Anna Thanatos

Ведьмина роща (2024)

2026-09-04T09:00:33.028Z

Жизнь полна иронии: параллельно с тем, как я начала читать «Ведьмину рощу», я готовила на работе урок о написании рецензий. В том числе говорила о том, что если мы отбрасываем эмоции как оценки («Книга — отстой!») и начинаем анализировать («Книга мне не понравилась потому, что…») их причины, то можем понять, что на самом-то деле корень неприятия — в самом читателе.
Почти так вышло и у меня!

Прожив первую волну эмоций после прочтения, я поняла, что главное моё разочарование вызвано не тем, что книга плоха, а тем, что я — не её аудитория. Поэтому прошу Лену держать это в уме и по возможности не сильно на меня обижаться.

Простите за избыточность, но я не люблю любовные романы, а любовная любовь (и слёзы, море слёз!) занимает практически всё пространство «Ведьминой рощи».
Поэтому вынесу за скобки и любовь до гроба, вспыхнувшую между героями после двух встреч (в том числе и совсем человеческие чувства для древнего нечеловека), и то, что героиня почти не изменилась и ничегошеньки не потеряла, и всяческих deus ex machina и пересказ важных для сюжета вещей в угоду слезам — не за этим читают книги про великую любовь. Наверное.

Что остаётся? Вообще-то немало! Раз уж Телетайп не поддерживает эмодзи, попробую через точечки отметить достоинства книги:

Классный авторский фольклор о Хожем — нечистом духе, который защищает деревенских ведьм, которые одни лишь и годятся ему в жёны. Правда, в этом контексте я не поняла его отношений с Ефросиньей, потому что, как по мне, ничего зазорного в том, чтобы она была его неверной жёной, и не было бы. Что мешает нечистому выбрать жену по силе, а не по любви?
Много стихов, которые, как я понимаю, Лена ещё и сама поёт под гусли. Жаль, в приложениях не было куар-кода на плейлист, потому что было бы круто узнать звучание, но хорошо, что стихи вообще вынесены туда — можно перечитать, не торопясь приступить к очередной главе. А так из-за их обилия я где-то с середины книги начала уставать от бесконечных четверостиший, которые требуют отвлечения и погружения от довольно динамичных глав: (Я не аудиал совершенно, и меня обилие звуков, даже непроизнесённых, изматывает. Понятно, что это оммаж Семёновой, но та сильно умереннее в таких эпиграфах (хотя не знаю, как обстоят дела сейчас).

А рассказывается в этих главах о том, как девушка семнадцати лет, приехав на лето к родным в деревню, была поставлена перед фактом: она ведьма. Начиналось всё как игра, и автор довольно долго путает нас, не раскрывая карты.
Хотя как по мне, было бы интереснее, окажись Хожий отдельной личностью — вот тут нашей сладкой парочке разом стало бы не до игр!

Так вот, молодая ведьма пытается смириться с новым статусом, соседями-козлами и с тем, что со злом теперь нужно бороться собственными ручками. Повторюсь, поскольку главное в книге — любовь, не надо ждать каких-то суровых испытаний, существования на грани и подобных проверок крепости духа. Всё будет хорошо!
Честно сказать, не понимаю, за что книге поставили рейтинг 16+, потому что для такого возраста очень уж наивно всё будет (а для такой душной бабищи, как я, и подавно). А вот для девочек 10–12 лет — самое то: ничего непристойного, много всякого зверья и трепетных переживаний (и слёз, куда ж без них!).

Тем не менее читается книга легко, хотя не скажу, что мне понравился язык: очень уж много стилистических шероховатостей, которые постоянно выдёргивают из сказки в реальность и обратно.
Смутили и имена героев: кроме пары-тройки — почти ни одного современного, даже у городских девочек. Хотя время действия — плюс-минус наши дни. У стариков, наоборот, ни одного советского имени, даром что живут в колхозе. Вероятно, в этом был какой-то авторский замысел, но я его не считала: (

Героев, раз уж коснулась этого аспекта, много — выбирай на вкус и цвет. Как вы уже, наверное, поняли, мэрисьюшная рыдающая главная героиня Глафира у меня симпатии не вызвала, как и говорящий будто ролевик, отыгрывающий Николая Ростова, Глеб. А вот второстепенные герои хороши! Особенно бабка Агафья, подсказок о личности которой автор щедро рассыпала по страницам.

Главный же антагонист просто объявлен злодеем (точнее, злодейкой), и этому приходится верить на слово бо́льшую часть книги, потому что непосредственно действует старая ведьма всего в одной сцене. Правда ли то, что ей приписывают остальные? Хожий знает! Ненадёжных рассказчиков в книге хватает, и в этом отдельный интерес.

Хорошо, ярко и небанально показаны сцены с колдовством, причём для каждого героя — свои. Красив момент с татуировками, очень кинематографично! И эпизоды с оберегами. И с коровами. Словом, такое волшебное мне понравилось.
Понравилось и то, как аккуратно вплетён фольклор: все эти зёрнышки рассыпаны по полю текста органично и без желания покрасоваться знаниями. А знания есть, хотите приобщиться — список литературы прилагается.
Вообще, я бы с удовольствием почитала о Хожем в формате авторских быличек, наподобие тех, что пишет Председательница. Мне кажется, это идеальный формат для писателей, изучающих фольклор и желающих им делиться!
Не грешит автор и излишним морализаторством. Кое-что, конечно, есть, но для янг-эдалта, мне кажется, так и надо, потому что молодому читателю нужен объект для проекции, а не размышления о человеческом дуализме.

Поэтому если вы хотите почитать о трепетной любви, с̶л̶е̶з̶а̶х̶, семейных обязательствах и красивых пейзажах, эта книга для вас ;)

Побег (2026)

2026-08-31T09:46:40.504Z

Солнце гладило лучами колосья и оживляло драгоценные капли росы на листьях и соцветиях трав. Над полем, выше цветов и тумана, разливалась птичья трель — гимн новому утру и жизни. Всё живое потягивалось в неге, наслаждаясь свежестью нового дня.

Всё, кроме Кристины.

Зарёванная, дрожащая, она забилась в заросли папоротника. Холод проник под тонкую рубашку, тело била уже крупная дрожь, но Кристина боялась не то чтобы пошевелиться — дышать. Вздрагивая от каждого шороха, она пыталась найти ответ на один-единственный вопрос: куда дальше?

Сейчас, когда едва не разорвавшееся ночью сердце наконец успокоилось, а в ушах замолкли крики, стало ясно: возвращаться нельзя. Ни к костру, где её, возможно, ждут с верёвками, ни домой, к бабушке — как она переживёт такое?!

А оглядевшись по сторонам, Кристина поняла, что вернуться, возможно, и вовсе не получится: она не узнавала той части леса, в которой оказалась. Тропок не было, зарубок, которые часто оставляют грибники — тоже. Да и густота валежника говорила о том, что Кристина забралась в глухую чащу. Сердце снова начало разгоняться, тут же вернулись слёзы — будто их, а не кровь, оно гоняло по сосудам.

Когда рыдания переросли в икоту, Кристина поняла, что надо брать себя в руки. Желая отвлечься, она, как смогла, привела себя в порядок: вытряхнула из волос веточки, листья и перья, заплела их в косу. Косу заправила в топ, а шнурки — поглубже в кроссовки. Одежда, не считая порванных рукавов и пятен от травы, была в относительном порядке.

Кристина слизала росу с папоротника, потом, выдохнув, опустила в резные листья лицо — и взвизгнула. Ночной холод в сравнении с ледяными каплями показался ей очень даже комфортным.

Что там рассказывали волонтёры в оранжевых ветровках, когда осенью приезжали в техникум?

— Потерявшемуся в лесу в первую очередь угрожает холод, во вторую — обезвоживание, — пробормотала Кристина, вспомнив один из слайдов.

Запасать воду было некуда: убегая, Кристина оставила на злополучной поляне всё. Даже телефон. Но можно попробовать напиться сейчас.

Через какое-то время — час, полчаса? — Кристина почувствовала, что вода буквально булькает в желудке. Снаружи её тоже было предостаточно: и рубашка, и топ и джинсы отяжелели от росы.

— Приступаем ко второй части самоспасения! — уже в голос произнесла Кристина, пытаясь вложить в эти слова всю свою уверенность.

Вышло так себе, но никто и не рождается мастером убеждения.

Солнце, спрятавшись в кронах сосен, с любопытством смотрело на прыгающую и дёргающую руками девушку. Кристину это приободрило.

— Видать, самая короткая ночь в году для него была очень скучной… Мне бы так!

Мимолётная радость растаяла вместе с последними каплями росы. Сейчас, при ярком свете и нестрашных тенях, произошедшее ночью казалось дурным сном. Кристина посмотрела на исцарапанные и припухшие кисти: ах если бы!..

…Купальский костёр горел жарко, поднимаясь вверх на два человеческих роста. Может, чуточку меньше, но даже здоровяк Влад на его фоне казался обычным мальчишкой. Жаркими были и разговоры: разгорячённая молодёжь смеялась, передавая по кругу — против и по часовой — бутылки. Костёр почти не чадил, зато над головами парней и большинства девушек дым не рассеивался. Сквозь него, невзирая на все законы, истребителями летали комары.

Кристина тряхнула головой. Не раскисать! Сейчас главная задача — не реветь, тратя накопленную воду, а найти хоть какую-то тропу. А там уже думать, как добраться до посёлка.

Общажные стены казались Кристине надёжным укрытием — не в последнюю очередь из-за вахтёрши Клавдии Александровны. Уж она точно не пропустит внутрь посторонних, если и своих после десяти вечера не пускает! Да и кому туда соваться? В посёлок, кроме беззубого Сашки, мотающегося к больному деду, летом с хутора не ездит никто. Да и сама Кристина разве не думала после солнцестояния вернуться за вещами, чтобы провести лето на прикорме у бабушки?

Сосны сменялись более высокими соснами, а густые заросли папоротников — папоротниками пожиже. Запах сырости и прелого дерева становился всё сильнее. Кристина понятия не имела, в какую сторону идти, поэтому сейчас хотела найти хотя бы опушку.

Раздвинув очередные кусты, Кристина замерла: по толстому слою хвои проходило что-то похожее на тропинку. Только человечью ли?

Несмотря на то, что все свои девятнадцать лет Кристина прожила у леса под боком — был он в двух шагах и от посёлка, — ле́са она не знала. Да, могла отличить съедобные грибы от ядовитых, знала, по какой тропе нужно идти к реке, и примерно помнила, как выглядят метки медведя и кабана. И всё. Как добраться до зимовья за хутором, когда по лесу бегают полосатые поросята со злой мамкой, где можно наткнуться на капкан — все эти знания за ненужностью были заблокированы.

— Кья! — раздалось над головой.

Кристина подпрыгнула.

— Галка?! — удивилась она вслух. — Ну и напугала же ты меня!

Птица, не двигаясь, смотрела сквозь Кристину. А может, и не смотрела вовсе: вглядываться в мутноватые лазурные бусины не хотелось. Кристина, не любившая галок за эту особенность, поёжилась.

— Кья! — крикнула галка и сорвалась с ветки.

Проводив её взглядом, Кристина рванула через кусты: раз в лес залетела галка, значит, опушка где-то поблизости! Выскочив на тропу, Кристина врезалась в мужчину. Отскочив, ойкнула.

Мужчина был высок, выше Влада, широкоплеч, но сильно сутулился, отчего по-птичьи тянул шею. Его длинный чёрный плащ из гладкой ткани и высокие, практически без подошвы сапоги, облегающие ногу до колена, смотрелись в лесу ещё неудачнее наряда Кристины.

«Как Джон Сноу, но без шубы», — подумала Кристина. «Наряд соколий, а походка воронья», — возразил в голове бабушкин голос: та не упускала возможности перемыть кости каждому «выпедрёжнику», а уж если это был мужчина…

— Вы ролевик? — догадалась Кристина.

Что за глупый вопрос! Вон у него и линзы какие: чёрные на полглаза.

Мужчина ухмыльнулся.

— Такой же, как и ты, птица-девица.

Кристину будто током ударило. Откуда он знает?! Кристина внимательнее всмотрелась в лицо мужчины: точно ли они незнакомы? Мог ли это быть кто-то, кто был ночью у костра?

…Треск огня было слышно даже сквозь музыку. Девушки, взявшись за руки, скакали вокруг костра. Хороводом эти кривляния под фолковый драм-н-бэйс не назвала бы ни одна из них, но это было и не нужно. Главное — веселье. Колонка Чёрного Коляна надрывалась, девчонки визжали и смеялись, то и дело спотыкаясь от смены направления, а парни комментировали каждое их движение. Кто первым вспомнил о традиции прыжков через костёр?

Нет, незнакомца у костра точно не было. Как можно остаться незамеченной такой каланче? Кристина сделала шаг назад.

— В какой стороне дорога? Я немного заблудилась.

В чёрных глазах промелькнул огонёк.

— Уверена, что заблудилась? Мне кажется, наоборот, пришла, куда нужно.

Улыбался незнакомец странно: растягивал губы, не задействуя остальных мышц лица. Кристина вспомнила, как разговаривал дедушка, когда оправился после инсульта, и вздрогнула: разве может такое быть у молодых?

Задумавшись, она не сразу осознала услышанное. Что за дурацкая шутка? «Из роли, что ли, не вышел», — подумала Кристина, которую уже начала напрягать манера общения незнакомца.

— Мне нужно выйти из леса. На дорогу. К посёлку. Купавино, знаете такой? — медленно и чётко проговорила Кристина на случай, если у мужчины и правда какое-то заболевание.

Мужчина не ответил. Или не успел?

Лес, погружённый до этого момента в тишину, взорвался гомоном голосов. Кричали ворóны и галки, пищали синицы, без запроса гадала кукушка… Кристине послышалось даже уханье совы. Только этого не хватало!

…К счастью, несмотря на выпитое, прыгать через высокий огонь дураков не нашлось. Влад собрался было, но парни силой усадили его обратно на бревно.

— Ты совсем или как? — сказал Санька. — Или планируешь взлететь повыше?

Но прыгнуть через костёр хотелось всем, и поскорее. Поэтому решено было развести костёр поменьше, «с дымом пожиже», как добавил Чёрный Колян. Насчёт дыма он ошибся: найденные в ночном лесу ветки уже успели впитать влагу, отчего начали чадить.

— Сейчас травы сухой докинем, нормально будет! На краю поля есть, — сказал Влад и метнулся в темноту.

Через пару минут на маленький и голодный огонёк плюхнулся небольшой сноп. Дыма меньше не стало, но он уже не был таким густым и противным.

Кристина отдыхала возле большого костра, с удовольствием подставив ему спину. Она пыталась понять: выпить ли ещё или топлива хватит, чтобы веселиться до утра? В голове шумело от треска огня и гула голосов, по телу разливалась приятная нега, а над головой разворачивался звёздный ковёр… Нет-нет, хорош сидеть!

Кристина не заметила, когда в лесу стало тихо, да и не птичий гвалт её теперь волновал. Прямо перед ней — там, где только что была незаметная в хвое тропинка, — вилась достаточно широкая дорожка, над которой сводом сомкнули кроны тополя. Кристина зажмурилась, но когда снова открыла глаза, ничего не поменялось: перед ней был другой лес.

Незнакомец молча смотрел на Кристину с холодной усмешкой. С каждой секундой он нравился ей всё меньше и меньше, а мысль о том, чтобы остаться в лесу одной, — не такой уж и страшной.

— Вот твоя дорога из леса.

— И куда она ведёт?

— Туда, где ты всегда будешь своей.

Кристина попятилась. Идти по возникшей из ниоткуда дороге по предложению говорящего загадками мутного типа? Это так теперь с ума сходят?

— Неужели ты никогда не чувствовала себя особенной? — вкрадчиво спросил он, повернув к Кристине лицо.

Мужчина, казалось, не замечал состояния Кристины. А она, как могла, тянула время, размышляя, в какую бы сторону рвануть.

Особенной? Глупости для городских дурочек! Кристина жила обычную жизнь: после девятого ушла в техникум, вечерами в общаге смотрела сериалы, в день стипендии зависала на маркетплейсах, выбирая недорогие шмотки и бижутерию. Училась Кристина неплохо, а специальность «Поварское и кондитерское дело» напрягала только унылым названием. Ещё годик — и её официально устроят на комбинат, а значит, она переберётся в общагу получше…

Кристина сделала пару крошечных шагов вдоль куста.

Не красавица, но и не уродина — нос не картошкой, спасибо маме с папой. Вроде не дура. Нет, универ, конечно, не светит — но оно Кристине и не надо…

Кристина повернулась, готовая бежать, — и чуть не врезалась в незнакомца. Она закричала, и её голос слился с птичьими криками.

Птицы, как по команде, сорвались с деревьев и взвились в небо. Пространство между кронами быстро заполнилось — и в лесу стало темно. Живая тьма давила, но Кристина не могла пошевелиться. Выходит, случившееся вчера не было самым страшным в её жизни?..

…Первой через костёр прыгнула Аня. Кристина часто гадала, кто из близнецов более отбитый, потому что там, где Влад брал силой, Аня выкручивалась ловкостью. Тощие голени на мгновение осветило пламя — и вот Аня уже скрылась в темноте по ту сторону костра. Парни захлопали и засвистели.

Птицы над головой Кристины забили крыльями.

…Второй была Тома. Она схалтурила, прыгнув не через середину, а с края костра. Но край выбрала нужный: всё мужское внимание было сосредоточено на её груди. Когда пошла волна улюлюканья и криков «Бис!», Кристина хмыкнула: Тома была в своём репертуаре.

Лес наполнил отвратительное карканье и чаячий хохот.

…Ирка прыгнула неудачно. То ли слишком низко, то ли приземлилась как-то не так — Кристина не видела, но услышала её вскрик и последовавший за ним скулёж. Ирка тоже не удивила: она с детства была ходячим генератором катастроф. Из-за этого с ней долго время никто не хотел дружить, чтобы не попасться на какой-нибудь шалости.

Невидимая птица запела жалобно и тонко, так, что у Кристины непременно защемило бы в груди, если бы к этому моменту она не сидела на земле, закрыв уши.

…Кристине прыжок дался легко и даже как-то неинтересно: будто и не было под ногами костра, а впереди — непроглядной темноты.

— Давайте ещё! — предложила она.

Дождавшись своей очереди, Кристина прыгнула. Потом ещё. И ещё. Сначала с ней прыгали все, потом — только девчонки, а круге на пятом она осталась одна. Кристине хотелось подпрыгнуть как можно выше, но ей казалось, что она только что не задевает пламя.

— Крис, давай через большой, он почти погас! — крикнул рябой Мишка.

— Давай-давай! — поддержали его остальные.

Мишка, конечно, преувеличил, но Кристине показалось, что она сможет его перепрыгнуть. Отошла на пару шагов, чтобы разогнаться. Она уже немного запыхалась, но пламя так и манило к себе. Во сейчас прыгнет — и хорош!

Перед самым прыжком Кристина споткнулась. За спиной кто-то завизжал.

Огонь приближался к лицу, словно при замедленной съёмке в дешёвом кино, Кристина даже успела подумать о своей короткой жизни. Что произошло дальше, Кристина так и не смогла себе объяснить.

Едва пламя коснулось кончиков волос, как время окончательно остановилось. Кристину, как на батуте, подбросило вверх. Не её не отдёрнули от костра — её подняли над ним. И над поляной.

Кристина попыталась восстановить равновесие, взмахнула руками и обнаружила, что рук нет. Только два бело-коричневых крыла.

— Неужели тебе не понравилось? — вторгся в мысли Кристины незнакомец.

…Если всё, что было до этого, проходило через сознание Кристины, как через туман, то сейчас она, мгновенно протрезвев, чувствовала всё разом. И удивление, и облегчение от избавления и запоздалое раскаяние. Но главное — страх. Словно молния, он прошиб её с головы до пяток.

Дёрнувшись, Кристина поняла, что падает. К счастью, рухнула она в траву и с небольшой высоты. Отряхнувшись, Кристина поняла две вещи: она ничего не сломала, а руки снова были руками. На мгновение ей показалось, что всё позади… Пока Кристина не увидела лица своих приятелей. Их черты были искажены особо ненадёжными ночными тенями, но и без этого было понятно: случившееся их шокировало.

— Держите ведьму! — завопила Аня, оскалившись.

— Хватай её! — подхватил Санька.

Кристина кинулась бежать.

— Стой! Вернись! Куда ты! — слышалось прямо за спиной.

Кристину спасло чудо: хлипкий мостик через ручей. Переходить по нему нужно было по одному, чтобы не испытывать терпение гнилых досок. Преследователям пришлось притормозить — и в этот момент Кристина рванула в лес. Лес встретил холодом и скользкой травой. Ветки тоже были не на стороне Кристины, постоянно пытаясь если не подвернуться под ноги, так хотя бы зацепить.

— Я хочу домой! — не выдержав, Кристина расплакалась.

— Подумай хорошенько, — сказал мужчина и рывком поставил Кристину на ноги.

«Лучше бы он был просто маньяком и придушил меня!» — едва подумав это, Кристина прикусила язык: незнакомец может прочитать и эту мысль.

— Ты же даже не знаешь, от чего отказываешься! Ты не успела испытать той эйфории, которая накрывает, когда ты подчиняешь себе воздух…

Речь мужчины изменилась: голос стал ниже, а слова начали тянуться. Наверное, зимой за ними был бы виден след. Кристина, знакомая с такими манипуляциями, разозлилась.

— И не хочу! — выкрикнула Кристина. — Не-хо-чу! Я, может, высоты боюсь!

Это было враньём, но Кристине отчаянно были нужны аргументы. Да ладно аргументы — просто не потерять голос, отстаивая себя!

— Что ж, неволить не буду. Хотя впервые встречаю того, кто отказывается от полётов. Ещё и в пользу такой скучной жизни, — уже совершенно нормально сказал мужчина.

Кристина вспыхнула: кто он такой, чтобы судить?

— Тебе скучно — так живи по-своему! — огрызнулась она.

— Ещё раз спрошу: ты точно хочешь вернуться в тот мир?

— Да! И как можно скорее!

— Готова ли ты к тому, что твои друзья забудут о том, что видели, а ты будешь вспоминать эту ночь всю жизнь, зная, что уже не взлетишь?

Кристина вздрогнула. Страшно, конечно — но что ночной кошмар по сравнению с возможностью жить дальше?

— Готова!

Мужчина вздохнул.

— Тогда тебе туда.

Кристина повернулась вслед за его рукой — и увидела в кустарнике небольшой просвет.

— Спаси…

За спиной уже никого не было. А высоко, среди крон, летела крупная чёрная птица. Кристина выдохнула и пошла к кустам. За ними действительно виднелась тропинка — тонкая, несмелая, но как будто хоженая.

Вступив на неё, Кристина поняла, чего ей не хватало на той прогалине, где она столкнулась с незнакомцем: там совершенно не было запахов. Сейчас же Кристина наслаждалась идущим от земли влажным воздухом, пахнущей смолкой корой, свежестью сосен и пряным запахом трав.

В животе заурчало. Кристина задумалась: сколько сейчас? Разговор, если этот допрос можно так назвать, показался ей бесконечным, но солнце было ещё высоко, над самыми кронами. Может, удастся найти землянику?

Несколько веточек нашлись и с лёгкой неохотой поделились ягодами. Катая мимолётную сладость по нёбу, Кристина впервые за день подумала, что дела её, пожалуй, не так уж и плохи. Она даже не задумывалась, куда идёт. Несмотря на неприятие, Кристина не думала, что незнакомец её обманул. Он, кажется, вообще потерял к ней интерес после отказа.

— А-а-а! — раздалось откуда-то сбоку.

Кристина замерла. Крик повторился, но сердце билось так громко, что было непонятно, откуда он доносится. Неужели это за ней?

— Эй! — крикнула Кристина и тут же закашлялась.

Получилось не очень громко.

— Я тут!

Ещё тише. Тогда Кристина вдохнула и просто заорала. Другое дело! «Иногда бессмыслица даёт больший результат», — подумала Кристина, замерев.

— На-а-а! — донеслось чуть ближе.

Постепенно «на» стало «иной», а оно — «тиной». Это точно за ней!

Кристина хотела было побежать навстречу, когда вспомнила рассказ одного из волонтёров. История спасения была бы менее трагичной, если бы женщина ждала спасателей, не двигаясь с места. Кристина залезла на пень и стала вертеть головой. Спустя маленькую вечность она увидела приближающееся красное пятно.

Пятно оказалось Владимиром с позывным «Ракета». Он что-то буркнул в рацию, после чего дал Кристине воды и спросил о самочувствии. После, несмотря на заверения, что она в порядке, повёл, крепко поддерживая. Вскоре к нему присоединилась худая девушка, и ухватила Кристину под вторую руку с чуть меньшей силой.

Когда Кристина вышла из леса, её ждала толпа. «Не хватает только красной дорожки», — подумала она скривившись.

И если ко встрече с родителями Кристина была готова, то увидеть вчерашнюю компанию — нет, и ещё раз нет. Однако ребята, дождавшись, когда врачи осмотрят и укутывают Кристину в блестящее одеяло из фольги, а заплаканная мама Кристины отпустит её, подбежали к ней.

— Как ты нас напугала! — сказала Ирка.

Её опухшее лицо не оставляло сомнений в том, что она действительно плакала всё это время.

— Мы боялись, что ты не найдёшься! — шмыгнула носом Аня. — Это всё он, дебил!

Аня ударила брата кулаком в плечо. Влад покраснел и отвёл глаза.

— Но я не знал! Я ж не специально!..

— Вы о чём? — спросила Кристина, всё ещё не веря, что её преследователи искренне переживают.

— Помнишь, Влад вчера кинул в костёр охапку сухой травы? Там оказалось что-то типа дурмана… Мент сегодня называл, но я уже забыл, — ответил за Влада Мишка. — А мы надышались дыма от этой дряни — вот нас и жухнуло.

Мишка смотрел Кристине в глаза, не моргая. Это что-то значило, но что, Кристина не понимала. Пока не понимала. «Видимо, так им стёр память тот хмырь», — решила она и пошла к отдыхающим поисковикам.

Поблагодарив спасителей, Кристина спросила, как далеко от хутора они находятся. Поисковики переглянулись.

— Десять километров, — сказала женщина, перед которой на столе лежала куча телефонов.

Кристина удивилась. Не то чтобы она не могла пройти такое расстояние — но не по лесу же! «Видимо, так работает адреналин», — подумала она. Едва она открыла рот, чтобы спросить, как её нашли, как за её спиной вскрикнула Тома.

— Смотрите, какой большой! И как низко!

Кристина повернулась посмотреть, на что указывала Тома. Над полем летал коршун.

— Выискивает себе жертву, — со знанием дела прокомментировал Санька.

А сердце Кристины пропустило удар. Эту птицу она видела перед тем, как ступить на спасительную тропу. Эту и никакую иную: такого фиолетово-золотого перелива Кристина никогда у коршунов не видела.

Сделав пару кругов, коршун набрал высоту и неспешно полетел к лесу. Заложив очередной вираж, он вдруг спикировал прямо сквозь кроны. Ирка даже вскрикнула. А Кристина почувствовала облегчение от того, что выбралась из чащи, где чувствовала себя маленьким зверьком. Зверьком, которого наверняка сейчас раздирает когтями коршун. «Если, конечно, коршуны охотятся в лесу», — промелькнуло у неё в голове.

Кто-то мягко тронул Кристину за плечо.

— Поехали? — спросил отец. — Бабуля уже пирог поставила, твой любимый, с клубникой.

— Минутку!

Кристина прошла к тому клочку земли, где не было ни штаба поисковиков, ни машин неравнодушных людей, ни её компании, ни полиции со скорой.

Солнце, повидав за этот бесконечно долгий день немногим больше Кристины, спешило к горизонту, обещавшему покой и отдых. Стебли, цветы и колосья жадно ловили его последние лучи, будто завтра их могло не быть. Лёгкий ветерок прокатился по полям, будто прощальные объятия перед сном. Всё живое благодарило солнце за ещё один день. Благодарила и Кристина.

Постояв ещё немного, она пошла к машине отца, примостившийся за палаткой штаба, когда к ней снова подошли ребята.

— Не сердись на нас, пожалуйста! — сказала Аня. — Мне очень стыдно, что я заварила эту кашу и так тебя напугала.

— Мы-то думали просто побеситься! — добавил Санька.

Ребята закивали. Кристина переводила взгляд с одного лица на другое. Девчонки были зарёванными, парни — растерянными. «А если они и правда не желали мне ничего плохого, а всю это погоню с улюлюканьем я накрутила сама из-за дыма как там его, дурмана?.. Теперь не узнать, они ж ничего не помнят…»

Кристина прислушалась к себе, но внутренний голос молчал. Зато вспомнились чужие слова. «Худой мир лучше доброй ссоры», — проговорила про себя Кристина одну из любимых бабушкиных поговорок и сделала шаг к Ане.

Последней она обняла Тому. Та, склонившись к уху Кристины, прошептала:

— Зря ты так испугалась из-за крыльев. Они такие красивые! У Иркиной мамы, говорят, были такие же.

Отстранившись, Тома улыбнулась и провела ладонями по рукам Кристины — от плеч к кистям — и, не дав ей опомниться, убежала к отцовскому уазику, в который уже набились все остальные.

Кристина открыла и закрыла рот. Из оцепенения её вывела ожившая по ту сторону тента рация.

— Это Искра, есть кто? — послышалось сквозь треск.

— Искра, это Буслай. Мы все ещё тут.

— Среди вас есть отдохнувшие? Пришла ориентировка: в этом же лесу пару часов назад пропала девушка.

Блэксэд (2000 — 2010)

2026-07-27T16:55:08.965Z

Много лет назад мне попались иллюстрации с шикарным нуарным котом-детективом. Его звали Блэксэд.

Комикс, как и положено жанру, обещал мрачняк, внезапные потери, столкновение положительных героев с сильными мира сего. Насколько это совпало с реальностью, когда книги оказались у меня в руках?
Почти все прочитанные истории в плане атмосферы показались мне довольно… лайтовым. Но не потому, что там было мало убийств и кровищи, а потому, что сам Блэксэд — эдакий супермен, который максимум получает по усатой морде. Никакой реальной угрозы над ним не нависало ни разу, да даже преград серьёзных не возникало!

Пересказывать сюжеты новелл подробно не буду, пройдусь по верхам.

Расследование убийства актрисы (бывшей Блэксэда) — стандартная история о ревности и власти. Нужна больше для знакомства с героями, нежели для вау-эффекта.

Мутная история с американского юга: наркотики, блюз, старая тайна, смерти свидетелей — всё как положено. Что-то не то с логикой, переводом или моим вниманием, потому что у меня сложилось впечатление, что не хватило куска истории.

Встреча Блэксэда с учителем, помогшим ему не свернуть на преступную тропу. Тут и внезапная страсть, и срывание масок, и конспирология — очень объёмная по плотности история.

Новелла о расовых проблемах — пожалуй, лучшая в этих двух томах. Жестокая, пугающая, но не затмевающая луча надежды.

К слову, до этой новеллы расовая принадлежность героев вообще не проговаривалась. Сам Блэксэд, я так думаю, не чёрный, а латинос (авторы комикса — испанцы), что по меркам белых (песцов, медведей, горностаев и прочих) ничем не лучше. И судя по всему, он лыс, как коленка :D

При этом в мире антропоморфных животных их видовая принадлежность вообще ничего значит! D:

Да, в одной из новелл рептилии тусят вместе и дают отпор теплокровному, но в остальном на этом не делается акцента. Вроде как даже и в плане потомства…
И у них нет каких-то характерных для животных черт, все жесты и поведение — человеческие. Это, однако, минус.

А ещё почему-то почти ни у кого нет хвостов! О__о

В первом томе он встретился только один раз, во втором — три, если считать форзац. Это странно. Я не поняла, почему хвосты именно у этих героев.

Рисовка — шик! Приглушённые, но не грязные цвета, глубокая проработка сцен.
По страницам рассыпано много ироничных деталей: статуэтка кошки — в кабинете Блэксэда, сапоги из крокодиловой кожи — на аллигаторе. Есть и всякие пасхалки для внимательных, что делает перечитывание приятнее.

Интересный факт: полностью собрать Блэксэда в бумаге довольно бюджетно по нынешним временам и ценам на полноформатную цветную печать. Хочу ли я это сделать? Пока что не знаю — для начала ознакомлюсь с продолжением в электронке (а ещё дособираю «Город грехов»).

Картинки в Телетайп заливаются отвратительно, поэтому рассмотреть их можно тут.

Змеевы невесты (2025)

2026-07-25T06:38:46.882Z

Помните, я рассказывала, как обошла четыре «Фикс прайса», чтобы найти непотрёпанный вариант «Змеевых невест»?
В воскресенье я наконец добралась до неё — а в понедельник она неожиданно закончилась :(

Книга рассказывает о судьбе семи русских красавиц, которые отданы на съедение чудовищному змею.
Знакомый, сюжет, верно? В мифах в этот момент положено появиться Герою, который убьёт чудище, освободит пленных и вернётся домой почивать на лаврах. И хорошо бы ему жениться на главной красавице и отхватить полцарства приданого.

Однако среди русских девок царёвых дочерей не нашлось. Да и спасителя они не дождались. Потому что его и не было.
Князя вполне устраивало откупаться красавицами от змея, поскольку тот помимо девиц ещё и врагов подъедал. Княжьи дружинники тоже не спешили геройствовать: хороший воин — это верный воин, а зачем подставляться ради бабы?

Но не переживайте! Как и положено сказке — и Наталья неоднократно говорит об этом творческом принципе в своём блоге, — здесь добро побеждает, а зло наказывается ^_^

Правда, зло одним змеем не ограничивается. Тем интереснее!

Вообще, вопросам долга, морали и правды посвящена не одна страница, только подаётся это не скучным назиданием, а живыми рассуждениями героев. Ладно, может, их речи немного и напыщенны, но для славянского фэнтези некая велеречивость простительна. Тем более, повторюсь, разговоры-то по делу.

Также жанр обязывает автора подбирать яркие эпитеты для пейзажей. И красивые, и небанальные — всё это есть, но для меня их было…
Нет, не так. Не их было многовато, а мне не хватило внутреннего мира героинь. Активнее всех рефлексирует подросток Овсень, а вот переживания девиц нам показаны скупо.

Особенно Дарёнкины. Её линия, пожалуй, единственное, что огорчило меня в книге (ладно, был ещё момент, но это спойлер, так что молчу). Её очень мало! :(

Вроде и не второстепенный персонаж, но чем дальше, тем её меньше. При том что она появляется чуть ли не на каждой странице, проявляет себя она, на мой взгляд, мало. Жаль!

В остальном же история хороша!
Она и о женской дружбе (той, что без кавычек), и о чистой любви, которой завидует даже нежить, и о по-настоящему мужских поступках. А ещё о том, как важно не молчать, сталкиваясь с несправедливостью, — и это мне импонирует отдельно.

Героев на небольшой объём книги предостаточно. И две ведьмы, и князь с сыновьями, и дружинники, и девицы-жертвы, и нежить-нечисть и сотник… Так что жаловаться на низкую динамику даже повода нет :D

Мне, пожалуй, ближе всех оказались Ратибор с Овсенем и Яра. Василиса слишком противопоставлена миру, про Дарёну я уже сказала, а Добронрава раздражает (героиня из серии «красотка всегда в выигрыше»).
Но это моё восприятие, потому что так-то девки все идеальные. Ни тени, ни полутона на репутации! В этом плане сопровождающие их дружинники, как по мне, объёмнее, а оттого интереснее.

В издании, несмотря на мягкий переплёт, есть иллюстрации. Сказать о них мне нечего, но знаю, что они почти полным составом перекочевали из твёрдого переплёта.

Что ещё сказать?
Читать легко, читать интересно. Несмотря на наличие современных слов и понятий, текст целостный и вызывающий эмоции (и при этом, слава котам, никакой слезодавки!). Хорошая книга для чтения вечером, в долгой дороге — и очень благодатная для коллективного обсуждения.
Словом, решайте сами — а у меня уже давно лежит толстенная «Тайна проклятого дара» — и её, надеюсь, я смогу растянуть на подольше!

«Заколдованный замок» (1907) vs «Пятеро детей и чудище» (1902)

2026-07-14T16:12:10.036Z

Перечитала книгу, потерянную в детстве, — и здорово удивилась!
Под красивой обложкой (а она намного круче суперобложки, убедитесь чуть ниже) живут два романа Эдит Несбит: «Заколдованный замок» и «Пятеро детей и чудище». Я уже много лет хотела перечитать второй, помня из него одну лишь сцену. Именно по ней мне и помогли найти книгу, представляете! Вот она:

Антея встала в пять часов утра. Она заставила себя проснуться в это время. Я расскажу вам, как это делается, хотя мне и придется на минутку прервать свою повесть.
Ложась спать, надо повернуться на спину, выпрямиться и вытянуть руки вдоль тела. Затем скажите сами себе: «Я должен проснуться в пять часов» (или в шесть, семь — словом, когда вам надо). Говоря это, наклоните подбородок к груди и затем откиньте голову назад, на подушку. Если хотите проснуться в пять, сделайте это пять раз, в шесть, — шесть раз и так далее. Конечно, успех зависит от того, действительно ли вы сильно хотите проснуться в названное время. Если ваше желание не очень крепко, то не стоит и пробовать. Должен еще сказать, что в этом деле, как и во всяком другом, только практика ведет к совершенству.

Естественно, в детстве я сразу же опробовала этот способ! :D

Но самое интересное не в этом.

Первую книгу, «Заколдованный замок», я не помню вообще! Даже успела усомниться, точно ли я читала такое же издание! Но нет, это оно, без вариантов.

Ну и страшенная же суперобложка!

И очень странно, что я её не запомнила, потому что книга классная! Она рассказывает, если оценивать содержание с позиции взрослого, об идеальном лете🥲

Четверо детей, случайно заполучив волшебное кольцо, переживают массу приключений. Кольцо с подвохом: оно исполняет желания (как и положено, из-за невнятных формулировок — не так, как хотелось бы), но сколько они продержатся, неизвестно.
Дети — сиблинги Джерри, Джимми и Китти и их знакомая Мейбл — загадывают по очереди, а потом все вместе расхлёбывают последствия.

При чём тут замок? Строго говоря, при всём! Там троица познакомились с Мейбл, там же они нашли кольцо и встретили… Много кого встретили, но меня впечатлила линия скульптур, которая к финалу очень интересно и красиво развилась из местного волшебства в глобальное.

И лишь сейчас он почувствовал какую-то перемену, сейчас, когда он шел через огромный сад, который и днем-то казался призраком, а сейчас превратился в настоящий фантом. Он не видел своих собственных ног, он видел только, как колеблется под ними высокая, окропленная росой трава. И по-прежнему его не отпускало это странное чувство, которое и передать-то невозможно, но которое было пугающе реальным, настолько реальным, что он не мог от него отмахнуться. Он понимал, что оказался в ином мире, и прежний его мир был укрыт от него, как дощатый пол бывает укрыт плотным ковром. Прежний мир по-прежнему был здесь — так и пол остается на месте, чем бы мы его ни застелили, — но его ноги ощущали уже не привычную землю, а этот ковер, имя которому было волшебство. Не каждому удается пережить такое. Но не огорчайтесь, быть может, и с вами это когда-нибудь произойдет: на земле еще остались заколдованные места, правда, с каждым днем их становится все меньше и меньше.

Интересно, что при всей наивности желаний (стать невидимой, стать взрослым, стать большой) приключения у детей довольно нестандартные — в основном, за счёт способов решения проблем. Лёгких путей, кстати, они не ищут, потому что тогда пришлось бы много… врать. Да-да, герои Несбит воспитаны так, что считают враньё недопустимым — и это по сегодняшним меркам героев здорово удивляет!
Но при этом текст не воспринимается устаревшим. Да, многое из описанного кануло в Лету, но основа сюжета — волшебные летние приключения — по-прежнему вызывает массу эмоций!

Взрослым, помимо зависти и ностальгии, эта книга позволяет испытать и удовольствие. Написана она отлично, ярко — и при этом без воды и чрезмерных красивостей. Ну и немножко про любовь, кому это надо.

Оцените сами:

Одного взгляда Джеральда было достаточно, чтобы уверить ее в этом: конечно же, и он, и все остальные постараются настолько уподобиться ангелам, насколько это возможно природе человека — и школьника в особенности.

— …завтра, если хочешь, ты будешь капитаном, а сейчас закрой рот и подумай, как ты будешь обзывать нас, когда придет твой черед.

— …продать замок он тоже не может, потому что он маератный.
— Что значит «маератный»? — удивилась мадемуазель.
— Это значит, что завещание придумано так, что он всегда мается, — пояснила Мейбл, гордясь как своими юридическими познаниями, так и вниманием со стороны слушательницы. — И раз уж твой дом попал в эту самую маету, ты уже никому не можешь продать его или даже завещать, кому хочешь, но только своему сыну, даже если тебе этого и не хочется.

Мейбл только всхлипнула в ответ. Простим ей это — даже Жанна д’Арк и прочие великие героини имеют право разок в месяц хорошенько выплакаться.

— Свихнулся, да? — с уважением оглядел его мальчик.

Герои — наша четвёрка — не бесячие, что радует отдельно (ещё бы имена у мальчиков были непохожими, потому что я постоянно их путала). И при некой клишированности характеров автор смогла дать каждому такие индивидуальные черты, которые перевешивают гендерные и социальные роли.
Взрослые тоже интересные, и что важно, в книге о приключениях детей они не выступают статистами.

***

Во втором романе, «Пятеро детей и чудище» всё ровно наоборот.
Дети — противные, волшебство — дурацкое, взрослые — штамп на штампе :(

Хотя фабула похожа: дети нашли волшебное существо, умеющее исполнять желания. На этот раз с чётким временны́м лимитом: до заката.
Дурацкие желания сопровождаются приключениями разной степени опасности, но в финале источник развлечений иссякает. Есть даже общий сюжет со взрослением, и поведение героев двух романов при этом схожи!

Однако не понравился мне не самоповтор.
Роман в целом скучнее «Заколдованного замка»: однообразные действия (откопали чудище — загадали желание — разбираются с последствиями, дожидаясь заката) практически ничем не разбавляются. Никаких серьёзных опасностей дети не встречают, взрослые постоянно их прощают, а жизнь ничему не учит. Герои практически не меняются, редко выходя за рамки предписанных ролей, а какой-то большой идеи, как в «Заколдованном замке», тут нет. Почему меня зацепила именно эта история, ума не приложу.

В этом романе, помимо перечисленных недостатков, как будто совсем нет интересной игры слов и авторской иронии, адресованной взрослым. Рассказчик, к слову, тут меняет пол: в первом романе это женщина (ещё и ломающая четвёртую стену!), тут же — мужчина.

Так вот неожиданно, спустя 20 с лишним лет, закрылся гештальт по перечитыванию. Оставляю вам несколько цитат из книги — и иду думать над следующей рецензией!

Прежде, чем детей собрали и заставили умыться к чаю, они уже успели обследовать и сад, и двор, и все постройки. Теперь они были вполне убеждены, что в Белом домике им будет очень хорошо. Собственно говоря, они и раньше на это надеялись, но когда оказалось, что вся задняя сторона дома густо заросла кустами дикого жасмина, когда они нашли лужайку, поросшую мягкой, зеленой и совсем не пыльной травой, когда над конюшней был открыт сеновал с остатками сена, то надежда детей на привольную жизнь в Белом домике почти обратилась в уверенность. Когда же Роберт нашел поломанные качели, свалился с них и набил себе шишку величиной с яйцо, а Сирил прищемил палец в двери старой клетки для кроликов, то всякие сомнения в будущем счастье, если они у кого-нибудь и оставались, исчезли окончательно.

Антею они иногда звали Пантерой. Когда читаешь, это кажется немножко глупым, но когда говоришь — получается похоже на ее имя.

Конечно, прежде всего дети выстроили замок из песка. Но постройка замков — не очень веселая забава, если нет надежды, что придет прилив, наполнит ров, смоет подъемный мост и, в довершение удовольствия, вымочит всех по крайней мере по пояс.

Но там им вдруг пришла на ум такая страшная мысль, что будь они детьми из книжки, то они наверняка даже побледнели бы. Однако, дети были не книжные, а настоящие, живые, и потому побледнеть не догадались, а только остановились и растерянно смотрели друг на друга…

Люди обыкновенно не знают, что умереть и заснуть означает одно и то же. Все равно где-нибудь да проснешься: или в том же месте, где заснул, или в другом, более красивом.

Разве вы не понимаете, что если обо мне узнают взрослые, то уж никогда в жизни мне больше не видать покоя. <…> Взрослые потребовали бы прогрессивного подоходного налога, учреждения пенсий всем старикам, всеобщей подачи голосов, бесплатного среднего образования и так далее. И когда бы они все это получили да сохранили, то весь мир перевернулся бы вверх дном.

Документы на стол! (2026)

2026-06-24T18:00:33.935Z

Тесеев дочитал последнюю страницу, закрыл папку и поморщился. Сверху спустили очередное требование очередного бестолкового отчёта, которое, ещё не вступив в силу, начало пожирать время участкового. И не поленились же каждому распечатать и разослать!

Желая хоть на пару минут оттянуть неизбежное, Тесеев взял кружку и выдвинул ящик стола. Его взгляду предстали несколько крошек и замусоленный фантик. И когда он успел схомячить всё сладкое, припрятанное на чёрный день?

— Это ж сколько нынче у меня чёрных дней, — пробормотал Тесеев и пошёл в буфет.

В буфете, как назло, была толкучка: на один из перерывов на чай дружно приплыла стайка бухгалтеров, оккупировав половину столов. Тесеев, забрав три последних пирожка с луком и яйцами, отошёл от них подальше и примостился на подоконнике. Едва он вцепился в горячее промасленное тесто, как рядом остановились, споря, двое.

Один из них — то ли Генри, то ли Эдвард, Тесеев никак не мог запомнить, — был в управлении штатным врачом, второй — Фома — главой службы безопасности. Тесеев рефлекторно прикрыл пирожки ладонью: Фома славился тем, что мог докопаться по любому поводу и крайне недоверчиво относился к любым аргументам. Вдруг у него в памяти припасена инструкция, в которой прямым текстом не прописан запрет на несогласованное расположение мучных изделий в непосредственной близости с эвакуационными выходами, но который логически вытекает из предыдущих тридцати параграфов?

Однако ни Фома, ни Генри-Эдвард Тесеева не заметили.

— А я тебе говорю: с ними что-то не то! Я даже видел следы на подоконнике!

— Может, одна из твоих медсестёр вставала, чтобы дотянуться до форточки. Они ж у тебя почти дюймовочки!

— Ага, с сорок третьим размером ноги! — хохотнул Генри-Эдвард. — Кто-то залезает в управление через окна!

— Мне эти сказки не рассказывай! У меня и комар без пропуска не пролетит, ты знаешь. И вообще, проветривать полезно: пары спирта, как я погляжу, плохо влияют на твой рассудок.

Сказав это, Фома резко развернулся и пошёл к выходу. Генри-Эдвард, слишком поздно распознавший гнусный намёк, кинулся следом.

Тесеев без удовольствия дожевал пирожки: от шума мгновенно пропал аппетит. Вздохнув, он поплёлся обратно в кабинет: надо хотя бы начать этот кошмарный отчёт. А там, глядишь, и втянется…

Расчёт удался, и с отчётом Тесееву удалось справиться за три неполных дня. В честь этого после пятничного совещания он планировал закрыться у себя в кабинете и хоть немного поспать.

Ночь Тесеев провёл за безуспешными попытками спасти шторы от летающих коз. Те совсем обезумели из-за приближающегося полнолуния: раскурочив вольер, сбежали с фермы, долетели до Парнаса и накинулись на ведомственный дом. Клумбы и комнатные цветы, шторы во всех открытых из-за июльской жары окнах, три бампера и качели — только тот урон, о котором Тесеев узнал, арканя коз и помогая причитающему хозяину загнать их в фургон. Когда он вернулся домой, в раздетое окно бесстыдно заглянуло солнце.

— Это ж теперь и от жары не укрыться, — вздохнув, сказал Тесеев и ушёл в душ.

На совещании было душно, и Тесеев с трудом сдерживал зевоту. Крутящий головой вентилятор только сильнее усыплял, тихонько жужжа и обдавая раскалённым воздухом.

— Следующий вопрос на повестке дня — сбои в работе миграционного отдела, — сказал подполковник де Ка Лис.

Владимир Вервольфович, когда речь зашла о его вотчине, вздрогнул и, как показалось Тесееву, проснулся. Впрочем, по нему было не понять: перед полнолунием он начинал быстро обрастать шерстью, что здóрово помогало скрывать помятое лицо. Его басовитый голос окончательно убаюкал Тесеева, и всё, что он успел понять, — то, что у коллеги случился какой-то технической сбой в реестре, и он им займётся, когда выйдет с больничного.

Услышав о больничном, Тесеев сразу же проснулся: в этот раз подменять коллегу выпало ему, а для этого нужно было подписать несколько документов.

— Ты в порядке? — спросил Тесеев, пока они шли по коридору в отдел кадров. — Выглядишь шерстистей обычного.

— Бывало и лучше. То ли климат меняется, то ли Луна постепенно притягивается к Земле, то ли что ещё, но я еле-еле заставляю себя мыслить как человек. Кажется, приду домой — и тотчас обернусь.

— Ого! — посочувствовал Тесеев.

Незадолго до выпуска из школы его друг-оборотень рассказывал, как непросто ему теперь приходится в последние дни перед полнолунием. Сознание раздваивается, животная часть постепенно берёт верх, а мышцы ломит из-за начинающегося перекидывания — словом, покоя нет ни душе, ни телу. И так — каждый месяц!

Расписавшись в приказах о временной передаче обязанностей и временном же назначении, совмещении основной ставки с дополнительными часами, ознакомившись с положением о страховых и причитающихся выплатах, коллеги с видимым облегчением попрощались. Владимир Вервольфович, отдав Тесееву ключи, поспешил домой. Тесеев с неменьшей скоростью пошёл к себе — к маленькому диванчику с мягким пледом, связанным специально для него много лет назад — так давно, будто это было в другой жизни.

Четыре часа сна пролетели незаметно. Давно перевалило за шесть, и Тесеев, ругнувшись, решил хотя бы немного поработать с документами Вервольфовича.

Стол коллеги встретил Тесеева идеальным порядком и неожиданной толщиной папок. Впрочем, удивляться не приходилось. Миграционная служба Парнаса всегда была структурой бюрократизированной, дотошной и, разумеется, всеобъемлющей: ни одно волшебное существо не оставалось без её внимания.

Тесеев решил перетащить папки к себе, чтобы не бегать туда-сюда. Да и сидеть в чужом кабинете, признаться, было неуютно. Особенно в том, где из каждого угла — Тесееву было неловко это признать — пахнет шерстью.

Последнюю папку Тесеев всё-таки уронил, поленившись сходить за ней отдельно. Она, естественно, раскрылась, выпустив содержимое на волю. Собирая листы с пола, Тесеев залез под стол. Он уже собрался вылезать, когда заметил крошечный бумажный уголок между стенкой стола и тумбочкой. «Как это я проморгал?» — удивился Тесеев, но через мгновение понял, что этот лист никак не мог упасть туда сейчас.

— Да ладно! — прошептал Тесеев, ощупывая пальцами зазор.

Организовать тайник в управлении казалось чем-то невероятным, дерзким — и по-детски впечатляющим. Тесеев, которого выборочная и всегда неожиданная проверка сейфов изрядно раздражала, наловчился держать личные документы в сумке. Вервольфович же поступил проще.

Осторожно потянув бумажный уголок, Тесеев вытащил на свет конверт. Внутри прощупывалось множество небольших прямоугольников. Тесеев вытряхнул их на стол — прямоугольники оказались фотографиями на паспорт. Между маленькими лицами угадывалось какое-то смутное сходство, но понять его источник Тесеев не смог.

— Спать больше надо, — пробурчал он себе под нос и вернул конверт в тайник.

Любопытство, конечно же, требовало от Тесеева немедленного расследования, но разум говорил — и не очень цензурно, — что если Тесеев задумает делать что-либо прежде, чем выспится, то он, разум, в этом не участвует. Любопытство сдалось, а Тесеев, закрыв кабинет Вервольфовича, вернулся к себе. Сил на работу и правда не было, срочной работы — тоже, поэтому участковый, не задерживаясь, пошёл домой.

В этот раз Тесееву не помешали спать ни подсматривающая в окно луна, ни соскучившиеся по нему солнце, ни первые два будильника.

— Убедил, встаю, — проворчал Тесеев, когда будильник перешёл к угрозам.

Первую половину дня Тесеев посвятил обходу участка. Первым делом он зашёл в городской парк — провести беседу с одной из русалок.

Регина тяжело переживала подростковый период, сильно расстраиваясь из-за мелких неудач. Из-за крупных же пыталась отыгрываться на посетителях парка. В силу своей неопытности защекотать она ещё никого не могла, но заманить в камыши и грязь ей было под силу.

Жители Парнаса, естественно, были возмущены, причём мужчины и женщины в равной степени. И если первых проучить Регину сподвигло уязвлённое самолюбие, то их женщин возмущало то, что илистая грязь с трудом отстирывалась.

Не сумев остановить потока девичьих слёз, Тесеев вздохнул и сделал в блокноте пометку «Привлечь Йорну»: за призраком безутешной матери был должок.

Следующая беседа и вовсе не состоялась: гуси-лебеди, едва завидев участкового, встали на крыло и полетели прочь.

«Подать заявление о правонарушении в отдел миграции», — черкнул Тесеев в блокноте. Перечитал — и не сдержал ехидной улыбки. Ну ничего, теперь эта чванливая компашка от него не отвертится! Портить отношения с миграционной службой дураков не было даже среди гусей.

Тем не менее маленькая моральная победа настроения Тесееву не прибавила: вообще-то, обе рабочие задачи он провалил. Оставалась ещё одна личная, да и та несла с собой тревогу. Как всегда. Вдохнув, Тесеев направился в дальнюю часть парка.

Дойдя до Дуба, участковый замешкался. Даже сейчас, спустя столько лет после выпуска, ему было неловко беспокоить своего преподавателя. Но сегодня тот первым заметил Тесеева.

— Добрый день, товарищ старший лейтенант! — золотая цепь на Дубе лишь слегка покачнулась, когда с неё спрыгнул большой чёрный кот с элегантной сединой. — Рад вас видеть!

— И я вас, Котофей Иванович! — улыбнулся Тесеев, мысленно выдохнув. — Заглянул спросить, могу ли ещё на недельку придержать вашу монографию — заменяю коллегу на полнолуние, не успеваю дочитать. Но если вам срочно надо…

— Не беспокойтесь! Полнолуние — такое дело. Читайте не торопясь, чтобы мы потом как следует всё обсудили.

Обрадованный таким приглашением, Тесеев чуть ли не летел в управление, когда на выходе из парка встретил Писателя вместе с Рыжим и Камом. Обнимаясь с котом и псом, он отметил, что Писатель был выбрит, нарядно одет и в кои-то веки не витал в облаках. Настроение Тесеева окончательно определилось со своим полюсом.

После обеда Тесеев занялся делами Вервольфовича.

Первым делом он не без злорадства дал добро самому себе привлечь гусей-лебедей к даче объяснений. Оформив повестку, Тесеев отнёс её вместе с остальными документами на подпись де Ка Лису.

Работа Вервольфовича мало чем была похожа на будни Тесеева: бо́льшую часть времени оборотень проверял подаваемые ему документы, делал запросы в центральную базу, а потом вносил все новые данные в собственную.

Эта монотонность изредка прерывалась из-за путаницы имён (те же Двое-из-Ларца при каждой смене документов доставляли массу хлопот) или неопределённости места жительства заявителя (То-не-знаю-что пару лет назад искали всем управлением несколько месяцев). По молодости Вервольфович смеялся над именами заявителей, но поскольку новые жители на Парнасе появлялись не очень часто, а старых он выучил всех, это развлечение быстро сошло на нет.

Сейчас же перед Тесеевым лежал достаточно нетипичный для задач коллеги документ — запрос из главной ведомственной типографии с просьбой (читай — приказом) отчитаться о количестве бланков для паспортов, оставшихся у Вервольфовича к указанной дате.

— Первое июля, — повторил вслух Тесеев, нахмурился и уставился на календарь.

Передвинув квадратик с пятнадцатого на шестнадцатое августа, он всё равно остался недоволен. Ни копии ответа коллеги, ни каких-либо ещё свежих документов по этому вопросу в папке не было. Удивившись дерзости Вервольфовича, Тесеев углубился в его переписку с типографией.

Через несколько часов Тесеев понял, что Вервольфович за прошедшие полтора года трижды делал запросы на дополнительные бланки «по причине обнаружения брака в полученных партиях».

В ответ на это типография в первый раз выслала бланки и отдельный список их серийных номеров, во второй — выслала бланки и приложила копию отчёта буквоедов. Отчёт гласил, что партия была проверена, и они не обнаружили брака, но сейчас пересматривают свою документацию. Ответ на третий запрос как раз и требовал теперь уже от Вервольфовича отчёта по использованным бланкам и пересылки бракованных в типографию.

К концу постижения папки Тесеев успел снять китель, расстегнуть рубашку на неприличную третью сверху пуговицу и распахнуть окно. Язык, на котором Вервольфович общался с типографией, был настолько невыносимым, что Тесееву самому захотелось завыть. Благо, луну уже было видно на сумеречном небе.

Из всего прочитанного Тесеев сделал два вывода. Чтобы убедиться, что правильно всё понял, он проговорил их вслух.

— Итак, первое: Вервольфович получает новые бланки раз в полгода. И в каждой из последних трёх партий находит брак, который пропустили буквоеды. Представляю, как они взбесились из-за необходимости дополнительной проверки! — Тесеев усмехнулся. — Второе: Вервольфович проигнорировал последний приказ типографии. Это не точно, это требует проверки, но если бы он отработал по нему, в папке его и не было бы в таком виде.

Тесеев довольно улыбнулся: не одной сверкой имён и цифр ему предстоит заниматься!

Собираясь домой, Тесеев бросил взгляд в окно: полная луна тоже могла принести с собой нестандартную и уж точно не скучную работу. Вспомнив одно давнее дело, открытое им ещё до назначения в Парнас, Тесеев вздрогнул. Нет уж, пусть лучше полнолуние будет заполнено рутиной.

Возни с цифрами, как Тесеев выяснил на следующий день, оказалось не так много. Вервольфович славился своей дотошностью, что сильно выделяло его на фоне других оборотней. Подумав об этом, Тесеев слегка устыдился и тут же уточнил своё неполиткорректное резюме: на фоне не только оборотней, но и большинства людей. Словом, документы были в порядке, всё разложено по папочкам и ничего не требовало глубокого изучения — ничего, кроме вопроса с бланками.

После обеда у Тесеева начались приёмные часы. Обычно в такое время к нему приходили жаловаться соседи пьющих сатиров, склочных кикимор и гневливых фениксов. На последних чаще всего жаловались даже не соседи, а коллеги, потому что никому не нравилось быть засыпанным пеплом с головы до ног.

Сегодня Тесеев получил жалобу на маленького дракончика, устроившегося в песочнице на детской площадке и заграбаставшего под себя все ведёрки и совки, а также одного зазевавшегося карбункула — жаловалась, собственно, мама живого сокровища. Неоднократно повторив, что появление на горизонте милиции с целью устрашения маленького хулигана — не лучшая воспитательная методика, Тесеев пообещал, что свяжется с детским магпсихологом и направит его к драконам, как только получит талон на запись.

Вторым посетителем была Горгона, сосед которой злоупотреблял кальяном, отчего у змей началась аллергия.

— Они всё время чихают и плачут, это же ужас просто! У меня голова скоро лопнет, — пожаловалась Горгона. — И вообще неизвестно, что он там курит!

Проводив Горгону, Тесеев улыбнулся: всё-таки жизнь на Парнасе меняет многих. Горгона на его прежнем месте работы наверняка просто обратила бы любого, мешающего ей, в камень — и даже не вспомнила бы об этом. А тут смотрите-ка, через участкового разбирается! «Потому что Парнас — место, где уважают особенности каждого», — Тесеев в очередной раз продекламировал самому себе девиз города.

Закончив дела и перехватив в буфете несколько пирожков — сегодня были с морковкой и чем-то сладким, — Тесеев не без азарта вернулся к папке Вервольфовича. Первым делом нужно было восстановить его переписку с типографией.

В поисках недостающих документов Тесеев зашёл в секретариат. Там он узнал, что никаких отчётов типографии коллега не направлял, и даже больше того: в управлении о них, похоже, не знали. В секретариате — точно.

Факт этот обнаружился благодаря фотографической памяти Тесеева: пролистав папку с исходящими, он по привычке переключился на папку с входящими и долистал её до начала года. Письма от типографии не было. Чтобы удостовериться, что ему не померещилось, Тесеев попросил журнал, в который птица-секретарь с неменьшей, чем Вервольфович, дотошностью вносила все номера и даты поступающих и отправляемых документов.

Поиски подтвердили догадку Тесеева: переписку с типографией он вёл скрытно. Но как ему удалось сделать это незаметно от секретаря? Оставив эту загадку на будущее, Тесеев вернулся к себе. Проверив документы Вервольфовича и убедившись, что сделал с ними всё, что мог, он понёс их обратно в кабинет коллеги.

На этот раз папки повели себя прилично, и, разложив их, Тесеев пошёл к дверям. Прислушавшись к происходящему в коридоре: уходили домой припозднившиеся коллеги, — он тихо повернул ключ и вернулся за стол Вервольфовича. Точнее, под стол.

Едва он коснулся конверта, в кабинете началось движение. Что-то скрипнуло, а затем за спиной Тесеева послышались шаги. Кто-то вошёл в кабинет через… окно?

Тесеев замер. Может, ему послышалось? Шаги, разумеется, тут же стихли. Но уже через пару секунд у стола раздалось покашливание. Тесеев лихорадочно соображал.

— Приветствую! — попытался он изобразить бас Вервольфовича. — Прошу прощения, я не в лучшем виде. Это полнолуние…

— О, не извиняйтесь, прошу вас! Прекрасно всё понимаю, моему семейству тоже нездоровится. Собственно, поэтому Лукас и попросил меня встретиться с вами вместо него. Я Рикардо, его двоюродный брат.

Когда Тесеев услышал о Лукасе, шестерёнки в его подсознании зашевелились: не такое уж популярное на Парнасе имя. Но когда Тесеев понял, что Рикардо не знаком с Вервольфовичем лично, тут же вылез из-под стола, успев взлохматить волосы и постаравшись придать лицу измождённый вид. Не то чтобы сон в комнате без штор этому не способствовал, но всё-таки это было несравнимо со страданиями оборотня.

— Сочувствую Лукасу и всей вашей семье, — сказал он, подавая руку. — Если полнолуния и дальше будут такими, придётся уходить на больничный.

Ещё до того, как Рикардо ледяной рукой ответил на рукопожатие, пазл в голове Тесеева сложился.

Перед участковым стоял вампир. Немолодой, но старательно молодящийся: Тесеев накинул бы к тому возрасту, на который Рикардо пытался выглядеть, лет триста. Итого — не менее шестисот лет.

С человеческой же точки зрения вампир был подтянутым брюнетом лет сорока, с лёгкими морщинками вокруг глаз и обаятельной улыбкой.

Едва Тесеев открыл рот, чтобы, сославшись на треклятое полнолуние, уточнить о договорённостях с Лукасом, как Рикардо всё сделал сам.

— Фотографии и остальное, о чём вы договаривались, — на запястье вампира матовым серебром засветились часы.

«Платина», — сообразил через мгновение Тесеев. Тут же в его ладонь ткнулся почтовый конверт. Участковый заглянул внутрь: с пяток маленьких фотографий затерялись среди пухлой стопки купюр. У Тесеева пересохло во рту. Рикардо воспринял его молчание по-своему:

— Мы ценим данную вами возможность пропустить нас без очереди.

Пан или пропал! Ситуацию пора было брать под контроль.

— Думаю, всё будет готово послезавтра. Сможете?

Рикардо всплеснул руками:

— О таком мы и мечтать не могли!

Ещё раз пожав ледяные пальцы, Тесеев собрал всю свою силу воли, чтобы не выдать Рикардо своего волнения.

Когда за вампиром захлопнулась форточка, Тесеев заставил себя выпить стакан воды и только после этого пошёл к де Ка Лису. Тот, если и думал собираться домой, по лицу Тесеева понял, что торопиться некуда.

— Разрешите доложить!.. — начал Тесеев.

— Разрешаю. И вдохни уже наконец, только обмороков мне тут не хватало.

Тесеев подчинился приказу — и сразу стало легче. Ещё несколько вдохов — и он был готов рассказывать. Но первым делом закрыл форточку.

К концу рапорта Тесеева, де Ка Лис начал нарезать за подчинённым круги по кабинету.

— Наш Вервольфыч — и подделывает паспорта!.. В голове не укладывается! Есть ли ещё какие-то зацепки? Сработал он чисто, ничего не скажешь. Нужно выставить флажки!

Не успел Тесеев мысленно возмутиться из-за такого расистского высказывания, как тут же начал обдумывать вопрос. Что-то ещё, связанное с этим делом, плескалось в памяти, оставалось лишь выловить.

Прокручивая события последних дней, Тесеев уставился на своё отражение в стеклянной дверце шкафа. Сначала он увидел свои глаза с глубокими тенями, потом — призрачное отражение целиком, затем — уже через стекло — большую тарелку. В кабинете начальника она выглядела неуместно. Её бы в буфет, да под пирожки…

— Вспомнил! Фома с дежурным врачом обсуждали следы на подоконнике!

Фома появился в кабинете через пару минут, Генри-Эдвард примчался через четверть часа.

— Капитан Неверов, почему не доложили о следах?

— Лично не видел их, товарищ подполковник, оттого усомнился в их реальности, — вытянулся по струнке Фома.

— Значит, сейчас все вместе пойдём смотреть. Доктор…

Де Ка Лис сделал еле заметную паузу, и Тесеев обрадовался, осознав, что и начальник не может вспомнить имени Генри-Эдварда.

Генри-Эдвард вздрогнул.

— Гена, расслабься! Я всего лишь хочу спросить, не пропадало ли что из твоего кабинета за последние полтора года.

Тесеев сник. Гена задумался.

— Нет, точно нет. Во-первых, у нас нет и не было сильнодействующих препаратов: мы же оказываем только первую помощь. Во-вторых, Ириши непременно бы это заметили — и постоянно вспоминали. Как тогда с букетом, помните?

Тесеев не сдержался от смешка. Племянницы Эриний были не столь кровожадны, как их знаменитые тётки, но компенсировали это обидчивостью по любому, как казалось большинству, поводу.

Когда на Восьмое марта им подарили тюльпаны разных цветов, девицы надули губы. Одна считала, что сестре подарили нежные лиловые потому, что считают её более красивой, вторая же решила, что солнечные жёлтые ей не достались как намёк на её холодность. Генри-Эдвард проявил тогда — возможно, в первый и последний раз в жизни — настоящие чудеса дипломатии, чтобы разрешить конфликт, а де Ка Лис лично проверил, чтобы во всех инструкциях, связанных с подарками сотрудникам, для Ириний была сделана пометка об идентичности презентов.

— Тесеев!

Тесеев вздрогнул. На что это он так отвлёкся? Точно не на мысли об Иришах.

– Следы визитёра, спрашиваю, зафиксированы?

К моменту, когда Тесеев вернулся в кабинет де Ка Лиса, Гена ушёл, а подполковник подготовил план действий.

— Из типографии к обеду пришлют специалиста, он поможет Тесееву. Также я выяснил, почему они так поздно среагировали. Информация конфиденциальная! — Тесеев и Неверов закивали. — Оказывается, Вервольфович подобрал такую формулировку, что буквоеды согласовывали ему передачу бланков чуть ли не автоматически.

Фома присвистнул.

— Не свисти! Твоя задача: до обеда поговорить с секретарём и выяснить, почему на проникновение через окна не реагируют охранные датчики и знаки.

Тесеев думал даже не возвращаться домой и переночевать в кабинете, но де Ка Лис почуял эту мысль издалека и лично проследил, чтобы подчинённый сел в служебный транспорт. Дома, едва стянув с себя одежду, Тесеев рухнул на кровать и мгновенно уснул. Огромная луна, заглянувшая было в окно, обиделась и уткнулась в облака.

Следующий день в управлении выдался суматошным. По крайней мере, так казалось Тесееву, который не мог найти себе угла, где можно было бы спокойно посидеть.

Кабинет Тесеева занял специалист из типографии — молодой сфинкс Торквим, о чьём чутьё на фальшь и фальшивки было известно далеко за пределами столицы. По всем правилам, так же, как он делал это, работая в МФЦ, Торквим оформлял паспорта щедрому семейству. Он был спокоен, словно и не был частью оперативной команды.

Когда на планёрке перед обедом Фома пересказывал разговор с секретарём, Тесеев поймал себя на том, что с трудом сдерживает улыбку. Ещё бы! Начальник службы безопасности столько раз хвалился, что у него всё под контролем, а выяснилось, что на окнах изначально не было никаких магических барьеров. В управлении издавна были сотрудники, прилетавшие на рабочие места, — и никто этому не препятствовал. А Вервольфович, похоже, воспользовался этим дважды, изымая входящие письма в моменты отлучки секретаря.

— Проработаем это после, — оборвал Фому де Ка Лис. — С секретарём я поговорю сам, она у нас птица нежная, как бы не слегла от таких новостей. Твоя же задача — сделать так, чтобы вампир вошёл без колебаний, но не смог выйти.

После обеда, который Тесеев с трудом впихнул в себя, начался инструктаж. Торквим рассказывал участковому, как и в каком порядке действуют сотрудники миграционной службы.

— Конечно, удача, что Рикардо не знает Вервольфовича лично. Но документы-то он за свою жизнь оформлял не раз, так что твои действия не должны вызвать у него подозрений.

Голос сфинкса был низким, а тон настолько размеренным, что Тесееву немедленно захотелось вздремнуть. Торквим заметил его подавленный зевок и, кажется, покраснел.

— Ой! Вот поэтому мы и такие молчаливые: голос сфинкса гипнотизирует. Извини!

— Всё в порядке. Я просто раньше лично не общался со сфинксами, да и в академии не рассказывали о методах противодействия.

— А их и нет! Ну разве что кофейку бахнуть, — каменное лицо оживила улыбка.

— Хорошая идея! А ты будешь?

— Не откажусь.

Через четверть часа Тесеев вернулся из ближайшей кофейни и протянул Торквиму бумажный стаканчик.

— Я пытался вспомнить, встречал ли раньше кого-то с таким именем, — и не смог.

— Я бы удивился, если бы ты сказал обратное, — сфинкс отхлебнул кофе и довольно зажмурился, — потому что это сокращение. Да и имён как таковых у нас нет. Это что-то типа фамилии, образованной из фамилии родителей. Соответственно, у моего ребёнка будет уже другая.

— А повторяться можно?

— Нежелательно. По крайней мере, использовать имена ныне живущих нельзя. Чтобы будущие родители не ошиблись, совет сфинксов регулярно отслеживает отчёты загсов и выпускает списки с именами, сформированными для каждой пары.

— Я, конечно, наслышан, что сфинксы любят бюрократию, но чтобы настолько!.. — Торквим часто закивал. — А какое у тебя полное имя?

— Торквемада.

Тесеев рассмеялся.

— Воистину, имя, определяющее судьбу!

Ближе к ночи Торквим наконец счёл действия Тесеева убедительными и отпустил его спать.

Спал Тесеев, конечно же, плохо. Полная луна вторглась в комнату и сны, делая их тревожными, путаными и мало отличимыми от реальности. Проснулся Тесеев совершенно разбитым.

День тянулся бесконечно долго, и провести его пришлось в кабинете Вервольфовича. Неудобное кресло впивалось в участкового, скрипело так, что пробирало до мурашек и постоянно перекашивалось влево.

Когда Рикардо явился, Тесеев, несмотря на боль в спине, был собран и спокоен. Едва он встал из-за стола, пульт в его кармане едва заметно вздрогнул: закрылся первый магический контур, накрывший всё управление непроницаемым куполом.

Поздоровавшись — на этот раз пальцы вампира были унизаны изысканными перстнями, о цене которых Тесеев предпочёл даже не задумываться, — участковый достал из стола паспорта.

— Проверьте, и, если всё в порядке, распишитесь в своём и проконтролируйте, чтобы родственники тоже это сделали.

Когда Рикардо склонился над столом, закрылся второй магический контур. Его появление Рикардо, похоже, ощутил, вздрогнув и на миг замерев. Впрочем, он тут же вернулся к паспортам, которые аккуратно положил во внутренний карман пиджака.

— Благодарю за помощь!

Тесеев сжал протянутую руку — и тут же набросил на неё наручники. Рикардо дёрнулся, но обернуться летучей мышью не давали выстроенные из хитрых заклинаний барьеры. Тесеев, не теряя времени, защёлкнул второй браслет. В тот же миг дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась опергруппа.

К чести Рикардо, проигрывать он умел. А может, просто не любил драться. Как бы то ни было, сопротивляться не стал и, сохраняя безупречную осанку, спокойно дал проводить себя в кабинет Тесеева. Там ему озвучили все его права и возможности, которые открывает перед взятым с поличным чистосердечное признание.

— Поддельный паспорт был нужен, чтобы жить среди людей без обязательной регистрации на Парнасе и сопутствующего ей контроля, — ответил он на последний из формальных вопросов.

— То есть чтобы скрывать, что вы вампир? — уточнил де Ка Лис.

— Именно.

Тесеев мысленно присвистнул. Цели подобного манёвра были очевидны, оттого и статья семье Рикардо светила тяжёлая.

Да и не им одним. Управление подключило службу собственной магической безопасности, и те не только задержали Вервольфовича, ещё не успевшего перекинуться в человека, но и вышли через него на всю банду буквально за неделю. У оборотня были подельники: трое домовых и сатир, подслушивающие чужие разговоры, пара лепреконов-переговорщиков и работающая с должниками сирена. Разбежаться всем виновным и причастным не дал Торквим, обезоруживший преступников буквально парой слов.

— Поразительно, что самым тонким местом этой схемы оказался аккуратист Вервольфович, — сказал де Ка Лис, когда был задержан последний из домовых.

Тесеев не ответил. У него никак не выходили из головы слова без пяти минут бывшего коллеги, которые тот швырнул в лицо следователям на допросе.

— А хотите узнать, почему я пошёл на это? Сказать-то я могу — поймёте ли? Тот, кто ни разу не ловил на себе косых взглядов из-за своей природы, тот, чья жизнь от неё не зависит, никогда не почувствует и сотой доли недоверия, которую испытывают оборотни, вампиры и сирены! А если кому-то из нас удаётся, — Вервольфович хохотнул, — выбиться в люди, то начинается другой цирк: все эти псевдоучастливые вопросы о нашем самочувствии или диете! Задают их с единственной целью: узнать, насколько опасен отвечающий. Поэтому как можно удивляться тому, что кто-то хочет жить без круглосуточного надзора или влияния ярлыков, которые на него непременно навесят после регистрации!

Тесеев хотел было возразить Вервольфовичу, мол, ты же не такой, тебя-то контролировать нет нужды, но осёкся. Противопоставлять коллегу сородичам, за которыми требуется надзор, только потому, что он — коллега, тот же расизм, против которого восстал Вервольфович.

Тесеев промолчал, но все последующие дни мыслями постоянно возвращался к одному и тому же вопросу: можно ли преодолеть предубеждения, если они порождены законом? Законом, который создавался не для принижения одних и возвеличивания вторых, а для безопасности и порядка в обществе. В том числе через наказания конкретных личностей, а не вида в целом.

Тесеев прицепил на штору последнюю прищепку. Схуднувшая за эти дни луна даже не повернулась к нему.

— Ты ещё пообижайся, что мы угнетаем тебя, занавешивая окна… — пробормотал Тесеев, устраиваясь под одеялом.

Мог ли он предполагать, что Луну однажды похитят и он собьётся с ног, разыскивая её? Конечно нет. В последние мгновения перед тем, как провалиться в сон, Тесеев думал о том, как найти подход к Регине, не делая акцент на её русалочьей природе.

Дуры (2023)

2026-06-21T09:23:10.988Z

Перед сном Вика взяла в руки фломастер. Четыре квадратика из семи уже были зачёркнуты. Настала очередь пятого. Ещё немного — и прекрасная Барби-фея будет у неё! В том, что ей подарят именно Барби-фею, Вика не сомневалась: родители всегда дарили ей то, что она заказывала.

Долгожданный день настал. Новое платье, цветы, красивые пакеты — и она, восхитительная розовая коробка!.. Вика не хотела выпускать из рук новую любимицу даже за столом, но мама убедила её, сказав, что праздничным угощением можно испачкать платье крылатой красавицы.

— Воспитанные девочки никогда не тащат за стол игрушки, а тебе приходится повторять это каждый день, — добавила она, наблюдая, как Вика усаживает куклу на видное место.

Но на следующий день Вика выпросила у мамы разрешение взять Барби на вечернюю прогулку. Выйдя во двор, она сразу же стала высматривать, кто был на детской площадке. Вика издалека узнала двух своих подружек, Марину и Аню. Но не они вызвали у девочки радостную, хотя и несколько злорадную улыбку.

На площадке также играли Ксюша и Полина из первого подъезда, они учились на класс младше Вики, и сёстры Катя и Даша, переехавшие в соседний подъезд в апреле. Вика ещё тогда заметила, как просто и скучно одеты сёстры, — и это вызвало у неё отторжение. Мама Вики постоянно говорила, что бедные люди — это люди ленивые или бездарные, и общаться с такими — терять время. То, что мама не ходила на работу, Вику не смущало, ведь та всегда красиво одевалась и красилась.

Понимая, что взгляды подружек и третьеклассниц прикованы к ней, Вика сразу же направилась к деревянному домику, внутри которого был крошечный столик и скамейки. Все девочки в нём не поместились, поэтому возле Вики началась толкотня. Полина и Ксюша с завистью смотрели на Барби, которую Вика отказалась дать им хотя бы подержать. Даже в обмен на вкладыши. Пока они придумывали, какие ещё сокровища могут предложить Вике, та, изображая равнодушие к этому обсуждению, повернулась к окошку. Повернулась — и сразу же скривилась.

Катя и Даша, даже не попытавшись приблизиться к домику, увлечённо играли во что-то и звонко смеялись. Присмотревшись, Вика поняла, что они играют тряпочными куклами, одетыми в листья. Эти куклы жили в листьях, ели листья и вся их жизнь была листьями.

— Дуры! — громко сказала Вика, поднялась и быстро пошла в сторону своего подъезда.

Ощущение триумфа, да и настроение в целом были безнадёжно испорчены.

Прошло шесть лет. Вике на шестнадцатилетние помимо прочего подарили норковую шубу — и она впервые в жизни истово ждала зимы. И вот наконец-то выпал первый снег! Неуверенный в себе настолько, что таял ещё в воздухе, но снег. Вика облачилась в шубу и, хотя успела вспотеть ещё в пути, шла с гордо поднятой головой и расправленными плечами. Даже в элитной школе, где она теперь училась, некоторые одноклассницы вслух восхитились обновкой, а гардеробщица бережно взяла шубку и повесила на плечики.

Весь день Вика напрягала слух, чтобы услышать хотя бы обрывки сплетен о себе — и кое-что до неё всё-таки дошло: противная Юлька из параллельного, на которую иногда посматривает Славик, по секрету сказала подружке, что ей о шубе мечтать пока не приходится. Мысленно празднуя победу, Вика не заметила, как закончились уроки.

Снег, набравшийся за день смелости, завалил расчищенную утром тропу к подъезду. Но это не помешало Вике идти с ощущением, будто под её ногами красная дорожка. Ей даже казалось, что она слышит овации и крики восторга. Вернувшись в реальность, Вика поняла, что рядом действительно кричат. Она повернулась на звук — и её передёрнуло: Катя и Даша, одетые в те же пуховики, что и год назад, со смехом возились в снегу возле кривого клёна, то закидывая снежками друг друга, то валяясь в обнимку.

— Дуры! — прошипела Вика и ускорила шаг.

Сапожки на высокой шпильке вязли в снегу, рука, которой она держала тяжёлую сумку — не носить же её теперь на плече?! — начала болеть… Вика спотыкалась, начиная злиться всё больше и больше. От утренней победы остался лишь дым, и тот унесло порывом холодного ветра.

***

Когда Вика перешла на второй курс юрфака, куда поступила без помощи, но по требованию родителей, в их семью пришло горе. Отца, к тому времени ставшего заметным бизнесменом, по пути с работы застрелил неизвестный. Следствие предполагало, что заказчик — совладелец компании, но дальше предположений дело не зашло. Однако даже если это и был «дядя Лёша», как когда-то давно называла его Вика, то ничего он от этого не получил. Бизнес был переписан на Вику в день её совершеннолетия, и отец просто ждал, когда она получит диплом, «ведь образование откроет перед ней дополнительные перспективы». Вообще-то, это были слова Викиной мамы, первой узнавшей о поступлении дочери.

— Надеюсь, что в университете ты возьмёшься за ум и будешь учиться как следует, и мне не придётся краснеть за тебя так же, как в школе, — добавила она и обняла Вику.

Получалось ли у Вики, вынужденной совмещать работу и университет, учиться «как следует», девушка не узнала. Прорыдав несколько месяцев, Вика взялась за дело. «Дядю Лёшу» она на всякий случай отстранила от дел, вынудив продать свою долю: имевшихся знаний ей хватило, чтобы раскопать в его прошлом кое-что, повлиявшее на желание уйти из бизнеса. Пусть и не сразу, Вика нашла порядочного управляющего и набрала более-менее адекватных работников, сделав ставку на тех, кто не уходит в запои и не пытается вынести с работы всё, вплоть до напольной плитки, завёрнутой в обои.

Но проблемы на этом не закончились. Мир, вступивший в новое тысячелетие, вынуждал постоянно держать руку на пульсе, но ещё больше внимания требовала Викина мама. Елена так и не пришла в себя после смерти мужа, которого, вопреки многочисленным сплетням, по-настоящему любила. Супруг отвечал ей взаимностью, всеми силами стремясь снять с плеч жены любые проблемы. И ему это удалось: Елена не работала и не занималась домом, Вику она поручила сначала няне, а потом — гувернантке…

Казалось, у такой женщины и не могло быть интересов, кроме шопинга и ухода за собой, но… Елена была страстным садоводом. К их коттеджу, в котором они жили вдвоём с мужем, примыкала большая оранжерея, цветы и кустарники для которой Елена отбирала лично. Нанятому садовнику она доверяла только полив — строго по графику, водой разной жёсткости в зависимости от растения — и тяжёлую работу. Всё свободное время Елена искала в каталогах новые сорта, ездила в питомники по всему миру, консультировалась с такими же одержимыми, как она сама.

Всё это удовольствие Викин отец оплачивал, ничего не спрашивая. Вика поначалу тоже не задавала вопросов, видя, что оранжерея помогает матери держать связь с реальностью. А она частенько из неё выпадала, то начиная обвинять Вику в том, что та уделяет ей мало внимания из-за работы, то требуя работать больше и лучше, чтобы «не развалить дело отца, которое ей явно не по зубам». Поначалу Вика расстраивалась, слыша эти нападки, но списывала их на то, что мать очень сильно переживает утрату. Девушке казалось нормальным, что та с головой ушла в цветоводство, ведь сама Вика спасалась от тягостных мыслей на работе.

И действительно, некогда холёная женщина в одночасье постарела, ссутулилась — но ни на минуту не забывала о цветах. Первые полгода Вика просто привозила ей деньги, тихо радуясь, что матери есть на что опереться. Но по мере того, как Елена возвращалась к реальности, семейный банковский счёт потихоньку таял, а её претензии к дочери росли.

Когда Вика в очередной раз привезла матери деньги, она спросила, не хочет ли та найти работу.

— Мне? Работать? Не смешно, Викуся. Кто будет ухаживать за цветами? Ты представляешь, сколько нужно платить такому специалисту?! Как ты вообще додумалась предложить это родной матери? Я тебя воспитывала не такой!

Поначалу Вика потеряла дар речи, а потом поняла, что её трясёт. Когда красная пелена, вставшая перед глазами, немного развеялась, первым желанием девушки было сказать матери, что именно чёртовы цветы пробили брешь в их бюджете. Но Вика, уже поднаторевшая в переговорах, умела сдерживаться, поэтому промолчала.

Однако, раз начатая, ссора начинает тлеть, выискивая повод, чтобы разгореться пожаром. Вика, постоянно ищущая себе хороших специалистов, никак не могла понять, почему мать не хочет найти работу, а Елена искренне недоумевала, почему она вообще должна работать, если у неё есть Вика. Любая попытка дочери объяснить ей, что деньги не падают с неба, заканчивалась упрёками и обвинениями Вики в эгоизме и неумении, в отличии от отца, зарабатывать деньги.

***

Той весной у Вики началась чёрная полоса. Сначала у неё сгорел один из складов, потом — уволился управляющий, а наступивший осенью финансовый кризис поставил её на грань банкротства. Дни напролёт Вика носилась по городу, пытаясь спасти своё дело: она то назначала встречи, то просила принять её, то подписывала, то пересматривала договоры. Она почти не спала и жила бы на одном кофе, если бы помощницы не заставляли её есть.

Елена же жила так, будто вокруг ничего не изменилось. Мировых новостей для неё не существовало до тех пор, пока они не касались цветов. Поэтому она здорово разозлилась, когда в начале января не получила от дочери привычной суммы. Трубку та тоже не брала или сбрасывая, или не отвечая.

Когда же через полторы недели Вика приехала к ней, шатаясь от усталости, Елена сразу же на неё накинулась:

— Ты почему мне не отвечала? Я каждый день тебе звонила — и не могла дозвониться! И где деньги? Мне нужно заказывать новые луковицы, пока их не расхватали, времени в обрез!

Вика с трудом сфокусировала на ней взгляд покрасневших глаз.

— В обрез, говоришь… А как мои дела, ты поинтересоваться не хочешь? Может, я эти недели при смерти лежала?

— Так бы и сказала! А то пришла — и с порога возмущаться!

Вика рухнула на стул. Перед глазами стояли цветные круги, которые никак не хотели исчезать. Ей многое хотелось сказать матери, но силы были нужны, чтобы доехать до дома. Швырнув на стол конверт, она неровной походкой пошла к машине. Рассказывать о том, что она была вынуждена за бесценок продать свою трёшку и перебраться в их старую квартиру, смысла уже не было.

Весь оставшийся месяц Вика не звонила и не приезжала к матери, тем не менее посвящая редкие минуты отдыха проигрыванию диалогов с ней. Они были разными по эмоциям и словам, но суть была одна: оранжерея нынче — не просто необязательная, но и невозможная часть расходов. Викины аргументы были рациональны и убедительны, но стоило ей вспомнить одну из коронных фраз матери, как слова рассыпались пеплом. «Если бы не отец, где бы ты была сейчас?», «И всё-таки тогда он сделал тебе незаслуженный подарок», «Если тебе не хватает денег на свою семью, значит, надо больше работать», — даже отголоски этих фраз лишали Вику шанса на адекватный разговор.

Итоги января были неутешительными: компания ушла в жёсткий минус. Вика просчитала свои дальнейшие шаги вместе с несколькими консультантами и поняла, что если компания переживёт февраль, то с большой вероятностью выберется из этой ямы. Но для этого сотрудникам нужно было платить в срок и в полной мере. Проверив остатки на счетах, Вика поняла, что единственный вариант сделать это — не давать матери денег на оранжерею.

Вика ни секунды не колебалась, переводя деньги между счетами. Через три дня уверенность в правильности этого решения уменьшилась: разговаривать с матерью по-прежнему не было никакого желания, однако сообщить ей, что денег нет, Вика в любом случае считала необходимым.

— Ну вот так. Нет, и в этом месяце не будет, — как можно более ровным тоном проговорила Вика. — Мне нужно выплачивать зарплату, иначе те, кто помогает мне зарабатывать на твои цветы, разбегутся. Что говоришь, цветы?.. Повтори, плохо слышно.

Елена что-то кричала в трубку, но из-за ветра, задувающего ей в динамик, Вика не слышала ничего.

— Цветы важнее? Мам, ты шутишь?

Услышав отрицательный ответ, Вика глубоко вдохнула: главное — сохранять спокойствие. Перед глазами опять появились цветные круги.

— И что ты предлагаешь? Собрать всех и сказать, что денег не будет, потому что тебе нужны новые лампы в оранжерею? А, надо где-то взять деньги для тебя? Знаешь, я даже знаю, где ты можешь их взять: на бирже труда!

Трубка разразилась криками. Вика отодвинула телефон от уха, не желая в очередной раз выслушивать выученные наизусть обвинения. Голову будто сдавило металлическим обручем. Глубоко вдыхая, Вика смотрела на телефон и хотела одного: чтобы этот поток гадостей прекратился. Голос в телефоне замолк.

— Всё, мам, мне неко… Мам? — на той стороне трубки молчали. Было слышно только голоса вдалеке.

«Ну так она меня ещё не игнорила!» — возмутилась Вика и хотела уже отключиться, когда из динамика донёсся звук сирены. Одновременно с ним Вику накрыла волна тревоги.

Предчувствие оказалось не напрасным: выяснилось, что Елену сбила машина. Она шла через дорогу, ругая Вику и не замечая ничего вокруг. Какой-то прохожий, поспешивший к месту аварии, поднял её телефон и, услышав надрывный крик Вики «Мама! Мама!», стал с ней разговаривать. Он передал Вике, что Елена жива и назвал больницу, в которую её повезли.

Вика оказалась там раньше скорой, не помня и не понимая, как ехала. Какая-то сердобольная медсестра накапала ей корвалола, но стоило Вике узнать, что машина подъехала, его эффект тут же прошёл. Елену сразу же повезли в реанимацию, а Вике сделали укол успокоительного, строго-настрого запретив садиться за руль. Она вызвала такси и поехала домой.

Старый двор был ещё более пустым и безжизненным, чем в последние годы. Тень от новостройки, втиснутой между панельками в обход закона и здравого смысла, накрывала детскую площадку, где уже не было ни домика, ни кривого клёна.

Вика кое-как — лифт снова не работал — поднялась к себе на этаж и с усилием повернула ключ в замке. Ей казалось, что с каждым шагом она тает, теряя что-то важное, и исчезает без следа. Воздух в квартире показался Вике затхлым, будто в склепе, и она открыла форточку. Не раздеваясь, она упала на диван и уставилась в потолок. Спустя пару минут дышать было по-прежнему нечем, и Вика даже подумала, что, возможно, форточка закрылась из-за ветра.

Собрав остатки сил, она встала и направилась к окну — и в этот же миг услышала доносящиеся с улицы голоса. Разговор шёл на повышенных тонах. Вика по инерции шагнула вперёд и через пару секунд увидела идущих домой Катю и Дашу. Сёстры громко обсуждали какой-то предстоящий праздник. Судя по всему, одна из них отнекивалась от подарка второй. «А я сказала — поедешь! Не спорь со мной, мне лучше знать! Поедешь — и отдохнёшь, никаких возражений слышать не желаю!» — но возражения следовали, порождая новый виток спора. Настойчивое желание причинить добро угрожало перерасти в настоящий скандал.

— Дуры! — прошептала Вика и заплакала.

Женщины Лазаря (2011)

2026-06-03T18:28:36.128Z

В тексте присутствует ненормативная лексика

Книга «Женщины Лазаря» за последний месяц попалась мне на глаза дважды: в первый, скорее всего, в библиотечном списке «18+», второй — в приглашении на встречу книжного клуба. И вот я дочитала этот весьма титулованный роман.
Возможно (и очень вероятно: я же не аудитория большой и серьёзной литературы и уж тем более не автор), я не поняла замысла автора, но книга мне не понравилась. Вряд ли получится без спойлеров объяснить почему, так что решайте сами, читать ли дальше. И сразу говорю: будет прорва цитат и огромная простыня негодования. Настолько огромная, что у меня впервые рецензия не поместилась в один пост.

У вас есть ещё две секунды на размышление, а я начинаю разбирать роман по пунктам.

СЮЖЕТ И НАЗВАНИЕ

Сюжет пересказать, как ни странно, легко: это история одной неблагополучной семьи — гениального физика, неприлично шикарно обеспеченного Советским Союзом, его жены и их потомков.
Нам рассказывают о молодости Лазаря Иосифовича Линдта, о жизни его супруги до встречи с ним, а также о внучке Лиде. Отдельная глава — история Маруси и Сергея Чалдоновых, важная тем, что Маруся — это первая и очень долгоиграющая любовь Лазаря.
Однако в какой-то момент авторский акцент смещается с Лазаря на Лидочку — несчастнейшее создание. Смещается настолько, что в итоге хочется спросить автора: к чему такое название?

Увидев словосочетание «Женщины Лазаря» в первый раз, я подумала о том, что роман будет посвящён духовному воскрешению героя, невозможному без женщин. И первые главы романа успешно убеждали меня в том, что рано или поздно метафора воскрешения выстрелит: нам долго и обстоятельно рассказывают об отношениях Лазаря с богом и религией, о его спорах со старшим товарищем и всячески смакуют еврейский вопрос.

…евреи вообще не бросают своих, ни в радости, ни в горе, их за это и не любят, хотя, по правде сказать, не любят их много за что, список такой длинный, что дебет никогда не сойдется с кредитом, потому что счета выписываются с такой скоростью, что платить, пожалуй, и вовсе не имеет смысла. Все равно выгонят, сожгут или расстреляют.

Кстати, именно они стали и самыми первыми жертвами выпущенных на волю демонов, когда — спустя несколько ярких прерывистых лет — гигантская имперская свинья с хрюком поднялась из вековой лужи и принялась равнодушно пожирать собственных поросят, не разбирая особо, какие из них кошерные, а какие — не очень.

И в унисон ему неслышно и невидимо молились — хоть и на другом языке, но все тому же Богу — поколения линдтовых предков, тихих скитальцев, отчаявшихся вечных жидов, действительно не создавших ни сложносочиненных дворцов, ни масштабных полотен, ни пышножопых скульптур — ничего, что жаль было бросить, отправляясь в очередное изгнание.

…недалеко от Малой Сейдеменухи мыкали горе немецкие колонисты — им приходилось так же несладко, как евреям, но, в отличие от последних, немцы дружили не только с головой, но и с руками.

Однако когда история фокусируется на Лиде, Лазарь уходит вообще на третий план. Ладно Маруся, ладно жена — но внучку-то он не мог увидеть ни при каких обстоятельствах! Лида родилась сильно позже смерти Лазаря — как её можно причислять к важным в его жизни женщинам? Тем более как-то его воскресившим!
Воскрешение, однако, в книге есть. Возвращаюсь к сюжету и выдаю жирный спойлер: в финале книги «воскресла» пытавшаяся суициднуться Лида. В агонистическом бреду она увидела и деда, и родителей, и потомков — и решила, что надо жить. И вот на этом месте моё негодование достигло своего пика. Сейчас поймёте почему.

ВЕЛИКАЯ ИДЕЯ

Арку Лиды описать так же несложно, как и сюжет: после смерти жены обезумевший от горя отец оставил её своей матери, с которой перестал общаться ещё до рождения Лиды. Бабушка Лиды — та ещё сука — никаких тёплых чувств к внучке не испытывала, поэтому и воспитывала соответственно: запрещала шуметь, играть, гулять, иметь друзей и собственное мнение.

Лидочка кивнула — шея Галины Петровны, все еще красивая, украшенная ниткой отборного таитянского жемчуга, тоже не казалась ей слишком удобным местом проживания.

Через пару лет совместной жизни бабуля спихнула Лиду в балетное училище, где над той начали измываться уже педагоги — во имя великого искусства балета, конечно же. Перед выпускным спектаклем ей разбил сердце заезжий балерун, а следом, назовём вещи своими именами, изнасиловал влюбившийся взрослый мужик (ей — семнадцать, ему — сорок один). После чего Лида вышла за него замуж, потому что он владеет домом, который она по крупицам собирала в мечтах последние годы.
И вот это бедное, не знавшее любви, дружбы, доверия и тепла создание, отправившееся в последний трип, почему-то верит незнакомому ей Лазарю, почему-то решает поверить в показанных внуков (от того самого мужа!) — и решает, что жить всё-таки стоит.

Последний раз ее любили в пять лет — родители, — и она совсем забыла, как это бывает. Царевы были не в счет: по уши напичканные правильной советской моралью, полупереваренным самиздатом и природным добродушием, они любили всех подряд — родину, синиц, Энск, Солженицына, друг друга.

Ни секунды не верю такому финалу. Это просто гнусный обман читателя!

Всю книгу, пока автор творила жесть со своими героями (по большей части — с героинями), я думала: ради какой такой великой идеи они так страдают? Чем же будет оправдана такая жестокость? А НИЧЕМ. Ничем не будет оправдана, только в финале и бабка вдруг расчувствовалась, и девочка с многолетним ПТСР вдруг поверила миру, и счастливый Лазарь зачем-то отбыл куда-то — то ли на небеса к несуществующему для него богу, то ли на очередной ядерный полигон.

Роман, повторюсь, собрал кучу наград, однако не они делают книгу Большой Русской Литературой. Если сравнить «Женщин Лазаря» с произведениями классиков, в глаза бросится главное различие — жизненная недостоверность происходящего. Не сомневаюсь, что тот же Достоевский, не дрогнув, дал бы Лиде умереть, потому что этот финал — более честный и настоящий, чем дутый хэппи-энд, обесценивающий происходящее с героями.

ГЕРОИ

Лазарь Линдт — гениальный физик, настолько нужный стране, что все репрессии обошли его стороной. Да и не одни они: он без потерь пережил последствия Гражданской войны, а в Великую Отечественную единственным неудобством оказался переезд далеко на Восток, где ему уже приготовили даже не квартиру — дом.

Ну, пожалуйста, Лазарь Иосифович, мы вас умоляем — всего сорок пять минут, а студентам воспоминаний на всю жизнь. Хорошенькая у ваших засранцев планируется жизнь, если нудятина, в которой они ни пса не разберут, окажется в ней самым волнующим событием.

Трудно сказать, почему его не пустили в расход или хотя бы не посадили. <…> Может, дело было в чувстве юмора — все-таки сражаться с человеком, который все время смеется, не только бессмысленно, но и унизительно для нападающего.

…отпал и расстрел без суда и следствия, не радовавший Линдта только потому, что в начале декабря под Энском было не сыскать утонувшего в черемухе набоковского оврага, без которого русскому человеку, будь он хоть трижды еврей, и расстрел — не расстрел.

Всю известную нам жизнь Лазарь обеспечен всем, чем только можно, и окружён людьми, готовыми ради него на всё. Все номенклатурные плюшки сложены к ногам гения большой горкой, — но до поры до времени они ему не нужны. Мы ничего не знаем о его детстве и семье, знаем только, что он одержим наукой. Ну, а потом — женщинами.

И если Марусю он любит чистой, светлой и безответной любовью, то в случае Гали это же (по его утверждению) чувство почему-то мгновенно оборачивается нечеловеческой похотью, которая почти полностью затмевает проявления нежности и заботы. Справедливости ради отмечу, что в этом месте у нас происходит смена фокала, и мы видим отношения глазами Гали. Девушки, от которой ради материальных благ отреклись родители и жених, девушки, которую заточили в золотую клетку, — а точнее сказать, приковали к золотой постели. Тем не менее, поведение Лазаря совершенно иное.

Осталось непонятным для меня и то, почему и Лазарь не испытывал к своему ребёнку никаких эмоций. Боря всего несколько месяцев был помехой для постельных утех — и не более. И такую холодность уже не спишешь на фокал Гали, которая ребёнка ненавидела по понятным причинам.
Так что читать о жизни советского гения после войны, прямо скажем, противно, хоть автор и уделяет ему всё меньше и меньше внимания.

Маруся — жена старшего товарища Лазаря, приютившего оборванного юнца и увидевшего в нём гения. Она — лучший герой романа и чуть ли не единственная, кто психически здоров. Читать о детстве и семье Маруси интересно, об их знакомстве с мужем и горе — волнительно, а её дальнейшая жизнь вызывает уважение: не сломалась, не зачерствела, не перестала быть чуткой к чужой беде.

Господь промолчал, словно спрятался за пыльную радиотарелку (внутри места не нашлось бы даже Ему — уж слишком огромен был голос Левитана, слишком страшны сводки советского информбюро), и тогда Маруся, с трудом опустившись на колени, принялась молиться выключенному репродуктору — яростно, горячо, как не молилась никогда и никому в жизни.

…в жизни она не оставила мужа голодным, даже в Гражданскую, не оставит и сейчас, так что, прости, Господи, что прервусь, все равно Тебе есть кого слушать, все равно Ты не замечаешь меня — давным-давно.

Нечего валяться, усаживайтесь, мы сейчас будем пить бульон со сплетнями…

Быть счастливой для нее всегда значило — любить, но только теперь, в семьдесят три года, в эвакуацию, в войну, она наконец-то поняла, что любить — не значит делать своим собственным. Любить можно и чужих, то есть — только чужих любить и следует, потому что только так они становятся своими.

Автору удалось живо передать свет, который увидел Лазарь при первой встрече с Марусей, обаяние её женственности и мудрость. Поэтому единственная сцена на все 450 страниц, которая тронула меня до слёз, — сцена Марусиной смерти :'(

На этом свет в книге, увы, заканчивается, и на сцене появляется Галина Петровна. Красивая и послушная девочка, не имеющая в свои восемнадцать ни целей, ни интересов, ни характера.

…статус первой красавицы класса — должность, до определенного возраста никак не связанная ни с длиной ног, ни с качеством эпидермиса.

Галочку решено было отдать в местный политехнический, но не на оборонные специальности (просидит всю жизнь в «почтовом ящике» и даже в Болгарию не съездит!), а на мирный факультет водоснабжения и канализации. Потому что уж чего-чего, а говна, доча, в стране столько, что на две твоих жизни хватит.

Её первая — и последняя — любовь обрывается трагично после встречи с Лазарем. Да и в целом после этой встречи жизнь Гали необратимо меняется. Однако конченой сукой её сделал не Лазарь, подарками пытавшийся купить у неё хоть каплю тепла. Я убеждена: быть мразью или нет — это исключительно личный выбор. Поэтому сочувствовать Галине, быстро пристрастившейся к роскоши, одинокой и ненавидимой всеми, я не смогла.

…рассорилась даже с теми немногими приятельницами, что могли выносить ее выходки и бриллианты.

И как же я удивилась, когда эта эгоистичная, ледяная и циничная женщина на последних страницах книги внезапно раскаялась и извинилась перед внучкой! И более того, выяснилось, что все эти годы она от лица сына посылала ей деньги, открытки и телеграммы. С чего, ну с чего вдруг?! Не верю совершенно!

Лида — внучка Лазаря, единственный ребёнок его сына. Как я уже говорила, у девочки полный букет психических проблем: смерть родителей, переезд пятилетнего ничего не понимающего ребёнка в дом незнакомой и холодной бабушки, побег отца, отсутствие друзей, муштра в балетном училище, отсутствие друзей, разбитое сердце и, наконец, изнасилование. Зато в финале — главная роль в «Жизель», приглашение в Москву, дом, о котором она мечтала (и за который, строго говоря, вышла замуж) и свадьба. При таком анамнезе немудрено наложить на себя руки и пораньше, но Лида почему-то не торопилась.
Несчастное, перееханное самой жизнью создание, Лида молча терпит всё. Её покорность судьбе вызывает шок — а с другой стороны, где ей взять образец здорового поведения? Дома? В училище?

В старших классах минус сто пятнадцать превращались в полноценные минус сто двадцать. Полтора метра роста и тридцать пять кило? Да кто тебя поднимет, жирная корова? Вместо того чтобы жрать, пойди лучше покури!

Курить начинали лет с тринадцати — и курили, с благословения и поощрения педагогов, отчаянно, самозабвенно, жадно. Заглатывали спасительный сытный дым — это за маму, это за папу, это за Галину Сергеевну Уланову, шарили ревнивыми завистливыми глазами по бедрам и ребрам товарок — вон у Таньки какая жопа жуткая, ее уже со средней палки выкинули, прямая дорога под рояль, хоть бы ее, боженька, отчислили, хоть бы ее, ну, пожалуйста, лишь бы не меня! Танька, раздавленная своей неотвратимо наступающей женственностью, белесыми от отчаяния глазами смотрела на страшный медицинский кабинет. Она сама понимала, что обречена, да что там жопа — у нее, подумать только, гадость какая, чур, пронеси и помилуй, чур! — даже наметилась некая грудь, слабая выпуклость, жалкая попытка природы отвоевать у балета хоть миллиметровую полоску живительного жира.

Лиду мне искренне жаль. И к ней, а не к Лазарю, в итоге ведут все нити — даже дом, который она так полюбила, оказывается Марусиным (прямо об этом не говорится, но это легко считывается), в то время как Лазарь почти в нём не бывал. Вот она, казалось бы, связующая женщин деталь!..

Однако роман никак нельзя назвать книгой о женской солидарности и всяком таком. Маруся помогала всем (в том числе и мужчинам), потому что у неё было большое сердце, — и на этом сильные женщины в повествовании заканчиваются. Галина эгоистична, если не нарциссична, вся её сила — только в связях и деньгах. Нина, мама Лиды никак себя не проявила, как и квартирантка. Лида и вовсе идеальная жертва, силы духа у такой не может быть априори.

Мужчины же в книге, как по заказу, сплошной ужас.
Лазарь — гениальное животное, но вся его эмпатичность, кажется, умирает вместе с Марусей. Николаич — просто садист, к тому же пытающийся выслужиться. Борис, вероятно, был в созависимых отношениях, потому что уйти от родителей и жить самостоятельно духа у него хватило, а пережить смерть жены и воспитывать дочь — нет. Александр — нарцисс, но это в целом клишированный персонаж. Игорь казался нормальным до момента, когда отнёс Лиду в дом, но там у него кровь от мозга отхлынула напрочь, и Лида осталась наедине с его животной сущностью.

В сухом остатке получается, что все, кроме Маруси, — либо моральные уроды, либо психически нездоровые люди. Если кто-то из них, включая Марусю, и был счастлив, то очень и очень недолго. Такая вот семейная сага, такой вот срез эпохи :|

Впрочем, тут я вспоминаю недавний пост Натальи Русиновой о том, что нынче Большой и Настоящей Русской Литературой зачастую считается именно беспросветная чернуха с больными героями. Подчеркну: не просто тяжёлый и трагичный роман, работающий мрачностью на какую-то большую идею, а намеренное выкручивание жести на максимум даже там, где этого можно и не делать.

Завершу этот раздел своего словоизлияния яркими цитатами о героях:

Родись Николаич лет на пятьсот раньше, мир получил бы великого молитвенника, может, даже мученика или святого, но никто не спрашивает человека о том, какой крест ему сподручней нести. Поэтому младший Самохов до пятнадцати лет жил в своей Елбани, беспаспортный, бесправный, несовершеннолетний, нищий, одинокий, никем, кроме товарища Сталина, не любимый.

Вшивый? — деловито спросила она у Линдта, как будто приценивалась к нему на рынке. Линдт обреченно кивнул. <…> Собственно, кроме тетрадки и вшей, у него больше ничего и не было.

Чалдонов кивал белесыми кудлами, но понимал только ямочку на щеке у Маруси и серые горошинки на ее узком, ловком ситцевом платье, про которое невыносимо стыдно было даже думать, но не думать тоже не получалось никак.

Но Чалдонов, человек клинически порядочный и честный, каждую словесную баталию на заседании ученого совета воспринимал как настоящее сражение, причем вполне в духе Достоевского: дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.

Дочь ведь вся в меня, Сережа, такая же ни к чему не приспособленная дура… Только вдобавок еще и математики не знает.

— Я никогда не был гением, Николай Егорович, — тихо признался Чалдонов и помолчал, давая Жуковскому возможность примерить это утверждение и на себя. Нигде не жало, все было чистой и грустной правдой.

Николай Машков происходил из семейства скучнейших мастеровых, носил дешевые, вечно мятые костюмы, следы от юношеских угрей на впалых щеках и обещал лет через пять начать лысеть, а через десять — стать наконец доцентом.

ЯЗЫК

Отдельно хочу отметить язык романа. Его, как вы уже успели увидеть, есть за что похвалить. Однако есть и за что поругать.

Начну с хорошего. Читается роман легко, и темп хорошо сбалансирован. Хотя построение предложений у автора странное: главная единица пунктуации — запятая. Мне такое не нравится. Пейзажные зарисовки яркие и короткие, легко предстают перед глазами, поэтому читать их было действительно удовольствием.

…гулять по кукольному Плесу, маленькому, прелестному, похожему на жемчужину, убежавшую в траву из чьей-то булавки — жемчужину чуть запыленную, не идеально ровную, но все равно — настоящую.

…быстрый уличный воздух ловко, как кот, просунул сквозь оконное стекло тугую прохладную лапу и небольно ударил Лидочку по губам и по круглому вспотевшему лбу.

Также автор делает много классных и точных бытовых наблюдений, делающих текст живым, а происходящее — знакомым.

…власть исправно снабжала Сергея Александровича бесчисленными энцикликами и циркулярами, и если бы не эта полиграфически-канцелярская щедрость, ему наверняка пришлось бы бросить курить.

Куснешь такой пирожок за тугой бок, и голодное небо обдает тепловатым пустым вздохом — опять на кухне пожалели начинки, паразиты.

Но часто — слишком часто! — эти наблюдения тонут в красивостях, которыми автор откровенно хвалится. И чем дальше, тем больше. Если первые главы порадовали совершенно платоновскими новорождёнными пирожками, линия Маруси и Сергея — нежной лирикой, то в финале случилось такое дикое нагромождение бессмысленных образов, что кроме раздражения, я ничего не испытала.
Отдельная жуть — глава о Галине. Этот текст надо отправить в Палату мер и весов как образец литературного китча. Как по мне, это было чудовищно плохо. Думала после прочтения что-то выписать, но решила, что лучше буду фокусироваться на хорошем.

Не понравился мне и мат, встречающийся к месту и не к месту. Не то чтобы он был на каждой странице, но уместными мне показались всего две реплики, в других же сценах его отсутствие не изменило бы ни-че-го.

…продрогший ушастый солдатик, охранявший вход во второй МГУ в ноябре 1918 года, сперва принял Линдта за беспризорника — благо лохмотья на том были самые выдающиеся, как из Малого Императорского театра. Побираться будет, смекнул красноармеец и почти ласково приказал:
— Вали отсюдова, жиденок, тут и спиздить-то нечего. Одни ученственные господа. У них у самих жрать нечего.

Галина Петровна взяла со стола кипу каких-то бумаг и встряхнула. — Вот, видишь, лауреаты, делегаты, еще какие-то ебанаты и прочие деятели искусств. Все пишут петиции…

Но есть в романе кое-что хуже и мата, и тошнотворных красивостей. Авторские комментарии внутри текста!

Например, читаю я о том, как Лазарь в 41-м пришёл в военкомат, где царила атмосфера куража и злости, встретил там какого-то мажора (у которого, в отличие от него, не было брони) — и в конце сцены автор пишет в скобках, что мажор не помер, как думал Лазарь, в первом же бою, а вполне себе жил до старости, проверьте в Яндексе! Сука, в Яндексе! А-А-А-А-А!

Или пишет автор о судьбе эвакуированных детей, мол, они потом снова встретились и вообще-то стали её родителями. Учитывая, что отчество автора не совпадает с именем мальчика, мозг просто взрывается: а кто рассказчик? А главное — на хера он тут?!

Эти реплики (к слову, весьма неравномерно размазанные по первой половине романа) дико выбивают из повествования и не дают НИКАКОЙ важной для сюжета информации!

Вообще, главы настолько эклектично и по-разному написаны, что у меня сложилось впечатление, что роман — некое письмо из Простоквашино: эту часть автор написала сегодня, другую — через год, к третьей вернулась через пять лет и решила, что она должна быть второй по счёту… Может, такой была авторская задумка, но мне она кажется больше неудачной редактурой, чем приёмом.

Что я ещё могу сказать напоследок?

Не прочитав «Женщин Лазаря», вы точно ничего не потеряете. Никакой сверхидеи, которую хотелось бы обдумывать, автор не даёт. Приобретёте ли вы что-то, прочитав роман? Разве что представление о том, как в своих закрытых от мира домах жили люди, которые в СССР были равнее других. Сомнительная ценность.

Для тех, кто всё ещё колеблется (а также для самых стойких и любопытных), оставляю огромную порцию цитат:

Поразителен мир, где даже у Бога есть бабушка, и бабушке этой можно пожаловаться не только на разбитые коленки, но и на разбитое сердце.

…богом Вали была справедливость, великая справедливость, и архангелами этой справедливости служили ярость, сила и гнев.

…на роду ему столько раз было написано умереть, что Бог сам запутался, что делать дальше, и пустил Исочкину жизнь на самотек, и от того она сложилась особенно хорошо и верно.

…если добро и обладало кулаками, то это были Валины кулаки.

И потом, кто определит, сколько стоит унция счастья.

…сама Анна Никеевна, знакомая знакомых чьих-то знакомых, была уже совершенно безлика и анонимна, как денежная ассигнация, — только, в отличие от ассигнации, с ее помощью нельзя было купить даже золотника счастья.

А так утренняя боль уравновешивала вечерние радости и даже делала их острее, так что общая гармония мира оставалась неизменной — это была ветхозаветная математика, божественно ясные правила возмездия и справедливости, понятный и правдивый расчет, и лишь сотое значение после итоговой запятой иногда вызывало у Линдта некоторое сомнение.

К юному и родному аромату примешивался почему-то тревожный болотный душок, гнилостный, грязноватый, жирный, — это был след ночного кошмара Галины Петровны, запах адреналина, за этот запах и за разработку бета-блокаторов адренергических и гистаминовых рецепторов Джеймс Уит Блэк получит Нобелевскую премию, и человечество с облегчением поймет свой генетический ужас перед болотами — просто болота пахнут нашим концентрированным страхом.

Это и было счастье — родные, горячие руки, которые никогда тебя не выпустят, не уронят, даже если перевернулся весь мир.

Морок отпускал ее, и душа, мелко крестясь, выруливала на основную дорогу — взмокшая от ужаса, спасенная, изнемогающая, но самым-самым своим краешком тоскующая, что так и не узнала что там — за последней секундой, после которой только кувыркающийся полет вперегонки с бесшумными обломками железа, и треск рвущихся мышц, и… и… и…

Кровь и пот разных народов неотличимы на вкус. И еще слезы. Пожалуй. Еще и слезы.

Он не раз убеждался, что чувство юмора, нравственный склад личности, манера пить или даже природный запах имели куда более принципиальное значение, чем общее гражданство или даже общий хромосомный набор. Это было логично и правильно. Справедливо. И — по этой логике и по этой справедливости — в мире не было, да и не могло быть одиноких людей. Были только не опознавшие своих и оттого вынужденные мыкаться с чужими.

И тогда Петрович, брат мой, грит — мол, забирай, Лариска, дите и перебирайся ко мне, места хватит, а он и правда только от правления комнату получил — двенадцать метров, хоть свадьбу играй, хоть на мотороллере катайся! Романтический пунктир судьбы никому не известного Петровича грозил превратиться в линию сплошного человеческого счастья…

А где они? — спрашивала Лидочка, заранее, как в сказке, зная ответ и заранее радуясь этому, как радуется раз и навсегда положенному ходу вещей любой ребенок. Далеко-далеко отсюда, в одном чудесном и сказочном краю, — говорила мамочка грустно, — имея в виду не то рай, не то Дальневосточный военный округ, и заснеженный мост, с которого и нырнул задремавший за рулем грузовика несмышленый ушастый солдатик… <…> А мы к ним поедем? Непременно, — серьезно обещала мамочка. — Сперва мы с папой, а потом и ты. Только это будет очень и очень нескоро.

Двадцатипятилетним мальчишкой он чуть не довел до инсульта Лидию Борисовну Ильенко, секретаря ученого совета, — даму, которая славилась своей монументальностью во всех областях, включая человеческую глупость. Говорили, что она повелевает диссертациями, научными светилами и даже кометами.

Впрочем, мало кто верил в то, что охотник до лежалых прелестей Ильенко найдется даже в высших сферах, — а ведь истинные коммунисты, как известно, способны на любые подвиги.

Конечно, тогда, в сорок первом, Ваганова была еще не мемориальной доской, а живой властной теткой, но все растащенные по энциклопедиям титулы уже были при ней…

Ольга Иванна, оседлав ближайшую скорую, примчалась через полчаса и, взвихрив академическую квартиру — а что это мы такие грустные? а где это у нас сумочка для роддома? а ну-ка давленьице у нас? а давленьице у нас как у летчика-испытателя! — мигом уволокла так и не переставшую похохатывать и икать Галину Петровну в родильные недра, предназначенные для партийных и прочих полезных родине богов.

А потом самец бережно положил детеныша на землю и все орангутанги по очереди обнюхали неподвижное изувеченное тельце, как будто попрощались, и гуськом ушли прочь, ссутуленные эволюцией, нелепые, мгновенно и счастливо все забывшие, потому что забыть для них — это и означало жить.

Она была ростом чуть поменьше самой Лидочки, эта Леля, так что мамочка даже перешила ей одно из Лидочкиных платьев — белое, праздничное, с ужасным ожогом на груди от неосторожного утюга. Мамочка спрятала ожог под большим бантом и теперь бело-шелковая Леля была просто обречена на вечные матримониальные устремления. Кем ты работаешь, Леля? Я? Невестой!

Ногти были черные, в трещинах и некультурных слоях.

Перебои с продуктами, близость немцев и толпы более или менее пьяной солдатни не казались несомненными предвестниками Апокалипсиса. Скорее уж — это были неизбежные издержки великого перелома: что-то, связанное столь же досадно и тесно, как прелестный дачный вечер и комары, влюбленность и женитьба, Масленица и жирная, уютно свернувшаяся за грудиной изжога.

Физика же, по мнению Линдта, была самым неподходящим занятием для бздунов.

…оба наконец-то были заброшены и ревновали в унисон, и это давало странное, почти незнакомое Линдту чувство родственного тепла. Шерстяное, душноватое, едва ощутимо приванивающее козлом, оно все-таки было теплом.

Пробелы в вашем образовании сравнимы лишь с пробелами в вашем же воспитании.

Война нравилась ему все больше — это было странно особенно, если учесть, что она только что прошла, но никогда не мешает как следует подготовиться к следующей, правда?

До свадьбы будущую жену можно было только уважать — это был тест, важнейший этап посвящения, и только победитель, выдержавший все искушения, получал в награду и коня, и полцарства, и священное право расстегнуть на царевой дочке лифчик — простодушный, страшненький, хлопчатобумажный и оттого ненормально, почти болезненно сексуальный.

Это было больно — каждое утро и целую минуту.

…поворот, поворот, сердечный перебой и сразу слева — заветная дверь.

…версия, выросшая на твердом убеждении советской девушки, что все родившиеся до революции люди были безграмотными и безмозглыми идиотами, которым советская власть подарила стеклянные бусы, лампочку Ильича и букварь.

Честное ленинское, — отчеканила Зоечка и для верности перекрестилась.

Бабам воли нельзя давать — они с ней не справляются.

Бабка сказала — забудь, не лезь в прошлое, там ничего не изменишь, там одни трупы. Видимо, была приверженцем системной психотерапии.

Это были милые мальчишеские игры, подростковая прививка свободомыслия, без которой потом было бы слишком трудно влачить незавидную судьбу советских торгпредов и атташе.

Благодарю за внимание всех, кто дочитал до конца!♥

Здесь, в реальном мире (2021)

2026-05-24T15:39:36.071Z

«Хочу стать нормальным», — загадывает Вар, подслушавший родительский разговор. Правда, вся его ненормальность — это любовь к уединению и погружению в собственные мысли. Досадно, но пребывание внутри себя мама Вара считает проблемой.

А ещё она считает Вара несмышлёнышем, которого не должны касаться взрослые заботы и которого нельзя оставлять без присмотра. А ведь ему уже одиннадцать с половиной!

Увы, ни возраст, ни другие аргументы не действуют на родителей, когда случается беда и Вара из прекрасного бабушкиного дома, где он почти построил замок, отправляют заниматься осмысленным социальным взаимодействием™ в детский лагерь. Шумный, глупый, не оставляющий никакого личного пространства…

Стоит ли удивляться, что Вар, обнаружив за забором лагеря заброшенную церковь, сбегает? Ведь церковь — это башня, а башня — почти замок! Даже дама имеется, хоть и не прекрасная…

А дальше читайте сами, потому что книга «Здесь, в реальном мире» того стоит! В ней и переживания своего взросления, и непростой путь обретения друзей (никакого с первого взгляда: дружба — это работа!), и защита своих ценностей…

Трогательная и серьёзная одновременно, эта книга показывает амбивалентный мир ребёнка, который ещё не покинул царство своих фантазий, но уже вступил на отнюдь не жёлтым кирпичом мощёную дорожку реальности.

Очень понравились герои — и Вар, и Джолин и Эшли. Они неидеальны, а оттого живы: Вар плохо притирается к реальному миру, Джолин, наоборот, слишком хорошо его знает, а оттого ненавидит, а Эшли зациклена на своей миссии, обесценивая чужие ценности. Хороша и Велика-Важность, хотя не удивлюсь, если ханжи из числа родителей взвыли о её совершенно непедагогичном поведении.

За фантазийным замком Вара и садом Джолин вокруг него, однако, кроется неприглядное настоящее: излишняя опека родителей и их недоверие, алкоголизм взрослых и, в конце концов, острое одиночество детей. Приятно, что автор не решил всех этих проблем росчерком пера, но показал некоторые пути решения.
Несмотря на это, финал вышел слишком уж сахарным (но может, потому что читает его человек почти втрое старше Вара?), и это, пожалуй, единственное, что мне не понравилось.

Предлагаю вам несколько ярких цитат (какой замечательный у книги язык, моё почтение переводчикам!) — и рекомендую книгу к прочтению. Особенно взрослым.

Она держит всё под контролем, как будто контроль — это такой зонтик над всем...
«…Надо быть со всеми», — сказала ему тогда вожатая-старшеклассница. «Я и так со всеми», — озадаченно ответил он. «Да нет, ты должен быть внутри группы. А ты снаружи».
Зато он теперь всегда следил за тем, чтобы в присутствии взрослых казаться внутри. Ничего сложного на самом деле: для взрослых «быть вместе со всеми» означает быть там же, где и все, — чисто географически. Достаточно переместиться на несколько шагов вправо или влево — и ты уже там, где им надо.
Жалко, что он не родился в Средние века. Всё тогда было гораздо проще, особенно если ты рыцарь. У каждого рыцаря была книга с правилами — рыцарский кодекс чести, там всё было ясно: Делай всегда то-то, не будь никогда таким-то. Если ты рыцарь, то тебе всё про себя понятно.
Тут окружающий мир слегка просел — будто вдруг вспомнил, что внутри он пустой.
...мальчик притворился, будто рассматривает муравьиную ферму на подоконнике. Вар знал, что он притворяется, потому что последние муравьи вымерли ещё несколько лет назад, скорее всего от скуки.
Конечно, это было безумие — обещать то, что невозможно выполнить. Но ему было всё равно. Потому что как только эти слова произнеслись, его сердце — которое до этой минуты, как он вдруг понял, билось без всякого смысла — просто гоняло кровь туда-сюда, — его сердце рванулось из груди вверх, как будто оно родилось заново птицей и сейчас парило где-то у верхушки сторожевой башни. И вид оттуда открывался потрясающий.
Он рассказал дяде всё. Что он чувствует себя не таким, как все, не как остальные дети, которые любят сбиваться в стаи, а когда что-то происходит, рвутся в самую гущу происходящего. А он любит сначала понаблюдать со стороны. А ещё лучше со сторожевой башни.
— Потому что ты права. В реальном мире случается много плохого. Но всё, что мы делаем, чтобы это исправить, — это тоже реальный мир.
— Ты когда-нибудь хотел начать всё с начала, Уолтер? Типа… родиться заново?
Уолтер потёр шею.
— О господи, нет. Мне и в первый-то раз пришлось несладко.

Безмолвный пациент (2019)

2026-05-16T10:20:03.201Z

Мне обещали книгу с неожиданным финалом — и не обманули. Довольна ли я им — отдельный вопрос.

Вообще, завязка интригующая: талантливая художница Алисия убивает своего мужа, после чего перестаёт говорить. После убийства она пишет автопортрет, отсылающий к древнегреческой трагедии «Алкеста». Но и он не даёт никаких ответов, и, поскольку мотивы так и остаются для следствия тайной, её помещают в психушку, где через несколько лет с ней начинает работать врач, которого все эти годы цепляет эта история. Конечно, он уверен, что он станет тем самым из длинной череды врачей, кто разговорит убийцу.

Тео, конечно, не без своих тараканов в голове, а Алисия, разумеется, роковая женщина, которая теснит этих самых тараканов. И в этой шаблонности — один из минусов книги.
Тронули ли меня герои своими детскими травмами? Нет. Поверила ли я, что они привели к тому, к чему привели? Нет. Был ли у героев другой путь, чтобы исправить то, что их угнетало? Да, но они его проигнорировали.

Второй минус — не все ружья (в отличие от винтовки) выстрелили. Врач вроде как сделал несколько провокаций — но зачем? Что это дало?
Финал вообще щит белыми нитками, что досадно при неплохом таком зачине.

Третий момент, который мне не понравился, — затянутость книги. Какие-то вещи проговариваются по несколько раз, причём без привнесения новых смыслов.

С другой стороны, автор не выдаёт ни шокирующих подробностей, ни медицинских описаний, ни подробных постельных сцен.
Я бы охарактеризовала тон книги как сдержанный: я ни разу не улыбнулась (да и юмора тут, к моему удивлению, вообще нет), но и не испытала какого-то страха или отвращения. Эдакое чтение под наркозом.
Чтоб вы понимали: мне оставалось дочитать страниц 40, но я спокойно легла спать, чтобы вернуть к книге на следующий день. В отличие от другой книги, которую я начала читать вместе с этой.

Однако в целом прочитанное мне не то чтобы совсем не понравилось. Книгу при всех её недостатках есть за что похвалить.

Само расследование обёрнуто в сбор клинической картины пациентки, а добытая информация чередуется с информацией из дневника — и думай сам, где здесь правда, а где ложь.

Противопоставление разных подходов в лечении любопытно, и это, пожалуй, единственное, о чём хочется думать и после прочтения книги. Могут ли помочь сломанному человеку годы бесед с врачом или лучше обратиться к фармакологии? В каком случае врачу считать выбранный метод сработавшим? А пациенту?

Также интересно было почитать описание больничных будней (автор, к слову, не понаслышке о них знает, хотя профессионалом его герой не выглядит вообще).
Фигуры коллег Тео, хоть они все и второстепенные герои, выписаны классно и живо, чего о нём самом сказать нельзя. Он и сам больше говорит о своём прошлом, ну, а когда настоящее оборачивается неприглядной стороной, отпускает и его. Хотя самый никакущий герой, без сомнения, это любимый Алисии, Габриэль.

Самая интригующая часть, как по мне, это середина. Тут и выявление мотивов окружения Алисии, и напряжение в самой клинике… Финал же меня сначала удивил, но последние страницы испортили впечатление. Я не поверила ни герою, ни автору, увы.

Так что для чтения в долгой очереди или пробке книга сойдёт, но и только.