мне очень понравились описанные автором разумные виды!
Антропоморфных описано два: люди и лягушкоподобные Говачины. Есть существа типа богомолов, живущие постоянно меняющими состав триадами, и Пан Спечи — разум, имеющий для воплощения пять тел, которые разум меняет по желанию (а не менять — преступление). Но самые удивительные, безусловно, Калебанцы — общающиеся телепатией… звёзды.
При этом Герберт не задушнил, пытаясь описать историю каждого, а дал основную информацию, вкидывая её по ходу сюжета.

Но и без этих подробностей читателю есть где зависнуть. Некоторые сцены и диалоги столь витиеваты, что мне захотелось прочитать отдельную книгу с разъяснением всего этого. Или посмотреть добротную экранизацию. Словом, это та редкая книга, которой бы не помешал более объёмный лор!

Сказался малый объём и на проработке героев.
Если о Маккае мы узнали достаточно много, хоть и поверхностно, то о Джедрик практически ничего. Кем были её предки? Насколько её самооценка совпадает с реальностью? Как она нашла сторонников? Приходится верить автору, утверждающему её гениальность, а это, согласитесь, суперненадёжный свидетель :D

Рутинные обязанности, отметила про себя Джедрик, опасны тем, что они слишком быстро становятся скучными. Скука притупляет органы чувств.

С каждой минутой Маккай ощущал в себе всё меньше и меньше героизма. Героизм существовал для глупцов, а агентов Бюсаба нанимали не за их глупость.

В общем, не сказано многое. Но, повторюсь, это не испортило впечатления. Наверное, кто-то более начитанный оценит книгу сильно ниже, но где я, а где моя начитанность в фантастике :D

Поэтому — рекомендую! Здесь нет космических перелётов, перестрелок и поисков Контакта, зато есть интересные споры о свободе, власти и ответственности шестерёнки за работу всего механизма.

Ну и немножко цитат напоследок.

Верхушки зданий за парком превратились в палитру, на которой закат положил свои последние краски дня.

Единственная настоящая досадийская вера заключалась в том, что выживают имеющие власть, а власть можно получить, контролируя то, что необходимо другим для выживания.

Между наукой и свободой существует базовое несогласие — независимо от того, как наука выглядит в глазах практиков и как свобода ощущается теми, кто в неё верит.

Если насилия нельзя избежать, то выбирайте насилие, которое можно контролировать. Лучше это, чем эпидемия зверства.

Встречный огонь (2026)

2026-04-05T15:54:10.623Z

Арс снова опаздывал, но шеф этого не заметил: господин Файер кричал, а делал это он только в своём кабинете.
— Что, опять горит на работе? — Арс подсел к друзьям.
Ви закатила глаза.
— Похоже, что-то серьёзное, — сказал Кан. — уже дым из-под двери идёт!
Ви и Арс повернулись, но дверь распахнулась. На пороге стоял господин Файер: рыжие волосы растрёпаны, глаза цвета красного дерева сужены, кулаки сжаты.
— Стажёры! — гаркнул так, что с него посыпался пепел. — Практика через десять минут!
Парни оживились, а Ви зачарованно смотрела на захлопнувшуюся дверь. Как ей нравились моменты, когда господин Файер представал во всей своей сокрушительности и без этого стесняющего костюма!
В машине господин Файер уже спокойнее пояснил:
— Звонил один «предприниматель», пытался убедить, что его тэцэшка — возведённая незаконно и угробившая часть парка — не нуждается в пожарной проверке. Говорит, всё продумано. Вот и проверим.
Сидевший сзади Кан увидел в отражении, как у шефа заблестели глаза. Сам он изнывал от нетерпения: раньше истории о таких выездах он считал байками — а теперь участвует лично!
Управляющего застали врасплох: то ли его не предупредили, то ли он был уверен, что всё уже на мази.
— Показывайте, как планируете предупреждать возгорания, — приказал господин Файер.
— Проконсультировавшись с экспертами, мы пришли к выводу, что лучшая защита от короткого замыкания, — управляющий надул щёки, — это минимизация источников питания. Поэтому в бутиках будут только розетки для касс. От одной до трёх в зависимости от площади. В служебных же…
— Показывайте.
В кафельный пол одного из залов были вмурованы две розетки. Присев, господин Файер положил ладонь на одну из них.
— Говорите, чем меньше розеток, тем меньше риски?
Управляющий закивал, а через мгновение принюхался.
— Чем это?..
— Расплавленным пластиком.
Секунда — и серая струйка устремилась вверх, к датчикам дыма. Точнее, к месту, где они должны были быть.
— Как жаль! — довольно сказал господин Файер, убрав руку с расплавившейся розетки. — Может, другие на месте?
Пройдя мимо растерянного управляющего, он начал ускоряться. Побежал. Пара секунд — и костюм осыпался пеплом, обнажив ало-рыжие перья, на которых в такт движениям играли всполохи. Прыжок вверх — и, слившись с господином Файером, летел огонь.
— Пожар! — запоздало пискнул управляющий, но стажёрам было не до него.
Да и какой же это пожар? Это танец, который исполняла величественная птица, состоящая из пламени и гнева. Облетев здание, господин Файер вернулся. Перья вмиг потемнели и скрылись под костюмом. Ви мысленно вздохнула, а управляющий завертел головой. Он открыл рот, но, встретив взгляд господина Файера, тут же закрыл.
Тот вытащил из-за пазухи небольшую книгу в потёртом кожаном переплёте. Обложка не читалась, но Арс понял: тот самый кодекс фениксов! «Неужели и я когда-то…»
— Если через месяц вопрос противопожарной безопасности не будет решён, — отчеканил господин Файер, — одной копотью не отделаетесь.
С пожелтевших страниц посыпались искры — и по зданию разлетелись крошечные пташки.
— Не дайте им разгореться в пламя.

Художник: Василиса Мазина

Старые счёты (2026)

2026-04-04T15:10:27.231Z

— Я ль на свете всех милее? — спросила Канолей, крутясь у зеркала.
Ответа не было.
— Я ль. На свете. Всех. Милее?
Массивная резная рама слегка задрожала.
— Ты, ты! — торопливо отозвалось зеркало.
«Со всех сторон», — едва не добавило оно вслух, но сдержалось: прошлая острота стоила ему трёх глубоких царапин. Прохиндей Далед хоть и отполировал их так, что следа почти не осталось, цену заломил — дай боже!
— Надеюсь, хоть сегодня повезёт. Жрать-то хочется.
Ветер, ворвавшийся в распахнутое окно, освежил воздух грязной и душной комнаты. Поддев многослойное платье, на мгновение подарил Канолей крылья — и улетел. Довольная увиденным, она перешагнула через кучу хлама и села к трюмо. Чтобы скоротать время, включила телевизор.
— …Светская львица вышла на красную дорожку…
— Да разве ж это львица! — скосила глаза Канолей. — Обычная девка.
Закончив с тоном и румянами, Канолей выдохнула: тусклая серая кожа требовала больше всего усилий. Настал черёд парфюма.
Зеркало в очередной раз мысленно скривилось: чем бы ни поливала себя Канолей, пахло от неё отвратительно. Ух, чтоб было пусто той ведьме, что перенесла его дух в эту раму!.. Впрочем, уже — и давненько.
Воспоминания прервал вопль Канолей:
— Опаздываю! Полетела!
За стеной по ступеням рассыпались шаги. Вскоре зеркало задремало.
Проснулось оно, когда комнату заполнил сумрак. Телевизор пестрил экраном, реклама, как обычно, оглушительно орала — всё было как всегда. Пока не начались новости.
— У театра комедии едва не произошла трагедия! Четырёхлетний мальчик выбежал на дорогу, но его спасла кинувшаяся вслед женщина. На записи видеорегистратора видно, — голос ведущей дрогнул, — как она вытолкнула его из-под машины.
На экране промелькнула Канолей — растрёпанная и злющая.
— Женщина быстро покинула перекрёсток, найти её не удалось. По словам водителя, он её задел, а значит, она нуждается в медицинской помощи.
Зеркало хмыкнуло:
— Заодно пусть спросят, не голодна ли она. Нашли спасительницу!
— Очевидцы сообщают, что на месте инцидента кружат перья. Возможно, стая птиц…
Дальше зеркало не слушало.
Вскоре вернулась Канолей. Припадая на левую ногу, пошла на кухню: искать, что приложить к шишке на лбу.
— Голова кружится и слабость ужасная! — пожаловалась она. — То ли от голода, то ли от удара.
«Когда она ела свежее в последний раз? Недели две назад», — прикинуло зеркало и потемнело.
— Что, догнала мальчонку? — ехидно спросило оно.
Канолей выругалась.
— Ещё пару дней — и не сможешь контролировать облик.
— Уже.
Канолей подошла к зеркалу. На плечах пробивались перья, колготки были разорваны выросшими когтями. Она трогала себя, не в силах поверить в увиденное, когда почувствовала движение воздуха. Но тянуло не от окна, а от зеркала.
— Ты что творишь?! — крикнула она, когда гладкая поверхность с силой повлекла к себе.
— То, чего давно хотел. Избавляюсь от неприятного окружения.
Канолей сопротивлялась отчаянно, но силы были на исходе. Она и кричала, и билась — всё зря. Втянув её, зеркало отразило пустую комнату, по которой летали серые с рыжими крапинками перья.
— Наконец-то здесь будет чем дышать!

Художник: Gllar_art

Автохтоны (2015)

2026-03-27T15:07:10.211Z

«Автохтоны» — роман Марии Галиной, прошедший во многие шорт-листы как фантастических, так и «серьёзных» премий. Меня, впрочем, привлекло не это — я весьма скептически отношусь к разного рода финалистам и регалиям, — а такая банальность, как аннотация.
Книга обещала мне погружение в жизнь неназванного городка где-то в Восточной Европе и связь его жителей с оперной постановкой столетней давности. На деле же я получила роскошно написанную (да, снова будет прорва цитат!) злободневную мистическо-сатирическую историю с кучей ненадёжных рассказчиков :D Не зря они всплывали в моих диалогах последние месяца полтора!

Итак, что нам предлагает автор?

Историю о том, как главный герой приезжает в маленький городок, чтобы собрать информацию о крошечной художественной группе, один из членов которой был связан с «Бубновым валетом» (это реальное сообщество и вообще одно из немногого невымышленного в книге). Эта группа поставила оперную постановку, которая оскандалилась прямо в день премьеры. И как!

Однако информации вне городка возмутительно мало, поэтому герой приезжает туда лично и принимается за расспросы местных жителей.

Тут-то и начинается самое интересное! Практически каждый, с кем он общается, даёт не только свою версию событий, но и интерпретирует поведение тех, с кем герой уже успел пообщаться. А поскольку городок маленький, он, как чужак, на виду у каждого. В какую версию в итоге верить, решать читателю.
Постепенно, по спирали, к версиям рациональным начинают добавляться мистические. Причём как и положено в магическом реализме, фантастичность описываемого местным кажется более чем естественной.

Ну и как положено магреализму, роман не обошёлся без эротики и постельной сцены. Спасибо, что всего одной, потому что вышло так себе... Впрочем, разве я ждала иного?

Герои любопытные, но из-за того, что читатель быстро узнаёт, что правда у каждого из них своя, прикипеть к ним сложно. В том числе и к ГГ, который почти до последних страниц атрибутируется как «он». А вот его наблюдения за жителями хороши!

Так что я, когда про оргию в театре прочел… партер, ложи… подумал, может, знаете, как у стариков бывает, эротические фантазии.
Зря он это про стариков. Шпет тоже старик. Вдруг у него тоже эротические фантазии?
— Ничего не знаю про оргию, — с сожалением сказал Шпет.

Лидия стояла за креслом, положив руку Костжевскому на плечо. И впрямь кариатида, молчаливая мраморная женщина, подпирающая чужую поехавшую крышу.

Ульян? Устин?
— В артистическом мире, — твердо сказал Шпет, — нет никаких Устинов.
А вот это Шпет напрасно. Прекрасное имя для человека, решившего поставить «Смерть Петрония». Юстинианова чума, убийца святых и королей. Пришедшая ниоткуда, канувшая в никуда. Сто миллионов человек как не бывало.

— Ничего себе! Это и есть шпанская мушка? <…> Вот эта, — сказал Шпет потрясенно, — вот эта зеленая вонючка!
Ему стало жалко Шпета. Столько упущенных возможностей.

Да, очень красив. В штатском. Но штатское сидит, как парадная форма, так бывает с красивыми военными. Широкие плечи, талия в рюмочку. Прекрасный костяк, прекрасная лепка лица. Блондин. И серые глаза, слишком близко, впрочем, посаженные. В подлинной мужской красоте должна быть некая неправильность, но ему, наверное, трудновато смотреть в бинокль. А для военного человека это очень важно — смотреть в бинокль.

Воробкевич всех их называл «наши мастера». Я думаю, это потому, что он тайный масон, Воробкевич.
— Он тоже здесь обедает?
— Что вы. Он обедает в масонской ресторации. У нас много тайных масонов, и все ходят в эту ресторацию.

— Совести у вас нет, — сказал он Вейнбауму.
— Что вы! — радостно вскричал Вейнбаум. — Какая совесть!

Может, и правда, думал он, глядя на мятые лица контактеров, они живут здесь, с нами — давно, незаметно? Ходят среди нас, притворяются людьми… Но зачем, зачем? Кому мы, в сущности, нужны, со всеми своими маленькими страшными тайнами, мелкими пакостями, скучными бедами?

Он кивнул и вышел с неприятным чувством, что она, стараясь угодить ему, прочла его мысли.

Эти люди не справятся. Чтобы подняться против тирана и выстоять, надо быть свободным. А они всю жизнь провели в подземелье.

Цыпленок, наверное, одинок. Все, кто имеет дело со старыми вещами, одиноки. Тем более со старыми книгами. Если у тебя есть кто-то теплый и живой, зачем тебе старые вещи? Зачем тебе прошлое, когда есть будущее?

— …Воробкевич положительно уверен, что нашел гения. И теперь намеревается распродавать его по кусочкам.
— С гениями всегда так.

Рисовавшая была бесталанна, и потому все, что выходило из-под ее руки, корчилось в лучах беспощадной и страшной правды. Големы, оживленные пропагандой, казали свои истинные лица. Глаза их были пусты, рты алчны, поля за спиной засеяны зубами дракона. Не удивительно, что ему снятся кошмары!

Тут она была на своем месте — суровая военная жена, водительница мужей. Немезида, победоносная Ника… быть может, Медуза Горгона. Недаром он никогда, никогда не видел ее без косынки.

Да и за городом наблюдать тоже интересно! Он по понятным причинам так и останется неназванным, и читатель волен решить сам, где же, помимо воображения Галиной, он находится: в Румынии, в Польше или Словакии. Но это не столь важно, главное — город живёт, меняется, а значит, является полноценным героем романа.
Читая о событиях в центре, я думала о Вацлавской площади, а когда герой переместился на окраины, мне представился район старых немецких дач в Калининграде. Словом, у меня в кои-то веки при чтении нарисовалась картинка, и я рада.
Герой же более скептичен и регулярно довольно грубо тыкает в жителей их провинциальностью, пошлыми туристскими заманухами и штампованностью местных легенд.

После кладбища живым всегда хочется есть, даже сильнее, чем после секса. Защитная реакция организма, встревоженного зрелищем чужой смерти — вот что бывает с теми, у кого иссякают жизненные силы, а чтобы они не иссякли, надо хорошо кушать. А может, там и правда есть что-то, что вытягивает энергию. Недаром пока одни родственники стоят у разверстой ямы, другие там, дома, судорожно крошат овощи на салат…

И в этом было наше спасение. В верности традиции. Знаете, сколько сервильного говна я отклонил? Либретто оперы про хлеборобов. Балет, где Ленин на броневике исполнял па-де-де с этой, как ее… И революционные матросы на переднем плане танцуют яблочко.

Она успела расписать только одну стену: суровый мужчина, грозя гигантской логарифмической линейкой, обнимал женщину, выпускающую жирного голубя.
Советское входит в моду. А когда-то казалось, прости господи, унылым говном.

Не понимаю, почему всех так интересуют вампиры?
— Местный колорит?
— Не без того, но уж очень их стало много, не продохнуть просто. Я думаю, скоро пришельцы опять войдут в моду. Пришельцев давно не было. Но если пришельцы, что я буду показывать? Посадочную площадку на крыше аптеки номер один?

— …а вот… монстры всякие, пожиратели мозгов, или, там, волки-оборотни тут, часом, не водятся?
Она повернула к нему бледное лицо. Глаза ушли в темные ямы.
— Пожиратели мозгов у нас в управе сидят. Давно засели, и не выбьешь. Они ж зомби, что им сделается.

Если одну и ту же историю рассказывают в разных местах, значит, в ней есть, хм… зерно истины. Хотя бы размером с кофейное.

— Круглосуточный? Зачем? Я понимаю, аптека.
— Кому-то ведь среди ночи могут понадобиться и цветы. Это же лучше, чем если бы лекарства.

Финал романа удивил.
Как всегда, я оказалась не готова к отсутствию рационализации. Точнее, она была, но я в неё совершенно не поверила.
Расстроена ли я? Разве что самую малость: для полного восторга не хватило указания хотя бы на один реальный факт, через который можно было бы понять, кто из героев врал, кто говорил правду и что в конце концов произошло на той премьере. В целом же я получила несколько классных и непустых историй, каждая из которых выражает откликающиеся у меня мысли.

Особое удовольствие — это язык Г̶а̶л̶и̶н̶о̶й̶ р̶о̶м̶а̶н̶а̶ книги! Яркий, сочный и в то же время лёгкий. Галиной отлично удаётся как наделить каждого героя собственной речью (зависть!), так и стилизовать свою под задачи текста. Аллюзии тонки, оммажи классикам изящны.

У немца все было качественное: лицо, и одежда, и, наверное, душа и мысли. Это вызывало раздражение.

Так что даже несмотря на фантасмагорический сюжет, который может понравиться не каждому, продвижение по нему — это бон вояж.
Так что прежде чем оставить вас с ещё одной порцией цитат, подытожу: книга хороша!

Он покрутил в уме слово «старожил». Хорошее слово — в нем прятался еще и «сторож», и еще кто-то со старыми жилами, крепкий старый перец, одним словом.

На календаре у нее за спиной два котенка играли клубком шерсти. Календари с котятами популярней календарей с младенцами. Не все любят детей, а котят все. К тому же ребенка так и сглазить недолго. Не надо на него смотреть чужим людям. А котятами можно умиляться, сколько влезет. Жизнь котенка, в сущности, ничего не стоит.

Чеснок — своего рода репеллент. Ни один из нас за всю историю еврейства не был укушен вампиром! Ни один!

— Веселятся всегда вместе, вы заметили? — Нищий проводил взглядом коляску. — Одному веселиться никак не получается, хоть узлом завяжись. Это горюют в одиночку, а чтобы веселиться, обязательно нужна компания. Чем больше, тем лучше. Это потому, что веселье — неестественное для человека состояние. Всегда нужен кто-то еще, кто-то, кто как бы подтверждал — да, весело. Очень весело, мол, зашибись, как весело. А так, останешься с собой один на один, посмотришь — ведь ни хрена не весело…

Одиночество навалилось, как подушка на беззащитное лицо спящего.

Мы ведь сидим на всем готовеньком. Культура — это протез, в сущности. Протез гениальности.

Но ведь нельзя выдумать то, чего не было. То есть можно, но это быстро забудут.

Справедливость — слово, которое выдумали слабые, чтобы тешить себя напрасными надеждами.

— …Они, как бы это сказать, верили в человека. Совершенные еретики. Верили, что Бог дал человеку разум, чтобы тот познал себя и вселенную. Вы верите, что, хм… можно разумом постигнуть себя и вселенную?
— Я же не еретик

Театр, в силу своей природы, место волшебное, угрожающее пространственно-временными ловушками и смертельными челюстями эротических капканов; недаром театр так любят привидения, убийцы-маньяки и авторы детективов.

Театр — фабрика призраков, здесь ходят и говорят люди, которые исчезают, как только прекращают ходить и говорить, десятки маленьких каждодневных смертей, повторяющихся отрезков чужих жизней. Призрак плюс убийство — это и есть театр.

— Потом, всегда можно опубликовать другую статью, где все это будет опровергаться. Мол, это утка, не было никакого хрустального шара, никаких инопланетян, а Баволь просто псих. Это подогреет интерес. Публика решит, мы что-то скрываем. Раз опровергаем — значит, было что-то. Кто-то на нас нажал. Надавил.
На это в высшей степени разумное утверждение возразить он не смог…

— …Что значит зачем? Они ждут. Когда придет пора выступить против тирана.
— Но ведь… республика?
— Тиран всегда приходит на запах республики. И когда он придет, мы будем готовы.

Информация — это свобода. Тиран — душитель свобод. Это аксиома.

Преданность делу может завести очень далеко, подумал он, ерзая и пытаясь продавить в матрасе удобную ямку. Так далеко, что ты в конце концов ухитряешься забыть, какому именно делу ты предан. И тогда то, что казалось лишь внешним, случайным, лишь средством для достижения цели, становится самой целью.
Может быть, Петронию просто нравилось участвовать в оргиях. А все эти рассуждения о благе отечества, о влиянии на тирана в конце концов стали просто самооправданием, ничем иным. Сладостное падение, прикрытое фиговым листиком ханжества. И в этом пижонском его уходе не было ничего, кроме жалкого позерства, желания выжать до капли последнее удовольствие последнего дня уходящей жизни?

С чего все взяли, что инопланетный разум априори лучше, чем особь одного с тобой биологического вида, трясущаяся в маршрутке в окружении таких же особей? Он представил себе сонмища инопланетных разумов, трясущихся в аналогах маршруток унылым инопланетным утром.

На верхней полке ехать лучше, чем на нижней. На нижних шуршат пакетами и раскладывают на столике курицу и мокрые помидоры и время от времени бросаются к своим койкам и поднимают их, потому что они забыли в багажном ящике что-то важное, и это важное надо немедленно достать, а другое важное положить обратно. А ты лежишь наверху, как князь, как царь, озирая с высоты свой маленький мир, и никто, никто не может тебя потревожить. И начинают стучать колеса, и наступает веселое опустошение, потому что те, кто остался там, за твоей спиной, больше не могут тебя потревожить, а будущее, в силу твоего отсутствия в определенной точке бытия, не ловит тебя в перекрестье своего прицела.

В поисках себя (2025)

2026-03-20T16:08:04.339Z

– Как я дошла до жизни такой? Это так теперь человека спрашивают, кем он хотел стать, когда вырастет? Но вопрос хороший, твоя правда! В детстве я отвечала на него не задумываясь. Ювелиром.

Что не так? Да, тогда я думала только об изяществе украшений, зачаровывающем блеске камней или об их замысловатых узорах и прожилках. Откуда мне было знать, что для этого ремесла требуется хороший глазомер, умение рисовать и – о ужас! – пространственное мышление? Надо ли говорить, что ничего из этого у меня не обнаружилось?

Тебе смешно? Смотрите-ка! А мне как человеку, который даже в тетрадке в клетку по ней прямо прочертить не может, – нет!

Но ничего, мне не привыкать к подобному отношению! Я ж упёртая: не стала ювелиром – найду себя в другом. Например, резьбе по кости... Поэтому стекляшки твои мне ни к чему.

Чего визжишь, дурёха? Это разделочный нож, а не рабочий инструмент. Так что больно будет только первые пару минут.