viem re

Для тебя я и судьбу обману

2025-10-31T15:32:36.308Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, мельком!Нанами Кенто

Рейтинг: NC-17

Размер: 16 страниц, 8 045 слов

Статус: завершён

Метки: Ангелы, PWP, Анальный секс, Минет, Рейтинг за секс, Нежный секс, Засосы / Укусы, Первый раз, Романтика, Флафф, AU, Элементы юмора / Элементы стёба, Элементы ангста

Описание: Гето возвращается после тяжёлой миссии и очень нуждается в помощи по восстановлению ментального здоровья. В знакомом голосе, в тёплых объятиях, в убаюкивающем чувстве спокойствия и безопасности, появляющемся рядом с ним… Годжо, конечно, с радостью всё это даёт, но иногда немного перебарщивает.

Примечание: Отчасти работа – кроссовер, но больше походит на обычную фентезийную аушку, поэтому не будем обострять на этом внимание. Сеттинг: люди могут приобрести потусторонние силы и совершенствовать/улучшать их, становясь сильнее, вплоть до уровня полубогов. Дальше в порядке возрастания силы -> ангел -> высший ангел -> божество -> выше божественного. Но чем ты сильнее, тем опаснее :D Впрочем, в этом фанфике всё хорошо, так что не думайте слишком много. Приятного чтения!

Береги себя, хотя бы ради меня

В катакомбах, расположенных под церковью бога Солнца, тени никогда не задерживаются надолго. Они легко вытесняются неосязаемым влиянием божественности, повинуются Его воле и пугливо отступают, дабы случайно не выказать неуважения верховной сущности. Но иногда… только иногда, в виде исключения, им негласно и молчаливо разрешается протиснуться под святые своды и заполнить бесконечно вьющиеся коридоры, тем самым сокрыв под занавесом темноты вошедшего гостя.

В очередной из таких моментов Годжо, лениво прогуливающийся по подземелью и размышляющий над насущными вопросами, вздрагивает, заметив медленное ускользание света. В отражении зрачков плавно исчезают очертания окружающего пространства, заменяются расплывчатыми серыми пятнами, а потом и вовсе погружаются в непроглядную темень. Его словно отрезает от внешнего мира. Ни единой частички света не видно, ни единого звука не слышно, ни единого признака жизни не чувствуется.

Сколько бы раз Годжо не сталкивался с подобным, его сердце, как и всегда, срывается на тревожный бит. Но, глубоко вздохнув, он лишь делает несколько шагов вперёд. То ли на ощупь, то ли по памяти, то ли и вовсе, словно манимый чувством надвигающейся угрозы, медленно приближается к эпицентру разлагающей всё и вся мглы. Он знает, что кое-кто ждёт его там. Кое-кто, кого он давно не видел и по кому до невозможности соскучился.

– Сугуру? – Шепчет Годжо, когда окутывающая его тьма становится слишком плотной, ощутимой кожей, физически давящей подобно толще воды. В нём тут же рождается желание поднять руку и наугад схватиться за того, кто стоит прямо перед ним, но дальше мимолётной мысли дело так и не доходит. Что Годжо, что Гето остаются абсолютно недвижимы. Никто из них не хочет случайно навредить другому, потому не торопится касаться.

– Я, – на выдохе отвечает тихий, хриплый голос. Усталый, надрывный, еле-еле сдерживающийся от того, чтобы сломаться, как засохшая и совершенно безжизненная веточка. Тьма вокруг так же вздрагивает, волной от своего источника расходится и ударяет Годжо по лицу, выдавая, насколько всё плохо. Гето почти не контролирует себя и свои силы. Снова превзошёл все рекорды в безрассудстве и самопожертвовании. Почему же раньше не вернулся…?

– Судя по всему, последняя миссия была очень… насыщенной. – Скрепя сердце и ничем не выдавая своего беспокойства, Годжо спокойным тоном произносит аккуратно подобранные слова. – Иначе даже представить не могу, почему ты не захотел навестить меня раньше. Знаешь, я уже начал думать, что ты на меня обиделся или злишься? И я таааак сильно умирал со скуки… Даже Нанамин умудрился накричать на меня уже раз десять, потому что я, якобы, «отвлекаю его». Это беспредел, Сугуру, столько новостей накопилось, я же и за день не успею всё тебе рассказать!

Не замолкая ни на секунду, Годжо неторопливо перечисляет события с того времени, когда они виделись в последний раз. Не забывает он и вставлять комментарии со своим мнением и оценкой ситуации, потому что считает очень важным дать Гето знать о своей позиции в том или ином вопросе. По большей части, чтобы тот не решил встать на сторону какого-нибудь Ичжичи и, наоборот, отругать Годжо за незначительную проказу. Темнота же вокруг медленно становится мягче, а тишина уже не оглушает, не давит на извилины, не колет кончики пальцев. Уголки губ Годжо сами собой поднимаются, выдавая его радость, голос звучит всё звонче и увлечённее.

Стоит обстановке ощутимо улучшиться, как Годжо и подавно, словно забыв обо всём, оказывается поглощён собственным рассказом и не замечает момента, когда можно замолчать. Когда уже необязательно своим голосом, подобно маяку, вытягивать человечность Гето на поверхность, заставляя его вспоминать о людских привязанностях. Заставляя позабыть о порче, въевшейся в душу, о необходимости биться с сильнейшими мира сего ради защиты более слабых, о тлетворном влиянии всего этого на человеческую психику.

Годжо одёргивает себя на полуслове только тогда, когда осознаёт, что Гето, мягко смотря на него, улыбается. А Годжо видит это! Не непроглядную тьму, источаемую чужим телом, а вполне себе нормальную обстановку знакомых катакомб. Видит мраморный пол, фрески на стенах и удерживающие светлый потолок резные колонны. Видит стоящего прямо напротив него и одетого в тёмные, не свойственные церкви бога Солнца одежды человека. Единственного, кому позволено носить здесь такое святотатство.

Впрочем, было бы странно, если бы это было не так. Как будто Годжо, являющийся нынешним главой церкви, вообще мог что-то запретить Гето. Своему лучшему другу, верному товарищу и родственной душе. Пусть Гето что хочет надевает, хоть в неглиже ходит! Только пусть появляется чаще, а не терпит до крайней степени…

– Что такое? Почему ты остановился? – Конечно, причина молчания Годжо до смешного очевидна, но Гето не может не подшутить, спросив. Обычные человеческие слова непривычно срываются с его языка, совсем не напоминая дьявольскую речь, которую его горло выкаркивает во время сражений, и он неожиданно для себя осознаёт, что позабыл, как звучит его настоящий голос. Как звучит его голос в присутствии Годжо. Нежно, звонко и сладко, как мёд или патока.

– Пойдём в мой кабинет, – в несдержанном нетерпении Годжо хватает друга за ткань рукава и тянет за собой, направляясь к выходу из катакомб. Даже не удосуживается ответить, но это ведь и неважно, оба всё понимают. Гето хмыкает и послушно идёт следом, взглядом путаясь в светлых волосах, золотыми бликами отражающих сияние бесчисленных украшений. Годжо не любит всё это носить, но положение обязывает. Гето же молиться готов на эти церковные правила, потому что такой разодетый Годжо – его любимое зрелище.

Но вот в поле зрения появляется лестница на этаж выше, и Гето, словно осёкшись, вспоминает, что сейчас не время для любований. Прикрыв глаза, он прислушивается к себе, чтобы удостовериться, что тьма не вырвется из него снова и не навредит случайному человеку, неудачно решившему пройти мимо. Сознание отвечает ему спокойной и умиротворённой негой, подтверждая, что пока всё в порядке.

С облегчением вздохнув, Гето уже смелее поднимается по ступенькам за Годжо, мысленно удивляясь тому, как ловко его другу удаётся каждый раз стабилизировать его одним только голосом. Если бы они не были знакомы, что бы с Гето сталось? Пожалуй, он давно бы слетел с катушек. Поддался бы безумному голосу в своей голове, потерял контроль и обернулся неистовым чудищем, способным только разрушать и поглощать. Он ничем бы не отличался от тех безумных фанатиков, что идут с ним по одному «пути». Только вот, в отличие от них, Гето родился с этой силой и права выбора, как у других, у него не было.

Хотя, пока у него есть Годжо, всё хорошо. И поэтому же, пока они вдвоём проходят мимо услужливо склонивших головы служек, ничего плохого не происходит. Никто не кричит в ужасе и не гниёт заживо под действием подавляющей ауры Тёмного ангела, своим присутствием вызывающего неизбежный распад тела и души. Никого не пятнает роящаяся внутри него скверна, никто не погружается в хищную темноту, никто не становится его невольной жертвой. Если бы не дозволение входить в подземелье через тайный ход и там, куда запрещено забредать смертным, дожидаться помощи друга, ему было бы правда сложно не навредить работникам церкви. А они этого явно не заслужили.

Шаг за шагом, Годжо приводит их двоих на нужный этаж и коротким взмахом свободной руки просит всех приближённых слуг удалиться. Привыкшие к подобным ситуациям, те начинают поспешно расходиться, по дороге предупреждая других коллег, и все вместе, единым послушным роем, они оставляют своего господина и его гостя, собираясь переждать надвигающуюся бурю на пару-тройку этажей выше. Можно сказать, обеденный перерыв начался чуточку раньше, так что лучше они воспользуются этим шансом и подкрепятся, прежде чем снова приступят за работу.

Длинный коридор погружается в абсолютное безмолвие, прерываемое только стуком каблуков двух пар обуви. Достигнув конца, Годжо привычным движением распахивает дверь в свой кабинет, затягивая за собой и Гето, а тот закрывает её, на пару мгновений уставившись в светлое деревянное покрытие. За это короткое время сердце успевает пропустить пару ударов, а губы поджимаются в тонкую линию, но перед тем, как обернуться лицом к Годжо, он насильно возвращает себе спокойное выражение. В уголках глаз тут же появляется сетка улыбающихся морщинок, скрывающая волнение.

Будто ничего и не было, Гето встречается взглядом с Годжо. Годжо, намертво вцепившимся в его рукав и до сих пор не желающим отпускать. Лёгкая дрожь, словно морось, через пальцы пускает импульсы по ткани, заставляя её волноваться, но ни один из них этого не замечает. Оба слишком увлечены игрой в гляделки и молчаливым диалогом, борьбой настойчивости и попыткой убедить один другого в своей решительности. Даже если исход заранее известен. Из раза в раз их тихие ссоры кончаются одинаково, и этот раз не станет исключением.

Вздохнув, Годжо всё же отпускает чужой рукав, прикусив губу и опустив взгляд. Разворачивается на каблуках и идёт к окну, занимающему всю дальнюю стену, чтобы закрыть его плотными шторами и погрузить всю комнату в естественный мрак. Снова вздыхает, набираясь смелости, и возвращается к Гето, что уже привычно сел на диван в ожидании друга. Отсутствие какого-либо света приятно ощущается глазами, чувствуется родным и благосклонным, а что-то внутри него трепещет и начинает медленно вырывать наружу, словно проснувшись ото сна.

– Ты готов? – Подошедший Годжо почти касается его обуви своей, останавливаясь в нескольких миллиметрах. Гето кивает, что оказывается еле-еле замечено его собеседником из-за окружающей их темноты, и Годжо протягивает ему свою руку ладонью вверх. От неё ощутимо веет теплом, излучающим чистейшую святость и вызывающим волну мурашек по спине Гето. Но, наполнив лёгкие воздухом, он смело опускает свою ладонь поверх, тут же вздрогнув и почти одёрнув руку обратно, да только она оказывается слишком быстро схвачена и лишена любой возможности к побегу.

Скрипнув зубами, Гето впредь остаётся неподвижен. Его кожу невыносимо жжёт в месте соприкосновения, и этот жар, словно назло, расползается всё дальше. Пальцы, кисть, запястье, предплечье, локоть. Порча в его теле в испуге отступает, боясь сгореть из-за влияния чужой силы, испаряется, выплескиваясь в атмосферу и бушуя по всей комнате и даже в коридоре за её пределами, а для Гето это ощущается отрезанием кусков собственной плоти. Всё-таки сжигаемая скверна является его полноправной частью. Это больно, но он изо всех сил старается держать лицо, чтобы не испугать Годжо и не дать ему причину яростнее настаивать на прекращении Гето его «работы».

Как минимум, он старается так для того, чтобы эти дела не приходилось делать Годжо. Сейчас тому даже покидать церковь нежелательно, а враги-то не спят, продолжая строить коварные планы в разных уголках страны, в которые кому-то да нужно вмешаться. Это банальное желание защитить своего друга, что тут странного? И если для этого иногда приходится прибегать к не самым приятным своим способностям, накапливая в себе скверну – не велика беда. Пока у Гето есть Годжо, что помогает ему с очищением, всё будет хорошо. Пока у него есть Годжо, всё точно будет хорошо…

Из горла вырывается резкий хрип. Ломающая тело боль всё усиливается, вызывая желание сжаться, но Гето лишь немного опускает голову, понимая, что в этот раз всё намного сложнее. Порчи слишком много, процесс идёт дольше, а его попросту выворачивает чуть ли не до потери сознания. Пока ещё может что-то предпринять, Гето тянется ко второй руке Годжо, сам хватается за обжигающее пламя и дёргает обе конечности на себя. Не удержав равновесие, тот ожидаемо падает Гето на колени, успев только удивлённо ойкнуть, как оказывается обнят. Крепко и без возможности выказать сопротивление.

– Су- Сугуру! Что ты…?! – Испуганный чужими действиями, Годжо поначалу пытается отстраниться, уменьшить площадь соприкосновения, но никакие его действия не приносят результата. Тело Гето дрожит, но упорно продолжает цепляться за своего палача, прижимаясь всё сильнее и источая целые вихри скверны, роняющие ближайшие предметы и тем самым превращающие комнату в настоящий хаос. Годжо ничего не понимает. Зачем ускорять очищение? Разве это не означает и повышенную боль? Гето же всегда был неприятен этот процесс, это видно по ответной реакции тела, так что происходит?

Не успевает он найти ответа и выработать хоть какой-то план действий, как объятия Гето резко перестают быть такими крепкими. Словно устав, его тело расслабляется и обмякает, полностью оперевшись на Годжо. Носом Гето утыкается ему в шею, дышит глубоко, ровно, ощутимо щекотит кожу. Минуту назад бывший напряжённым, теперь он больше походит на тихо-мирно спящего послушного пса, и Годжо понимает, что всё закончилось. Наконец-то это закончилось.

Облегчённо вздохнув, он немного возится, подбирая ноги и удобнее усаживаясь на чужих коленях, одной рукой обнимает Гето за спину, начиная поглаживать, а вторую на загривок опускает. Ногтями слабо вверх-вниз по шее водит, пуская волны мурашек, на что Гето блаженно мычит, но голову не поднимает. Годжо пахнет слишком приятно, и отстраняться от него совсем не хочется, его прикосновения слишком нежные, и терять их тоже не хочется, его сердцебиение слишком успокаивающее, и уходить от него вовсе нет никакого желания.

После такого тяжёлого испытания дремать под крылом у Годжо – пожалуй, лучшая награда. В такие моменты Гето понимает, что оно того стоит. И изматывающие расследования, и атака на вражеские организации, и сражения против целых толп ангелов и полубогов. Даже умереть пару раз, попав в окружение, не так страшно, если знать, что весь его труд в конце будет вознаграждён. И чем безрассуднее он будет, чем сильнее поддастся скверне, тем больше потом награда. Нет, Гето делает всё это не из корысти, а потому что уверен, что его старания оценят сполна. Иногда простого «Ты молодец» от Годжо достаточно, чтобы заставить его душу цвести.

– Хочешь, после того, как отдохнёшь, сходим куда-нибудь поесть вкусного? – Заботливый тон в чужом голосе дурманит, опьяняет, ловко уговаривает поддаться искушению и бездумно согласиться на предложение, но Гето вовремя одёргивает себя. Он помнит, что Годжо сейчас просто не может покинуть стены церкви.

– Ммм, – в качестве ответа Гето отрицательно мычит, не утруждая себя объяснениями. Даже морщится для правдоподобности, словно и правда есть не хочет, пусть это и ложь. Он определённо не против вспомнить вкус любимых блюд, о которых пару месяцев даже думать не смел, но ситуация обязывает либо идти по ресторанчикам одному, либо вообще не идти.

– Какой капризный… Надеюсь, ты не пародируешь меня из молодости? Снова. – Пальцы перемещаются выше, принимаясь массажировать голову и делая что-то странное с Гето. Плавя его мозг и пуская импульсы от нервных окончаний, пробуждая скрытые силы в уставшем от переработок организме и помогая взбодриться. Ненадолго задумавшись, Годжо вспоминает что-то и снова спрашивает, – я могу почитать тебе какую-нибудь из твоих книг. Ты же давно не читал ничего, хотя раньше от книг не оттащить было?

– Ммм, – снова отказывается, в этот раз даже не думая. Да, по молодости Гето был одержим историей, но потом отказался от этого своего маленького хобби. В угоду взрослой жизни и ответственности, в угоду необходимости быстро стать сильнее, в угоду своему желанию не отставать от Годжо. Сейчас он даже не вспомнил бы об этом, если бы не неожиданное напоминание.

– Значит всё-таки капризничаешь… Может, тогда сам скажешь, чего хочешь? Обещаю любое желание выполнить. Ты заслужил, – продолжая свою ненавязчивую заботу, Годжо переходит на массаж плеч, а Гето окончательно плавится в его руках. Думать совсем не хочется, да и просить что-то большее, чем уже получает сейчас, совесть ему вряд ли позволит.

– Ничего не хочу. Кроме тебя, тебя мне в целом достаточно, – бросает он, не задумываясь. Годжо на мгновение замирает, явно не ожидав такого ответа, но продолжает то, на чём остановился, снова уйдя в свои мысли. Если бы Гето заметил это, то точно бы поспешно сменил тему разговора, чтобы его друг не успел напридумывать чего-то ненужного. Годжо в этом мастак, к сожалению.

– Тогда в каком именно смысле ты меня хочешь? – Гето аж передёргивает. Если бы мог, он бы и на месте подпрыгнул, да вот только он придавлен кое-чем очень тяжёлым. То есть кое-кем. Подняв обескураженное лицо, он только и может, что осуждающе посмотреть, будто говоря «Ты с ума сошёл? Какого чёрта!». Годжо же вопросительно выгибает бровь, всё ещё ожидая ответа на свой вопрос. Совершенно очевидно, что это не очередная провокационная шутка, какими он в обычных условиях раскидывается направо и налево. Из-за осознания этого у Гето начинает болеть голова.

– Какие-то странные премии вы выдаёте своим подчинённым, господин Годжо… Неудивительно, почему под вашим началом все так усердно работают, – трудно удержаться от колкости, но Гето даже и не думает сдерживаться. В такой ситуации лучший выход – спровоцировать драку, забыть, с чего она началась, а потом поспешно ретироваться до того, как Годжо раскусит его хитроумный план.

– Только тебе, вообще-то. Все самые странные премии только для одного единственного Сугуру, на чьих коленях я буквально сейчас и сижу. – У Гето дёргается глаз, и Годжо явно замечает это, но продолжает добивать, – Сугуру, которому я разрешаю приходить спать подле меня, чтобы успокоить суетливую психику и отдохнуть. Сугуру, который обнимает меня во сне, а я этому никак не противлюсь. Сугуру, который приносит мне сладости, а я ем их прямо у него с рук, специально облизывая пальцы. Мне продолжать? Я конечно всё понимаю, но когда ты перестанешь притворяться идиотом? Или думаешь, я не вижу, как ты на меня пялишься, стоит мне отвернуться? Сугуру, ты…!

– Хватит! Пожалуйста… – Не имея возможности куда-то себя деть или сбежать, Гето опускает лицо, ощутимо горящее от стыда. Годжо, хмурый, с заведёнными нервами, явно не высказавший всего, что хотел, всё же замолкает и прикрывает глаза, успокаиваясь. Не то чтобы он хотел издеваться над другом, но в последние годы ощущение того, что у них предостаточно времени, стало медленно превращаться в понимание того, что у них всё меньше и меньше времени. Годжо боится не воспользоваться даже теми крупицами, что у них остались.

– Ты всегда был рядом со мной, во всём помогая… – ладонь возвращается на тёмную макушку и начинает гладить её, словно пытаясь успокоить. – Так скажи мне, Сугуру, почему ты не разрешаешь и мне быть рядом с тобой? Неужели я не могу тебе ни в чём помочь? Ты сражаешься для меня, но всё, чего просишь в ответ, это прогнать мучающие тебя кошмары. Ты говоришь, что я успокаиваю твой сон, но у меня нет таких способностей. Объясни же мне, почему ты тянешься проводить со мной время, но не позволяешь себе зайти дальше…?

Гето молча качает головой, слова застревают в горле. Он не знает, как всё объяснить, чтобы не выглядеть жалким в чужих глазах. Каждый раз, когда он получал что-то, чего очень хотел, жизнь отбирала это у него – друзей, семью, подопечных. Естественно, он теперь боится, что эта участь коснётся и любви. Он ошибался множество раз, прежде чем усвоить: лучше смотреть издалека, чтобы не навредить тем, кого ценишь. Видимо, такова особенность его «пути» – либо жертвовать собой и своими желаниями, либо эту жертву понесут другие.

– Не думаю, что имею право. Ни ты, ни я не можем влиять на судьбу, – сказать точнее не получается. Но Годжо не глупый, он поймёт, как слово «судьба» связана с прошлым Гето, он знает, через что тому пришлось пройти. Остаётся только надеяться, что Годжо, уважая чужое решение, больше не будет пытаться поднимать эту тему. Конечно, это немного жестоко по отношению к нему, но лучше так, чем если он окажется под ударом.

– Хорошо, – бросает Годжо каким-то строгим, безапелляционным голосом, пускающим мурашки по чужой спине. В непонимании Гето поднимает голову, снова встречаясь с ним взглядом, и видит хитрую ухмылку, не предвещающую ничего хорошего. – Раз ты сам ничего не хочешь, сделаем по-другому. Поцелуй меня. Это приказ.

В глазах Годжо не отражается ничего, кроме твёрдой настойчивости, подобной той, с которой обычно смотрит и Гето, когда его уговаривают не выходить на поле боя, чтобы не подвергать себя воздействию порчи. Очевидно, в этот раз победа будет за Годжо, но Гето колеблется. Не двигается, боится даже шелохнуться или вздохнуть слишком глубоко, внутри него разворачивается самая настоящая буря. То, к чему он давно привык и с чем смирился, кричит и противоречит новорождённой, но такой манящей возможности. Удастся ли обмануть судьбу, если потакать не своим желаниям, а чужим?

– Это неправильно, Сатору, – говорит он вымученно, словно действительно страдая из-за необходимости делать то, чего не хочется. А потом, словно с цепи сорвавшись, бросается вперёд, припадая к губам Годжо своими. Пятерню сразу в белые волосы запускает, надавливает, заставляя чуть ниже склониться и прижимая к себе сильнее, будто бы срастись вместе пытаясь. Почти одновременно оба размыкают губы, сталкиваясь языками и выдыхая воздух рот в рот, начиная задыхаться от невозможности и нежелания давать друг другу время на отдых.

Гето блаженно стонет в поцелуй, осознавая и одновременно не веря в происходящее, Годжо мычит в ответ, обнимая чужое лицо ладонями. Им слишком быстро становится жарко от физического контакта, но расцепляться они не собираются: пробуют друг друга на вкус, исследуют губы, кромки зубов, язык и нёбо, вплетают пальцы в шёлк волос, иногда оттягивая пару локонов, чтобы подарить пару поцелуев и шее. Ладонями блуждают по изгибам тел друг друга, вроде и хорошо знакомым за столько лет случайных касаний, но одновременно полных совершенно новых ощущений.

Безумие ли это? Тяжело дыша, Гето совершенно не понимает, что происходит. Кажется, он уже и забыл, с чего всё началось и что было несколько минут назад, всё стёрлось из его головы, оставив только вкус губ Годжо, запах тела Годжо, звук сердцебиения Годжо. Вибрации отдаются под собственной кожей, обжигают нервы и пульсируют в висках, опьяняют и сводят с ума от всё растущего желания. Но стоит Годжо призывно и гортанно простонать, едва почуствовав зубы в изгибе своей шеи, как Гето замирает, словно в камень обернувшись. Команды кусаться не было.

– …можно, – словно прочитав его мысли, Годжо шевелит губами едва слышно, но не успевает и закончить, как чувствует тянущую, тупую боль ровно мгновение. Спустя ещё мгновение ощущение повторяется в новом месте, потом ещё и ещё, Гето буквально по всей шее проходится, будто бы метя. Но кусает не сильно, просто пробует, иногда засосы оставляя, а у Годжо глаза закатываются. Стоит ли говорить, что его априори никто раньше не мог коснуться, не то чтобы навредить? Новые ощущения ходят по грани между неприятными и распаляющими, завязывая узел где-то внизу его тела.

Больше не в состоянии сдерживаться, Годжо оттягивает Гето за запутавшиеся в пальцах длинные локоны, опускает своё лицо и снова в манящие губы впивается, на вкус пробуя чужой прерывистый стон. Сам теперь кусает, струйки крови по подбородку пуская, слизывая их и параллельно наматывая волосы на кулак, чтобы удобнее было вести процессом. Гето мелко вздрагивает, но послушно позволяет себя направлять, всем своим видом показывая, насколько сильно ему нравится это бесцеремонное обращение с ним.

В пору задуматься, нет ли у него каких-то странных наклонностей, но Годжо сразу себя мысленным подзатыльником удостаивает. Конечно же есть! Одного только взгляда на стиль боя Гето достаточно, чтобы это понять. Совсем себя беречь не хочет, ещё и так легко отдаётся полностью на попечение Годжо, ну что за нахал! Это даже злит в некоторой мере, заставляя его отпустить всю копну волос и назло мягко и нежно прижаться губами к губам в бережном поцелуе.

Гето морщится от неожиданности, но сло́ва против не говорит, лишь побитым щенком в ответ лижет. Интересно, заскулит ли, если так и продолжить? Мимолетно улыбнувшись забавному сравнению, Годжо снова обнимает чужое лицо ладонями, позволяя Гето переплестись с ним языком, но на этот раз держит того на расстоянии, не позволяя слишком плотно приближаться. Так проще контролировать темп, так проще наказывать за плохое поведение, так проще глумиться над чужим бессилием.

Но Годжо совсем не садист, нет, поэтому надолго его не хватает. Совесть покалывает на кончиках пальцев, заставляя сменить план действий на более-менее приемлемый для них обоих, и он, оставив последний нежный поцелуй на чужих губах, тянется к своему воротнику, за пуговицы дёргая. Ладони Гето, всё это время мирно лежавшие на его бёдрах, крепче в Годжо впиваются, выдавая шок и неверие, но никого это не останавливает. Годжо полностью оголяет свою грудь, наблюдая за огнём в глазах напротив, улыбается на выдохе и шепчет необходимые слова.

– Сделай мне приятно, – дважды говорить не нужно, очередная цепь снята, и Гето ничего не остаётся, кроме как послушаться. Прильнуть к ключицам, попробовать на вкус белоснежную, не тронутую солнцем кожу, смять пальцами упругие грудные мышцы и лизнуть один из сосков уже порядком уставшим языком. Обхватить губами, сжать и втянуть воздух, начав посасывать. Сначала осторожно, потом смелее, принявшись щекотать языком горошину, оттягивать и отпускать с влажным чвоком только для того, чтобы потом снова взять в плен и продолжить стимулировать, упиваясь тяжёлым дыханием, раздающимся сверху.

Когда сосок достаточно розовеет и набухает, Гето переходит ко второму и повторяет процедуру, первый, однако, так же пальцами сминая, чтобы не позволить вернуться в нормальное состояние. Годжо, не скрываясь, мычит в блаженстве, на особо приятных моментах постанывая, чтобы намекнуть на то, как ему больше всего нравится, и Гето понимает его без слов – сосёт, покусывает и дразнит, старательно ублажая, будто не зная устали.

– Умница… – Щёки у Годжо уже розовые, внизу живота тянет, ткань ширинки мучительно сдавливает. – А теперь ниже… Только… дай мне встать… – Ноги немного дрожат, но он успешно соскальзывает с чужих колен, вставая на пол. Гето поднимает на него обиженный взгляд, но молчит, выглядя как ребёнок, у которого конфетку отобрали – аж сердце начинает разрываться. Взяв на заметку, Годжо обещает себе запомнить и почаще Гето на колени усаживаться, но сейчас и правда уже не может бороться с затёкшими ногами.

Пальцы тянутся к застёжкам на брюках, путаются из-за торопливости, ткань трещит, и Годжо мучительно выдыхает, хмурясь. А потом поднимает взгляд на Гето, только и ожидающего команды, пусть даже молчаливой. Получив разрешение, тот сразу подрывается, ловкими и чёткими движениями расстёгивает каждую защёлку, будто всю жизнь к этому готовился, и стягивает брюки к щиколоткам, снова застывая на месте. Осознание резко бьёт в голову. Неужели он сейчас собирается… отсосать своему лучшему другу? Пугающая смелостью мысль отрезвляет, отталкивает, вызывает желание сбежать, но ладонь Годжо вовремя опускается на его макушку, предупреждая.

– Ты забылся? – Едва уловив чужую неуверенность, он снова давит строгим, отдающим чёткие команды голосом. С секунду помявшись, Гето, и так сидящий на краю дивана, окончательно с него скатывается, падая перед Годжо на колени. Ладони на бёдра опускает, зубами цепляется за верхний край трусов, чуть задев бугорок подбородком, и тянет их вниз, освобождая полувставший член. – Верно. Постарайся меня больше не разочаровывать, хорошо?

Смиренно кивнув, Гето облизывает губы и опускает их на головку, целуя в нескольких местах. Член удовлетворённо дёргается, сильнее твердея и давая понять, что всё хорошо и можно идти дальше, поэтому Гето размыкает рот, прячет зубы и выдыхает горячий воздух на влажную плоть, подразнивая. Годжо протяжно мычит, сгорая от нетерпения, но терпит. Ему определённо мстят за тот беспредел, что он наговорил, но всё в порядке, он не против и даже не дёргает за тёмные локоны, лишь мягко поглаживает.

Наконец, закончив с долгой прелюдией, Гето обхватывает головку полностью, втягивает щёки и опускается дальше. Дойти до самого конца с первого раза не получается, член непривычно упирается в глотку, прямо намекая отступить на какое-то время, и он соскальзывает назад, чтобы, приготовившись, снова насадиться. Несколько неудачных попыток спустя, кое-как, но всё же выходит победить рефлексы. Гето, что есть сил, старается не напрягать шею, как можно глубже заглатывает и вполне даже гордится этой небольшой победой, а всё более громкие стоны, долетающие до его ушей, являются ему наилучшей наградой.

Как только понимает, что приспособился, Гето ускоряется. Слюней уже вполне достаточно для беспрепятственного скольжения, шершавый язык, приноровившись, присоединяется к процессу и ловко давит на венки, одна из рук незаметно соскальзывает к промежности и принимается играть с яичками. Звонко охая, Годжо выгибается в пояснице, чуть наклоняясь, и впервые двигает бёдрами вперёд, не сдержавшись. Гето вокруг него мычит, почувствовав мимолётный рывок, слишком резкий и заходящий намного глубже, чем ранее, и пускает вибрации по члену, из-за чего у Годжо совсем крышу сносит.

Но, зажмурившись, он всеми силами пытается не сорваться снова. Тяжело дышит, напрягается всем телом, а Гето, выпустив его изо рта почти полностью, сам резко насаживается обратно, носом в лобковые волосы утыкаясь. Годжо в ответ громко стонет, всё же цепляясь за волосы, но не тянёт, лишь слегка царапает кожу головы, пока под его веками звёзды вспыхивают и затухают одна за другой.

Это ужасно нечестно – делать так. Но он не препятствует чужому развлечению, хоть и чувствует, что Гето мимолётно ухмыляется. Как минимум, Годжо происходящее тоже очень нравится. Нравится и темп, заданный Гето, нравятся и его лёгкие подразнивания, нравится и жар чужого рта. Жаловаться не на что. И он, плавясь от чувств и ощущений, без какого-либо стыда стонет, хрипло прося не останавливаться. Не приказным тоном, уже нет, но Гето слушается, повторяя свой трюк ещё несколько раз, без остановки, выжимая из горла Годжо всё более несдержанные и высокие вздохи до тех пор, пока не начинает чувствовать приближение чужого оргазма.

Ещё несколько движений вперёд-назад, ещё пару раз вогнать член по самую глотку, сжать его и параллельно ущипнуть яичко, и вот – Годжо, словно натянутая и готовая выстрелить струна, вздрагивает и благополучно кончает ему прямо в рот. Чуть не подавившись, Гето проглатывает всё. Отстраняется. Пытается удержать лицо, но, не сумев, отворачивается и срывается на хриплый кашель. Горло болит, саднит, ужасно ноет, что неудивительно, на языке всё ещё ощущается не особо приятный привкус. Закончив, он осторожно поднимает глаза на Годжо, что прикусив губу, неотрывно смотрит на него, словно в прострации. Красные щёки выдают недавний оргазм, мокрые глаза говорят о его интенсивности, и Гето рад, что у него получилось, может, не идеально, но для первого раза очень неплохо.

– Я тебя не разочаровал? – Голос хрипит, но он улыбается, игнорируя боль. Со стороны это выглядит как откровенное заигрывание, но для Годжо – как ехидная издёвка. Не став отвечать, тот лишь смаргивает послеоргазменное наваждение, ступает в сторону дивана, чуть не споткнувшись о колено Гето, и буквально падает на мягкую поверхность, развалившись во весь рост. Усталость не то чтобы сильно накатила, но отдохнуть хочется.

– Даю тебе время подумать над тем, что мы будем делать дальше с тобой, – коротко говорит Годжо, прикрыв веки. – Чёрт, ты же всё равно не скажешь, да? Сейчас, я придумаю способ… Пока разденься, ладно? – Пах Гето до сих пор в плену натянутой ткани, пусть и свободных штанов, но отсутствие какой-либо стимуляции болезненно отзывается желанием, наконец, потрогать себя. Честно говоря, Гето бы с радостью просто подрочил, закончив эту пытку, и уже неважно всё остальное, что там может придумать Годжо, но он же должен слушаться, да?

И он слушается. Снимает с себя верх, стягивает штаны, скидывая на пол обувь, затем оборачивается на Годжо, валяющегося на диване обутым и с брюками в щиколотках, недовольно морщится. Снимает это безобразие с него, заслужив короткое «Спасибо», и ожидающе усаживается на край дивана поодаль. В мыслях – тонна сомнений по поводу того, станет ли Годжо ему дрочить рукой или тоже воспользуется ртом? Обе возможности смущают до ужаса, ладно самому, но чтобы ему это делали? Сознание Гето на грани того, чтобы развалиться и позволить ему тихо умереть.

– О чём задумался? – Мягкий, заботливый тон голоса вытягивает из мыслей, кажется обманчиво сладким. Обернувшись, Гето встречается взглядом с лежащим на спине Годжо, что, подняв руку, пальцем его поближе к себе манит. Гето подсаживается, Годжо его подбородок подцепляет и подтягивает ещё ближе, намекая на поцелуй, и Гето приходится привстать и о диван коленом опереться, руки же умостить аккурат по обеим сторонам от чужой головы. Остаётся только склониться, чтобы урвать обещанный поцелуй, но Гето медлит.

Он может понять чужую лень и нежелание вставать, но положение странное и не очень удобное для того, что последует дальше. Значит, Годжо собирается его мучить томлением, и это не очень приятная перспектива, но разве у него есть право выбора? Гето просто целует. Касаться губ уже привычно, переплетаться языками нисколько не смущает, дышать в унисон – естественная потребность. Сердце Гето ускоренно бьётся, разносит тепло по всему телу, и этот поцелуй, что они сейчас делят, такой желанный, потому что доказывает.

Чувства. Их чувства друг к другу. Прошедшие испытания времени и злодейки-судьбы, разгоревшиеся ещё в молодости и продолжавшие неустанно пылать многие и многие годы. Это больше, чем любовь, это верность и взаимное доверие. Если один споткнётся, второй поможет встать, если один взберётся на очередную вершину, то потянет второго за собой. Поначалу соперничавшие, они достигли всего, что у них сейчас есть, тогда, когда осознали, что намного приятнее и надёжнее идти вместе, чем бежать неизвестно куда в полном одиночестве.

– Сугуру… – Годжо размыкает поцелуй и, чувствуя настроение Гето, большим пальцем поглаживает его щёку. Тот льнёт к ладони, немного поворачивает голову и оставляет лёгкое прикосновение губ в самом центре. В обоих жестах столько нежности, что невозможно представить, чтобы кто-то из них лгал. Но Годжо не останавливается, ведёт рукою дальше, на загривок, гладит заднюю сторону шеи и чуть надавливает, призывая снова склониться. Не чтобы поцеловать, но прошептать что-то в самые губы, лукаво прищурившись. – Сделай со мной то, о чём даже подумать не смел бы…

Гето, едва дослушав, панически дёргается в попытке отстраниться. Сбежать, выбраться из капкана, даже зная, что тот уже захлопнулся – рука Годжо держит его за шею крепко, не позволяя исполнить задуманное. В мыслях Гето лишь ревущая, мигающая, алая тревога, он искренне напуган и хочет провалиться сквозь землю, стереть себе память или и вовсе умереть, испарившись и не оставив никаких улик. Он не смеет даже думать, он не смеет даже думать, он не смеет даже думать об… Он абсолютно точно понимает, что имел в виду Годжо, знающий его, как облупленного, и потому сформулировавший свой новый приказ именно так.

– Эт-то уже слишком! Я не…! – Попытка отказаться проваливается и глушится в навязанном глубоком поцелуе, томном, но грубом, в течение которого Годжо свободную руку на спину Гето опускает, на позвоночник в пояснице надавливает и сильнее припечатывает его к себе. И делает всё это, прикладывая бесспорно подавляющую силу, в то время как другой совсем не пытается сопротивляться. Гето вовсе не умеет отказывать Годжо – никогда не умел и вряд ли когда-то научится.

– Но ты стал твёрже после моих слов, разве нет? – Хотелось бы выкрикнуть что-то про естественную реакцию организма, но смущение пересиливает, не позволяя признать позорную правду. Гето словно со всех сторон окружён и бежать некуда. – Не отрицаешь? То есть и правда? Ну вот и договорились.

В следующее мгновение на спину Гето оказывается запрокинута и чужая нога, Годжо нагло улыбается, а в глазах напротив отражается глубокое отчаяние, граничащее с почти достигнутым смирением. Неужели у него совсем нет выхода? Он правда сделает с Годжо нечто подобное? Зачем им вообще это делать? И почему его собственный член предаёт его, наливаясь кровью тем сильнее, чем больше он думает о подобном безобразии? Вот вам и высший ангел, стоящий ближе к богам, чем к людям… Который всё равно, как и обычный человек, раболепствует перед желаниями своего тела.

Годжо, кстати, такой же. Даже больше, он ведь буквально прямо сейчас к вознесению готовится, ожидая лучшее время, чтобы занять пустующий с недавних времён трон бога Солнца. И из-за этого же не может покинуть церковь – что, если упустит идеальный момент? Смешно конечно: Годжо и тихо-мирно сидит на одном месте, не бежит никуда и ничего не вытворяет. Каждый, кто хорошо знает его, понимает, как это для него тяжело. Наверное, это и есть причина его нынешней гиперактивности. Попытка хоть где-то – в их отношениях – навести шороху, чтобы на короткое время забыть о гнетуще монотонном темпе жизни… Гето прикусывает губу, сдаваясь.

– Это неправильно, Сатору, – повторяет он сказанные ранее слова, но теперь с искренней и неподдельной грустью в голосе. Осознавать, что тебя используют ради развлечения, всегда не очень-то приятно. Но это Годжо. А ради исполнения его прихотей Гето и не на такое готов пойти.

Перестав пытаться выбраться из чужих объятий, он склоняется и губами касается лба Годжо. Мягко, вкладывая в этот жест свои эмоции и чувства, одновременно с тем признавая своё поражение. Руки на его спине и шее так же расслабляются, больше не придавливая и не удерживая в плену, а то, что видит Гето после того, как чуть приподнимает лицо, совершенно не похоже на предыдущего самоуверенного и наглого Годжо. Брови обиженно выгнуты, уголки губ опущены, глаза стыдливо смотрят в сторону.

– Я… Прости. Наверное, я переборщил, – ему хочется сказать что-то ещё, он жуёт нижнюю губу, подбирает правильные слова. Признавать свою вину и быть Годжо – не очень сочитающиеся явления, но он старается. Гето даже засмеяться хочет – настолько забавно выглядит лицо, выдающее очень сложный мыслительный процесс и крутящиеся шестерёнки в белокурой головушке. Его любимой головушке, к слову, пусть иногда и немного дурной.

– …но приемлемо. Пусть и сложновато. – Полностью понимая, что подписал себе смертный приговор, Гето снова целует Годжо, в этот раз в губы и мимолётно, потом в краешек губ, затем в кончик носа. Переносица, веко, висок и ушко – везде он оставляет по поцелую, одновременно с этим правой ладонью от плеча Годжо вниз по его телу ведёт, очерчивая изгибы и успокаивая. Убеждает тем самым, что всё хорошо, что он не врёт и не заставляет себя. Возможно, в глубине души Гето очень даже хочет всего этого, просто пока не может признать – слишком привык себя ограничивать, даже мысленно.

– Я не заслужил тебя… – шепчет Годжо, обвивая его шею руками и прижимаясь грудью к груди. Носом куда-то в длинные и нависающие над ним волосы утыкается, словно прячась, но от ласк не уходит и не настаивает ни на чём. Не может больше заставлять что-либо делать, но и не хочет заканчивать то, о чём давно думал и что жаждал попробовать. Годжо очень смел на воображение, поэтому отчасти и не стесняется чего бы то ни было – в мыслях уже всё-всё испробовал и теперь только хочет подтвердить догадки об ощущениях. Вот только в реальности всё в сто крат лучше, чем он предполагал.

Он уже понял, что реальный Гето иногда страстный и иногда нежный. Реальный Гето не только чутко понимает, что Годжо нравится, но и совершенно обычные вещи превращает в особенные и чувственные. Каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждый импульс и жест – Гето всему уделяет особое внимание и во всё вкладывает любовь, делая Годжо по-настоящему счастливым. Хоть один другой человек смог бы так? Принял бы его таким, какой он есть? Простил бы все его непростительные и прямо вопиющие проступки? Только один единственный Гето, его Сугуру, так может.

Вот и сейчас он целует Годжо до беспамятства, заставляет позабыть о посторонних и не очень приятных мыслях, пробуждает возбуждение в теле. Вызывает дрожь на кончиках пальцев, разгорячает кожу, по которой проходится жадными поцелуями, и выбивает тихие стоны из лёгких. Словно своему богу молясь, шепчет просьбу разомкнуть руки, чтобы дать ему больше простора для действий, и Годжо, пусть и не хочет отпускать, выполняет её. Пальцами вцепляется в подлокотник дивана над головой, выгибается в спине и подставляется под поцелуи всем телом.

Засосы на шее, следы от укусов на плечах – к предыдущим добавляются новые. Гето самозабвенно раскрашивает тело под ним, будто восхваляющий музу художник, снова позабыв о себе и своём возбуждении. Годжо в его глазах всегда был до невозможного красивым, но такой, залюбленный и довольный – ещё прекраснее. Невозможно отвести глаз. Невозможно остановиться. Перестать целовать его кажется преступлением и сущим богохульством, обязанным караться самым жестоким образом.

Позаботившись о груди и вновь потерзав ещё чувствительные соски, уделив внимание каждому кубику пресса и животу, Гето добирается ниже. Бёдра манят и требуют касаний, упрашивают оставить по засосу у выпирающих тазобедренных косточек, и он не лишает себя этого удовольствия. Затем целует головку снова затвердевшего и требующего заботы члена, хочет снова довести Годжо до оргазма одним лишь ртом, однако хорошо помнит чужую просьбу. Но сначала нужно подготовиться.

Они оба не маленькие и знают как это делается, поэтому Гето уверенно облизывает свои пальцы и осторожно протискивает первую фалангу. Подумывает о смазке, но понимает, что Годжо с его спонтанными челенджами вряд ли бы заранее приготовился – имеем, что имеем. Для обоюдного удобства длинные ноги пятками упираются в плечи Гето, бесстыдно раздвигаясь, а Годжо где-то сверху мычит, чувствуя проникновение, но не выказывает недовольства, подстёгивая продолжать.

Гето нисколько не торопится, немного волнуясь и считая, что лучше перестараться, чем недостараться, из-за чего Годжо приходится периодически поторапливать его, убеждая, что можно добавить новый палец. Первый, второй, третий – все свободно проникают и легко погружаются до самых костяшек, Годжо хнычет и почти готов умолять, но Гето не успокаивается, пока не проверяет, что и с четырьмя проблем никаких нет. Только после этого он привстаёт, оглядывая Годжо сверху.

Единственное слово, которым можно описать открывшийся ему вид – божественный. До этого слишком увлечённый процессом, Гето совсем не обращал ни на что внимания, кроме редких и особенно громких стонов, но сейчас он видит то состояние, до которого довёл Годжо, и в его груди что-то переворачивается. Сердце на миг останавливается, а потом срывается на бешеный темп, влюбляясь по новой в самого лучшего, по его скромному мнению, человека на свете.

Красногощёкого, тяжело дышащего, закусывающего пальцы, чтобы не стонать слишком громко и с заметно влажными глазами. Всё его тело усыпано краснеющими засосами, блестит от пота, волосы липнут ко лбу, и у Гето член болезненно дёргается, мгновенно наливаясь кровью. В горле резко пересыхает, мысли отключаются, вытесненные одним лишь Годжо, его любимым Годжо, его Сатору. Гето каждой клеточкой своего тела понимает, он просто знает, что хочет Годжо прямо сейчас. Невыносимо хочет, и обманывать себя уже не может.

– Будут какие-то определённые указания? – Голос предательски хрипит, но пробуждает Годжо от мучительно сладкого залюбленного наваждения, давая ему понять, что всё, самая сложная часть закончилась и теперь можно в волю насладиться результатами подготовки. Но он лишь бессловно шевелит губами, его трясёт от накопившегося напряжения, он уже терпеть не может и непонятно, как ещё не сорвался и не отпинал Гето за медлительность.

– Хватит! Издеваться! – Набрав полные лёгкие воздуха, выкрикивает он еле-еле, пяткой в чужое плечо несильно ударяя. Гето дважды повторять не нужно, что-что, а команды он выполняет безусловно точно, особенно если их отдаёт Годжо. Его член быстро оказывается у колечка растянутых мышц и, придерживаемый, ловко входит сначала головкой, а затем и до середины длины. Узко. Туго. Перед глазами темнеет от непривычных ощущений, а Годжо протяжно стонет и, выгибаясь, падмахивает бёдрами, стимулируя ещё сильнее.

Член Гето ловко проходится по простате, но Годжо это кажется недостаточным, хочется ещё, и простого давления, распирающего изнутри, мало. Он уже привык к этому чувству во время растяжки, а теперь хочется именно движения, которого он был лишён так долго. Бешеного, сильного, выбивающего последние мысли и неистового. Ему уже не стыдно самому насаживаться, подталкиваясь ногами, которыми обвился вокруг поясницы Гето, подрагивать, чувствуя электрические разряды в нервных окончаниях, и громко стонать просьбы начать двигаться.

Вторя тяжелому дыханию Годжо, Гето входит до конца, выходит обратно и снова загоняет по самые яйца, краем уха слыша благодарное мычание. Приподнимает чужие бёдра обеими руками повыше, чтобы было удобнее, продолжает двигаться и ловит непреодолимое желание сорваться на быстрый темп, но, вопреки, ускоряется плавно, пытаясь насладиться каждым мигом. Заниматься обычным сексом и любить – вещи разные, и Гето хорошо чувствует границу, не позволяя себе забыться. На́скоро можно и подрочить, а тут необходимо внимание к удовольствию партнёра – так он считает.

Поэтому, двигаясь недостаточно быстро, но и не слишком медленно, он наклоняется, целует грудь Годжо, сыпет поцелуи на ключицы и плечи. Тот снова его обнимает за шею, притягивая к губам, и стонет прямо в рот. Гето старается быть внимательным, придерживает чужую поясницу, позволяет царапать свою спину и буквально повисать на себе, второй рукой успешно удерживая их обоих. Диван скрипит, Годжо прижимается к Гето, что есть сил, между животами собственный член зажимая, и глаза закатывает, не в состоянии больше держаться в здравом уме.

Их поцелуй становится несвязным, прерывистым, до нелепого неумелым. Дыхание Годжо сбивается на частое-частое, он голову запрокидывает, открывая шею и особенно громко стонет, умоляя, наконец, ускориться. Он чувствует приближение оргазма и так сильно этого хочет, что Гето, едва удерживающий себя в узде, чувствует своим телом чужое натяжение и всё же срывается на тот темп, что быстро всё закончит. Он тоже уже на грани, готовый взорваться.

Каждый новый толчок разгорячает, выбивает воздух из лёгких, уничтожает на молекулярном уровне. Происходящее в голове Годжо больше напоминает бесконечный и всеобъемлющий космос, освещаемый вспыхивающими и затухающими одна за другой сверхновыми. Он намертво вцепляется в подставленные плечи и ногтями кровь пускает, но даже не осознаёт этого, он горит, он чувствует, как затянувшийся узел внутри него почти-почти и будет разрублен, он сильнее прижимается к Гето и с хриплым стоном на выдохе изливается на свой живот.

Космос перед глазами успокаивается, теперь просто спокойно мерцая. Тело остаётся дрейфовать где-то там, сознание же возвращается на землю. Годжо с трудом, но осознаёт, что Гето, хрипло мыча, выходит из него и додрачивает себе сам, кончая в руку. До ужаса хочется вздремнуть часочек. Годжо очень долго и тягуче отходит от оргазма, не желая ни двигаться, ни умываться, ни разговаривать. В мысли проникает подозрение, что в этот раз они с Гето «засиделись», слишком долго не пуская никого на этаж, из-за чего среди служек явно поднимется ажиотаж. Хотя, без разницы, пусть. Иногда Годжо кажется, что абсолютно все в церкви знают, что он и Гето женаты. Все, кроме них двоих.

Пока он, отходя, валяется на диване, слегка влажная тряпка проходится по его животу, очищая. Потом салфетки, одна за другой, стирают пот с его лба, плеч и груди, а валяющиеся на полу белые одежды перекочёвывают на спинку стула. У Годжо воистину сегодня праздник – так много подарков получил и так внимательно его обхаживают. Наверное, стоит в календарь внести. Но пора уже просыпаться и возвращаться в обычную жизнь, полную неотложных и очень важных дел, не терпящих отлагательств. Годжо вздыхает, открывая глаза и видит, как Гето уже в своих ненормально широких штанах и готовится натянуть рубашку. Одевается он медленно, не торопясь, что походит на фильм. Годжо нравится.

– А меня оденешь? Или всё, потрахались и можно сбегать втиху́ю под утро? Или как там обычно в книжках про романтику пишут, – любуясь ловкими движениями пальцев на пуговицах, Годжо думает только о том, как эти же пальцы совсем недавно были внутри него, поэтому совершенно свою речь не фильтрует. Просто озвучивает привычные похабные фразочки, которые естественно и быстро генерирует его мозг.

– Боже… – Гето морщится, как обычно готовясь разозлиться и отругать Годжо за неподобающее поведение, но останавливается, задумавшись. Одно дело, если они друзья и один из них шутит шутки ниже пояса, за которыми ничего не скрывается, но что делать, если они… а кто они собственно? Гето на несколько секунд выпадает из реальности, пальцы останавливаются после последней пуговицы, набрасывать на себя куртку он не торопится.

– Да? Ты что-то хотел? – Годжо снова шутливо улыбается, со спины на бок переворачиваясь и голову рукой подпирает. Наблюдает за тем, как Гето, усмехнувшись, снова приходит в себя и идёт к шкафу за запасной одеждой Годжо – прошлая вся измялась, а на белом складки хорошо заметны.

– Заранее готовишься отвечать на подобное обращение? – Гето хватается за вешалку с самым красивым на его взгляд костюмом и закрывает дверцу шкафа, оборачиваясь к Годжо. Тот, потянувшись, усаживается на диван, готовясь помогать процессу одевания самого себя.

– Нет, я уже готов, – Годжо кивает самому себе, строя гордую моську, а потом на месте подрывается. – Я же не успел внизу рассказать об этом! Я уже! Сугуру, пока тебя не было, в столице столько всего случилось, ты даже не представляешь. Те мешающие нам всё время фанатики неожиданно взъелись, раскрыв своё местоположение! Чуть полгорода в своём психозе не снесли, но, подавив их бунт, я выполнил условие для своего вознесения. Круто, да? Только странно, что среди них ни одного ангела не было… Слишком лёгкая победа, я как будто сжульничал и прошёл уровень на читах!

Годжо с абсолютным счастьем в глазах рассказывает, активно жестикулируя, а Гето где-то на середине совсем теряется. Может, он и понимал, что когда-нибудь этот миг настанет, но чтобы так скоро… Годжо теперь стоит на ровне с остальными богами? Значит, они двое больше не высшие ангелы, относительно равные по силе… Как же тяжело это признавать, но, на самом деле, Гето даже рад. Теперь у них намного больше шансов уберечь близких им людей во время надвигающегося апокалипсиса, но Годжо ведь этого будет мало, да? Он явно попробует возвысится на уровень над богами, чтобы попытаться спасти всех, не только некоторых людей. Однажды разница между ними станет ещё больше… На сердце становится тяжело.

– А что насчёт тебя? Каков твой отчёт по миссии? Я, конечно, не сомневаюсь, что ты разобрался с тем шпионом, но хочу услышать всюююю историю. В деталях, – Годжо вытягивает ноги, намекая на то, чтобы на них натянули трусы с брюками, и Гето, вздохнув, приходится смириться с новостями. И да, одеть Годжо тоже нужно.

– Я решил проследить вместо того, чтобы сразу убивать. Благодаря этому наткнулся на одну из баз тех фанатиков, которая оказалась их главной штаб-квартирой, и… – Гето начал говорить не задумываясь, но, произнеся вслух, кое-что понял, соотнеся факты. Поджав губы, он застыл с чужими трусами в руках и поднял глаза на Годжо, на лице которого секунду назад сверкала улыбка, но сейчас та медленно сходила с губ, а глаза его наполнялись праведнейшим гневом.

– …сколько? – Оказывается, у строгости голоса Годжо есть несколько уровней серьёзности. Тот, с которым он говорил, когда приказывал Гето делать те или иные непотребства, был самым низким. Нынешний, вероятно, самый высокий. Мысленно Гето уже завещание себе пишет, параллельно придумывая отговорки, чтобы хотя бы ненадолго отвлечь внимание и суметь сбежать из-под горячей руки.

– Три… полубога… Один ангел… После поднятой тревоги появились ещё… два и один… – Слово за словом, лицо Годжо становится всё мрачнее. Хорошая новость: теперь он знает, почему в столице не осталось никого достаточно сильного, чтобы помешать ему. Они все убежали спасать свою штаб-квартиру. Плохая новость: Гето. Чёртов. Псих! – Мелочь не считал… Ну и. Я принёс много трофеев. Можно за это поблажку?

– Нет! Идиотина ты эдакая, я сколько раз тебе говорил не лезть туда, где можешь сдохнуть! – Годжо с места подрывается, крича во весь голос и не зная уже, что делать с этим смертником в своих рядах. Что за бомба замедленного действия? Причём стремящаяся взорвать только саму себя? По спине холодок пробегает при мысли о том, что Гето мог не вернуться к нему сегодня.

– Я ж не знал! Я ж случайно! – Увернувшись с траектории рывка, он кидает Годжо в затылок его же трусы и бросается в сторону двери, выбегая в коридор. К счастью, сам Гето успел одеться, а значит у него будет некоторая фора, пока одевается Годжо. А там он просто скроется в тенях, чтобы обождать, пока божий гнев утихнет, и только после этого вернётся. Несётся по коридору он, однако, легко, даже немного улыбаясь. Давно они с Годжо не носились друг за другом, как угорелые, не ругались слишком серьёзно и не дрались. Теперь, конечно, Гето лучше не ввязываться в драку с божеством, но почему-то он уверен, что Годжо ни за что не воспользуется против него своим положением.

Церковь бога Солнца выглядит привычно приветливой и яркой, в глазах немного режет от обилия светлых цветов. На секунду зажмурившись, Гето едва успевает заметить вышедшего из-за поворота человека в одеждах священника, чуть не сбив его с ног. Извиняться приходится на бегу, время ведь сейчас на вес золота, но он успевает пожелать Нанами удачи. Тот должен понять, что сейчас Годжо не в настроении решать важные вопросы, и, проворчав что-то вроде «опять эти идиоты жить окружающим мешают», удалиться. Нанами умный. Нанами именно это и делает.

Сакраментально

2025-08-31T09:50:49.162Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Сатору Годжо/Сугуру Гето

Рейтинг: PG-13

Размер: 9 страниц, 4559 слов

Статус: в процессе

Метки: AU, Драма, Мистика, URT, Отклонения от канона, Вымышленные существа, Современность, Шаманы, Школьники

Описание: Нельзя всматриваться в неизведанное, иначе беспомощно потеряешься в нём. Но что, если оттуда можно вернуться? [ The summer Hikaru dead!AU ]

Аудиодорожка на фон: Kalandra – Mørke Skoger

Содержание:

I. День, когда закончилось лето

содержание | следующая глава

Как и подобает последнему дню августа, после заката тепло быстро улетучивается из атмосферы. Остывают и воздух, и земля, и маленькая речушка, чёткой границей отсекающая деревню от горного леса, куда человеческая нога если и ступает, то не больше четырёх раз в год. Шаткий и хлипкий деревянный мост скрипит, вода предостерегающе журчит под ногами, но две одинокие фигуры смело пересекают это небольшое препятствие и скрываются в тени прибрежных крон.

Темнота колет глаз, тусклые звёзды в чёрнющей, как смог, вышине совсем не светят. Приходится на ощупь ступать по узенькой тропке, ведущей к прячущемуся в самой глубине леса храму. Сатору делает это уверенно, зная дорогу наизусть и, наверное, в силах и с закрытыми глазами достичь цели, но шагает неторопливо, медленно, для того, чтобы его не потерял из виду следующий за ним Сугуру.

Одному только Богу известно, как тот до сих пор не выругался и даже не издал ни единого звука, учитывая, что каждый шаг чуть ли не спотыкался, так и норовя упасть и сбить с ног идущего впереди человека. Но он помнил их уговор. Слишком большой ценой Сугуру выпросил разрешение составить в этот день компанию другу, чтобы сейчас так глупо ошибиться и навлечь на себя саторов гнев.

Соблюдать абсолютную тишину – самое главное требование. Не вглядываться в окружающую темноту – второе по важности. Не мешать Сатору, насколько странные вещи он бы ни делал – последнее правило, гарантирующее, что в будущем Сугуру будет разрешено ещё пару раз поглядеть на ритуал смены сезонов, закреплённый за семьёй Годжо уже как пару столетий.

Для чего они это делают, Сугуру, если честно, не особо понимал, но знал, что его друг в последние дни зимы, весны, лета и осени стабильно поднимается в горы в полночь и исполняет оставленный ему старшим поколением долг. Провожает ушедший и встречает пришедший времена года. Поддерживает баланс и равновесие между силами природы, как и подобает древнему шаманскому роду.

Впрочем, Сугуру всегда казалось, что это не всё и Сатору явно многое не договаривает, но как бы он ни спрашивал, ни разу так и не вывел друга на чистую воду. Поэтому и напросился в этот раз пойти вместе. Чтобы хотя бы одним глазком взглянуть и попытаться самому выяснить, что же за скелеты прячут Годжо в шкафу, о которых их наследник даже лучшему другу поведать не может. Лучшему! По крайней мере, Сугуру верил, что сможет понять и принять Сатору любым и никакие семейные секреты не испортят его мнения о мальчике, с которым они чуть ли не с рождения не разлей вода. Даже смерть, наверное, не сможет разлучить их.

Но нынешняя обстановка не способствует рождению ни одной позитивной мысли в его голове. Тяжёлая тишина одеялом укрывает их со всех сторон тем сильнее, чем дальше они забредают в лес по извилистой тропинке, мощёной мелким камнем, скрежета насекомых давно не слышно, и даже слабенький ветерок не колышет ни единого листика. В ушах Сугуру шуршит лишь собственный кровоток, в обычной и шумной жизни не слышимый, но в нынешней кромешной тиши ставший единственным источником звуков.

Сердце в груди прерывисто бьётся, ухает вниз после каждого удара и нашёптывает в подсознание едва уловимый трепет. Неизвестно откуда взявшееся ощущение пристального взгляда опаской чешет затылок и заставляет ещё ниже опустить глаза, пусть в окружающей темени он всё равно бы ничего не увидел. Липкий холодок стекает по коже, будто от прикосновений к плотному туманному наваждению, и только едва видимый белый силуэт Сатору, одетого в ритуальные одежды, успокаивает почему-то взъевшиеся нервы, напоминая, для чего он здесь.

Напоминая, что воображению, какое богатое бы оно ни было, не стоит верить, и что чисто объективно никакой зверь не может напасть на них, потому что Сатору вот уже больше десяти лет ходит в этот лес, каждый раз возвращаясь целым и невредимым. Не может же за прошедшее лето что-то измениться? Сугуру всеми силами на это надеется, вопреки напрягаясь и каждой клеточкой своего тела готовясь молниеносно отреагировать, если потребует случай.

Верь в лучшее, но готовься к худшему – старая, но веками приносящая пользу мудрость предков. К тому же он не один. Рядом с ним Сатору. За него Сугуру всегда боялся больше, чем за себя, потому что за этим самоуверенным и бесстрашным непоседой всегда нужен глаз да глаз, иначе ещё вляпается куда. Вот только сейчас тот словно переменился, охладел, забыв про легкомысленность и присущее ему беспричинное веселье, и тихо и сосредоточенно ступал вперёд, медленно ведя Сугуру за собой. Контраст между таким Сатору и им же в обыденной жизни колоссален. Какое-то непонятное чувство трепыхается внутри, но Сугуру мысленно отнекивается, продолжая идти вперёд. До самого конца. Как изначально и планировал.

Шаг за шагом тени сгущаются, на границе видимости что-то движется или, скорее всего, так просто кажется. Звёздное, отдающее фальшью небо над головой непрестанно поглядывает на них, полуночный холод касается кожи. Тишина проникает в мысли и начинает оглушительно шуршать, медленно сводя Сугуру с ума, но вот впереди видится искра, слышатся тихие всполохи пламени, и на душе сразу становится спокойно. Не проходит и пяти минут, как они приближаются к небольшому храму, по всему периметру которого хаотичной россыпью расставлены ярко-алые свечи, неестественно контрастирующие с тёмной синевой ночи.

Сатору останавливается. Взмахнув длинными рукавами своих белоснежных одежд, склоняет голову и касается лба сцепленными в замок руками, начиная нашёптывать нечто непонятное на незнакомом Сугуру языке. Молитва? Или заклинание? По спине пробегают мурашки при одной только мысли о том, что Сатору делает что-то… неизведанное для обычного, далёкого от суеверий человека. Такого, как, например, Сугуру, который, однако, не решается ни усмехнуться, ни закатить глаза, помня о правилах или же просто подсознательно чувствуя, что происходящее никак не связано с боязнью чёрных котов или проходом под лестницей. Поэтому он только бесшумно сглатывает, вперившись взглядом в неподвижную белую статую, ничем не напоминающую сейчас живого человека.

Закончив шептать, Сатору опускает руки и оборачивается к Сугуру, кивая в сторону храма. Поняв намёк, тот заходит через высокую арку и тут же начинает оглядываться и рассматривать внутреннее убранство, вид которого чем-то странно тяжёлым оседает в его груди. Помещение небольшое, но чистое, вымощенное камнем и выкрашенное в белейший, режущий глаза цвет. Огромные окна, открывающие вид на окружающий лес и головокружительно высокое небо. В самом центре единственной комнаты – небольшой алтарь с тремя не зажжёнными свечами, поставленными треугольником, и четырьмя пиалами по краям квадратного стола. В каждой из них – разные сушённые травы и цветы, отдающие ядовито душистым запахом, неприятно забивающимся в ноздри и заставляющим отшатнуться к стене.

Почувствовав дискомфорт от увиденного, Сугуру оборачивается на Сатору, который до сих пор стоит снаружи, но уже спиной к храму. Из внутренних карманов он вытаскивает небольшой белый фарфоровый бутылёк, снимает крышку и, вытянув руку, чуть наклоняет его, тоненькой струйкой выливая содержимое на землю. Плавно повернувшись боком, он принимается медленно шагать, обходя весь храм по кругу и таким образом очерчивая вокруг него границу. Сугуру видит его макушку через большие окна и замечает, что воздух следом за ним начинает поблескивать, словно невидимая стена, из-за чего не может удержаться от того, чтобы протереть, видимо, уставшие глаза. После этого движения странное наваждение пропадает. Мир снова становится нормальным, тусклым. Сугуру неверяще щурится, покачивая головой, но продолжает молчать, терпеливо дожидаясь возвращения друга.

Обойдя весь храм, Сатору останавливается ровно на том месте, с которого начал свой обход. В этот же момент бутыль пустеет, оросив землю последней каплей, и он заходит внутрь, украдкой бросая взгляд на стоящего в стороне Сугуру. Одобрительно улыбается ему уголками губ, будто хваля за хорошее поведение, подходит к алтарю, снова складывая руки у лба, и начинает шептать одному ему известные слова. Закончив, опускается на колени, достаёт ещё один флакончик, в этот раз поменьше, и капает по паре капель на каждую из свечей. Убрав сосуд и достав спичечный коробок, Сатору зажигает все три фитиля, что вспыхивают лиловым пламенем так ярко, что Сугуру чуть ли не слепнет, жмурясь.

А свечи, горящие снаружи, мгновенно тухнут. Тьма, окутывающая храм со стороны леса резко тяжелеет, падает на крышу с тяжёлым грохотом и выбивает воздух из Сугуру, бессильно упавшего на колени и склонившего голову. Ощущение взгляда на спине возвращается с неимоверной силой, на лбу конденсируется холодный пот, внутри всё холодеет и словно покрывается колючей проволокой, острой болью отдающей по всему телу, едва он движется в попытке встать, подтянуться, что-то сделать, чтобы ответить на вспыхнувшее в нём жуткое предчувствие чего-то очень опасного. Но что сделать? Какой такой опасности? Что вообще происходит?

Потеряно нахмурившись, Сугуру цепляется взглядом за белую фигуру перед ним, оставшуюся совершенно неподвижной несмотря на неосязаемое давление на плечи. Между пальцами Сатору мелькает кисть, что тут же начинает кружить в воздухе над алтарём, вырисовывая неизвестные символы, будто заделывая ими пробоины в невидимой глазу картине. Его движения чёткие, уверенные, без единой тени сомнения или страха. Исходящее от друга спокойствие теплом укутывает сознание Сугуру, придавая сил и смелости тоже бороться с неизведанным нечто, напавшим на храм снаружи.

Нечто, скрежечущим где-то там. Воющим хриплым, раздирающим душу нечеловеческим голосом, пускающим тысячи мурашек по спине. Оно стучит не в стены, но во что-то, ограждающее храм по периметру, слышится треск стекла, внутри храма поднимается ветер. Самый настоящий бешеный вихрь. Белые одеяния Сатору вздымаются и вьются из стороны в сторону на пару с короткими локонами, Сугуру, до этого сидящий у стен, спиной чувствует дрожь, разнёсшуюся по строению, и подрывается ближе к Сатору, случайно успев бросить короткий взгляд в окна.

Абсолютная, непроглядная тьма встречает его тысячей пар хищных глаз, уставившихся прямиком ему в душу. Сердце на миг останавливается. Сама жизнь в нём застывает во времени и испуганно ёжится ближе к единственному источнику тепла, дарящему ощущение хоть какой-то, но безопасности. Что бы ни происходило снаружи, что бы ни делал Сатору, чему бы ни стал свидетелем Сугуру – всё оказывается вытеснено отпечатавшимся на его душе ощущением присутствия пары кроваво-красных, наиболее ярких и близких к нему потусторонних глаз.

Уставившись в пол и сжав белую ткань в кулаках, Сугуру более не находит в себе сил двинуться. Что-то щекочет или, скорее, лижет его затылок. Предвкушающе, томно, обжигая нервные окончания. Липко оседает в подсознании, расхаживает там по хозяйнически и на свой вкус переворачивает аккуратно расставленное сокровенное, раскидывая его по полу и безжалостно разбивая. Сугуру с ужасом осознаёт, что что-то происходит внутри него, что-то, что вытягивает его из храма, заставляет отпустить края рукавов Сатору и снова взглянуть вверх.

Он сопротивляется. Он не хочет. Ему кажется, что он умрёт, если посмотрит. Не контролируя себя, он медленно поднимает голову, внутренне начиная паниковать, и в этот момент кисть делает последний взмах в воздухе, гася фиолетовое пламя, одновременно с чем стихает и вьющийся вихрь, и грохот прорывающихся внутрь существ, и чудовищный рёв. Взгляд Сугуру падает на спокойное ночное небо. Неестественно чёрное, блёклое, будто являющееся частью старой, выцветшей картины какого-то талантливого художника.

Вечернее тепло последнего летнего дня мягко разливается по полу, согревая онемевшие конечности. Остаточный холодный пот стекает по коже, оставляя неприятно липкое ощущение, но он чувствует, как возвращается в нормальное состояние. Сугуру словно выкинуло из кошмара за мгновение до того, как он остался бы в нём навсегда, и случилось это настолько резко, что он даже не успел осознать, как проснулся. Всё закончилось? Это закончилось? Что это вообще было?

Ощущение нереальности виденного назойливо мельтешит среди мыслей, заставляя начать думать, что, может, он и правда всего лишь задремал, увидел странный сон и на самом деле ничего этого не происходило. Но он всё так же сидит рядом с Сатору, что довольно опускает кисть на алтарь, отряхивает свои одежды от навеянной ветром пыли и радостно оборачивается к Сугуру, улыбаясь так ярко, что и солнце бы позавидовало. Ни капли от прошлой уверенной сосредоточенности, ни капли от строгости, с которой он говорил о правилах перед вылазкой, ни капли от странной таинственности, которой были пронизаны все его действия, начиная с шёпота на непонятном языке и заканчивая вырисовыванием странных символов в воздухе.

– Ты неплохо справился, Сугуру! Намного лучше, чем я ожидал, – названный моргает дважды, словно не понимая, о чём говорит его друг. Снова переводит взгляд на небо в окнах, потом обратно на Сатору. По телу разливается огромная, неподъёмная усталость, не позволяющая ни языком пошевелить, ни переварить полученный опыт, из-за чего Сугуру просто закрывает глаза, словно погружаясь в медитацию. Сатору беззаботно хихикает, опускает ладонь на его затылок и надавливает, позволяя уткнуться лбом в своё плечо. Медленно, но верно, к Сугуру возвращаются силы и желание жить эту сложную, непонятную жизнь.

– Я даже не буду ничего спрашивать. Чем бы ни занимался этот ваш «шаманский род», не хочу ничего знать, – голос хрипит, и он только сейчас осознаёт, насколько во рту пересохло. Хочется пить. Недовольно нахмурившись, Сугуру поднимает голову с удобного дружеского плеча и встаёт с колен на ноги. – Пошли домой. К тебе, так ближе. Не хочу переться до себя лишние десять минут…

Снова сорвавшись на смех, Сатору также поднимается, подбадривающе хлопает Сугуру по спине и привычно перекидывает руку через его плечи. Смеётся громко и заливисто, прямо у самого уха, чем несказанно раздражает, но это же Сатору. Его лучший друг с самого детства, к наглости которого Сугуру привык и не имеет ничего против. Поэтому, даже не тратя силы на то, чтобы недовольно вздохнуть, он лишь делает шаг к выходу из злополучного храма, в который больше ни разу в жизни приходить не собирался, а рука Сатору так и остаётся висеть в воздухе, запомнив положение. Перестав смеяться, тот непонятливо моргает и перегоняет Сугуру, собираясь в окружающей темени указывать ему дорогу.

– Да ладно тебе! Правда ничего не спросишь? Ты же раньше постоянно мне докучал тем, что я тебе не рассказываю, зачем хожу сюда, – Сатору идёт спиной вперёд и лицом к Сугуру, кажется, даже видя его хмурую мимику. Что априори невозможно в подобных условиях, хотя, если честно, теперь Сугуру бы не удивился, окажись, что его лучший друг и в кромешной темноте всё хорошо видит.

– С меня достаточно, спасибо, – в ответ Сатору хмыкает, сдерживая себя от того, чтобы снова засмеяться, и оборачивается, теперь идя нормально. Прошагав так какое-то расстояние и заметив, что лес вокруг перестал давить тишиной, вместо этого наполнившись живым шорохом развевающихся на ветру листьев, Сугуру всё-таки решается спросить кое-что, не дающее ему теперь покоя, но тихим, едва слышным шёпотом. – Разве ты не говорил не шуметь? Почему сам чуть ли не кричишь?

– Это только до, а после обряда говорить можно. Но по сторонам всё равно не смотри – темно, конечно, но мало ли, что увидишь. Я так-то подлатал завесу, чтобы ничего не сбежало с горы в деревню, но если что-то через взгляд создаст с человеком связь, то проблем не оберёшься. Так что глаза вниз, будь добр, – Сатору говорит открыто, во весь голос. Сугуру, несмотря на предостережение, воспринимает полученную информацию как доказательство того, что всё действительно закончилось, и облегчённо выдыхает застрявший в лёгких напряжённый воздух. Больше никакой непонятной фигни, никаких странных обрядов, никаких пугающих потусторонних глаз. Пожалуй, для нормальной и счастливой жизни другого и не нужно. Забыть бы о сегодняшней ночи, и к чёрту всё это…

– Моё желание переехать в город резко выросло. Не хочу стать свидетелем того, как «что-то сбежит с горы», – бурчит Сугуру, больше с самим собой разговаривая, и вздыхает. Отчаянно, бессильно, вспоминая, в каком беспомощном положении оказался какое-то время назад. Думая, что лучше с каким-нибудь лесным волком иметь дело, чем с чем-то настолько непонятным и жутким.

– Да не сбежит, не бойся! Пока Годжо живы, этого не случится, – Сатору снова оборачивается к Сугуру, словно пытаясь всмотреться в его выражение лица и понять, шутка ли это про переезд в город или тот серьёзно. Они доучиваются уже последний год в старшей школе, и до этого Сугуру постоянно предлагал ему поступить вместе в Киото или Токио. Проблем с оценками ни у одного не было, так что их бы везде взяли. И всё же Сатору постоянно отказывался, говоря, что не хочет уезжать, но, если подумать, должно быть он просто не может. Не поэтому ли согласился сегодня взять Сугуру с собой? Чтобы показать истинную причину, по которой путь в другие места ему закрыт. Чтобы уговорить и друга остаться здесь, с ним.

Осознав ситуацию, Сугуру так и замирает посреди леса, позабыв, как шагать. Сатору он не видит, но знает, что сейчас тот смотрит на него с огромной, умоляющей надеждой во взгляде, на собственном лице отражается отчаянное неверие. Сугуру ведь до последнего думал, что Сатору, когда придёт время, согласится уехать вместе, что до этого тот просто шутил, говоря, будто жизнь в небольшой захолустной деревушке его вполне устраивает. Но что это получается… Он и правда останется здесь? А Сугуру… уедет один?

Нет. Это неправильно. Так не может быть. Разъехаться и больше никогда, наверное, не увидеться? Им? Даже представлять подобный расклад кажется безумием! Мысли бешено носятся в голове, с каждой из которых лицо Сугуру всё сильнее бледнеет, теряя живой цвет вопреки стойкому загару. Неужели ему придётся остаться в деревне, которую он ещё с самого раннего детства мечтал покинуть? Которую так сильно терпеть не может, что всю юность просидел за зубрёжкой, лишь бы появился шанс выбиться в город? Все его старания были зря?

Туго натянутая внутри груди струна, не выдерживая, лопается. Прикусив нижнюю губу и вернув лицу более-менее непроницаемое выражение, Сугуру снова шагает вперёд, на ощупь продолжая свой путь. Делая вид, что всё нормально, что он вовсе не понял намёка, что внутри него не рушится что-то очень для него важное. Он просто молча проходит мимо остановившегося Сатору, своим плечом немного задевая чужое, не рассчитав в кромешной тьме расстояния.

Параллельно с этим его пальцев осторожно и вскользь касаются другие. Такие тёплые, хорошо знакомые по ежедневным и частым касаниям, что не узнать их Сугуру просто не может. И в этом простом и безмолвном жесте столько горечи, что становится понятно, с какими чувствами все эти годы Сатору слушал грандиозные планы своего друга на будущее. Бессилие похуже того, что он ощущал в храме, накрывает Сугуру с головой и топит в пучине безысходности и понимания – кому-то из них придётся уступить. И это будет точно не Сатору. До тех пор, пока он должен поддерживать завесу, оберегающую деревню от существ с горы, он отсюда не уедет. Они оба здесь в ловушке. В проклятой, ненавистной Сугуру деревне…

– Хотя, знаешь, я лучше пойду к себе. Только что вспомнил, что… – он заикается на секунду, быстро ища оправдание, – обещал сёстрам сходить с ними утром в то новое кафе. Боюсь, они расплачутся, если не сдержу слово. Ты же их знаешь, – Сугуру привычно улыбается, решив держать маску несмотря на темень, но от его улыбки сквозит фальшью. Даже обычно мягкий и нежный голос колет Сатору уши. Да, его ложь очевидна, но настолько же очевиден и факт, что ему нужно побыть одному и всё обдумать. С чем-то смириться, на что-то решиться. Такой важный выбор не делается с бухты барахты, и Сатору это прекрасно понимает, поэтому оставляет всё, как есть. Угукает, соглашаясь с Сугуру, даже кивает, позабыв, что этого не видно. Пропускает его вперёд, молчаливо направившись следом.

Полуночный шорох листьев, свист слабого ветерка у верхушек деревьев, редкая, моросящая капель. Шёпот природы гармонично сливается в тихую, едва слышимую мелодию, поздравляя героев с успешно проведённым обрядом. Лето устало машет рукой на прощание, а ранняя осень растворяется в воздухе, поднимая туман и разнося по округе запах отцветающей зелени. Даже не смотря по сторонам, Сатору ярко чувствует все эти изменения. То, как спокойно выползают ночные жучки из почвы, как птицы вдалеке взмахивают пушистыми крыльями, как рыскают тут и там маленькие безобидные для людей зверьки.

Всё это дышит в его понимании, веет жизнью, едва зарождающейся или же, наоборот, отдающей свой последний миг в дар будущему. Таков естественный порядок природы, и только одна вещь выбивается из этого торжества жизни. Присутствие теней, сбежавших с той стороны. Когда-то умершие люди, не сумевшие смириться со своим концом, часто ищут пути, по которым можно вернуться в земной мир, и непрестанно натыкаются на разломы, которые по неизвестной причине всегда были в изобилии на этой горе. Пробираются через них, блуждают по лесу, но бесконечно кружат, не в состоянии справиться с лабиринтом. Лабиринтом, по́том и кровью выстроенным его, Сатору, предками.

Так те, кому не позволено, не могут спуститься с горы и навредить тому, кому не имеют права. Единственная проблема – тени постоянно борются и сопротивляются, истощая невидимые стены, из-за чего приходится несколько раз в год снимать завесу и латать в ней дыры. Не то чтобы сложная работёнка, но охотящиеся на каждое поколение шаманов агрессивные тени стабильно действуют на нервы. Каждый раз они пытаются пробиться в храм и успеть помешать Сатору установить обратно снятую ненадолго завесу. Каждый раз они устраивают целое представление, на которое если он отвлечётся хоть на мгновение, то сразу же проиграет и подведёт весь свой род. И если бы не соблюдал правил, давно бы поддался их наваждению.

Теням верить нельзя. Ни тем, что громыхают у храма, ни тем, что заблудились в лесу и так и ждут возможности ухватиться за какого-нибудь человека. Поэтому проход в горы и запрещён всем, кроме шаманов из рода Годжо, а самовольность Сатору могла бы выйти ему боком, но, к счастью, Сугуру сделал всё правильно и не совершил ни одной ошибки. Сатору в нём и не сомневался.

Ещё бы теперь решить этот последний вопрос, неизвестной тревогой повисший над их совместным будущим, и можно считать, что нет никаких проблем. Это гнетущее молчание по дороге домой уже порядком ему надоело, Сатору хочется как-то пошутить, разрядить обстановку и всё-таки уговорить Сугуру остаться на ночёвку, но он ничего не может с этой ситуацией поделать. Только идти следом, украдкой всматриваясь в камни под ногами, и следить за тем, чтобы его друг ни обо что не споткнулся и не упал случайно. Правда, из-за поднявшегося тумана даже ему сейчас сложно чётко разглядеть все контуры. Ещё и склон на этом участке дороги немного круче, чем на остальных, идти получается только в очень медленном, осторожном темпе.

Птицы ухают в вышине, вдали наконец-то слышится журчание речушки. Граничные деревья доброжелательно шелестят листьями, встречая юношей, но как-то нетерпеливо, словно предостерегающе. Сатору невольно останавливается, прислушиваясь к окружению, и начинает различать тихие шаги, сокрытые за естественным голосом леса. Крадущиеся, едва заметные, но трескучие и пугающие каждую умирающую под ступнями травинку.

Хруст слышится то позади слева, то далеко справа, то совсем рядом, то чуть спереди. То в одном месте, то сразу в двух, то одновременно везде и оглушая со всех сторон, словно невидимая армия решила пройтись через весь лес, позабыв снять с себя тяжёлые и шумные латы. Ничего не видя, но всё прекрасно слыша, Сатору вздрагивает, осознавая, что что-то идёт мимо них ровно к границе завесы, словно ведомое неким ориентиром. Или не мимо них. А за Сугуру.

По спине пробегает бешеная волна мурашек, вздымая каждый волосок на коже и покалывающим холодом оседая на макушке. Подорвавшись, Сатору поднимает руку, вытягивая её вперёд, и хватается за воздух вместо плеча друга. Пока он вслушивался, стоя на месте, Сугуру успел уйти от него достаточно далеко, что не могло не напрячь, потому что было кое-что ещё, о чём Сатору не рассказывал. Нельзя отходить слишком далеко от него, одетого в ритуальные одежды, отгоняющие теней. И вот это уже проблема.

Вскочив, Сатору быстрым шагом кидается вперёд, игнорируя мокрые от тумана и скользковатые камни под ногами. За несколько секунд он нагоняет Сугуру, хватается одной рукой за запястье, дёргая на себя, а другой – накрывает рот, не позволив тем самым издать и звука. Прижавшись грудью к его спине, Сатору принимается шёпотом произносить заученные наизусть заговоры на бесформенном языке теней, и те сразу останавливаются, оборачиваются на месте, словно потеряв нить, за которой шли, и начинают кругами ходить меж деревьев, медленно разбредаясь во все стороны.

Не замолкая ни на мгновение, Сатору делает шаг вперёд по тропинке, немного подталкивая Сугуру. Поняв намёк, тот повторяет его движение, начиная медленно идти в сторону речушки – послушно, даже не пытаясь вырываться, но как-то деревянно и неловко, словно боясь сделать лишнее движение. Наверное, Сатору слишком резко подорвался к нему, совершенно сбив с толку, надо будет потом объясниться.

Медленно шагая не в самом удобном положении, они благополучно добираются до края леса. Сатору, наконец, заканчивает шептать и отпускает руки, облегчённо выдыхая, но на душе его особо легче не становится. Нахмурившись, он всматривается в Сугуру несколько секунд, но ничего не замечает. Чтобы привлечь такое огромное количество теней, каждая из них должна была оставить по метке на Сугуру, но на нём ни одной не имелось, так как такое могло произойти? Или дело не в самом Сугуру, а в том, что он обычный человек? Даже не шаман. Неужели тени научились следовать за немеченными людьми…

Тревожные мысли неистово летают в его голове, но ни одну из них он не озвучивает. Просто берёт Сугуру за руку и торопливо тянет к мосту, чтобы быстрее покинуть гору, вернуться домой и зарыться до позднего утра в оставленные предками книги. Откладывать столь важное дело он не хочет, и поэтому предложение друга всё-таки разойтись по собственным домам даже радует.

Они подходят к реке. Густой туман, ещё более плотный, чем был в лесу, опускается над опасливо журчащей водой, ветер также усиливается, завывая и шатая хлипкий деревянный мостик. Чистое небо быстро затягивается тучами, мешая чуткому зрению Сатору, улавливающему даже самую маленькую частичку света, разглядеть что-либо в окружающей темноте. Мост шатается над бурлящей пучиной, но оба смело ступают на него, держа путь домой.

Щурясь, Сатору одной рукой крепко держит следующего за ним Сугуру, второй – намертво цепляется за боковой канат. Он плохо видит, но его друга, кажется, мутит. Идёт тот в разы медленнее, чем хотелось бы, поэтому Сатору чуть ли не насильно тянет его по бешено шатающимся деревяшкам. На полпути погода ещё сильнее портится, и взвывший неожиданно порыв ветра почти сбрасывает Сугуру с моста, но Сатору вовремя дёргает его на себя, обнимая за плечи.

Шестое чувство подсказывает, что происходящее явно выходит за пределы нормы, но времени предаваться размышлениям нет. Будь он здесь один, ещё ладно, но пока под его ответственностью есть ещё одна жизнь, медлить он не имеет права. Поэтому всеми силами, что у него есть, сопротивляется окружению, нашёптывает успокаивающие природу чары, убаюкивает ненастье и чуть ли не выносит побледневшего от качки Сугуру на другой берег. Едва переступив границу завесы, оба обессиленно падают на землю, не в силах далее стоять на ногах.

Даже лёжа, тело продолжает фантомно покачиваться, словно они только что пережили бурю в море. Желудок крутит, мироощущение переворачивается то с ног на голову, то обратно. Но вот Сатору открывает глаза и видит, как и тучи рассеялись, и ветер стих, и река вернулась к мерному течению. Повернув голову, он в тусклом свете вышедших из-за туч невероятно ярких звёзд замечает, как болезненно хмурятся брови на лице его друга. Лоб покрыт испариной, с губ срывается хриплый и недовольный стон. Перевернувшись с бока на спину, Сугуру тяжко вздыхает и открывает глаза, как в первый раз впиваясь взглядом в чистое, звёздное небо.

Такое высокое, спокойное, яркое… Настолько красивое, что душа замирает. У Сатору тоже, но от вида восхищённо глядящего вверх Сугуру – каждому своё, как говорится. Они так и лежат с минут пять, пока ночной холод не настигает их, начиная пробирать до костей. Первым встаёт Сатору. Протянув другу руку, он улыбается, борясь с желанием снова засмеяться, потому что то, что они только что пережили, вполне можно считать небольшим, но опасным приключением, разделённым на двоих. Он вообще всё любит делить между ними двоими. Хоть всю жизнь готов это делать.

Сугуру уверенно поднимает руку, с хлопком цепляется ладонью за ладонь и поднимает себя, не без чужой помощи. Глазами прищуривается, пряча в уголках хитринку, и тоже расплывается в довольной улыбке, зеркаля Сатору. Стоят они настолько близко друг к другу, что с каждым мигом ситуация приобретает всё более двусмысленные оттенки, но Сугуру, обычно избегающий такие вещи между ними, не отстраняется, из-за чего не оставляет Сатору иного выбора, кроме как отступить первым.

– Пойдём? – Прокашлявшись, спрашивает он, тут же отворачиваясь и направляясь к дороге до деревни. Сугуру хрипло хмыкает, что можно расценивать, как «да», и идёт следом. Светлячки привычно кружат в воздухе, встречая шамана после тяжёлого боя с той стороной, ветерок мягко ласкает кожу. Мысленно Сатору уже дома, зарывается с головой в старые книги и ищет ответы на родившиеся у него вопросы, поэтому, едва дойдя до поместья Годжо, сразу останавливается, оборачиваясь к Сугуру и готовясь прощаться. Тот же мнётся немного, словно желая, но не решаясь что-то сказать.

– До завтра, – видимо, смелости всё же не хватило. Сатору кивает, сам не замечая, как дёрнул бровью из-за скрипнувшего голоса друга, прощается и уходит к себе. Закрыв изнутри входную дверь, он какое-то время остаётся недвижим, чувствуя, что Сугуру глядит ему вслед, но всё же уходит спустя время в сторону своего дома, а следом и Сатору шагает в семейную библиотеку. Ночь обещает быть долгой. Только бы до завтра Сугуру определился с вопросом их будущего… Сердце Сатору, правда, больше не выдержит.

Продолжение следует...

Попкорн на драконьем огне

2025-08-12T15:55:44.984Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, dragon!Сугуру Гето, khight!Сатору Годжо, princess!Иейри Сёко

Рейтинг: NC-17

Размер: 30 страниц, 14 229 слов

Статус: завершён

Метки: Счастливый финал, Драконы, Кноттинг, Двойное проникновение, Обездвиживание, Управление оргазмом, Грубый секс, Римминг, Анальный секс, Стимуляция руками, Мастурбация, Минет, Рейтинг за секс, Множественные оргазмы, Незащищенный секс, Засосы / Укусы, Контроль / Подчинение, Анальный оргазм, Эротическая сверхстимуляция, Кинк на силу, Нецензурная лексика, Кинки / Фетиши, Юмор, Фэнтези, PWP, AU, Неторопливое повествование, Спонтанный секс

Описание: Но, вообще-то, он не только попкорн жарить умеет.

Не ходите, дети, в замки, там нет ничего интересного

Когда решил взяться за поручение наивысшего уровня сложности и потому с большим количеством нулей у надписи «награда», Годжо совсем не думал, что всё обернётся таким образом.

Он ожидал наличие у злополучной башни какого-нибудь магического барьера, что попытался бы помешать ему проникнуть внутрь, поднятых драконьим волшебством скелетов прошлых рыцарей – предшественников Годжо – или, на худой конец, хотя бы самого дракона, что встретил бы его испепеляющим огнём из самых глубин ада. Но никак не безмолвную тишину почти во всём замке и лишь в одной из комнат одинокую фигуру в розовом фартучке, что-то стряпающую на неплохо так оборудованной кухне. Видимо, это и была та принцесса, за которой он пришёл.

Вот только был один нюанс. Заключался он в том, что Годжо застыл, как вкопанный, прямо в пролёте, шокировано уставившись на девушку, что пританцовывала во время своего действа и совершенно не выглядела несчастной пленницей. Это сбивало с толку даже больше того факта, что ему по дороге сюда вообще ни одна опасность не встретилась. Хотя, казалось бы, логово дракона всегда считалось и будет считаться опаснейшим местом на всей земле…

Но нет. Вот он, целёхонький и здоровёхонький, немного обескураженный, стоит рядом с той, ради спасения которой пришёл, но которая его совсем не замечает. Стоит ли ему её окликнуть? Подойти поближе, чтобы она сама заметила и обернулась? В голове Годжо так много мыслей, но ни одна из них не кажется стопроцентно верной. Не дай бог ещё напортачит где-то и ему снизят оплату.

Право слово, лучше бы с драконом сражался, в этом деле хоть не нужно задумываться о том, чтобы случайно этикет не нарушить. Принцессы ведь – хрупкий и ранимый народ, вдруг расплачется ещё из-за пустяка какого-нибудь. Знал он уже одну такую, Утахиме. После её случая он в целом зарёкся принцесс спасать, но в последнее время ему резко перестало хватать деньжат с простых поручений, так что выхода как-то у него не было.

– Эм… Ваше Высочество? Вы не против, если я провожу вас отсюда до дома? – Что ж, первый шаг сделан. По крайней мере, ещё более аккуратное приветствие он вряд ли смог бы придумать. Годжо даже улыбнулся, пусть в шлеме этого и не видно, но ему так проще было голос мягче держать. С его-то до ужаса низким, что постоянно воспринимался всеми дерзким и высокомерным, это самый минимум, на который он способен.

Вот только желанного эффекта добиться не получилось. Принцесса испуганно и как-то глухо вскрикивает, оборачивается, ударяя длинными распущенными волосами прямо по его шлему, заставляя отступить, и за сердце хватается, словно только что чуть инфаркт не схватила. И замирает, непонятливо уставившись на рыцаря своими яркими, горящими золотым пламенем глазами с вертикальными зрачками, сбивающими с толку. Причём даже это было не самым странным в её внешнем виде.

Разве у человеческих принцесс растут драконьи рога на голове? Или это какое-то проклятие? Годжо немного морщится, всё больше и больше переставая понимать, что здесь происходит и с чем он вообще имеет дело, но заставляет себя закрыть глаза на все эти странности. Пусть эту принцессу прокляли, окей, его это не касается. Может дракону так проще её в пленку держать, чтобы у бедняжки не возникало желания сбежать домой, где её не узнают и не примут. Хитрый, однако, ящер…

– Простите, что напугал, я правда не хотел… Я странствующий рыцарь и пришёл спасти вас. Видимо, дракон, живущий в этом замке, куда-то улетел на какое-то время, поэтому нам лучше поторопиться и побыстрее уйти.

Годжо приглашающее протягивает руку ладонью вверх, пытаясь показать всю искренность своих намерений. Мало ли какие травмы у неё остались после пребывания в замке наедине с огромным и жутким чудищем, лучше не давить на неё, наверное. Вдруг испугается и убежит ещё… Не очень хотелось её ловить.

– Ты… – девушка стоит неподвижно, видимо, до сих пор не очень доверяя ему, – как, блять, сюда пробрался незамеченным?

Бровь Годжо под шлемом дёргается. Ладно, он может проигнорировать грубые словечки, но почему у принцессы настолько низкий голос? В меру мягкий, конечно, звучный и мелодичный, но совсем не типичный для юной девушки.

Он немного прищуривается, начиная подозревать, что, возможно что-то перепутал. Пытается сквозь небольшие отверстия в шлеме разглядеть девушку получше и видит: длинные, ухоженные, чёрные локоны, что свободно рассыпались по широким плечам, острые черты лица, выдававшие аристократическое происхождение, и даже странные глаза с рожками совершенно не портили её статного облика. Принцесса ровно такая, какой и должна быть, ошибки нет.

Вот только одета она в розовый фартук, широкие, оверсайзные штаны и футболку с длинным рукавом. Очень… по-домашнему. Настолько, что силуэт больше на мужской смахивает, чем на женский.

Может, дракон забрал у неё все нормальные платья? Украл её красивый голос? Другого объяснения Годжо найти не мог да и вряд ли хотел напрягать свои прекрасные извилины. Хотя, ему было даже немного интересно, зачем та ящерица вообще так заморочилась, если могла сразу же съесть девушку, и дело с концом. Драконы такие странные…

– Через главные врата прошёл. Чтобы спасти вас. Говорю же: я рыцарь, а ваши родители разместили поручение с просьбой вытащить дочь из этого драконьего замка. Понимаете?

Рука до сих пор в ожидании вытянута, и Годжо уже начинает чувствовать себя неловко. Терпение, с которым он до сих пор разъяснялся, начинает понемногу кончаться, его внутреннее нежелание подстраиваться под кого бы то ни было щекочет затылок и требует немедленно схватить принцессу подмышку и просто насильно утащить, пока ещё можно сделать это быстро и максимально безболезненно. Читай: пока не нужно сражаться с большими волшебными ящерицами. Не то чтобы Годжо боялся, но незачем усложнять себе жизнь, правильно?

– В смысле через главные врата? Там же барьер. И скелеты в латах. Да и какая я тебе, нахер, принцесса, ты совсем слепой? – Даже сквозь шлем Годжо видит, как недовольно выгибается бровь на лице напротив.

– Ну… мягко говоря не очень женственная, но я не настолько жесток, чтобы только из-за внешности бросать миледи в беде. А насчёт барьера и прочего: я тоже ожидал чего-то такого, но ничего не встретил по пути. Говорю же, наверное, дракон улетел и его магия перестала действовать. Так вы пойдёте со мной?

Выслушав его, девушка вздыхает, удручённо хмурясь, и бьёт себя по лицу ладонью. Честно говоря, Годжо хотелось бы сделать то же самое, но он пока держится.

– Пиздец. Видимо, забыл включить охранную систему после похода в магазин… Ладно, уважаемый рыцарь, не мог бы ты просто съебаться? Раз мозгов не хватает, чтобы самому понять, скажу прямо: здесь нет никаких «миледи в беде». И я тут так-то занят, чтобы с тобой разбираться, поэтому надеюсь на твоё понимание. Не до скорой встречи.

Договорив, принцесса тут же отворачивается, будто совсем забывая про Годжо, и продолжает делать то, что и прервал немногим ранее рыцарь. Готовить.

Металлический черпак ловко опускается в мешок с кукурузными зёрнами, выныривает наполненным с горкой и переворачивается над сковородкой. Вот только странное дело: ни под ней, ни вообще хоть где-то на кухне не имелось ни одного источника огня. И как же эта девушка собиралась готовить?

Вопреки явно имеющейся проблеме, она, щедро посолив кукурузу, лишь накрывает сковородку такой же металлической крышкой и берёт за обе ручки, приподнимая вероятно не очень лёгкую посуду повыше. И как только сил хватило…? После этого – делает глубокий вдох и выдыхает немного огня из лёгких аккурат на металлическое дно, не сильно потряхивая.

Изнутри начинают раздаваться хлопки взрываемых зерён, принцесса равномерно распределяет огонь по всему периметру сковороды, плавно нагревая металл до раскалённого состояния. Попкорн взрывается всё чаще, и в определённый момент она опускает посуду обратно на столешницу, довольно положив руки на бёдра в ожидании. Достигнутой температуры вполне должно хватить для того, чтобы весь попкорн благополучно приготовился за минуту или чуть больше.

– Ого. Если драконье проклятие дарует возможность дышать огнём, то я тоже не прочь обзавестись парой рогов… – Ставший невольным свидетелем сей чудной картины, Годжо не мог не восхититься удобством подобной способности. Это же буквально выход из ситуации, когда в походе не на чем еду разогреть! Боже, Годжо тоже так хочет.

– Блять, ты ещё здесь? – Однако вновь обернувшаяся на него девушка совсем не разделяла его радости. – Может, черпаком по башке тебя ёбнуть, а? Чтобы мозги на место вправить, – принцесса недовольно хмурится, чуть ли не рыча на него, как дикий и недружелюбно настроенный волк.

Странный звук, даже очень. Но Годжо почему-то нравится этот рокот, набатом разносящийся под собственной кожей.

– Да зачем же так агрессивно? Я же правда помочь хочу. Ваше Высочество, вам незачем бояться показываться родным в таком виде, я уверен, ваши родители примут вас даже такой. Может, найдут подходящего колдуна, чтобы снять это проклятие. В крайнем случае, я клянусь, что готов самолично проследить, чтобы вы могли жить свободной жизнью.

Годжо хмыкает, очень гордый собой за то, что произнёс такую хорошую утешительную речь. Словно ему и правда не всё равно на судьбу превращённой в чудовище принцессы и словно деньги – не единственная причина, по которой он вообще всем этим сейчас занимается.

Впрочем, девушка не очень спешит радоваться, продолжая пилить его разочарованным взглядом. Не может же она мысли читать…? Или в драконьи проклятия и такое входит? По спине проходит холодок.

– Бля-я-я-ять. Съесть что ли тебя, как и остальных, реально заебал. Хотя не, ещё и несварение от такого уровня тупости будет, – потерев пульсирующие от раздражения виски, она снова поднимает на него взгляд и, подойдя, пару раз щёлкает пальцами прямо у него перед лицом, – глаза разуй! Я. Не. Принцесса! Или тебе доспехи мешают, в башке жмут? Ну так я тебе помогу…

Не успевает Годжо и моргнуть, как шлем стягивается с его головы, оказываясь выкинутым далеко в коридор через входную в кухню дверь. Он лишь вздрагивает, а перед его лицом оказывается другое, теперь чётко и очень близко представшее перед ним – принцесса встала почти впритык, видимо, чтобы дать разглядеть себя, вот только сама удивлённо замерла, едва завидев Годжо.

И да. Кажется, он теперь понимает. Это не принцесса, а… принц.

Ладно, если взять на вооружение факт, что это мужчина, то выглядит тот очень даже привлекательно. Не как чересчур мужественная девушка, а как вполне нормальный длинноволосый мужик в розовом фартучке. С точёными чертами лица, аккуратным разрезом глаз, завораживающим золотым взглядом и тонкими бровями. И правда очень… красивый принц. Полностью во вкусе Годжо, но это не то, что его должно сейчас волновать. В первую очередь – его спасение и деньги его родителей.

– Хорошо, я прошу прощения. Вы не принцесса, но всё равно: пойдёмте со мной. Дракон может вернуться в любой момент, – свою речь Годжо заканчивает своей фирменной сногсшибательной улыбочкой, против которой не может устоять ни один здравомыслящий человек. Быть красавцем – большое преимущество в жизни. Уж теперь-то он точно добьётся от принца своего.

Однако тот лишь делает шаг назад, всё ещё пялясь на Годжо и совсем не торопясь прислушиваться к логическим доводам рыцаря. Глаза бегают по лицу напротив: по изящному изгибу бровей, ярким и выделяющимся голубым радужкам, немного пухлым губам и прямому носу, острым скулам. Он словно сканировал или, скорее, совершенно бесстыдно любовался внешностью рыцаря.

– Какой же тупой, но, сука, красивый… – раздаётся очень тяжёлый вздох. – Даже убивать теперь жалко.

Принц разочарованно морщится, и на всём его лице написано, с каким великим пренебрежением он относится к рыцарю, до этих пор усиленно державшему себя в руках. До этих пор. Потому что больше не собирается, потому что его терпение лопается вместе с упавшей за мгновение улыбкой.

– Слушай, я, конечно, всё понимаю, но это уже чересчур. Я тут пытаюсь по-доброму с тобой, хватит вести себя, как ёбаная сука, – нахмурившись в недовольстве, он всё как на духу выпаливает. И плевать уже на то, что за некачественный сервис родители принца могут снизить оплату. У всего есть предел!

– О как мы заговорили. Чё мне тебя, в очко поцеловать теперь? Заметь: это ты, блять, в мой дом ворвался без спроса, так что хуй тебе, а не хорошее отношение. И мало того, что ворвался, так ещё и голову бы снёс точно, если бы был достаточно умным, чтобы осознать, что я и есть, ёбаный блять, дракон!

Принц… или не совсем принц фыркает, при этом пара языков пламени щёлкает у его носа, будто кусая воздух. Годжо, опешив, отступает на шаг назад. Что-то он совсем не понимает ничего.

– Но драконы же… это огромные ящерицы? А ты человек, – он пытается сопоставить два факта в своей голове, но как-то не выходит. Ну не может же он хвостатую, чешуйчатую и крылатую рептилию перепутать с бесхвостым, гладкокожим и бескрылым человеком. Правда же?

– Блять, магия для тебя шутка что ли? По-твоему менять облик для моего вида – это что-то сложное? – Будто рыцарь ему только что анекдот рассказал, дракон хохочет до проступающих слёз в уголках глаз. Годжо как-то тушуется, задумавшись. И правда же, с чего он взял, что драконы так не могут? По крайней мере, это объясняло странные зрачки и рога на голове…

– Тогда у тебя что-то плохо выходит. В зеркало себя видел? Люди так не выглядят, – он фыркает, довольный подколом, и показывает пальцем на свой лоб, намекая на изъян в маскировке. Дракон прекращает смеяться, но не улыбаться, зеркалит звук и щёлкает средним и большим пальцами, после чего и рога на его голове пропадают, и странной формы зрачки округляются, становясь нормальными, человеческими. Даже радужка становится темнее, естественнее, приятного тёмно-медового оттенка.

Улыбка становится шире, открывая ровные белые зубы. Он прямо всем видом своим говорит: «Выкусил?»

Спустя пару секунд, достаточных для того, чтобы рассмотреть его, раздаётся ещё один щелчок, и дракон возвращает себе прошлый внешний вид, вот только теперь становится заметно, что и зубы у него в этом облике острее. Но будто и этого мало: он намеренно приоткрывает пасть и щёлкает языком по собственным клыкам, и тот тоже оказывается не человеческим. У основания нормальной ширины, но на конце заметно тоньше, да и в целом сильно длиннее и с раздвоенным кончиком. Годжо нервно сглатывает, сам не зная, что вызвало у него такую реакцию.

– Ну и? Теперь понимаешь, кто я? Хозяин замка, что никуда не «улетал». Что теперь будешь делать, а, рыцаришка? Ну давай, поднимай меч, пополнишь мою коллекцию скелетов, будешь среди них красотой своих костей светить, жаль только, что уже без лица и…!

Резко прервав его, на всю кухню раздаётся хлопок от удара ладони по затылку.

– Чего разорался? Да и где попкорн, что ты обещал? Давно же должен был принести, – дракон, хрипло простонав, хватается за голову обеими руками и падает на корточки, словно от боли больше не в состоянии стоять на своих двоих. Неизвестная девушка в такой же «домашней» одежде – футболка и штанишки – прошаркивает тапочками через всю комнату, находит сковородку и поднимает крышку, облизываясь. – Опа. Нашла.

По-хозяйски выцепив чашку с нужной полки, она выгребает в неё весь попкорн и уходит так же безразлично ко всему здесь происходящему, как и пришла. Дракон лишь провожает её взглядом, потирая шишку на затылке.

– А бить обязательно было? – Шепчет он, но она, кажется, слышит его, потому что мигом отвечает откуда-то из коридора:

– Для профилактики, Гето, для профилактики. И давай быстрее уже решай тут свои дела, иначе всё пропустишь. Учти, я тебе потом пересказывать половину сериала не буду.

Дракон тяжело вздыхает, огнём опаляя воздух. Шаги девушки окончательно стихают в глубине замка, но он недоверчиво прислушивается ещё какое-то время, шевеля заострёнными ушами. Только удостоверившись, что она достаточно далеко, чтобы он не смог побеспокоить её лишним шумом, дракон поднимается на ноги и снова обращает внимание на Годжо.

Конечно же, тот едва сдерживается от того, чтобы засмеяться.

– Хоть одно слово, и я тебя в твоих доспехах запеку, как курочку в печке, – шипение сквозь зубы. Рыцарь поднимает ладони в капитулирующем жесте, показывая, что и не думал позорить такого страшного и безжалостного дракона, но улыбка сама растягивается до ушей.

– Так Гето значит? Я Годжо Сатору, к слову. А та девушка – та самая украденная принцесса? Как там было… Иери Сёко?

Дракон цокает языком, снова на миг показывая его, но уже неосознанно. Хмурится, глядя то в пол, то на рыцаря, будто о чём-то думая, и ответ становится Годжо очевиден. Отсутствие отрицания – это явное согласие.

– Я не крал. Она сама сбежала, а я просто предоставил крышу и защиту от тех, кто хочет насильно её вернуть. Если ты тоже такой же – сожру, можешь не сомневаться, – Гето смотрит на него твёрдо и уверенно, можно даже сказать угрожающе. То, что он так рьяно её защищает, кажется очень интересным, но Годжо не настолько любопытный, чтобы лезть не в свои дела.

– Не то чтобы я дался, но, считай, тебе повезло. Она не выглядит недовольной предоставленными для жизни условиями, так что совет вам да любовь, как гов-

– Блять, нет! Друзья мы! Друзья! – Дракон прямо шипит на него гремучей змеёй, явно недовольный сим вопиющим предположением, даже брови болезненно морщит. – Да и ребёнок она ещё, ей даже двадцати нет, придурок. Сёко помогла мне однажды, поэтому я помогаю ей в ответ, ничего более.

Вот оно что. Юная принцесса сбежала из дома к своему другу смотреть сериальчики по магическому зеркалу? Будь он на её месте, тоже бы так сделал, иметь в друзьях дракона – очень выгодно. В человеческом мире такие волшебные предметы редки и стоят ужас как дорого, но для этих больших ящериц с мощной магией создать что-то подобное – раз плюнуть. Или причина не в сериалах и желании побездельничать? Впрочем, это не его дело.

– И что же нужно было сделать, чтобы помочь дракону? Разве вы в чём-то нуждаетесь?

– А я должен тебе отвечать? – Годжо пожимает плечами, показывая, что не так уж ему это и важно, но… просто. Интересно и всё. – Обработала мои раны и помогла вылечиться. Тогда меня немного потрепало, и я «большой и страшной ящерицей» валялся без сознания. Предугадывая вопрос: нет, люди бы ни за что не смогли меня так ранить. Другие драконы толпой на меня напали. К слову, они ушли не в лучшем, чем я, состоянии.

Самодовольно хмыкнув, Гето скрещивает руки на груди, бёдрами опираясь на столешницу, и выглядит в этой позе невероятно красиво. Уверенный в своей силе, но не стыдящийся своего смешного розового фартучка и работы личным поваром для одной очень своенравной принцессы. Нельзя не уважать такого человека. То есть дракона.

Но, что больше всего бросается Годжо в глаза, так это его руки. Боже милостивый, из-за того, что широкие в обычном состоянии рукава футболки натянулись, стало заметно, насколько мышцы Гето… большие. Такими бицепсами даже не каждый рыцарь может похвастаться, на кой чёрт они владеющему магией дракону? Или это тело – просто часть облика? Пожалуйста, скажите, что да, иначе Годжо не уверен, что удержит себя в руках.

– И зачем они на тебя напали? Чем ты так насолил сразу нескольким драконам? – Вопрос не необоснованный. В обычных условиях стать врагом одного дракона – уже почти смерть, но нескольких? Хотя, люди ведь часто ссорятся друг с другом и, может, в обществе рептилий такое тоже не редкость.

– Ну, – хитро прищурившись, Гето начинает тихо посмеиваться и при этом рокотать чем-то в глубине своей груди. Первое пришедшее в голову сравнение – довольное кошачье мурчание. Драконы и так могут? Годжо нервно сглатывает, понимая, что ему нравится, как это звучит. – Я пару тысячелетий назад устроил геноцид единорогов, и мне до сих пор это припоминают. Типа осуждают за то, что целый вид выкосил. Справедливости ради, те ушлёпки жизнь всем портили: и людям, и драконам, и другим магическим существам. Ёбаные высокомерные мрази…

– Едино… Так это не миф? Они существовали? Реально?!

Годжо от шока чуть ли не рот распахивает, а Гето в ответ кивает. Ещё и выглядит так гордо, словно подвиг совершил… В целом, это вполне могло считаться таковым, учитывая, что в мифах единороги описывались очень сильными магическими существами, порой даже не уступавшими драконам. Интересно, они так же в людей могли превращаться? Как много магических созданий вообще так умеет? Неужели Годжо всё это время проходил мимо всяких дроу и нагов, даже не подозревая об этом?

Видя то, насколько сильное влияние на рыцаря оказала вся эта информация, чуть ли не перегрузив его мозги, Гето решает закрыть эту тему, перейдя на что-то более лёгкое и приятное:

– Кстати, попкорн будешь? Судя по времени, прошлая порция Сёко уже должна скоро кончится, могу и на тебя заодно пожарить.

– Да, я… не откажусь, пожалуй, от попкорна на драконьем огне, – всё ещё пребывая в полнейшем шоке, Годжо бездумно кивает, и Гето отворачивается, сразу принимаясь за своё дело.

Взяв черпак, он повторяет уже виденный рыцарем процесс по второму кругу, и теперь, без препятствия зрению в виде шлема, Годжо намного лучше всё видно. В том числе и широкую спину, пусть и закрытую каскадом чёрных волос, но с заметно перекатывающимися мышцами, что завораживают подобно гипнотическому маятнику. Все прошлые мысли о единорогах сами вылетают из головы, безжалостно растворяясь под действием столь приятной глазу картины. Годжо прямо-таки слюнями чуть ли не капает на пол, еле-еле успевая утереться запястьем.

Закончив обжигать сковороду с первой порцией, Гето ставит её на столешницу доготавливаться и снова поворачивается, подмечая, что Годжо всё это время стоял, как вкопанный, и пялил на него, наверное, даже не моргая. Некое предположение щёлкает в голове, но он пока не особо придаёт этому значения.

– О чём задумался? – Гето вопросительно выгибает бровь, склоняя голову чуть набок. Чёрные локоны повторяют движение, соскальзывая с плеч и поблескивая отражёнными лучами солнца, при этом открывая вид на шею и уходящие под футболку ключицы, и если опустить взгляд чуть ниже, становится заметно, что даже оверсайзная одежда не так уж и хорошо скрывает выступающую вперёд на каждом вдохе объёмную грудь.

Годжо полностью теряется, забыв подумать перед тем, как ответить на заданный вопрос.

– О том, смогу ли получить обещанный поцелуй в очко, если выйду и зайду нормально… – резко осознав, что сказал, он тут же начинает оправдываться, – т-то есть! Получить огромную порцию попкорна! Да, точно! Знаешь, я так сильно голоден, в последнее время и еда дорожает, и с самими деньгами туго, да и…!

– Тшш, притормози, малыш, успокойся. Куда ты так резко погнался? – Гето перебивает его, но таким тягучим, успокаивающим тоном, что Годжо снова словно в плен гипноза попадает. Дракон мягко улыбается, прищуривается, блестя хитринкой в глубине глаз, и опять подходит почти впритык к рыцарю, нервно сглотнувшему от понимания того, что всё. Его всё-таки попытаются сожрать. После наговорённого можно и не ждать нормального разрешения ситуации.

Ну вот и почему Годжо такой? Нормально же общался, но нет, приспичило вплести в диалог свои фетиши и выдать себя с потрохами. Да, он обожает крепко сложенных мужчин. Нет, он этого не стыдится. Любой, кто знает, какой ценой наращиваются мышцы, не может не восхищаться действительно великолепными телами. Тот факт, что он и трахать их обожает, совершенно не значит, что он озабоченный извращенец, постоянно думающий только об этом.

Просто к Гето его как-то слишком по-особенному тянет, потому что буквально всё, что ему нравилось, как-то лаконично сплелось в его облике. И рельефные мышцы, и красивое лицо, и длинные волосы, за которые бы потянуть и… Ох, и это ощущение опасности, дикости и зверства, что так и витает вокруг дракона, не даёт покоя, только распаляя.

– Не думай, что я глухой и у тебя получится заболтать меня. Но, признаю, я удивлён тому, насколько ты, должно быть, смелый человек, раз предлагаешь себя дракону. Даже если сейчас я и похож на вас, – оказавшись достаточно близко, Гето опускает ладонь на доспехи на груди Годжо и скользит ею вниз, со скрипом царапая острыми когтями и выбивая из металла обожжённые искры, – но я всё ещё «большая и страшная ящерица». Не так ли?

– Говоришь так, словно обиделся, – голос хрипит, уголки губ сами тянутся вверх. Почему-то вся эта ситуация будоражит что-то внутри Годжо, нисколько не пугая. – А не так, словно ты против моего предложения.

– Предложения? Я не слышал никакого предложения. Только случайно сорвавшиеся с языка мечты одного человеческого наглеца. – Значит, всё-таки не против и лишь вовсю играется…

Немногим ранее Гето назвал Годжо красивым, разве нет? Очевидно, его прелестное личико сыграло большую службу, сгладив всю его наглость и заинтересовав даже ебучего дракона. Вот так удача. Будет глупо с его стороны упускать такую возможность.

– Тогда человеческому наглецу стоит сказать «Преискренне прошу прощения у большого и очень привлекательного дракона, нисколько не похожего на ящерицу». А ещё смиренно предложить себя в качестве главного блюда на обед, чтобы на деле доказать искренность каждого сказанного слова. – Проглотив слюну, успевшую незаметно набежать во рту, Годжо наклоняется чуть вперёд и уже около самого уха Гето шепчет, – ты же не только попкорн жарить умеешь? Обычно я сам играю роль повара, но тебе не против передать эту обязанность. Ну так что?

После чего слышит, как мурчащий рокот снова рождается в груди дракона, громко и удовлетворённо раздаётся по всей комнате, отбиваясь от стен, проникает в сознание Годжо и что-то щекочет там, заставляя коленки подкашиваться. Ещё и эта хитрющая улыбка Гето выбивает из лёгких весь воздух.

– Разве может этот скромный дракон отказаться от такого щедрого угощения? Но, боюсь, тебе придётся снять с себя все железяки, они и между зубов застрять могут, – не теряя времени, Гето ловко тянется к застёжкам и ремешкам на наручах, расцепляет, скидывает со звоном на пол. Пытаясь помочь, Годжо тоже начинает спешно снимать с себя то, до чего может дотянуться.

И это так странно. Это очень странно и ненормально – то, что ему нравится всё это. Нравится, что Гето не человек, а хладнокровное и могущественное существо, способное разрушить целый город в мгновение ока, что у него растут рога прямо из черепа, что его зрачки хищно цепляются за Годжо, как за свою добычу, что внутри него – горит адское пламя. Нравится, что у него острые зубы, в чьих силах с лёгкостью прокусить человека насквозь, что его когти могут исполосовать самый крепкий из созданных людьми сплав, что, если приглядеться, на его шее имеются маленькие чешуйки, ловко имитирующие цвет человеческой кожи. Годжо почему-то уверен, что настоящий цвет Гето – чёрный. Чёрный, как и тьма его длинных волос, как тьма, пусть и пугающая неизвестностью, но манящая, соблазняющая, искушающая.

Раньше Годжо никогда бы не подумал, что будет находить драконов привлекательными. Сейчас находит. И почему-то ему даже не стыдно признаться в том, что сегодня в нём родилось немыслимое количество новых кинков и фетишей и что ему до безумия теперь хочется исследовать это странное наполовину человеческое наполовину драконье тело. Исследовать, потрогать, почувствовать внутри себя. Что-то в животе предвкушающе щекочет, и кровь приливает к нужному месту всего от одной мысли о предстоящем – даже прикосновений не понадобилось.

Что же этот Гето делает с ним…? Кажется, Годжо окончательно и бесповоротно пропал для этого мира.

Когда на полу оказываются и латы, и кольчуга, и мягкие, поддоспешные куртка со штанами, предотвращавшие травмы от собственной экипировки, а Годжо остаётся в одних лишь трусах, Гето толкает его к столу, заставляя опереться на него задницей. Намёк понятен, на столе так на столе. Не то чтобы он думал о кровати, но получается как-то даже иронично, учитывая, что они недавно про «жарить» и «угощение» разговаривали. Годжо, конечно, по большей части в шутку, но Гето, видимо, воспринял всё всерьёз.

Драконьи пальцы цепляют его подбородок, большой проходится по нижней губе, немного отводя её в сторону, будто привыкая прикладывать силу ровно на таком уровне, чтобы не сильно вредить, но и не водить бессмысленно над кожей, едва касаясь. Золотой, пристальный взгляд всё это время настойчиво смотрит Годжо прямо в глаза, не мигая, только щурясь немного, словно ожидая реакции. И получает. Годжо размыкает губы, втягивая палец в рот, облизывает его и посасывает, демонстрируя свои навыки.

Словно удовлетворившись полученным знанием, Гето отнимает руку от чужого лица и приближается своим, сразу губами к губам. Сразу открывает свой рот и юрким язычком ныряет в другой, шершаво гладит, обвивая в пару оборотов, немного сжимает подобно змее и отпускает, ползёт к зубам, затем нёбо щекочет. Из горла Годжо раздаётся первый стон – настолько неожиданно приятно это чувствуется – его руки ползут под чужую футболку, до сих пор почему-то не снятую, изучают рельеф пресса, дурманящего твёрдостью мышц.

Промычав напоследок, Гето отстраняется с видом довольного кота, облизывается, словно ему очень даже понравилась первая проба его сегодняшнего главного блюда, и крадёт новый поцелуй. Чужие руки от своего тела не отгоняет, сам опирается на край стола по обе стороны от Годжо и наклоняется вперёд, из-за чего тому приходится прогнуться в пояснице и за драконьи плечи схватиться, чтобы не упасть. Под пальцами ощутимо чувствуются уже более крупные и твёрдые чешуйки, распаляя интерес Годжо, но всё, что он сейчас может – терпеливо и послушно дожидаться разрешения, пытаясь выслужиться.

И он усерднее ведёт языком во рту. Конечно, он пока мало понимает, как обращаться с нечеловеческой анатомией, но изо всех сил старается, поначалу целуя так, как нравится обычным людям, и вскоре по становящемуся всё громче утробному урчанию начинает определять, что нужно именно Гето.

Как бы странно это ни было, лучше всего рокот слышится в моменты, когда они языками друг о друга трутся, словно две милующиеся змеи. Почесаться одним боком, перекатиться, заодно поменяв положение головы, и коснуться уже другим краешком, упереться кончиками друг в друга и опуститься, прижаться языками один к другому так плотно, как только возможно.

В награду за старания и хорошо выполненную работу Гето снова обвивается вокруг него круговыми движениями, причём с каждым оборотом чуть сильнее сжимая, шершаво проходится по слизистой под языком, из-за чего слюноотделение Годжо становится обильнее и заполняет весь рот, заставляя пытаться лихорадочно сглотнуть. Но из-за чужого языка, в плен его взявшего, не выходит, и он почти давится. Слюна начинает стекать по подбородку, и из-за ловких движений, задевающих нужные нервные окончание во рту, голова совсем кружится, застилаются последние внятные мысли. Годжо неприкрыто стонет. Прямо в чужие губы.

Глаза под веками закатываются к потолку, пальцы страдальчески впиваются в крепкие плечи, держась за них, как за последнюю соломинку, поясница уже мало выдерживает. Гето же только сильнее наклоняется, словно пытаясь его спиной на поверхность стола уложить, и, вероятно, такими темпами скоро у него получится, но Годжо пока не сдаётся, пусть и находится совсем на грани. Ещё немного и мозги совсем расплавятся. То, что происходит у него во рту, настолько сносит крышу, что он вряд ли когда-нибудь снова сможет получить удовольствие от обычного человеческого поцелуя, но он ни о чём не жалеет.

Едва его рот отпускают, Годжо всё-таки давится, начиная откашливаться. Еле-еле все слюни сглатывает, срываясь на частое, горячее дыхание, после чего голову назад откидывает, неосознанно открывая шею, чтобы дать себе передышку. Конечно же, губы Гето мигом опускаются на манящий уязвимостью участок тела, целуют кожу над кадыком, проводят у артерии, размазывают капельки солёного пота по всей поверхности. Годжо медленно начинает осознавать, на что подписался, когда чувствует острое покалывание у основания шеи и последовавшую за ним боль от укуса, из-за чего он глухо стонет.

Шершавый язык слизывает выступившую влагу и кончиком обводит весь кровоточащий круг, после чего недалеко от первого места в него опять впиваются драконьи клыки, выбивая весь воздух из лёгких. Ранки снова зализываются, зубы снова его кусают, потом ещё раз и ещё. Годжо уже даже не чувствует не горящих участков кожи на своих плечах, неконтролируемо вздрагивая при каждом касании, пытается подняться, сжимается всем телом, больше не вытягивая шею, опасаясь, что и в неё однажды вонзятся клыки. Наоборот, подбородком её прикрывает, хмурится, морщится и шипит. Руки уже откровенно побаливают, пытаясь удержать его на весу.

Единственное, что успокаивает – по прежнему разносящийся по всей кухне довольный рокот, вибрацией передающийся от груди к груди. Если Гето и правда его съест, то точно не со зла, а потому, что Годжо ему понравился. Потому, что вкусный. Немного странный повод для гордости, но всё равно это осознание греет душу.

Оставив, видимо, последний укус, Гето отстраняется и позволяет Годжо наконец подняться. Даже за спину поддерживает и подталкивает, помогая вернуться из наклонного в вертикальное положение, джентльмен херов. Раны болят. Горят. Ноют, но терпимо. Годжо вопреки всему его не отталкивает, обнимает сильнее, голову на чужое плечо опускает, прижимается.

Словно обиженный ребёнок, ищущий утешения у родителя – разве не шутка? Гето щекой трётся о его макушку и мурлыкает успокаивающе. Гладит по болящей пояснице, мягко, осторожно, так ни разу не царапая. С него не убудет, ещё успеется.

– А говорил, что сожрёшь, только если попробую Сёко забрать… – Раздаётся шёпот в изгибе шеи, после чего её касается влажный язычок, пробуя драконьи чешуйки на вкус. Один из многочисленных новообретённых гештальтов закрыт. Они и правда жёсткие, твёрдые, совсем не похожие на человеческую кожу, естественной бронёй облегающие обширную площадь.

А дальше, под одеждой? Как много покрытой ими кожи? Годжо очень интересно, прямо невыносимо, разве он уже не заслужил увидеть её?

– Я только немного попробовал, это не считается, – голос мягкий, как мёд, как сытость в солнечный день, как подслащённое вино из одуванчиков. Годжо продолжает исследовать драконью шею, что смело подставляется ему, вылизывает и целует, но укусить не получается – зубы попросту не справляются с драконьей защитой. И пусть. Не так уж ему и хотелось. Честно-честно.

Добравшись до самого верхнего участка шеи, он впивается в мочку, оказавшуюся, наконец, свободной от чешуи, обхватывает её губами, сосёт немного. Распахнув рот, проходится всем языком по ушной раковине, отчасти мстительно, зная, что многим подобный жест совсем не нравится, но Гето лишь посмеивается от щекотки, от прикосновений не уходя и поворачивая голову для чужого удобства. В ответ Годжо, пыхтя от недовольства, прикусывает заострённый кончик уха, да так, чтобы след надолго остался, и, только видя долгожданные ранки от своих зубов, успокаивается. Хоть где-то смог пометить – своего добился и теперь рад.

Тем временем руки с его поясницы перемещаются ниже, на ягодицы, сжимают упруго, дракон снова урчит чуть громче. Годжо чувствует, как чересчур сильные пальцы впиваются в него до будущих синяков и шумно выдыхает, бессловно прося ослабить хватку. Гето слушается, будто мысли читая, оглаживает половинки, опускаясь ниже и подцепляя под бёдра, затем приподнимает и усаживает Годжо на стол, отстраняясь. Цепляет края собственной футболки и снимает её с себя, оголяя торс, а голубые глаза восхищённо распахиваются, изучая то, что так давно интриговало их хозяина.

И, боже, все его ожидания явно окупились. Он и так уже на ощупь понял, что это тело – верх его мечтаний, но увидеть всё своими глазами – просто невероятное зрелище.

Мало пытаясь контролировать свои руки, Годжо завороженно опускает ладони на грудные мышцы и жамкает пару раз, шокировано округляя глаза. То, насколько они упругие и одновременно твёрдые, ощущается каким-то нереальным, почти невозможным для человеческой физиологии. Да ещё и чешуйки в области груди и живота настолько микроскопические, что почти не чувствуются пальцами, делая кожу неотличимо похожей на человеческую, из-за чего у Годжо не выходит сдержаться от того, чтобы наклониться и прижаться к ней губами. Слизнуть солёный пот, обхватить сосок и втянуть в рот, внутри – пощекотать немного языком кончик.

Отстранившись, Годжо довольно облизывает собственные губы, наблюдая, как тёмно-розоватый ореол блестит от влаги, и проделывает то же самое со вторым соском, руками продолжая блуждать по чужому телу и поглаживать столь притягательные рельефы. И каждый из шести кубиков пресса, и косые мышцы, и широчайшие на спине, и трапециевидные чуть выше. Он буквально наслаждается этим, тащится по новым тактильным ощущениям, мысленно сравнивая тело Гето с живой сталью, покрытой чешуйчатой бронёй, но никак не с белковой формой жизни с обычной кожей.

В ответ на его действия дракон неслышно посмеивается, словно от щекотки, но позволяет Годжо своевольничать столько, сколько ему нужно. И, когда взгляд голубых глаз поднимается на него с таким явным благоговейным восхищением, он выгибает вопросительно бровь, сверкая золотыми радужками.

– Так вот что тебе, значит, во мне пригляделось? А я-то думал человеческим мужчинам миловидные и хрупкие девочки больше по нраву, – Гето ухмыляется, явно довольствуясь тем, как высоко оказалось оценено его тело. – Или это только ты такой необычный?

– Я очень необычный, спасибо, что заметил, – Годжо оставляет последний поцелуй на груди, снова пытаясь укусить и оставить хоть какой-то след, но выходит только помять слегка кожу, сразу принявшую нормальную форму, но не оцарапать до выступившей крови. Грустно отстранившись, он приподнимается и удобнее усаживается на столе, понимая, что теперь очередь Гето. – И да, ты правильно меня понял. Но только один вопрос: это магия? Или драконы рождаются такими… мускулистыми?

Гето приближается к нему ближе, встаёт между расставленными бёдрами и ладони на ляжки опускает, гладит пошедшую мурашками кожу. Хмыкает и глаза в глаза Годжо смотрит.

– Это моё настоящее тело, за которым я очень тщательно слежу. А вот человеческий и полностью драконий или любые другие облики – уже магия. Но об этом мало кто знает, так что тссс.

Гето улыбается, наблюдая за шоком в глазах напротив, и хитро прищуривается, смакуя чужой интерес. Но больше ничего не говорит и другому также не позволяет спрашивать, сразу лезет целоваться, но коротко, быстро переплетясь языками и отстранившись, скорее только для того, чтобы намекнуть Годжо, что на этом их разговор пока что исчерпан. Если хочет узнать больше – пусть постарается. Драконы за просто так свои богатства – и знания в том числе – не отдают.

Вздохнув, Годжо соглашается с правилами и послушно замолкает, оставляя вопросы на потом. Они от него никуда не убегут, а вот одно очень привлекательное драконье тело вполне может ускользнуть из рук, если он не услужит и чем-то не понравится. Драконы ведь широко известны своей горделивостью, если слишком сильно с ними наглеть – можно не ждать ничего хорошего.

Впрочем, его вполне всё устраивает, и сжавшие его сильные руки – особенно. Пальцы медленно ведут по его ногам вверх, забираются под ткань трусов, потом снова вниз до колен и обратно. Гето явно играется с ним, понемногу распаляя и без того готового на всё Годжо, только и ожидающего, что команду или намёк на будущее действие. Что-то, что он должен сделать, чтобы Гето, наконец, снял с себя и штаны. Что-то, чтобы доказать, что он достоин лечь под дракона.

Не долго думая, Годжо откидывается назад и ложится спиной на твёрдую поверхность, затем ноги притягивает и опирается пятками о край стола. Немного сдвинувшись, чтобы удостовериться, что не упадёт, он раздвигает колени, рукой ведёт между и проходится по коже внутренней поверхности бёдер. Несильно царапает себя ногтями, оставляя длинные краснеющие полосы чуть ли не до самого паха, а краем глаза на чужое лицо посматривает, видя, как неотрывно золотой взгляд следует за его пальцами.

Значит, не ошибся. Тот, кто так самозабвенно кусал его плечи, не сможет устоять перед соблазном оставить ещё больше следов, нужно только подтолкнуть.

Задев край трусов у ноги, Годжо будто бы случайно задирает ткань дразняще, после чего ведёт ещё выше, проходясь ладонью по вставшему бугорком члену, и дальше – к животу, оставляя царапины и на нём. При этом в пояснице выгибается и полные лёгкие воздуха вбирает, чтобы кожа на животе натянулась, оголив рёбра. Ещё больше натягиваясь, упираясь только пятками и лопатками в стол, а коленками касаясь Гето, Годжо выпрямляет руки над головой, хватаясь ими за дальний край, и, в завершение, на выдохе произносит:

– Угощение подано. Не изволите ли отведать, господин дракон?

И разве может Гето не повестись на такое? Никак, ни за что и ни в коем случае! Шумно сглатывая, оглушающе громыхая грудью и подрагивая нижней челюстью, будто едва-едва сдерживаясь, он приближается впритык к столу, ладони кладёт Годжо на колени и повторяет его недавние движения, ведя вверх и оцарапывая всей пятернёй с внутренней стороны. По приближении к паху – резко заворачивает, в этот раз даже в шутку не пытаясь залезть под трусы, опускает ладони по бокам от таза и сжимает бёдра, впиваясь когтистыми пальцами, резко на себя дёргая и выводя Годжо из равновесного состояния.

Тот так и падает пятой точкой прямо к Гето на промежность, прижимаясь к едва начинающему вставать возбуждению и что-то странное чувствуя ягодицами. Пятки и вовсе слетают со стола, повисая в воздухе, тут же обхватывая торс склонившегося над ним Гето. Его выражение лица непроницаемо, глаза горят, зрачки сужены до такого состояния, что тёмная полоска едва лишь видна на фоне двух ярких солнц, а уголки губ напряжены, не зная, то ли им оголить клыки прямо сейчас и впиться в поданное на растерзание тело, то ли всё-таки послушаться голоса разума.

– Не стоит испытывать мою выдержку, парень, – Гето тяжело дышит, пальцами то давит сильнее на бёдра, пуская кровь, то судорожно ослабляет хватку. Нахмурившись, он всё-таки отцепляет ладони с их места, будто совершая огромное усилие над собой, и с грохотом опускает на стол по бокам от Годжо, – тебе же хуже, если я сорвусь. Я же и правда могу тебя съесть.

– О, да? – Тот лишь улыбается довольно, пусть и чувствуя жжение на бёдрах, но продолжая выгибаться так, как сам посчитал бы соблазнительным, если бы увидел. – Как жаль, что именно этого я и добиваюсь. И «Сатору», будь добр. Я не любитель прозвищ, так что зови по имени, хотя бы во время секса.

Гето какое-то время неотрывно на него смотрит, словно испытывая или ожидая, когда Годжо, испугавшись, возьмёт свои слова назад, но этого так и не происходит. Когда два упрямых существа встречаются в споре, им довольно-таки сложно прийти к компромиссу, и это именно то, что происходит между ними сейчас. В конце концов, первым всё-таки сдаётся Гето, ухмыляясь и принимаясь смеяться, не скрывая своего восхищения, широко улыбаясь, оголяя клыки, и жмурясь до проступающей в уголках глаз влаги.

– Ты ненормальный! Подумать только, человек и правда хочет лечь под дракона? – Сквозь звонкий хохот раздаются слова, с призвуком напускной абсурдности, что немного – самую малость – обижает Годжо. – Совсем жизнь не дорога, мм, Са-то-р-ру?

– Только бахвалиться и можешь, да? Я крепче, чем ты думаешь. Сначала на деле попробуй доказать, а потом, так и быть, – Годжо ухмыляется в ответ ядовито, вызывающе, – позволю тебе попросить прощения за то, что наобещал сверх того, что можешь выполнить.

Горло Гето рычит, ему явно не нравится, что какой-то человек смеет так нагло бросать ему вызов. Но, раз уж на то пошло, больше он не собирается сдерживаться, шансов отступить он давал предостаточно.

– Сугуру, – драконьи руки оказываются на талии Годжо и обхватывают, чуть надавливая, когти на больших пальцах проходятся сверху вниз по прессу, оставляя по красной полоске, – меня зовут Гето Сугуру. Раз уж тебе так нравится обращаться по имени, можешь выкрикивать моё. Но пощады не жди, – наклонившись, он языком проводит по ранкам, слизывая небольшие капли крови под одобрительный стон.

– Договорились, – Годжо снова довольно подставляется под касания, начиная ощущать дискомфорт в паху, слишком долго остававшемся без внимания под давлением натянутой ткани. Щекотные прикосновения шершавого языка к животу раззадоривают, заставляют снова выгибаться, но уже неосознанно, рефлекторно, Гето вылизывает его основательно, самозабвенно, перемещаясь всё выше – ближе к груди. Острые клычки иногда подцепляют нежную кожицу и пускают кровь, и каждый такой раз Годжо вздрагивает, судорожно хватая воздух.

Пусть укусы и обжигают, но по какой-то причине ему нравится этот дискомфорт. Не в силах сдерживаться, он пытается елозить на столе, но крепкие руки на талии удерживают от лишних телодвижений, подтягивают к себе, заставляя упираться задом в пах Гето и прижиматься к чему-то странно манящему, не человеческому. Годжо пока не понимает, что его ждёт в драконьих штанах, но уже уверен в том, что хочет это в себе. Не просто же так Гето его пугал угрозой для жизни. Вероятно, его ожидает нечто очень захватывающее.

Наконец, юркий язычок достигает его груди, повторяя то, что Годжо сам делал не так давно. Обильно облизывает сосок, проходится кончиком вокруг, обвивает привычной змеёй и сжимает чуть ниже горошинки, оттягивая. Причём тянет настойчиво, до слёз в глазах, и резко отпускает. Потом губы берут инициативу на себя, начинают посасывать, словно младенец материнскую грудь в попытке накормиться, втягивают чувствительный сосочек в рот, где передние и не самые острые зубы дразняще его царапают, вспышками пуская нервные импульсы в мозг.

Годжо, не скрываясь, стонет, обвивает руками Гето за шею, прижимая к себе и не позволяя отстраниться. Иногда его подёргивает при особо острых ощущениях, и вставшим членом он проходится аккурат по драконьему животу, из-за чего мычит громче и страждуще. Ему несомненно мало этого, это очевидно и должно быть понятно со стороны, но Гето почему-то продолжает его мучить. Ещё и ко второму соску пальцами теперь пристаёт, потирая, сжимая, оттягивая и скручивая. Годжо и сам хочет так же скрутиться, лишь бы уже получить то, что хочет.

– Сугуруууу, – тягуче хрипит он низким, не сдержанным голосом, и Гето порыкивает на него в ответ, будто ругаясь и говоря не торопиться. Тяжело и часто дыша, Годжо впивается ногтями в его плечи, сжимает до рези в пальцах и подмахивает бёдрами вверх, пытаясь самому себе подрочить хотя бы таким грубым способом.

– Какой нетерпеливый, – Гето шипит, лукаво переводя взгляд на измождённое лицо, на выгнутые брови, на открытый рот и призывно блестящие губы. В его голове мелькает мысль, что они недостаточно опухли после прошлых поцелуев и нужно бы это исправить. Хочется всего Годжо исправить, довести до неузнаваемого разнеженного состояния, когда он, такой самоуверенный и чересчур смелый, уже ни о чём думать не смог бы, кроме как о том, чтобы позорно молить о пощаде.

Сразу же решив воплотить искушающие мысли в реальность, Гето тянется к его губам, прижимается своими, обхватывает и оттягивает нижнюю, отпускает. Годжо выдыхает горячий воздух, сам его целует, сразу с языком, жадно отворовывая понравившиеся с прошлых раз ощущения, и резко вздрагивает, когда его губа оказывается вероломно прикушена. Прошипев, он не успевает предотвратить ещё один укус, после чего Гето чуть ли не присасывается к нему, снова затянув в крышесносный змеиный поцелуй, закончившийся очередным оттягиванием уже совсем измученной губы, ожидаемо покрасневшей и набухшей.

Цель достигнута – дракон довольно облизывается и сверкает хитрым золотом в глазах, снова начиная урчать, перебивая чужие стоны, но не раздавшийся за спиной приглушённый и шокированный увиденным голос.

– Ох ё… Вы ещё не закончили. – Оба вздрагивают, переводя взгляд на вошедшую Иери, прикрывшую ладонью обзор в их сторону и с впечатляющим пофигизмом пошуршавшую тапками к уже остывшей сковороде с попкорном. – Надеюсь, про меня-то хоть не забыли… О, слава драконам.

Девушка отставляет крышку в сторону, вычерпывает всё содержимое в принесённую с собой прошлую чашку и, так же прикрыв глаза, удаляется с кухни, будто ничего из ряда вон выходящего здесь и не происходило. Напоследок лишь бросает:

– Дайте знать, когда закончите, не хочу случайно прервать… что-то более важное, чем сейчас. – Силуэт скрывается в дверном проёме, какое-то время ещё слышится шорох следов, после чего уже совсем тихо, едва заметно только для драконьего чуткого слуха она произносит, – я за этот стол больше не сяду. Если Гето его не сожжёт, то я сожгу его сама, – и окончательно пропадает среди бесчисленных комнат замка, хрустя попкорном по дороге к своим очень важным делам.

– Я не знаю её, но преклоняюсь перед ней… – Шепчет Годжо, когда замечает, что шевелящиеся уши прислушивающегося к её перемещению Гето прекращают двигаться.

– Безусловно, Сёко это нечто. – Так же шёпотом отвечает дракон и снова переводит взгляд на полностью зацелованного, с покрасневшим румянцем на щеках и стекающим со лба по́том Годжо. Зрелище всё ещё великолепное, даже несмотря на то, что их немного – совсем чуть-чуть – прервали и сбили с нужного настроя, но Гето быстро возвращается в нужный режим. Да и как не вернуться, когда чужой зад так настойчиво упирается ему в пах? – По крайней мере, хорошо, что она зашла именно сейчас, а не на минуту позже.

Не успевает Годжо отреагировать и осознать, причём тут минута, как Гето берёт его руки и, отцепляя от своей шеи, снова укладывает на дальнюю часть стола, заставляя зацепиться обеими за тот край. Вопросительный взгляд встречается с драконьей ухмылкой, наполняется пониманием и нетерпением, и в Годжо словно щекотка по всем внутренностям проходится, опаляя предвкушением.

Гето стягивает чужие трусы под одобрительный стон и бросает к остальной одежде на пол. Сам опускается на колени, чтобы удобнее было, и устраивается головой между бёдер, а сердце Годжо удар пропускает. То, как соблазнительно выглядит сомкнувший веки дракон, губами припавший к его члену, дразнит, вызывает желание подняться и зарыться пальцами в длинные чёрные волосы, оттянуть их, сжать в ладони и прижать голову посильнее к своему паху, чтобы на ротик насадиться. Но ему было бессловно приказано держаться за стол и не двигаться, и ослушаться он не может, иначе высока вероятность того, что Гето сразу же откажет в сексе и выпнет из замка.

Как же прискорбно, но и волнующе. Отдаваться кому-то, совершенно не имея никакой власти над процессом – ново для него, но ему не не нравится это чувство. Есть что-то приятное в том, чтобы беспомощно и безропотно повиноваться другому человеку. То есть дракону. Рогатому, чешуйчатому и когтистому, с острыми клыками и длинным языком, способным обернуться вокруг его члена кольцом и выбить тягучий стон от прикосновения блаженной шершавости к чувствительной плоти.

В качестве ответа на ласку член нетерпеливо дёргается, а мышцы пресса напрягаются. Язык сжимается вокруг и скользит поперёк то вперёд, то назад, с силой надавливая на венки до сгибающихся пальцев на ногах. Движение головы вверх-вниз, кольцо проходится по всей длине, останавливаясь у основания и ловко щекоча разделённым надвое кончиком у яичек. Годжо мычит, впиваясь пальцами рук в край стола, и подмахивает бёдрами, призывая к более смелым действиям.

Будто отвечая на немую просьбу, его головки тут же касаются мозолистые пальцы, потирая, размазывая выступившую смазку и опуская крайнюю плоть, начинают надрачивать. Язык снизу пропадает, но, помогая руке, иногда проходится вслед, то едва касаясь оголённых нервов, то всей поверхностью соприкасаясь, чтобы густыми слюнями покрыть для лучшего скольжения. Едва влаги становится достаточно для того, чтобы отлучиться на какое-то время, язык опускается ниже и обвивает яички, оттягивая, из-за чего Годжо, жадно хватая ртом воздух, чуть ли не кричит хрипло, а Гето, добить пытаясь, вторую руку подключает, одновременно и надрачивая одной, и ладонью другой над головкой издеваясь, потирая круговыми движениями.

Годжо бесстыдно и не сдерживаясь стонет, нетерпеливо вскидывая бёдра навстречу движению. Но всех этих прикосновений как-то мало и недостаточно, чтобы кончить, а он так сильно этого хочет, возбуждение в нём уже отдаётся ноющей болью и неприятным уколом по нервам. Мыча, он всё старательнее ведёт тазом вверх-вниз, руки Гето так же милосердно ускоряются, увеличивая темп до более резкого, частого, прерывистого и судорожного, выбивающего из горла Годжо всё более громкие и сбивчивые стоны вперемешку с горячими вздохами.

И когда уже кажется, что вот, сейчас он достигнет пика и изольётся в драконью ладонь, язык неожиданно и так сильно обвивается вокруг поджавшихся яичек, а кольцо пальцев с нажимом обвивает основание, что кончить просто не выходит, даже несмотря на продолжающую стимулироваться головку. Его словно в плен взяли, заблокировав любой шанс выпустить сперму и запретив то единственное, что ему сейчас так нужно.

Естественно, Годжо возмущён, и он гортанно стонет, но страдальчески, мысленно проклиная Гето на чём свет стоит, а тот лишь дразнится, бросая искры золотыми глазами и мурча так сладко, что становится очевидна его садистская натура. И продолжает мучить, касаясь, но не давая кончить.

Напряжение уже чересчур сильно натягивается внутри Годжо, неприятно ломая суставы, мышцы судорожно подрагивают, не зная, куда податься. Чужая ладонь всё продолжает упорно тереть уже раскрасневшуюся и опухшую головку, ставшую чувствительной до жути и отправляющую столько ярких вспышек в мозг, что Годжо мог бы кончить в любой миг, вот только не может. Физически не может.

Это больно. Это неприятно. Он рефлекторно подмахивает бёдрами, но бессмысленно – кончить в любом случае не выйдет, и он бьётся всем телом, до сих пор крепко держась руками за край стола, хнычет, не решаясь отпустить, но без этого не может убрать препятствие на пути к блаженству. Всё, что срывается с его губ – это жалкие подобия «пожалуйста» и «Сугуру», ставшие уже настолько привычными, что без этих двух слов Годжо себя просто не ощущает полноценным человеком, размазавшись сознанием по тому же столу, на котором его и решили распять.

Гето же его будто не слышит. Или слышит, но игнорирует влагу в уголках глаз, выгнувшиеся брови и красное-красное лицо, хозяин которого так самозабвенно что-то лепечет, но послушно держится, как и было приказано. Гордое драконье эго удовлетворённо мурлычет, наконец, расслабляя язык и пальцы, позволяя Годжо кончить после первого же движения руки снизу вверх, и на всю кухню раздаётся гортанный и низкий стон.

Мозг полностью отключается. Весь окружающий мир вовсе перестаёт существовать. Горячее тело пульсирует, приятное чувство облегчения заполняет внутренности, выбрасываются гормоны удовлетворения в кровь. Годжо чувствует себя так хорошо, что поначалу не понимает, что выстрелил всем, что было, за один раз и потому в попытке додрочить остатки судорожно подмахивает бёдрами туда-сюда с несколько раз, размазывая по головке стекающую с чужой ладони сперму. Немного липко и неприятно, да ещё и обжигает оголённые нервы, хотя и терпимо.

Но вот нечто шероховатое и щекотное начинает вылизывать его, каждым движением отдаваясь в расплавленный мозг, и Годжо вскидывается, словно обжёгшись. Драконий язык старательно проходится по всему его члену, надавливая на венки, заострённым кончиком забираясь под складочки кожи и разглаживая их, даже залезая в щёлочку и потирая под головкой. На каждое касание Годжо дёргается бесконтрольно, колени сдвигает, чтобы помешать стимуляции чересчур чувствительного сейчас органа, но безрезультатно – чужие руки намертво фиксируют его ноги в пространстве. Он так и повисает тазом над столом не в состоянии ничего противопоставить наглому языку и целующим его губам, иногда сминающим чуть-чуть кожу в шаловливой манере, и жалобно хнычет.

На обратной стороне век ослепляющие вспышки взрываются, горло из-за полухрипов-полустонов уже саднит, голова кружится. Какое-то болезненно неземное удовольствие накрывает его подобно цунами, окончательно заставляя забыть обо всём, что не касается его пульсирующего члена и настойчиво доводящего его до крайнего состояния языка. Это подобно смерти, это подобно вознесению, это выплёскивается из него слезами и хриплыми безголосыми мольбами прекратить, он уже даже забывает, что должен держаться руками за стол, и елозит ими, пытаясь помешать своей казни, да вот только они его не особо слушаются и совсем не препятствуют Гето делать его злобное дело.

Дракон ухмыляется лишь, и продолжает вылизывать и целовать его, даже когда на Годжо не остаётся ни капли спермы. Специально и зная, чем чревата сверхстимуляция, намеренно добиваясь того, чтобы Годжо размазало так, чтобы и намёка на прежнего самоуверенного и острого на язык рыцаря не осталось.

Потому что наблюдать за тем, как ломаются самые сильные и смелые, всегда интересно, потому что именно Годжо с его «я крепче, чем ты думаешь» заставляет хотеть его в самом низменном и падшем состоянии, потому что его симпатичное лицо с утончёнными и горделивыми чертами выглядит таким соблазнительным, когда краснеет, изламывает брови, открывает припухшие губы и жадно хватает ртом воздух. Потому что этот Годжо Сатору что-то невероятное делает с Гето Сугуру. Это что-то большее, чем просто желание переспать, это вызов, это страсть, это цель, достойная того, чтобы прожить очень долгую драконью жизнь и дождаться именно этого момента.

И он языком ведёт ещё усерднее, стараясь выбить из Годжо как можно больше вскрикивающих стонов, чувствует руками, как содрогается всё его тело и извивается в попытке вывертеться. Тот уже явно ничего не соображает и не видит за влажной пеленой перед глазами, хлопает мокрыми ресницами и морщится, тяжело и прерывисто дыша, выглядя настолько невыносимо затраханным, что даже жалко его становится. Совсем чуть-чуть. В любом случае, Гето даже не планирует ещё заканчивать – сам ведь не получил того, ради чего всё это начал.

Язычок снова обвивается вокруг члена Годжо, скользя наискосок и надавливая. Отпускает, проходится в обратном направлении и снова пропадает, и так несколько раз, на каждый из которых Годжо вскидывает бёдрами вверх и стонет севшим голосом. После язык ползёт уже под головкой, сжимая ровно за крайней плотью, из-за чего бедолага выгибается в пояснице ещё сильнее, хнычет протяжно и, резко натянувшись струной, кончает так ярко и обильно, что тут же обмякает, теряя сознание. Оставаясь недвижимым телом в руках не очень довольного его скорой разрядкой дракона с покрытым спермой лицом.

Отпустив Годжо валяться на столе и медленно приходить в себя, Гето поднимается с колен и, вздохнув, идёт умываться. В неудобном положении его ноги уже успели порядком затечь, поэтому на ходу он немного разминает их и, закончив с лицом, принимается шариться в кухонных ящичках, ища какое-нибудь более-менее подходящее масло. Под руку попадается оливковое, которым он иногда сдобривает жаримый для Иери попкорн, когда обычный солёный приедается, и чем это не лучший вариант для «жарки» Годжо?

Вернувшись, Гето встречается уже с более осознанным, чем был в последние десять минут взглядом. Вернее, каким-то даже стеклянным, полным непередаваемых эмоций, главной из которых, несомненно, являлся шок. Дракон довольно улыбается, чуть смыкая веки до едва заметных щёлочек, и подходит к своему прежнему месту у стола, склоняясь над Годжо и почти доставая концами волос его кожи.

– …воды. – Раздаётся хриплый голос, Годжо хмурится и как-то осуждающе смотрит на Гето, начинающего улыбаться только сильнее. Но, оставив небольшую бутылочку на столе, тот действительно уходит, что не может не радовать – хоть что-то милосердное есть в нём, не всё так плохо в этом мире.

Горло Годжо и правда неприятно саднит. После всех тех звуков, что ему пришлось издать в процессе, это совсем неудивительно, ещё и конечности ослаблено ноют, желания двигаться совсем нет. Он пиздецово устал и больше ничего не хочет, но мельтешащее на периферии зрения масло не позволяет даже надеяться. Ему бы хотя бы перерыв часовой. Хотя бы тело размять – лежать на столе не то чтобы очень удобно.

Гето быстро возвращется. Опять склоняется сверху, руки умострив по обе стороны от Годжо, и губами к губам припадает, открывая рот и буквально вливая воду Годжо прямо в горло. Жадно глотая спасительную влагу, тот чуть ли не захлёбывается, из-за чего немного жидкости стекает из уголков губ, расходясь небольшими лужицами по обе стороны от головы, но это не то чтобы чувствуется большой проблемой. Выпив всё, Годжо призывно мычит в чужие губы, и Гето отстраняется, уходит ненадолго и, вернувшись, повторяет свои действия.

После второго захода жажда отступает, и Годжо довольно закрывает глаза, будто в сон проваливаясь. Усталая нега разливается по всему телу и наполняет его верой в то, что Гето, возможно, немного пожалеет его, дав хотя бы небольшой перерыв… Но та распадается сразу же, как драконьи руки опускаются на его бёдра и задирают их, чуть ли не к груди Годжо прижимая.

– Подержи-ка себя, Са-то-ру, – золото в глазах хитро поблескивает, вызов в них прямо так и читается, – или ты устал? Можем, конечно, закончить, даже не дойдя до основного действа, если это чересчур для тебя…

Годжо фыркает, руками цепляя себя под коленками и мысленно матеря Гето на чём свет стоит. Не хватало только того, чтобы его на слабо брали, как глупого ребёнка. Но он ведётся. Не может себе позволить взять свои слова назад и проиграть, они ведь договорились. Тут либо пострадает его гордость, либо он переживёт то, после чего ничего в этой жизни больше не сможет его напугать. Конечно, для Годжо предпочтительнее второй вариант. Да и ему до сих пор интересно, на что ещё способен дракон, раз одним только языком может и во время поцелуя крышу снести, и во время минета довести до не соображающего состояния.

Гето снова опускается перед ним на колени. Тянет за таз поближе к краю, сразу влажным языком касается колечка мышц, принимаясь вылизывать ложбинку от копчика и до яичек, но последних старается не касаться, потому что Годжо в такие моменты односмысленно вздрагивает и сжимается. А ему наоборот нужно его расслабить. Поэтому он и уделяет внимание по большей части лишь анусу, обильно покрывая его слюной и мягко поглаживая, зная, что это должно быть приятно, что это несомненно разнежит и так обессиленное уже тело.

Дыхание Годжо и правда понемногу учащается, грудь вздымая вверх-вниз, вдохи становятся глубже, а выдохи протяжнее. Гето всей поверхностью языка массирует его, по каждой складочке проводя и с небольшим нажимом разглаживая, иногда кончиком слегка скользит внутрь, проверяя, достаточно ли Годжо готов к тому, чтобы перейти к большему. Тот, чувствуя шероховатое скольжение на внутренней слизистой, бросает особенно тягучие вздохи, то ли мыча, то ли постанывая.

От удовольствия тело порядком расслабляется, без проблем впуская в себя язык на пару сантиметров глубже, и Гето изнутри начинает его вылизывать поступательными движениями, по чуть-чуть растягивая колечко. Чем дальше протискивается, тем шире язык и тем больше он раздвигает стенки, при этом глубже проникая и потрахивая всей своей немаленькой длиной.

Когда Годжо уже не скрываясь стонет от приятного воздействия внутри, Гето словно случайно касается бугорка предстательной железы, заставляя вздрогнуть и сжаться вокруг языка, но не полностью – изнеженные и достаточно растянутые стенки уже не имеют столько силы, лишь пульсируя и передавая вибрации от тела к телу. После язык выходит из него, словно сделав всё то, ради чего и начал свою нелёгкую работу, а Годжо разочарованно стонет, на что дракон отвечает успокаивающим урчанием. Словно говорит: «Всё будет, только потерпи чуть-чуть».

Зацепив рядом стоящую бутылочку, Гето открывает крышку и льёт немного масла на вход, костяшкой указательного пальца свободной руки раздвигая мышцы и проталкивая жидкость внутрь, продолжает массажировать и расслаблять тело перед ним, вместе с пальцем иногда проталкивая и язык. Из-за острых когтей он не решается опускать пальцы внутрь, обходясь лишь согнутым положением, но этого явно мало для того, чтобы полноценно подготовить Годжо, он знает, но он и не думает заниматься всем этим в одиночку. Сейчас главное – хорошенько смазать и разнежить, а дальше…

А дальше Гето снова отстраняется, встаёт с коленей и напоследок выливает ещё немного масла тоненькой струйкой на головку члена, что тут же призывно дёргаётся, а Годжо, промычав, вздрагивает. Жидкостью стекает сверху вниз, прокатывается по всей длине и между яичками, прямиком попадая в открытое отверстие и продолжая щекотать уже скользкие внутренние стеночки. Это очень приятно, дразняще, возбуждающе. Болезненная сверхстимуляция уже прошла, но повысившаяся чувствительность никуда не делась, Годжо чувствует каждое прикосновение к себе, и каждое отдаётся нетерпеливым желанием большего.

– Теперь, – Гето тянет слоги так же медленно и волнующе, как и капли масла стекают по разгорячённой коже. Он опускает ладони на ноги Годжо, подхватывая под коленями и заменяя его руки своими, – хорошенько подготовь себя для меня, ладно? Я достаточно хорошо сдобрил, осталось только довести до готовности.

Он мягко улыбается, словно лисица, и смотрит так хищно, будто уже сыт и лишь играется с пищей, но в любой момент может наброситься и перегрызть глотку. Не чтобы прокормиться, но чтобы усмириться надоедливую живность. Но пока маленький зверёк в его лапах забавен и интересен, он не станет, а значит нужно и дальше делать всё для того, чтобы в нём не разочаровались.

И Годжо действительно опускает руки, сразу два пальца погружая внутрь. Скользит он легко, сразу протискивает пальцы на всю длину, вытаскивает почти полностью и снова с мокрым хлюпом загоняет по все фаланги. Сгибает внутри, расширяя проход и давя на свои же мышцы, стараясь как можно быстрее закончить с этим этапом. Драконий взгляд неотрывно следит за этим представлением, поэтому Годжо старается делать всё красиво, постановочно, быстро входя и выходя, пошло вздыхая при каждом своём движении и раздвигая кончиками пальцев дырочку, открывая обзор на нутро.

Три пальца уже свободно входят, но скольжение кажется недостаточным. Свободной рукой Годжо берёт бутылочку и льёт содержимое себе на пальцы, с усилием вталкивая масло внутрь и втирая его в стенки. Из-за постоянного давления они уже еле-еле сжимаются, только лишь обхватывают вокруг всё проникающее в них, словно засасывая в попытке заполнить образовавшуюся пустоту. Внизу живота Годжо уже вовсю хозяйничает предвкушающая щекотка и давит изнутри на внутренности, заставляя кровь снова отливать от мозга и устремляться в более важное сейчас место.

Возбуждение неприятно натянуто, пальцы уже без проблем проникают внутрь, не доставляя никакого дискомфорта, а перед глазами уже ничего не видно кроме двух выжидающих солнц. Годжо вытаскивает пальцы из себя, протягивая «Прошу к столу» и приглашающе прогибается в пояснице. Касания внутри раздразнили его, пощекотали, но необходимого не дали, потому что их мало и нужно кое-что побольше трёх пальцев, чтобы удовлетворить его.

– Нет, рано. Подготовь себя лучше. Нельзя подавать сырые блюда, ты знаешь? – Тяжело дыша, Годжо смотрит на него недоумевающе, ничего не понимая. Он же всё сделал, так что не так? – Четырьмя, Сатору. Иначе будет больно.

Хлопнув ресницами и осознав смысл услышанного, Годжо шумно сглатывает и трясущимися от возбуждения пальцами снова тянется вниз, вставляя все необходимые четыре. Шипит от того, что это уже гораздо сложнее, голову запрокидывает и выгибает шею. Гето терпеливо ждёт, взглядом следя за каждым толчком пальцев и ушами дёргаясь при каждом протяжном стоне.

Не в силах уже терпеть, Годжо пальцами надавливает на самое чувствительное местечко внутри, выгибаясь сильнее, и блаженно мычит, но опустившаяся на запястье рука останавливает его, не позволяя больше своевольничать, и вот – обе его руки снова оказываются прижаты к противоположному краю стола. Призывно шатая бёдрами, он ставит ступни на плечи Гето и очень громко и томительно мычит, когда тот тянет завязки своих штанов и сбрасывает их вместе с трусами к щиколоткам.

Взгляд полуопущенных глаз сразу цепляется за самое важное. Годжо неверяще моргает, наблюдая за тем, как Гето льёт то же самое оливковое масло на оба своих члена, несколько раз проводит по ним рукой, и те приподнимаются. Не то чтобы кого-то ущемлял тот факт, что за всё это время у дракона не встало полностью, но всё же немного обидно. Впрочем, эта мысль всё равно быстро теряется, выталкиваясь той, что заставляет Годжо обратить внимание на форму драконьих причиндалов. И да. Даже тут было мало что человеческого. Только ну… сам факт наличия продолговатой формы у члена. Членов, то есть.

Продолговатые, с заострёнными кончиками, отдалённо похожими на хвост скорпиона, и немного расширяющиеся по пути к основанию. По длине покрытые крупными чешуйками, рёбрышками и выступающими из-под кожи рельефными шиповидными бугорками. При осознании того факта, что это окажется внутри него, Годжо нервно замирает, взглядом прицепившись к каким-то древним орудиям пыток, а не репродуктивному органу. Ошеломлён ли он? Очень даже. Испуган ли? Ни капли. Заинтересован? На все двести процентов.

Обильно смазав себя маслом, Гето пристраивается к входу, приподнимая на Годжо глаза. Сохраняя зрительный контакт, он двигается чуть вперёд, сразу обоими кончиками проникая внутрь и плавно растягивая стенки. Задержав дыхание, Годжо даже шевелиться не смеет, лишь смотрит в успокаивающее золото округлёнными глазами, не в силах игнорировать ощущения от всё растущего давления на свои внутренности.

– С-сугуру… Может не оба сразу…? – Стыдно признавать, но голос его звучит очень даже напугано. Гето останавливается, гладит его талию, тазовые косточки и бёдра, мурлыкая грудью и давая время привыкнуть. Но не выходит из него, прозрачно намекая, что нет, эта просьба не будет услышана. Годжо ничего не остаётся, кроме как смириться и сильнее сжать пальцами край стола, буквально впившись в него ногтями.

Распирающее внутри чувство какое-то странное, непостоянное, каждый бугорок на драконьих членах давит на скользкие и разгорячённые стенки, и он буквально может сосчитать их все, настолько яркие от них ощущения. Причём Гето внутри даже не на половину, а Годжо уже как будто бы переполнен и еле-еле справляется с растяжением. Дальше – шире. Он точно порвётся… Не переживёт. Умрёт под драконом, прямо на этом столе, а потом его уже в прямом смысле съедят – не выбрасывать же еду понапрасну?

Собственный член от всех этих мыслей, наоборот, одобрительно дёргается. Возможность оказаться затраханным до смерти почему-то больше возбуждает, чем пугает, Годжо выдыхает застывший в лёгких воздух, понемногу начиная привыкать к рельефам внутри. Даже ведёт немного бёдрами вправо-влево, задевая одним из бугорков простату и вскрикивая, не сумев сдержаться.

Переварить полученный опыт он не успевает – Гето скользит назад и снова вперёд, видимо, посчитав, что уже можно, но в этот раз немного глубже и потому сильнее растягивая туго обхватившее его колечко. Годжо снова вздрагивает из-за метко проехавшегося по клубку нервов члена, но зубы в этот раз сжимает, не позволив голосу вырваться из глотки. Снова движение изнутри и внутрь, снова немного глубже, и по простате проезжаются уже два бугорка, причём второй останавливается ровно под ней, продолжая давить и пускать яркие вспышки по импульсам.

Годжо дрожит, коленки пытаясь сдвинуть, но Гето крепко удерживает его за бёдра, наоборот раздвигая их для облегчения проникновения. Оба жадно хватают ртом воздух, дракон снова скользит туда и обратно, хрипя и еле сдерживаясь от того, чтобы одним махом вогнать по яйца, но терпит, двигаясь по чуть-чуть и понемногу растягивая собой податливые мышцы.

Толчки учащаются и ускоряются по достижении половины длины, но больше он не увеличивает амплитуду, лишь чаще и прерывистее двигается, блаженно постанывая, не размыкая губ и грудным рокотом вторя хриплым постанываниям Годжо. Внутри него так хорошо и приятно, что выходить совсем не хочется, навечно застыв в таком положении. Ни с одним из прошлых партнёров у Гето не возникало подобного желания, и это странно, но противиться он не собирается, решив воспользоваться предоставленной судьбой возможностью на полную.

Гето двигается аккуратно, но самозабвенно отдаваясь процессу, растягивает наслаждение, распаляясь плавно и понемногу. Пожар внутри поднимается к горлу и выходит парочкой нетерпеливых искр изо рта, дракон жмурится, отключая зрение, чтобы обострить остальные чувства. Слух, ловящий хнычущие стоны Годжо, осязание на кончиках пальцев, что впиваются в чужие бёдра до ощутимой влаги под когтями, и возбуждение, что патокой обволакивает мысли. А ещё ощущение того, какой же Годжо мягкий и тёплый внутри. Бархатистый, скользкий, засасывающий всё глубже и всё сильнее манящий возможностью кончить прямо так, внутрь, обоими членами разом.

Но пока рано. Незачем торопиться, этот бахвальный человечек никуда от него не убежит, самолично разрешив делать с ним всё, что угодно. И Гето делает. С особым садистским наслаждением трахает, специально проезжаясь каждым ребром и шипчиком по простате, стимулируя быстрыми движениями и выбивая из него последние крупицы осознанности. Если трахать Годжо, то только так. Ломая любое желание сопротивляться, доводя до обессиленного обморока и делом доказывая, что с драконами шутки плохи.

Не проходит и пяти минут в таком темпе, как Годжо кончает. Снова. Изливаясь на свой живот уже не так обильно, как в прошлые разы, судорожно сжимаясь вокруг распирающих его членов и содрогаясь всем телом. Выстрелив парой-тройкой раз спермой из своего уже уставшего члена, Годжо полностью обмякает, закатывая глаза и расслабляясь. Нервные окончания во всём теле горят после трёх оргазмов и электрическим током отдаются в мозг, перед глазами шурша белым шумом. Двигаться совсем не хочется. Хочется только спать.

Но толчок внутри резко выбивает его из предсонной неги. Игнорируя тот факт, что Годжо только что кончил, Гето снова выходит и одним слитным и быстрым движением входит обратно, растягивая мышцы ануса, после трёх изматывающих раз расслабившихся и не способных сопротивляться. Причём входит глубже, чем на половину длины, добавляя ещё несколько бугорков, перекатывающихся друг за другом по железе и выбивающих из Годжо самый звонкий из возможных для его голосовых связок крик. Следующий толчок – ещё глубже и ещё более стимулирующий сверхчувствительное сейчас местечко, потом ещё дальше и ещё больше.

Колечко свободно растягивается, впуская его внутрь уже почти полностью, и Гето блаженно мычит, урча грудью и пропуская кусающий воздух огонь сквозь острые зубы. Его движения учащаются, становятся более резкими, быстрыми и беспощадными, когти усиливают нажим, струйками пуская кровь течь по бёдрам и капать на деревянное покрытие стола. Стонущий и кричащий под ним Годжо, уже вовсю плачущий, с размазанными по лицу соплями, жалобно хнычущий и с болезненно сведёнными к переносице бровями – такая великолепная картина, что хочется запечатлеть её на полотне и оставить себе любоваться ближайшие пару тысяч лет.

И ведь самое удивительное – он до сих пор послушно держится за край, не отпуская и позволяя Гето всё, что тот делает. Безумно трахать его через смешавшиеся боль и наслаждение, мучить бесконечно обжигающим скольжением внутри и натягивать по самые яйца. Драконье эго удовлетворённо скалится, радуясь случайной встрече с таким великолепным человеком и благодаря небо за то, что он забыл включить защитную систему после похода магазин, за то, что Иери захотела сегодня посмотреть сериальчик и попросила его для этого приготовить попкорн, за то, что у него как-то не было настроения сразу же выпнуть нерадивого гостя из замка.

Годжо и правда – его персональное чудо. Такое желанное и вызывающее нестерпимую жажду, заставляющее его хотеть жадно присвоить эту драгоценность одному себе и до скончания времён охранять подобно горе золота. Спрятать от всего мира и только трахать, трахать и трахать, из раза в раз наблюдая за тем, как ломается его гордость, оставляя после себя лишь бессознательные слёзы и мольбы, направленные на одного только Гето. Это ненормально. Это неправильно. Дракон не может так сильно хотеть человека.

Но Гето хочет. Самого обычного человека, рыцарствующего на досуге для того, чтобы заработать на жизнь. Хочет и берёт, вгоняя оба члена в него уже на всю длину, растянув достаточно для того, чтобы дырка Годжо свободно принимала его, жадно засасывая внутрь и обволакивая каждый выступ и каждое рёбрышко, каждую венку и каждую чешуйку. Влажные стенки буквально повторяют форму проникающих в них членов, бережно обхватывая и пытаясь сжимать, даря неземное удовольствие.

Тяжело дыша, Гето на каждом выдохе роняет с несколько языков пламени, солёный пот стекает по лбу и спине, из-за чего волосы неприятно липнут. Разрядка уже начинает виднеться вдали, но, кажется, чего-то не хватает для того, чтобы суметь полноценно кончить. Натянувшийся струной Годжо всё сильнее сжимает внутри себя члены, бессвязно бормоча что-то непонятное и под кажущимся неестественным углом прогибаясь в пояснице, из-за чего на его животе иногда проступает бугорок в такт толчков Гето.

Залюбовавшись, дракон в качестве эксперимента меняет ритм на более медленный, но резкий, потом снова на частый и стабильно вбивающийся, затем пробует ещё парочку различных темпов, изучая, как это влияет на проглядываемость членов через чужой живот. Но собственные мысли уже куда-то уходят, становясь невнятными, вокруг и внутри так жарко, что даже он подумывает над тем, как бы не обжечься случаем. А Годжо с его полностью неосознанным взглядом ещё и начинает подмахивать бёдрами, расплывшись лицом в каком-то извращённом экстазе.

Привык? Смирился? Да какая, в целом, разница, Гето уже не до размышлений. Даже если эти размышления касаются призывно высунувшего язык Годжо, к которому Гето просто не может не склониться и не поцеловать. Забыв обо всём и даже про себя, обвить его языком и пососать, выбив очередной мычащий хрип и наполнив чужой рот собственными слюнями, что окажутся жадно проглочены Годжо.

Отцепив руки от края стола, тот резко обвивает их вокруг драконьей шеи и прижимается телом к телу, собственный член зажимая и блаженно хрипя в поцелуй ещё сильнее. Сжимаясь внутренними стенками вокруг Гето, шире раздвигая ноги и глубже в себя пропуская, начиная снова дрожать и пачкать скудными каплями оба живота, вопреки прижимаясь даже ещё сильнее. Хрипя болезненно, надрывно, срывая и так сорванный голос, неконтролируемо содрогаясь и кончая почти на сухую. И всё равно упорно продолжая двигать бёдрами, насаживаясь на твёрдые драконьи члены даже несмотря на то, что сжимающиеся в конвульсиях мышцы ануса усложняют работу. Зато растягиваются сильнее, даря какое-то странное наслаждение, отдающееся в не думающем уже мозге.

Сейчас в голове Годжо существует только одно. Экстаз, который он испытывает благодаря двум членам одного конкретного дракона, экстаз, потерянный и найденный на границе между болью и удовольствием, экстаз, которого мало и которого хочется в больших масштабах, поэтому он только и может, что бессловно упрашивать. И получать. Более прерывистые и резкие толчки, бьющие по горящим нервам, из-за очередной разрядки снова раскалившимся, горячее трение по внутренним стенкам, из-за постоянного давления ставшими чувствительными не хуже простаты, длинный и влажный язык, трахающий его рот, чуть ли не в глотку проникая.

Стараясь, Годжо жмётся к дракону, теряя себя, и снова кончает, но уже абсолютно сухо, сознанием улетая в бесконечные космические пространства и в последний миг сжимаясь так сильно, что и Гето, получивший всё, что хотел, вгоняет члены поглубже и обильно кончает внутрь, заполняя его доверху. И замирает, порыкивая в губы. Не выходя, давит внутрь, будто пытаясь ещё глубже проникнуть и затолкать своё семя, чтобы со стопроцентной вероятностью оплодотворить. Утробное урчание слышится как никогда громко, и прижавшийся к нему Годжо цепляется за этот звук, чтобы не отключиться.

Члены внутри него пульсируют, будто стараясь вылить всё содержимое яичек, и у основания набухают, сильнее растягивая стенки. Поначалу Годжо думает, что ему только так кажется, но когда твёрдые сферы становятся слишком большими, чтобы не заметить их присутствие, он кряхтит и ведёт бёдрами, чтобы проверить. И да. Они абсолютно точно растянули его так сильно, что вытащить члены теперь не представляется возможным.

Дополнительное давление на стенки добавляет ощущение наполненности животу – в нём одновременно растекается и уйма драконьей спермы, и два увесистых члена, не дающие даже ноги сдвинуть, и два узла, намертво закрывающие проход и не позволяющие ничему вытечь. Если это то, что драконихи испытывают после каждого секса, то Годжо им очень завидует. Если прислушаться к своему телу, он даже чувствует, как натягивается кожа на прессе, не справляясь с давлением, и как внутренние органы прогибаются под проникнувшими чужеродными объектами.

Мурлыкающий дракон отцепляется от его губ, напоследок прикусив нижнюю, и, переместившись на плечи, начинает оставлять укусы на тех местах, что обошёл в прошлый раз. Годжо хрипло стонет, более не в силах никак отреагировать, и снова пытается двинуть бёдрами, чтобы стянуть себя с дракона. Проход невыносимо расширяется, отдавая приятно-неприятные импульсы в мозг, и он соскальзывает обратно, после снова предпринимая попытку освободиться. Закатив глаза на максимальной точке, что может вынести, опять падает, повторяя свои движения.

Гето недовольно порыкивает, предупреждая, что пытаться насильно слезть – плохая идея, но когда Годжо начинает откровенно мычать, елозя туда-сюда и трахая себя даже в таком состоянии, дракон вздыхает, понимая, что ничего с этим поделать не может. Тому просто нравится чувствовать проезжающие по простате и стенкам рельефы, нравится ощущение всё сильнее расширяющихся мышц ануса, нравится раздвигать ноги шире для того, чтобы вогнать крупные сферы в себя поглубже и чувствовать их распирающее движение. Годжо нравится. Секс с драконом ему нравится.

Даже не в человеческой, а настоящей форме. Был ли кто-то до этого, с кем Гето смог дойти до финала именно в этом виде? Точно нет. Этот Годжо Сатору явно ненормальный.

Но вот связка заканчивается, узлы спадают, и тот разочарованно мычит, продолжая самостоятельно двигаться. Пропадающее давление ему не нравится, он пятками давит на поясницу дракона, насаживаясь сильнее и возмещая таким образом утерянное, но хотя бы бугорки на члене остаются, продолжая давить на стенки и доставлять удовольствие. Гето, не сдержавшись, смеётся, думая, что всё-таки сломал Годжо, и отцепляет его от себя, с влажным звуком выскальзывая из дырки. Конечно же, тот недовольно брыкается, но сильно сопротивляться не смеет, смиряясь с ситуацией.

– Говорил, что впервые ложишься под кого-то, а ведёшь себя, как опытная блудница, – Гето ухмыляется, наблюдая за тем, как собственная сперма вытекает из розоватого и опухшего колечка, что даже сжаться полностью не может, словно обхватывая фантомные члены.

– Я только во вкус вошёл, между прочим, – хриплый голос заставляет испытывать стыд, и Гето, выпутавшись из ткани вокруг лодыжек, идёт за водой, в этот раз принося её в стакане. Сев на стол, Годжо вопросительно выгибает бровь, но принимает, пусть прошлый способ и понравился ему намного больше. Затёкшее тело побаливает, поэтому следующим делом он, соскользнув на пол, встаёт на ноги и разминается, блаженно мыча.

Поначалу ведёт плечами, локтями и запястьями, поворачивается в пояснице, затем наклоняется вперёд, касаясь пальцами рук пола. Сперма липко стекает по внутренней стороне бёдер, и Годжо совершенно точно замечает, как золотой взгляд неотрывно следит за этим. Выпрямившись и обернувшись, он улыбается Гето, но не может скрыть хитринку в глазах, подходит к нему впритык и опускается на колени, сразу обхватывая члены руками и начиная вылизывать один из них.

На вкус – как оливковое масло, сдобренное запахом самого Годжо и крепким драконьим мускусом. Капельки спермы на головках горчат, но он не отрываясь чистит их, переходя дальше и на основание, повторяет языком изгибы чешуек и выступов, лижет над яичками. Гето постанывает сверху, опуская руку в его волосы и мягко поглаживая, но не дёргает, позволяя делать всё, что только вздумается. Подрагивая, члены призывно приподнимаются, и улыбка Годжо становится шире. Влажно чмокнув обе головки, он встаёт, оборачивается и, упёршись руками в тот же страдальческий стол, подставляется задом, недвусмысленно намекая.

– Ты серьёзно себя бессмертным считаешь? – Голос Гето хрипит, не веря в происходящее.

– Я крепче, чем ты думаешь, Су-гу-ру, – Годжо тянет чужое имя так мягко, словно готов пасть перед ним на колени и поклясться в вечной рыцарской верности. Хотя, теоретически, он уже это сделал. – Я ещё столько поз хочу с тобой попробовать, не откажи в услуге.

Окончательно уверившись в том, что Годжо ненормальный, Гето берёт в руки члены, пристраивается и с влажным хлюпом засаживает по самые яйца. Сам стонет и слышит чужой стон. Внутри Годжо так приятно, что он молиться готов на него и его смелость. Великолепный человек, с великолепной гордостью, позволяющей Гето всё, с великолепным крепким телом, способным вынести то, что другие не могут, с великолепной задницей, так миленько растягивающейся вокруг него. Смотреть бы вечно только на это.

Опустив одну ладонь на чужой живот, чтобы поддержать, а вторую на шею, чтобы с лёгким нажимом обхватить, Гето начинает двигаться, каждым движением разгоняя сперму внутри и пузыря её, часть заталкивая глубже в нутро, а другую заставляя обильно стекать по бёдрам. Ноги Годжо дрожат, его снова охватывает судорожная тряска, распаляющая тело, но он только сильнее прогибается, ногами в ширину скользя по половому покрытию. Блаженно стонет, чувствуя острые зубы на загривке и спине, обжигающее давление снизу, приникающие глубоко-глубоко в него члены. Но как бы широко он не расставлял ноги, всё равно кажется, что этого недостаточно.

Словно читая его мысли или просто сойдясь во мнении, Гето выскальзывает из него, отстраняясь, и подхватывает его под правое колено, поднимая ногу и закидывая на своё плечо. Сам Годжо левым локтём падает на стол, правой рукой за ближайший края цепляясь, чтобы не упасть, и вошедшие в него в таком положении члены и правда проникают глубже, растягивая там, докуда ещё не доходили прежде.

В бешенном темпе трахая его, Гето заодно кусает кожу у колена, слизывает кровь и мычит, чувствуя слабо сжимающие его, податливые стеночки, загоняет резко и быстро, не боясь порвать, потому что мышцы уже полностью под него растянуты. Удовольствие накрывает с головой, мысли о том, что Годжо с такой лёгкостью принимает его, заставляют мурчать, а возбуждение усиливаться, из-за чего Гето долго не выдерживает и кончает снова внутрь под оглушительные стоны обоих голосов.

Содрогаясь в очередном оргазме, Годжо опадает на столе, удерживаемый лишь сильными руками. Узлы набухают, и он мычит, лениво ведя тазом, Гето же аккуратно опускает его ногу в прежнее положение. Годжо сразу же жмётся ягодицами к его паху, насаживаясь настолько сильно, насколько может, гортанно стонет и, игнорируя тряску в теле, откидывается, прикасаясь спиной к чужой груди, а руками тянется вверх, цепляясь за шею, фиксируя своё положение. Под обе коленки подцепив его, Гето поднимает его длинные ноги и складывает в пополам, принимаясь подмахивать бёдрами и на весу трахать крупными, растягивающими Годжо ещё сильнее узлами.

От каждого, даже малейшего движения, тот сладко дрожит, кричит во всё горло и подминает пальцы на ногах, натягиваясь. Внутри него так тесно, что места совсем не осталось из-за двойной порции драконьего семени, двойных членов и двойных узлов, и всё это давит на органы, в том числе и на мочевой пузырь, полный из-за недавно выпитой воды и потому с другой стороны тоже давящий на предстательную железу, оказавшуюся в тисках со всех сторон, стимулируемую и пульсирующую. Ещё и узлы, размеренно движущиеся в стенках кишечника, плавно растягивают анус, с каждым толчком выглядывая наружу всё больше.

Словив очередной сухой оргазм, Годжо сжимается вокруг случайно оказавшихся в самой глубине сфер, и из-за начатого резкого движения наружу узлы распирающим тараном проходятся по тугим стенкам, насильно размыкая их. Потом снова пропадают в глубине, надавив на многострадальную простату, и опять протискиваются, игнорируя судорожно сжимающиеся мышцы. Гето трахает его прямо так, во время оргазма, что настолько сносит крышу, что за ним сразу же следует следующий, накатывающий поверх предыдущего и умопомрачительно бьющий в голову.

Кем бы ни был Годжо до этого дня, с этого момента он – совершенно другой человек. Ловящий кайф от секса с драконом, нереально тащащийся по ощущениям от сверхстимуляции и любящий трахаться до потери сознания. Потому что в ином случае не отступит. Продолжит объезжать, пробуя всё новые и новые позы, не понятно как пришедшие ему на ум, и выжимать драконьи яйца досуха. И не потому, что это дело чести. А потому, что искренне хочет.

Ещё дважды оказавшись наполненным густой спермой, растраханным узлами до состояния их свободного прохождения наружу и внутрь, а также потеряв всякую волю к жизни, Годжо засыпает в чужих руках, уже не различая телом, когда его трахают, а когда нет. В обоих состояниях он весь горит и ощущает либо реальное давление внутри, либо фантомное, что чудится ему постоянным жжением и заставляет обессиленно и безрезультатно сжиматься вокруг воздуха. Потому что дракон был в нём так долго, что стенки, запомнив расширенное состояние, больше не желали сужаться, только и делая, что ожидая, когда что-то наполнит их вновь. Словно насаженное для них – самое естественное состояние.

Просыпается Годжо уже чистым. Вымытым и пахнущим каким-то вкусным гелем для душа, а не оливковым маслом. Тело устало ноет, отдаваясь прошлыми ощущениями, из-за чего двигаться он даже не пытается, не в силах морально себя заставить. Только лишь открывает глаза и видит движущиеся на стекле картинки. Магическое зеркало. Какой-то сериал. Он чувствует размеренный стук драконьего сердца под щекой, томно и тихо урчащего, отдающего взрывающимися внутри него лавовыми звёздами. Годжо устало засматривается в экран, по ходу вникая в сюжет и не думая ни о чём лишнем.

Когда начинается реклама, сидящая с другой стороны от Гето девушка потягивается, встаёт и уходит, бросив, что ей нужно в уборную. Годжо поднимает глаза вверх, видя спокойное лицо дракона и поблескивающий золотом взгляд, сразу метнувшийся на него. Гето мягко улыбается, поглаживает его по спине и, наклонившись немного, оставляет поцелуй в белой макушке.

– Ты недолго проспал. Может, отдохнёшь ещё? – Недовольно сморщившись, Годжо одним только своим видом показывает, насколько против этой идеи. У него ещё много дел, в том числе и выполнение парочки другой поручений для хоть какого-нибудь да заработка. Грустно, конечно, покидать этот замок – ему безусловно будет не хватать Гето и двух его дружков – но ничего не поделать.

– Мне нужно работать, – бурчит Годжо, разматываясь из одеяла, в которое оказался завёрнут. Вот только, странное дело, почему-то на нём нет никакой одежды. И ладно бы, но Иери ведь может вернуться в любой момент, а травмировать девочку ещё больше ему не хочется. – Себя одел, а меня сложно было?

Недовольно кряхтя, Годжо пытается вывернуться так, чтобы прямо в одеяле встать и отправиться по комнатам на поиски своих вещей, но Гето в охапку его собирает, обвивая руками в кольцо и не позволяя двигаться. Усаживает обратно себе на колени, так ни разу и не изменившись в лице.

– Твои доспехи уже переплавлены, звиняй. Случайно попали под удар, когда стол сжигал, а остальная одежда вообще вмиг испарилась. Просто не во что тебя было наряжать, так что сиди пока так, – глаза Годжо в шоке округляются, когда он вспоминает, сколько денег отбахал на свои латы. Самые дорогущие во всех человеческих королевствах, между прочим! – Я потом подыщу тебе что-нибудь, чтобы ты мог хотя бы по замку ходить. Комнаты тоже покажу, чтобы впредь не забредал никуда случайно, заблудившись. Если зайдёшь в комнату Сёко, живым не выйдешь, гарантирую.

Последние слова Гето говорит, едва скрывая дрожь в голосе. Словно ему уже прилетало и даже думать об этом он не хочет.

– Да я и не собирался нигде бродить. Сразу к выходу, но путь я помню, – всё-таки решив отложить прощание на потом, Годжо удобнее усаживается в драконьих объятиях. Всё равно без доспехов он мало что сможет сделать, а значит нужно сначала найти ближайшее место, где их качественно куют, наскрести деньжат и оформить заказ. Ох уж этот Гето, столько проблем на него вывалил… Хотя бы взамен дал кое-что очень даже стоящее всех затрат.

– Ты что, собирался просто уйти? – Дракон смеётся неверяще. – Думаешь, я бы отпустил? Глупый, глупый Сатору.

– Ч… В каком это смысле?! – Подпрыгнув на месте, Годжо смотрит в драконье лицо в попытке найти намёк на шутку.

– В том смысле, что ты теперь будешь жить здесь, – Гето носом тычет ему в висок и елозит им из стороны в стороны, вдыхая запах. – Никаких человеческих забот, только я, ты и Сёко. Выгодная сделка, мне кажется. От тебя только и нужно, что иногда делать то, что получается у тебя просто восхитительно…

Покраснев то ли от возмущения, то ли от такой бесстыдной похвалы его навыков «лежания под драконом», Годжо снова принимается выворачиваться из одеяла, недовольно бормоча тысячу проклятий, одно из которых прозвучало примерно так:

– А меня спросить?! Я, может, не хочу быть чьей-то личной подстилкой! Блять, нельзя с людьми так, ёб твою налево! – Крепче стянув его в объятия, Гето хмурится, но принимает правила игры, перебивая:

– Хорошо, спрашиваю. Не соизволит ли сей сильный и невероятный рыцарь составить компанию одному жалкому и влюблённому в него дракону? – Замерев на последних словах, Годжо недоверчиво распахивает шокированные глаза. Не этого он ожидал, приходя в логово дракона ради спасения принцессы и получения крупненькой награды, явно не этого… Но, если так подумать, жить в этом замке не звучит так уж плохо. Он уже имел удовольствие пройтись по чистым комнатам с утончённым убранством, явно намекающим на состоятельность хозяина, да и не то чтобы ему не хотелось ещё несколько раз переспать с Гето. Просто… что-то внутри претило необходимости быть чьим-то ручным зверьком на потеху. – Я не шучу, Сатору. Ты мне правда нравишься. Проси взамен, что хочешь, только останься, пожалуйста…

Драконьи брови жалостливо выгибаются, а взгляд его становится таким грустно умоляющим, словно у маленького бездомного котёнка, из последних сил надеющегося, что именно этот прохожий подберёт его. И разве может Годжо отказать ему? Нет. Это не он ручной зверёк на потеху дракону, а дракон отныне – его большой и послушный питомец. По крайней мере, хоть кто-нибудь раньше слышал о том, чтобы эти древние, не считающие нужным уважать людей существа просили их о чём-то и говорили «пожалуйста»? Драконы ведь даже более гордый народ, чем Годжо. И о чём-то это да говорит.

Вздохнув, он снова ложится на Гето, молча соглашаясь на условия. Мысленно уже думая о том, как разорит драконью казну ради новых доспехов, он даже не смотрит вновь начавшуюся передачу, лишь слушает довольное и мягкое мурлыканье под щекой. Вскоре возвращается Иери и с абсолютно пофигистичным лицом желает ему доброго утра. Подумаешь, что уже вечер. Годжо кивает в ответ и понимает, что ему очень даже нравится жизнь в такой обстановке и с такими людьми.

Вернее с одной сбежавшей из родного дома наглой принцессой и одним свирепым в постели наглым драконом. К счастью, Годжо наглости тоже не занимать, и он всё же хочет попробовать попкорн, приготовленный на драконьем огне.

Karma (alien stage AU)

2025-07-14T21:18:13.665Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Сатору Годжо/Сугуру Гето

Рейтинг: PG-13

Размер: 3 страницы

Статус: завершён

Метки: Ретеллинг, Несчастливый финал, Музыканты, Открытый финал, Преслэш, Обреченные отношения, Характерная для канона жестокость, Трагедия, AU: Без магии, AU, Songfic, Смерть второстепенных персонажей, Элементы ангста, Элементы флаффа, Элементы романтики, URT

Описание: Это просто невозможно… невозможно так смело и решительно признаться в любви всего одной песней… И уйти. Оставив Сатору одного.

lov(s)er

Воистину, этот мир, должно быть, проклят. Нота за нотой, песня за песней, он поедает людей заживо, проглатывает их и душит ядом под названием любовь.

Любовь…

Казалось бы, как такое прекрасное чувство может причинять боль? Именно любовь, расцветая в сердце, дарует радость, удовлетворение жизнью и мимолётное чувство всесилия, с которым покорить любые горы – не проблема.

Любя, цветёшь душой, дышишь воодушевлением, наслаждаешься каждым мигом, проведённым вместе с тем, кто заставляет сердце биться чаще и стучать только для него.

Стучать так громко, чтобы и другому услышать это бессловное признание, всё никак не решающееся сорваться с языка, но желающее быть услышанным. Услышанным именно им.

Впервые это случилось той весной. Они, ещё совсем дети, привычно носились по полю, не обращая внимания на цветы под ногами. Цветы голубые, как их первая совместная, такая беззаботная весна, когда они ещё ничего не знали.

Сугуру, как часто и бывало, догнал его, небрежно схватив за руку, и потянул на себя, из-за чего Сатору не смог удержаться на ногах и повалился сверху. Сугуру тогда тоже начал падать, только и успев, что ойкнуть и обнять друга крепко-крепко, чтобы сберечь от случайных синяков и царапин.

Сатору и так слишком часто ранился по неосторожности, а Сугуру не хотел быть причиной недовольных вздохов мальчика, обожавшего жаловаться на каждую болячку, выпрашивая, чтобы его пожалели.

Не успев понять произошедшее, Сатору открыл глаза, когда уже лежал щекой на груди друга. А в ней – тудух-тудух, тудух-тудух.

Сердце Сугуру билось так часто и громко, руки Сугуру обнимали его так мягко и крепко, голос Сугуру звучал так обеспокоенно и искренне.

«Ты в порядке? Не ударился?»

И сердце Сатору в одно мгновение забилось сильнее.

Пустилось в суматошный бег, ударило кровью по начавшему краснеть лицу, зашумело бешеным кровотоком в ушах. Весь мир вокруг перестал существовать. Остались только Сатору и Сугуру. Два друга, только начинающих осознавать, какова любовь на вкус.

С тех пор Сатору начал чаще поглядывать на смеющееся лицо Сугуру и замечать его кажущиеся случайными касания. То снимет листочек с волос, то поправит складки на одежде, то во время объятий вдохнёт чужой запах глубоко в лёгкие. Они были счастливы, они каждую секунду проводили вместе, они пустили корни друг в друга и не желали расставаться ни на миг.

Они даже впервые поцеловались, когда ещё не знали, что это и зачем. Просто от старших услышали, что касаться друг друга губами приятно, и коснулись. А потом покраснели оба и отвернулись друг от друга, лишь бы не видеть, как смутилось лицо напротив, потому что от этого только сильнее смущались.

Так они познавали новые чувства. Медленно, неторопливо, считая, что у них есть всё время этого мира.

А потом они узнали, для чего их растили всё это время.

Они начали учиться петь.

Поначалу было непонятно, как выдавливать из голосовых связок нужные ноты и брать необходимую высоту, но они оба успешно с этим справились. Освоили азы пения, погрузились в это дело с головой, но не потому, что их заставляли, а чтобы впечатлить друг друга. Это стало их личным соревнованием, и вскоре они превзошли остальных детей, оставив всех позади.

Просто они пели друг для друга.

Просто они старались не думать о том, каким было наказание за плохое исполнение.

Когда были вместе, они пели, когда порознь – строчили неловкие стихи, где обличали души. Ни разу они так и не показали друг другу ни одного черновика, даже не заикнулись, что что-то придумали, чтобы – не дай бог! – не выдать свои настоящие чувства.

Год за годом, весна за весною, они наблюдали за цветением голубых цветков в том самом поле. Иногда бегали, как раньше играя в догонялки, иногда спокойно гуляли, наслаждаясь сладким запахом, навевавшим воспоминания о детстве.

Здесь начался их путь и здесь же – они это чувствовали – однажды должен закончиться. Их чувства так и оставались невысказанными, а сердца́ – надрывно стучащими, желавшими выкрикнуть то, что таилось глубоко в душе, но не позволявшими себе этого.

С началом выступлений у них вовсе не осталось времени на совместное времяпрепровождение. Старые черновики доставались из столов, дописывались и исполнялись на сцене, пока их друзья падали один за другим.

В их стихах цвели голубые цветы, звучал звонкий смех, слышался бит юных сердец. Наполненные любовью, кроткой и чистой, их песни не могли не покорять слушателей. Их чувства высоко оценивались всеми. Их чувства оказались выставленными напоказ, из-за чего обоим стало невыносимо смотреть друг другу в глаза.

Они боялись, что однажды встретятся на сцене, и кто-то из них обязательно…

Обязательно.

Ну а пока этого не случилось, они продолжали писать, петь, мечтать. О любви. О далёком мире, где цветут голубые цветы и нет насилия, нет страха.

Есть только счастливые улыбки и искреннее счастье, не запятнанное чужими ограничениями. Есть только бескрайнее небо и необузданные просторы, таящие удивительные приключения.

И, несомненно, их друзья, закатывающие глаза на их проказы, но в сердцах радующиеся тому, что у них двоих всё хорошо. Что они искренни с самими собой и могут не скрывать чувств, крича о них всему миру.

Потому что Сатору точно бы рассказал всем и каждому, что они с Сугуру вместе. Потому что Сатору точно бы не стеснялся этого и хвастался бы перед каждым встречным.

Потому что это же Сугуру, представляете, прекрасный и такой чудесный, и он выбрал именно его, Сатору, а не кого-то другого!

Сугуру, поющий так искренне, и так филигранно вписывающий между строк слова, которые не понимает ни один посторонний, что его последняя песня оказывает просто не по́нятой ими.

Сугуру, счастливо улыбающийся и прекрасно понимающий, что этого факта достаточно, чтобы даже его идеальное исполнение закончилось поражением.

Сугуру, впервые за долгое время оборачивающийся на Сатору, который тоже впервые смотрит на него со слезами на глазах.

Сугуру, оставивший Сатору позади. Это просто невозможно… невозможно так смело и решительно признаться в любви всего одной песней…

И уйти. Оставив Сатору одного.

Одного на этом пьедестале абсолютного победителя. Звезды, доказавшей, что искренние песни – самые трепетные и чувственные, но только откуда всем им об этом знать, если они не поняли его? Не поняли того, что по сравнению с ним Сатору ничего не стоит.

Ведь Сатору так и не смог сказать самых главных слов, даже в самый последний их день.

…Он хоронит Сугуру в том самом поле, знаменуя конец их любви. Там, где та и началась. И сбегает, больше не желая петь, потому что больше не для кого.

Vento senti | Чувствовать ветер

2025-07-14T21:15:08.592Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо

Рейтинг: NC-17

Размер: 24 страницы

Статус: в процессе

Метки: Разница в возрасте, Счастливый финал, Отклонения от канона, Рейтинг за секс, От незнакомцев к возлюбленным, Все живы / Никто не умер, Уличные гонки, Как ориджинал, Реализм, Переселение душ, Забота / Поддержка, Развитие отношений, Мотоспорт, Нецензурная лексика, Юмор, Флафф, Повседневность, Hurt/Comfort, AU, Здоровые отношения, Элементы юмора / Элементы стёба, Фастберн, Новая жизнь, Разновозрастная дружба, Элементы драмы

Описание: Годжо – надежда мира шаманов. Гето – его страх. Они родились в разное время и не должны были встретиться, но судьба решила иначе, и теперь им приходится вместе искать выход из безвыходной ситуации. Но есть ли смысл в том, чтобы играть выдуманные для них всеми остальными роли, когда единственная мечта – держать друг друга за руку?

Содержание:

Эпизод 1

содержание | следующая глава

Поздний вечер. Закат алым маревом плывёт по небосводу, а огненный шар у линии горизонта слепит глаза даже сквозь тонированные линзы. Под самым ухом – крик бесчисленной толпы, превышающий отметку в сотню децибел, в лёгких – смрад пота, курева и дешёвого алкоголя, а на коже – отвратительно липкое ощущение присутствия великовозрастных остолопов, чересчур увлечённых этим глупым представлением.

Голова ходит ходуном, пульсируя желанием сбежать, и Годжо уже не обращает внимания ни на рёв мотоциклов, ни на омерзительно писклявый голос комментатора, ни на бессознательные сигналы, которые посылает ему тело. Ничего больше не достигает его мыслей сквозь пелену белого шума, которым болезненно проросло его сознание. Он устал. Он хочет вернуться в техникум, хотя и должен изгнать проклятого духа. Он давно смирился с тем, что не сможет этого сделать.

Нет, он нигде не проебался на этот раз, просто ситуация заведомо была патовая. Во-первых, проклятье прячется посреди забитого обычными людьми поля для нелегальных соревнований по FMX*, во-вторых, Годжо даже с техникой шести глаз не может понять, где оно прячется, то есть для изгнания необходимо дождаться, когда дух сам вылезет. В-третьих, показывает свой нос это стеснительное чудо, лишь когда мотоциклист исполняет определённый трюк на определённом участке трассы – том самом, который все нынешние участники стабильно объезжают стороной. Что и неудивительно, в общем-то.

*Мотофристайл, то есть выполнение трюков с мотоциклом во время прыжка с трамплина.

За последний год каждый попытавшийся выполнить на этой площадке нечто под названием Triple Backflip кончал в лучшем случае с бесчисленными травмами, навсегда закрывающими путь в мир спорта. Раньше, по сути, было то же самое, но с каждым вторым, а не первым, в связи с чем и зародился завистливый дух, мешающий теперь абсолютно всем блеснуть навыками.

Итог всего вышеперечисленного следующий: у Годжо даже шанса сцепиться с проклятием нет, что уж говорить о том, чтобы сделать это максимально незаметно для зрителей.

Неужели всё-таки придётся самому учиться гонять на мотокроссовом байке, чтобы ловить на живца – себя любимого? Конечно, заиметь ещё один навык в копилку не так уж плохо, но это ж сколько времени потратить придётся…? Не то чтобы, но он всё ещё студент, обязанный учиться и параллельно ходить на миссии, да и бездельничать иногда хочется.

Вот бы прямо сейчас один из участников соревнований заболел каким-нибудь суицидальным долбоебизмом и попробовал выебнуться, исполнив этот самый невыполнимый бэкфлип! Годжо был бы очень рад, но нет. Ни через десять минут после начала соревнований. Ни через двадцать. Ни через сорок никто так и не попытался приблизиться к почти вертикальному высоченному трамплину, красиво возвышающемуся в самом конце поля на фоне алого заката.

Теряя последние крупицы терпения и выдержки, Годжо просто пялит на издевательски смеющееся над ним солнце. Небо уже не пылает яркими красками, а рябит тёмной синевой, переходящей в чернильно-чёрную нефтяную лужу, изредка переливающуюся радужными лучами. Ранняя ночь медленно вступает в свои права, фонари, скудно уставленные по краям поля, зажигаются, словно по команде. Мотоциклисты в цветастых костюмах и таких же аляпистых байках, наконец, прекращают гонять по кругу, предвещая окончание соревнований.

Они съезжаются в одно место в самом центре поля, чтобы передохнуть и дождаться подсчёта баллов судьями, комментатор же продолжает скрести своим стеклянным голосом по ушам начинающих скучать зрителей. Все они ждут подтверждения того, что поставленная ими ставка сыграла, и ничего более. В целом, им всё равно на победу какого-то определённого обезличенного участника, главное – деньги. Годжо же никакого дела до этого нет.

Он лишь разочарованно вздыхает, так и не дождавшись своего заветного смертника, и начинает медленно протискиваться к выходу из толпы. Три часа. Три бессмысленно проведённых часа он прострадал, окружённый отбросами даже не шаманского, а человеческого общества! Он, Годжо Сатору, наследник великого клана, унаследовавший обе родовые техники впервые за 400 лет!

Если это не проявление огромнейшего неуважения со стороны Старейшин и Яги-сенсея, то этот мир обречён на уничтожение под шквалом десятков тысяч проклятий. И Годжо, имейте в виду, помогать бороться с ними не будет! Он вам не мальчик на побегушках, решающий все проблемы за одной. Он – личность! Личность, которая тоже хочет отдыхать по вечерам, играя в приставку, а не терпя присутствие вонючей массовки.

Еле-еле выбравшись на свежий воздух, Годжо делает глубокий вдох, радуясь отсутствию духоты и потного запаха. Смачно выругавшись напоследок, он направляется прямо к главному выходу с территории, огороженной самодельным забором из профнастила, в мыслях проклиная тот день, когда согласился взяться за это задание. И ведь теперь гордость не позволит пойти на попятную. Лоханулся так лоханулся, что ещё сказать…

Но, не успев дойти до ворот, Годжо замирает. По спине резко пробегает холодок, словно при появлении проклятого духа особого или выше ранга, а подсознание выкрикивает предупреждение об опасности. Всего на мгновение. Потом – снова тишина. Пугающая своей правдивостью и неподдельностью.

Обернувшись, Годжо тут же активирует технику шести глаз, мимолётно проверяет всю площадь на наличие следов проклятой энергии, вглядывается чуть ли не на молекулярном уровне во всё, что только можно. Но ничего так и не находит, смаргивая странное наваждение и сглатывая образовавшийся ком в горле. Он даже не заметил, как задержал дыхание.

– Что за херня… – Слетает с его губ и повисает в воздухе. Тревожность пульсирует во всём теле, но её источника он просто не видит, и поэтому нервничает только сильнее.

Может, ему показалось? Может, привиделось? Бывают ли галлюцинации из-за усталости? Наверное, стоит спросить у Сёко, когда вернётся. Хочется надеяться, что её ответом будет «да», потому что, честно говоря, у него вся спина взмокла за мгновение, когда он подумал, что придётся сражаться с чем-то таким. Должно быть, у сильнейших галлюцинации тоже сильнейшие. В реальности ведь не бывает… такого проклятия. Правда?

Тихое спокойствие среди зрителей, участников и судей говорит само за себя. Годжо вздыхает тяжело, успокаивая сердцебиение, и выключает свои техники, чувствуя небольшую резь в глазах. Судьи к этому моменту уже прекращают перешёптываться, и один из них выходит вперёд к микрофону, чтобы объявить результаты. Ничего необычного так и не происходит.

Можно же уже уходить, да? Годжо думает, что можно, но всё равно по непонятной причине стоит на месте, смотря как-то сквозь происходящего. А потом вместо голоса судьи и результатов слышит рык мотора, замечая на периферии зрения промелькнувшую тёмную тень, резко перелетевшую через забор и ворвавшуюся на стадион.

Под обескураженные крики охраны, судей, организаторов мимо всех них проносится неизвестный на монотонно чёрном гоночном байке в таком же чёрном шлеме, да и полностью одетый во всё чёрное. Гонит, решительно вжимая газ на полную, из-за чего поднимает немаленькое облако песка, проезжая мимо участников соревнований – явно намеренно, насмешливо – взлетает с ближайшего трамплина и, держась только правой рукой за руль, делает в воздухе кувырок назад полубоком, отпуская на мгновение единственное место контакта тела с мотоциклом. Затем зацепляется за седло и быстро, одним рывком возвращается в исходное положение сидя, мягко приземляясь колёсами на спусковой трамплин*.

*Bodyflip или special flip.

Кажется, подобный трюк уже делал кто-то из первоначальных участников соревнований, и, по всей видимости, это не нечто особенное. Впрочем, завороженное молчание зрителей, на всех предыдущих выступлениях активно смеявшихся и переговаривавшихся, говорит само за себя. Даже со стороны комментаторской будки доносится только тихое «безупречно» и ни звука показной игры.

Незваный гость же, не давая себе продыху, снова ускоряется, набирая немного упавшую скорость до необходимого уровня, и быстро долетает до следующего на трассе, более круто вздымающегося трамплина. Новый прыжок, мотоцикл в воздухе задерживается почти в вертикальном положении, одним лёгким движением байкер отталкивается от него в состоянии мимолётной невесомости и, держа левой рукой руль, перекручивает уже сам мотоцикл на 360 градусов. После – начинает падать вниз и буквально в последнее мгновение до приземления возвращается в седло*.

*Bike flip, hard way.

Нельзя не признать, это выглядело… сложным. Годжо вовсе не знаток, к сожалению, но зато он чётко видит каждое выверенное движение мышц, казалось бы, без проблем выполняющих трюки. Словно тренировавшихся с самого рождения только ради этого дня, словно совсем не знающих, что такое отдых. Удивительный контроль над телом даже по меркам шаманов…

Тем временем хозяин этого самого тела снова газует и мчит прямо к крутому повороту, расположенного почти под прямым углом, из-за чего на нём по-хорошему притормаживают обычно. Но нарушитель всех сегодняшних ожиданий только разгоняется сильнее прежнего, наклоняется и идеально ровно пролетает поворот, почти боком ложась на землю, филигранно удерживая равновесие. Дальше по трассе – тот самый высоченный трамплин, что за всё время соревнований оказался не тронутым ни одним из участников.

Зрители ошарашенно и тихо охают, где-то в самом начале стадиона участники нервно хватаются на головы, судьи что-то обеспокоенно выкрикивают. Годжо тоже сглатывает, безошибочно читая обстановку. До этого ни разу не увидевший ничего достойного его внимания, сейчас он даже моргнуть не смеет.

Ради этого люди ходят на этот FMX? Вот так это должно выглядеть? Поистине завораживающе. Чёрт возьми, он нисколько не жалеет, что задержался и смог оказаться свидетелем работы настоящего профессионала. В том, что этот незнакомец – вершина искусства мотокросса, точно можно не сомневаться. Насколько вообще у него высок уровень контроля над своим телом, над дорогой, над ебучим байком – этим зверем, за мгновения разгоняющимся до баснословных скоростей? Невероятно. И сейчас он собирается показать то, на что более ни у кого не хватило смелости…

Оказавшись на прямой дороге, ведущей к заветному трамплину, он снова газует, почти молниеносно добираясь до предгорка, взлетает по вертикальной плоскости вверх и совершает кувырок вместе с байком первый раз, второй, третий – то есть почти третий. Примерно на полуобороте воздух на всём стадионе становится чересчур тяжёлым, и чёрные, смоляные руки тянутся из обрыва вверх, к гонщику, чтобы схватить и нарушить его баланс, утянуть в бездну, прервать почти удавшийся трюк.

И Годжо вздрагивает, понимая, что забылся. Засмотрелся, позабыв о задании, о проклятии, прячущемся на том самом участке трассы, о своих планах на то, чтобы изгнать духа, выманив на случайного смертника. Великолепная возможность – одна из тысячи, нет, миллиона! – оказалась им натурально проёбана.

Но пугает даже не то, что он не успеет ничего предпринять и упустит проклятого духа, а то, что тот сейчас загубит невероятно талантливого человека. Мастера в своём деле. Первого встреченного им не шамана, достойного его, Годжо Сатору, уважения!

Может… он всё-таки успеет запустить Синим? Разъебёт к чертям половину стадиона, устроит хаос, посадит семя паники в людских сердцах, но спасёт эту жизнь? Блять, он обязан успеть.

Рука сама поднимается, и на кончике указательного пальца вспыхивают всполохи проклятой энергии ярко-голубого цвета, озаряющего лицо шамана. Физические законы искажаются в этой точке, создавая отрицательный импульс, пустоту, стремящуюся заполниться пространством извне, потому затягивающей всё в своё бездонное нутро, затем маленькая голубая сфера слетает с его ладони вперёд, мчится, ветром обдавая головы зрителей, но Годжо понимает, что поздно. Слишком поздно.

Чернющие, желеобразные руки, напоминающие свернувшуюся кровь, уже около гонщика. Почти хватаются за него. А Годжо, словно в замедленной съёмке, видит, как байкер в полёте отпускает одну руку от руля, касается ею проклятия, резко сжимая ладонь в кулак, и вся чернь стягивается внутрь, в небольшую область, и скрывается между пальцами.

Мотоцикл свободно завершает последний, третий оборот и опускается на спусковой трамплин, после чего съезжает вниз, продолжая движение.

Всего одно мгновение требуется Годжо, чтобы осознать произошедшее. Ещё одно мгновение – чтобы понять, что он потерял бдительность. Третье мгновение присваивает себе уже Синий, как раз достигший цели и готовящийся снести и трамплин, и кусок земли, и незнакомого шамана-байкера, зачем-то вмешавшегося не в своё задание, но тут сфера из проклятой энергии резко меняет направление и взлетает вверх, отбрасываемая хвостом появившегося из ниоткуда чёрного дракона. Проклятия. От ауры которого по спине Годжо снова проносится табун мурашек, а чувство собственного сохранения взрывает соответствующие отделы головного мозга.

Но, сделав своё дело, неизвестный дух мгновенно пропадает. Так же, как и появился. Годжо же чувствует себя так, словно его только что ледяной водой окатили.

Мимолётная догадка подтверждается после того, как он вновь активирует технику шести глаз и всматривается в самое нутро подозрительного незнакомца, оказавшегося ни обычным человеком, ни шаманом, искусно скрывающим проклятую энергию, а кое-кем действительно проблемным. Вернее «кое-чем» – проклятым предметом, поглощённым телом и из-за этого захватившим владельца.

Кажется, на голову Годжо только что свалился конкретный пиздец. Прямо сейчас укатывающий на байке прочь со стадиона, напоследок привставший и отпустивший руль в свободном движении по прямой, чтобы поднять руки и победно показать средние пальцы зрителям, сыкливым мотоциклистам и Годжо в особенности.

По ощущениям – их всех только что буквально выебали.

Едва вернувшись в нормальное положение, байкер в чёрном снова вжимает газ в пол – переднее колесо мотоцикла отрывается от земли из-за резкого набора скорости задним, тут же опускаясь – и укатывает прочь к выезду с поля. У Годжо времени на раздумья почти нет, но он знает, упускать столь опасного человека – нельзя.

Выбегая через выход для зрителей, он несётся на опережение к дороге, по которой вскоре должен проехать байк, сделав крюк при выезде со стадиона, сердце бешено колотится, он нервничает, но, едва заслышав звук мотора, смело выбегает к центру асфальтированного полотна. Видит, как в его сторону движется чёрная точка. Готовится атаковать.

Судя по всему, Синий бесполезен, а значит единственный вариант сейчас – использовать Красный. Вернее, освоить за доли секунды, так как ранее ещё ни разу у него не получалось обуздать непонятную пока обратную проклятую технику. Но ведь адреналин и экстренные ситуации для этого и нужны, да? Хочется надеяться, что в этот раз сработает, потому что в ином случае Годжо явно несдобровать.

Его кулак начинает сиять алым светом, водитель байка, естественно, замечает его, но не тормозит, а лишь наклоняется, чтобы немного сменить направление и объехать. Словно совершенно не чувствуя в шамане опасности. Концентрация Годжо преодолевает все немыслимые границы, прямо перед его глазами производятся молниеносные расчёты лучшего для атаки момента, и когда байк приближается почти вплотную, проклятая энергия высвобождается наружу, шипит буйством, опаляя всю окружающую местность и заставляя мотоцикл всё-таки резко повернуть, чтобы сойти с траектории удара.

Шины скрипят, байк заносит в бок, в ноздри ударяет запах горячей резины. Но красное сияние гаснет, так и не коснувшись ни единого атома. Ни врага, ни дороги, ни стоящих поодаль деревьев. У Годжо всё-таки не вышло. Опять.

Остановившийся аккурат по его левую руку байкер удивлённо осматривается по сторонам и едва слышно усмехается под шлемом. Годжо ожидает контратаки, включая бесконечность и готовясь на всякий случай отскочить, увернуться – мало ли какие ещё уловки помимо проклятия, отталкивающего Синий, у него есть – но сбоку неожиданно слышится рёв снова заработавшего мотора.

Мотоцикл осторожно отъезжает чуть назад, стараясь не задеть стоящего рядом человека, и разворачивается по круговой траектории, собираясь со спокойной душой просто уехать дальше по своим делам. То есть Годжо прямым текстом говорят: «ты не представляешь опасности, а значит и обращать внимания на тебя нет необходимости». И если это не оплеуха по его гордости, то что? Ещё никогда он не чувствовал себя настолько уязвлённым…

Протест и желание отыграться поднимаются в душе настолько высоко, что полностью перекрывают и инстинкт самосохранения, и здравый смысл, и понимание опасности прямой схватки с неизвестным врагом. Он возмущённо разворачивается, желая что-то эдакое предпринять, чтобы противник натурально охуел, и заносит руку с кулаком в его направлении, собираясь сбить с сиденья до того, как мотоциклист бы смылся. Но провально.

Отпущенное сцепление двигает байк с места, рука бьёт по воздуху, и Годжо из-за того, что переборщил с амплитудой, заваливается вперёд, по инерции хватаясь за край сиденья, чтобы не грохнуться лицом в асфальт. Мотор рычит сильнее из-за зажатого газа, мотоцикл срывается сразу же на высокую скорость, но из-за балласта, болтающегося у хвоста, принимается заваливаться по сторонам, словно в панике трясясь.

Пока охуевший – у Годжо всё-таки получилось! – водитель пытается вкурить в причину помех движению, шаман одним рывком ловко притягивает себя вперёд и берёт его голову в локтевой захват, сев на сиденье чуть позади.

– Теперь не сбеж…! – Годжо поначалу победно скалится, но тряска байка оказывается настолько сильной, что в желудке начинает мутить, а в глазах темнеть из-за головокружения, и, следуя зову инстинкта, он вцепляется в человека перед собой, как в единственную опору. Из-под шлема снова слышится странный звук, похожий на усмешку, но похер. Как только остановятся, он обязательно размажет все причины для смеха с этой наглой рожи! Хорошенько так ебальничек начистит. Несомненно.

Однако мотоциклист, на удивление, не тормозит и не цепляется за руль сильнее в попытке его стабилизировать. Наоборот, практически отпускает боковые ручки, мягко нажимая на газ и переставляя передачу повыше*, после чего амплитуда покачиваний начинает уменьшаться, колёса выравниваются по одной оси, и вскоре байк спокойно возвращается в вертикальное положение.

*Wobbling – эффект тряски переднего колеса мотоцикла. Случается, когда амортизатор не справляется со стабилизацией колёс. Эта проблема решается тем, что набирается более высокая скорость, руль нельзя даже пытаться насильно выравнивать.

Поборов остаточное чувство тошноты, Годжо с облегчением выдыхает и расслабляет хватку вокруг чужой шеи. Только сейчас он замечает, что внутренней стороной бёдер вплотную прижимается к талии незнакомца, из-за чего по непонятной причине… смущается. Тут же пытается переставить свои ноги хоть куда-нибудь, но вот напасть, на гоночных байках не предусмотрено подножек для пассажира. Да и, в целом, мягонькое сиденье кончается ровно на границе его задницы, так что попытайся он отстраниться от водителя – осядет на жёсткий корпус хвоста.

Незнакомец же словно и не собирается тормозить, доводя ситуацию до критической степени странности. Едет преспокойненько с Годжо за спиной, вообще не боясь получить нож в спину. Это нормально вообще? И что теперь прикажете делать?

По всем законам магического мира от этого человека нужно немедленно избавиться. По всем законам магического мира таким, как он, просто нельзя существовать в человеческом мире. Все законы магического мира гласят, что он опасен.

Опасен настолько, что, заметив неудобство Годжо, перехватывает его неловко болтающиеся ноги и прижимает коленками обратно к своему телу, голени вытягивая так, чтобы пассажир мог расслабиться, буквально положив свои длиннющие конечности на бёдра спереди. Подставляет спину, позволяет схватиться за свои плечи и совсем не пытается скинуть с мотоцикла, наоборот, помогает более-менее комфортабельно разместиться. Годжо на все сто процентов сбит с толку.

Байк едет ровно, уверенно. Удостоверившись в отсутствии враждебного настроя со стороны шамана, водитель дружелюбно похлопывает по тыльной стороне ладоней Годжо, затем – по собственной талии, односмысленно намекая на то, что руками нужно обхватывать немного ниже. С небольшой задержкой, но тот выполняет просьбу, чувствуя себя до невозможности неуклюже.

Что там было про законы магического мира? Годжо, несомненно, понимает, что человек, сидящий перед ним, является опасным заклинателем, когда-то давно угрожавшим всей Японии, но совесть и честь никто не отменяет. Как атаковать того, кто тебя не атакует, а, более того, проявляет заботу? Не может он, просто не может!

Только вот… Куда они едут? И зачем этому человеку брать Годжо с собой? Почему бы просто не остановиться и не высадить его? Честно говоря, он бы ушёл с миром, если бы, допустим, выяснилось, что шесть глаз каким-то образом обманули его. Хотя нет, это явно не их ошибка. Ошибка в том, что самый гнусный шаман древности ведёт себя неподобающе статусу.

Нахер, Годжо уже устал думать, будет просто плыть по течению. Потому что, признаться, течение это очень приятное. Прохладный вечерний воздух мягко щекочет лицо, остужая нагревшееся от жара других зрителей тело, проветривает голову, начисто избавляя от надоедливых мыслей и переживаний. Проблема с проклятием решена, значит, и миссия выполнена. Значит, не нужно думать об этом, не нужно больше напрягаться. Вместо этого – можно отдаться потоку, что развевает белые волосы и заставляет чуточку прищуриться, глядя на придорожные яркие фонари, вспыхивающие и затухающие друг за другом.

Довольная улыбка сама растягивается на лице, веки полностью смыкаются. Руки расслабляются, отпускают чужую талию и вытягиваются по разные стороны от туловища. Годжо запрокидывает голову немного вверх, перестаёт прижиматься грудью к чужой спине и ловит всем своим телом чистейшее удовольствие от движения навстречу жизни. Спасибо, что дорога ровная, и мотоцикл едет плавно, мягко, позволяя позабыть о необходимости крепко держаться, чтобы элементарно не упасть.

Всё же Годжо в первую очередь – обычный подросток с бушующими гормонами, которым хочется найти выход. Не в сражениях с чудищами, а в обычном подростковом бунтарстве, в стремлении делать то, что не разрешают взрослые из-за, якобы, бессмысленности и бесполезности. Делать то, что дарит яркие эмоции. То, что заставляет чувствовать жизнь.

Будто прочитав его мысли, водитель начинает медленно зажимать рычажок газа, плавно набирая скорость. Точно поняв намёк, Годжо возвращает руки на место, кладёт голову на чужое плечо и просто наслаждается моментом, ветром, спокойствием на душе, пустотой в голове. Отсутствием необходимости гнаться за проклятиями и слушать скучные лекции Яги-сенсея, отсутствием совета старейшин, что после каждой его миссии упрямо пытаются вдолбить ему в голову что-то о необходимости всегда ставить завесу, чтобы не пугать обычных людей, об аккуратности, чтобы никому не навредить, о правилах, традициях, законах, блять, обо всём, что его так бесит.

Задумавшись, Годжо не сразу замечает, как мотоцикл достигает той скорости, на который воздух, бьющий в лицо, становится раздражающим. Недовольно поморщившись, он снова прячется за шлем, и байкер, высчитав границу дозволенного, сбавляет скорость, мастерски выбирая значение ровно посередине между максимально желаемой пассажиром и минимально доставляющей неудобства. Великий талант, – думает юноша и довольно возвращает голову вперёд, дважды хлопая ладошкой по другому плечу в качестве благодарности. Засматривается на окружающую природу.

Небо над их головами – бездонная чернь, усеянная яркими звёздами-крапинками. Лес вокруг – шелестит, вторя рёву мотора. Тело в объятиях – невероятно тёплое, особенно на контрасте с окружением, поэтому к нему невозможно не тянуться. Да и почему бы и нет, раз не отталкивают?

Похер на то, что, фактически, прямо сейчас его катит неизвестно куда незнакомец с наихудшей репутацией всех времён. По крайней мере, тот не заставляет его страдать хернёй, подобно на уроках в техникуме, так что… Может этот парень не так уж и плох? Пока что судить, конечно, рано, но вдруг.

Тем временем лесная полоса заканчивается, и они подъезжают к въезду в город. Токио – узнаёт Годжо мегаполис. До стадиона в ебенях его доставили на машине за час, а вернули на байке за намного меньший срок, и это при условии, что ехали они далеко не на максималке. Заставляет задуматься, не стоит ли и ему прикупить себе один такой, да и кататься ему откровенно понравилось.

Мотоцикл останавливается у первой заправки. Шаман спрыгивает почти сразу же и принимается разминать ноги, чуть ли не постанывая от удовольствия – блядский боже, знал бы кто, как сильно у него всё затекло, точно бы расплакался за его нелёгкую судьбу. Зад, по его скромным ощущениям, был вообще на грани того, чтобы сквадратиться и остаться таким навечно, но пресвятой незнакомец очень вовремя решил сделать перерыв. Вопрос только в том, что Годжо делать дальше?

Уйти с миром? Начать драку? Поговорить ртами, как адекватные люди? Ни один из вариантов ничем не отзывается в его душе, поэтому ему не остаётся ничего, кроме как отдаться воле случая. Иными словами – дождаться, когда новый знакомый сам поведает ему о своих планах или хотя бы намекнёт.

Тот же преспокойно слезает со своего байка, открывает бак и ставит топливный пистолет, пока Годжо внимательно следит за каждым его движением, после чего подходит к шаману и отвешивает ему смачный подзатыльник. Первая ответная реакция – искренне возмутиться, вот только юноша не успевает – другой попросту перебивает его, стягивая с головы шлем для лучшей слышимости.

– Совсем долбоёб на одноместный мот прыгать? Это я ещё молчу по поводу светопредставления, урод ты конченный. Я, блять, чуть резину не убил из-за тебя, – открывшийся в недовольстве от удара по голове рот сразу же захлопывается. И совсем не из-за стыда, это чувство в программу Годжо просто забыли добавить на производстве. А из-за шока от того, настолько молодо выглядит лицо перед ним – на вид те же 16 лет – из-за чего диссонанс, возникший в сознании, ошарашивает получше любого подзатыльника.

Но справедливости ради, этот древнющий шаман выглядит даже… привлекательно? И дело не в строении черепа человека, ставшего ему сосудом – хотя и у того гены явно хорошие – а в выражении лица, глаз, манере говорить, в стиле. Очень, к слову, уникальном стиле.

Ни один здравомыслящий человек не сделал бы себе такую дурацкую причёску с вылезающей с левого края чёлкой, при этом отрастив длиннющие волосы до плеч. Мало кто адекватный заделал бы лицо пирсингом в нескольких местах: серёжка в левой брови и два шарика чуть ниже краешков губ – вместо них ещё кольца обычно носят, насколько помнил Годжо, чтобы было похоже на змеиные клыки.

И, чёрт возьми, это обманки под плаги? Ебучий случай, а на ушах-то сколько металла блестит, Годжо даже рассматривать боится. Хотя нет, не боится: правый хрящ трижды пробит и сверкает симметричными шипами, а в левом – штанга. А есть ли ещё где-то проколы не на видном месте? Почему, блять, Годжо это вообще интересно?

Отмахнувшись от навязчивых мыслей, он возвращается к зрительному контакту с недовольными глазами, глядящими на него так сурово, как это порой делает Яга-сенсей, когда юноша в очередной раз нашкодит.

– Я не виноват, что ты у меня под носом отсвечивать решил. Не каждый день, знаешь ли, древние проклятия людей захватывают и свободно по земле шатаются, я запаниковал. – Как на духу, он выпаливает всё, о чём думает, не заметив, как начал оправдываться. Аура взрослости, исходившая от этого человека, оказывается больно подавляющей, перебивая впечатление от взгляда на молодое лицо. – И вообще, разве ты не должен, ну, людей убивать? Я капец как запутался.

Лицо напротив теряет какие-либо эмоции, становясь сложным для чтения, и только смотрит на Годжо в упор. Последнему становится как-то неловко, он моргает и отводит взгляд, чего за чёрными линзами, благо, не видно. И тут с него эти драгоценные очки-защитники сдёргивают быстрее, чем он успевает заметить, и хватают за подбородок, фиксируя положение и не позволяя отвернуться. Он, честно, попытался, но хватка – чересчур крепкая, так что приходится стойко ответить взглядом на взгляд. Как бы неловко это ни было.

– Шестиглазый, значит, – цокнув языком, его отпускают и возвращают очки на место, после чего уходят к заполнившемуся баку, выключая подачу топлива.

– А?

– Никто другой бы не понял, кто я такой. Ладно, жди здесь, я скоро. – После чего тот уходит в сторону заправочных касс-коморок, оставляя Годжо наедине с мотоциклом. Какое-то время парень переваривает произошедшее, затем гневно вспыхивает. А какого хуя он вообще должен слушаться?

Годжо разворачивается, чтобы уйти, но ни шагу так и не делает. Ответственности он всё-таки не полностью лишён и, пока не разберётся с ситуацией, уйти не сможет, поэтому лишь издалека наблюдает, как его проблема оплачивает бензин, покупает растворимый кофе и идёт обратно, по дороге доставая что-то из кармана – отдающее мощной проклятой энергией – и, закидывая это в рот, запивает содержимым стаканчика залпом.

Годжо готов поклясться, что это что-то как раз-таки и было внутри проклятого духа со стадиона. Проклятый предмет. Печально известный прах мастера проклятий из эпохи Хэйан, которого удалось запечатать в собственных останках, но не уничтожить их. И это – главная проблема нынешнего поколения шаманов.

Не так давно эти проклятые предметы словно проснулись, начав бесконтрольно приманивать всяких духов, желавших лёгкой силы, и после некоторого времени использования поглощали своих носителей. Совет старейшин посчитал, что таким образом древний шаман готовится к пробуждению, поэтому отдал приказ отыскать все запечатанные части, чтобы изолировать и не дать им возможности контактировать с проклятиями.

Вот только, судя по всему, тот уже пробудился. Видимо, даже давно, но ни разу себя не выдал. Какие там слухи о нём ходят? Безумец, попытавшийся убить всех не шаманов? Что-то не похож, – думает юноша, глядя на то, в каком отвращении морщится чужое лицо после поедания проклятого предмета. На смех аж тянет.

Погодите, а Годжо можно позволять этому человеку поглощать другие свои части? Разве тот не станет сильнее после этого? И не поэтому ли пока носа не кажет – слишком слаб и перед войной сначала решил восстановиться? Кажется, Годжо снова проебался…

Выкинув пустой стаканчик из-под кофе, к нему быстро возвращаются.

– Ещё никому не звонил? – Годжо тупо смотрит, не понимая, что от него хотят этим вопросом, – спрашиваю: кому-то сверху успел доложить, что меня видел?

– Конечно. Теперь вот слежу, чтобы ты не удрал. – А что ему еще говорить? «Нет, мой телефон давно разрядился, можешь спокойно избавляться от свидетеля и жить дальше, строя свои злобные планы»? Хотя ещё вопрос, кто от кого избавится.

– Врёшь и не краснеешь, – потирает виски, видимо, борясь с накатывающей головной болью. – Значит так, запоминай: когда едешь двойкой*, нужно крепко держаться за водителя, на поворотах старайся повторять мой наклон, бревном не сиди. Лишних движений не делай, когда садишься – проследи, чтобы ровно по центру сиденья зад был, ни левее, ни правее. Если что-то не так, похлопай по мне трижды, заторможу.

*Двойка – сленг, в знач. второй номер, пассажир.

Параллельно словам он призывает странного духа, похожего на червяка, что отплёвывает второй шлем, пару перчаток и куртку, подходит к Годжо и почти что насильно начинает надевать всё это на него.

– Чт… Зачем?! – Конечно, тот сопротивляется.

– Чтобы не замёрз, дебил. Буду гнать, домой опаздываю из-за тебя.

– Ты что, меня к себе везти собрался? – Его мнением вообще интересоваться кто-то собирается? Или всё, запрыгнул на байк – считай, украден?

Годжо, честно, предпочёл бы сейчас просто подраться, а не участвовать во всём этом цирке, но опять же: первому бить – не комильфо. Особенно если ему вредить вроде не собираются, иначе зачем в заложники брать?

– Могу оставить здесь. Но как доберёшься до своего дома часа через четыре, не забудь всем рассказать, что упустил шамана, представляющего угрозу человечеству, – глаза прищуриваются полумесяцами, губы растягиваются в улыбке. Лицо прямо лучится добротой, но саркастичной, похожей на издёвку.

Однако он прав. Годжо не совсем безответственный и проследить, как минимум, обязан. Узнав место проживания этого человека, он хотя бы вернётся в колледж с полезной информацией.

Обречённо вздохнув, юноша всё-таки позволяет обрядить себя в специальные куртку и перчатки – немного согревается, что не так уж плохо – и в конце напяливает шлем уже самостоятельно, однако путается в застёжке, поэтому ему снова насильно помогают с этим нелёгким делом.

– Кстати, тебя как зовут? – Раздаётся неожиданный вопрос. Тёмно-лиловые глаза внимательно смотрят на него, совсем не торопясь скрыться за зеркалом шлема.

– Годжо Сатору, – легко слетает с его губ одновременно с тем, как он запрыгивает на сиденье позади водителя, прижимаясь плотнее, как его и просили. – А сам?

– Сейчас – Гето Сугуру.

– А тысячу лет назад? До наших дней история не сохранила, звиняй. – Не может не поинтересоваться.

– Неважно. Живу-то я теперь «сейчас», – последние слова произносятся уже приглушённо из-за надетого шлема.

Годжо вздыхает, но обхватывает руками чужую талию, ноги в наглую закидывает на чужие и уже привычно утыкается подбородком в плечо. Из-за головного убора неудобно, но Гето свои голову и корпус наклоняет немного в другую сторону, давая ему место и одновременно с этим выравнивая баланс.

Мотоцикл мягко трогается, не торопясь разгоняется. Низенькие домишки быстро сменяются многоэтажками, а через минут десять обгонов и манёвров между авто – высотками из центра Токио. Как и предупреждал, Гето гонит так сильно, что Годжо порой кажется, что всё: сейчас они слетят с обочины, врежутся в проезжающий грузовик, заденут одну из двух машин, между которыми проскальзывает байк в паре сантиметров, или собьют выбежавшего на красный пешехода.

Пиздец, – думает юноша, – у этого сумасшедшего вообще внутренних тормозов нет? Инстинктивно Годжо прижимается так крепко, как только может, готовясь в случае чего активировать бесконечность, чтобы хоть не разбиться на смерть в случае чего. Но ни одного инцидента так и не случается.

Гето каждый раз идеально ровно пролетает просветы между автомобилями и умудряется ни разу не задеть выскакивающих перед носом шумахеров на гоночных тачках, что, завидя байк, сразу же начинают соревноваться в скорости. Чудо какое-то. Нет, навыки. Не стоит забывать недавнее выступление на стадионе, заткнувшее всех участников за пояс.

В сердце Годжо прямо какое-то уважение к нему цветёт вовсю, мысленно он уже записывает его в список крутых ребят. На первое место. И пока единственное. Список, кстати, он только что начал вести, раньше как-то необходимости не было.

Когда они добираются до частного района, мотоцикл сильно сбавляет скорость, принявшись петлять между кварталами. Спустя несколько манёвров Гето нажимает на дистанционную кнопку, прикреплённую к ключам от байка, и один из ближайших гаражей открывает свои ворота, они заезжают внутрь и тормозят. Очень аккуратно и выверено, мотоцикл ставится на подножку, после чего Гето сразу же резко подрывается, слетая с сиденья, скидывает с себя шлем, перчатки, куртку, бросает их куда придётся, торопливо стягивает то же самое с Годжо, который едва успевает обратить внимание, что в гараже помимо пригнанного стоит ещё пара других мотоциклов.

Он присвистнул бы даже, увидев на одном из чёрных зверей лого BMW, но Гето, вытащив ключи из зажигания и предварительно нажав кнопку закрытия ворот, буквально вытянул его наружу и, оббежав участок, притащил к входной двери, как-то панически нажав на ручку и влетев в дом.

– Двадцать два ноль одна, – едва Годжо выхватывает своё запястье из чужих загребущих лап, спереди слышится строгий женский голос, прямо чеканящий каждое слово. – Ты опоздал, Сугуру.

– Да, всего на минуту… Прости, мам. Я тут с другом, его Сатору зовут, можно он останется на ночь?

Гето виновато улыбается, смотрит на женщину исподлобья, пока разувается, и то, насколько это поведение не похоже на его же на заправке, сбивает Годжо с толку. Он обескураженно смотрит в спину «друга», потом поднимает глаза на его мать, что буквально буравит оценивающим взглядом уже самого гостя, и вздрагивает.

У женщин вообще может быть настолько пугающее выражение лица? Казалось, за опоздание в одну минуту она готова убить родного сына, и единственное, что её останавливает – лишняя пара глаз. Этот придурок воспользовался им как щитом, да?

– Конечно. Ужин в духовке, не шумите сильно. Мы с твоим отцом ушли спать, – развернувшись, она уходит, после чего её сын облегчённо выдыхает, выглядя до смешного перепуганным.

– Чувак, если тебя держат в заложниках, только скажи, я постараюсь помочь, – тихо хихикает Годжо, за что снова получает подзатыльник. Что ж, за дело.

Гето молча направляется на кухню, где достаёт две тарелки и организовывает им вечерний перекус, пока гость увлечённо рассматривает домашний быт. Всё чистенько, аккуратненько, нигде не видно ни пылинки – видимо, заслуга хозяйки. Интерьер светлый, классический для кухни и гостиного зала, ничего особо интересного.

– Хорош уже лупоглазить, глазастик. Давай за стол.

– А ты… челкастый! – Годжо хмурится, но садится на свободный стул. Обедал он давно, так что сейчас совсем не прочь набить чем-нибудь брюхо, к тому же от голода мозги уже даже не варят. Весь сегодняшний день – сплошные непонятки, вроде и думать уже ни о чём не хочется, а вроде по-хорошему нужно и разобраться во всём. – Так… ты реально тот самый мастер проклятий из эпохи Хэйан?

– Не разговаривай, пока ешь – подавишься, – бросая на него строгий взгляд, Гето, однако, кивает, давая чёткий ответ.

Хмыкнув, Годжо действительно затыкается, переводя всё внимание на содержимое тарелки и параллельно вспоминая всё то, что ему говорил Яга-сенсей на уроках истории. Как-то даже искренне пытается сопоставить ту информацию с картиной того, как «массовый убийца не шаманов» смиренно склоняет голову перед женщиной, не имеющей проклятой энергии.

Либо шаманская история – пиздёж, либо он чего-то не понимает. Произошедшее даже не было похоже на сокрытие истинных планов на кровавое будущее, слишком уж облегчённо искренне звучал вздох Гето.

– Странно, – доев свою порцию, Годжо отставляет пустую тарелку, довольно хлопая себя по животу.

– Помой за собой, ты не в отеле, – хозяин дома угрожающе щурится и поднимает ладонь, предупреждая об очередном подзатыльнике.

Что ж, Годжо хоть и надеялся на гостеприимный уход за собой, но почему-то подозревал, что от этого парня, в целом, ожидать ничего другого не стоит. Исходило от него какое-то особое ощущение уверенной прямолинейности, и это – наверное, единственное оружие против бесконечной наглости Годжо.

Посуду за собой он моет без лишних препирательств, да и его вроде как «другом» назвали. Очень воодушевляющее обращение, особенно учитывая тот факт, что Годжо до этого ни один человек из-за вредного характера не переносил. Ключевое слово – до этого.

В качестве безмолвной похвалы за хорошее поведение, Гето хлопает его по плечу и моет свою тарелку, затем зовёт за собой.

– Но всё-таки, хочу уточнить. У тебя типа не очень хорошая репутация в магическом мире, а ты тут… тихо-мирно живёшь, притворяясь сыном обычных людей. – Годжо беззастенчиво начинает рассматривать комнату нового друга, едва переступив в неё порог, перемещается из угла в угол и от стены к стене с блестящими глазами, не зная, куда деться. По сравнению с его собственной в родном клане – дорого обставленной, но скучной – эта действительно кажется живой из-за небольшой доли имеющегося хаоса.

С одной стороны всё выглядит чистым и аккуратным, как и на кухне, никакой пыли и грязи. С другой – массивные полки и стеллажи из чёрного дерева, чем только не заваленные.

Тут и манга, и фигурки, и коллекционные зарубежные мини-копии дорогих марок машин, целая тонна книг современных литераторов, какие-то справочники со сверх школьной программой, горшки с цветами, монетное деревце, магнитофон, несколько стопок кассет и много остального ретро хлама. На подоконнике за шторой – гитара, из-под кровати выглядывают уголки каких-то журналов, а вся мебель обклеена наклейками и переводными детскими татушками разного содержания. В придачу всё свободное место на стене заполняют постеры музыкальные групп, с гардин свешивается новогодняя гирлянда. Примерно так и должны выглядеть комнаты подростков, знающих толк в жизни, да?

– Рот прикрой, муха залетит. Да, тихо-мирно живу, проблемы? Нет, не притворяюсь, я и есть их сын. – Гето включает приставку и достаёт два джойстика, один протягивая Годжо, – умеешь?

Тот тут же радостно хватается за предложенную игрушку и прыгает на кровать рядышком, поудобнее усаживаясь на мягкий матрас.

– Конечно! – Вот только по его лицу становится понятно, что играл он раньше только сам с собой, не сумев найти компании. Гето прикусывает губу, чтобы не засмеяться над чужой бедой. – Но я ж вижу, что ты в это тело из проклятого предмета перебрался, врать бессмысленно.

– Я знаю, глазастик, что ты это видишь, – Гето хмыкает, выбирая игру. – Но, во-первых, я случайно заполучил это тело, когда оно было ещё младенцем, так что считаю его своим от и до. Во-вторых, родители моего тела – мои родителя. Выкуси.

Годжо неверяще поворачивается к Гето и пытается по выражению лица понять, шутит ли он. К нему поворачиваются в ответ и вопросительно выгибают бровь. Годжо отворачивается и тупо пялит в телик, не зная, смеяться ему истерически или охуевать.

То есть этот чёрт уже почти два десятка лет живёт в своё удовольствие прямо под носом у шаманов, совершенно не выдавая себя? Погодите… А разве примерно не в это время проклятые предметы из его праха активизировались? Вот в чём причина – они почувствовали источник и потянулись к центру. Боже, Годжо только что узнал то, над чем ломает голову весь магический мир не первое десятилетие…

– Последний вопрос. – Пребывая в своих мыслях, он не замечает, как на экране высвечивается цветастая надпись «Раунд 1», из-за чего пропускает пару первых ударов и из-за комбо Гето улетает в нокаут. Хотелось возмутиться, но договорить начатое сейчас намного важнее. – Какие у тебя планы? Собираешься делать что-то плохое? Типа продолжить дело прошлого или мстить.

Гето устало вздыхает, запуская второй раунд, и сразу же идёт в активное наступление, размазывая персонажа Годжо по стенке, словно мстя за то, что достаёт утомляющими вопросами. После – откладывает джойстик и смотрит тому прямо в глаза.

– А ты поверишь, даже если правда звучит нереально? – Годжо немного мнётся, но честно кивает. Он уже увидел достаточно, и если ему скажут какое-то слащавое «я исправился», он поверит. Почему-то казалось, что Гето не из тех, кто соврёт ради прихоти, не будет устраивать цирк, чтобы скрыть искренние намерения, а скорее придёт на порог мира шаманов и открыто объявит войну, даст даже какое-то время для подготовки. – Я заебался за эту тыщу лет сидеть в одиночестве не пойми где. Вот и всё. В этой жизни я планирую развлекаться на всю катушку.

Годжо хлопает то глазами, то ртом, не зная, как реагировать. Но Гето снова тянется к джойстику и, хитро улыбаясь, запускает новый раунд под недовольное «Эй!».

В этот раз Годжо больше не думает ни о чём лишнем, их противостояние затягивается, каждый увлечённо жмёт на кнопки, атакует сам, блокирует атаки соперника. В итоге юноша одерживает первую победу и чуть ли не подпрыгивает на радостях, и Гето искренне смеётся, глядя на его счастливое лицо, не выглядя огорчённым своим проигрышем.

Новый поединок, потом ещё и ещё. Выигрывают они почти каждый раз по очереди. Иногда Годжо поворачивается и воодушевлённо говорит, что вот сейчас комбо, сделанное Гето, было просто великолепным, а иногда возбуждённо выкрикивает «Ты видел?! Я прям хорош!», за что чуть ли не получает очередной подзатыльник из-за громкости – в другой части дома люди спят вообще-то.

К часу ночи Годжо начинает зевать, и Гето под недовольные возгласы отключает приставку, суёт ему в руки полотенце и сменное, отправляет в душ.

– Вторая дверь направо, – снова слышит «Но…» и прикрывает чужой рот рукой, не позволяя договорить, – никаких «но», я тоже уже устал. Не забывай, кто сегодня всю работу за тебя сделал.

Годжо закрывает рот, вздыхает и разочарованно плетётся в ванную, быстро моется и возвращается через каких-то семь-восемь минут. Следом пропадает Гето, оставляя его чуть ли не на полчаса, после чего слышится тихое гудение фена. Голову мыл, значит? Ну да, такие лохмы мыть, наверное, занимает много времени, – как сам собой разумеющийся факт, звучит в голове Годжо.

Скучающе лёжа поперёк кровати в ожидании, он всё думает ни о чём и обо всём одновременно. Но больше о том, что завтра он вернётся в техникум и они больше не увидятся. Какая-то лёгкая грусть даже находит.

И вот почему так всегда – как только появляется потенциальный друг, с которым интересно и весело проводить вместе время, так тот оказывается врагом человечества номер один под прикрытием. Почему Годжо нормального никого не может себе найти? Кого-нибудь, с кем можно было бы вместе ходить на уроки, переругиваться с Сёко, злить Ягу-сенсея, прикрывать спины друг друга на миссиях.

Годжо такой невезучий, что пиздец.

Но вот дверь в комнату отворяется – Гето, наконец-то, вернулся – и Годжо переворачивается, ложась на живот и поставив щеку на ладонь руки, упёршейся локтем в кровать, болтает ногами в воздухе, внимательно следит взглядом за вошедшим.

– Ты правда устал? Прям вообще ни на что сил нет? – Пытается состроить жалостливую мину и выпросить ещё немного совместного времени. Как только лягут спать – всё закончится. Утром же будет новый день – день, знаменующий скорую разлуку. Почему хорошего всегда так мало? Он готов даже всю ночь не спать и завтра днём ходить уставшим, только дайте ему немного внимания, ну пожалуйста!

Гето останавливается уже у шкафа, с верхней полки которого собирался доставать футон. Оборачивается на развалившегося на его кровати Годжо, что снял свои тёмные очки и теперь лупоглазил так грустно и умоляюще, что у любого бы сердце ёкнуло. Это – его коронный удар для борьбы с вредной одногруппницей, которая предпочтёт сделать что угодно, только бы на неё перестали смотреть до блевоты миленько.

Глядя на эту картинку… Гето озадаченно щурится – видно, о чём-то задумавшись – чуть хмурится, отводит взгляд, возвращает к ярко-голубым глазам и снова переводит в другой угол. Годжо уже смакует победу, когда шкаф с футоном закрывается, а по комнате разносится смиренный вздох.

– Окей, но давай быстро, у меня завтра дела после полудня.

Годжо сразу меняется в лице, довольно лыбится и привстаёт на локтях, чтобы сесть на кровать для продолжения игры, но Гето вместо того, чтобы снова включить приставку, идёт прямо к нему и, опираясь одним коленом на край матраса, наклоняется, касается его губ своими. И Годжо, непонимающе вздрагивая, замирает. Простите, что?

Мозг заканчивает перезагрузку и включается только к тому моменту, когда чужая ладонь забирается под его футболку и задирает её, начиная скользить по коже вверх – Годжо, как ошпаренный, отпрыгивает кувырком назад, падает с другого края кровати, головой ударяясь о пол, даже забыв о бесконечности.

– Э? Ты чего? – Гето, как на идиота, смотрит на копошащегося и трясущегося Годжо, пытающегося встать на ноги, с злостно краснющим лицом и безостановочно открывающимся-закрывающимся беззвучно ртом. – Сам же начал, чего ломаться терпеть?

– Я!? Что я начал?! Я про приставку говорил! – На него цыкают, напоминая про необходимость вести себя тихо, и Годжо замолкает, но руки в кулаки сжимать не прекращает, готовый ударить, если к нему снова приблизятся.

– А… Значит, я не так понял. Забудь. Я постелю тебе футон, – Гето пожимает плечами, словно ничего странного не произошло и он ничего из ряда вон выходящего не сделал.

Но вернуться к шкафу не успевает – дверь отворяется намного раньше, и Годжо вылетает в коридор, всё ещё пыша негодованием. Нахуй, лучше поспит на диване в гостиной, чем в одной комнате с ним.

– То есть глазки строить, словно девка, то это окей, а виноват теперь я? Ладно, – уже смирившись со своей участью, Гето расстилает постель и заваливается спать, думая, что стоило бы притащить хотя бы одеяло с подушкой гостю, но дальше мысль так и не доходит. Едва закрыв глаза, он сразу же отключается – слишком насыщенный был этот день.

Годжо же так и не смыкает глаз. И дело вовсе не в неудобном диване, слишком жёстком и коротком, не позволяющем даже ног вытянуть, из-за чего тело затекает, умоляя разогнуться. А в полном бедламе в голове и той сцене, что всплывала перед глазами, стоило едва лишь прикрыть глаза. Она всё проигрывалась и проигрывалась от начала до конца, не давая успокоиться и с каждым разом распаляя всё сильнее.

Какая-то часть его мозга осознавала, что, возможно, он и сам немного виноват, так как привык к однозначной реакции девочек на его ухищрения. Что Сёко, что Утахиме вечно нос воротили от него, и только Мей Мей по-лисьи улыбалась, откровенно пугая своим напором. С ними даже шуточное соблазнение не работало, а Гето отреагировал так всего лишь на его умоляющий взгляд…

С другой стороны, не слишком ли тот охуел, чтобы, не уточнив, уже лезть с… с чем? Почему у Годжо присутствовало чёткое ощущение того, что его не только целовать собирались…?

Придя в своей голове к чему-то запретному к пониманию, он утыкается горящим лицом в свои ладони, больше не в состоянии выносить этого позора. Панически вертится с одного бока на другой и злится то ли на Гето, то ли на себя. Пиздец. Как он мог забыться из-за приятного дружеского времяпрепровождения и потерять бдительность? Яга-сенсей был прав, этот человек – верх коварства. Эталон бесстыдства и наглости, настоящий злодей!

И ведь самое обидное, что виновник его душевных мук сам-то спит без задних ног, оставив его наедине с этим бременем. Друг ещё называется. Годжо обязательно придумает как отомстить, найдёт чем поддеть, он клянётся.

Окончательно устав, Годжо засыпает только к раннему утру. Солнечные лучи щекочут лицо, он переворачивается на живот и утыкается носом в диван, руками сверху прикрывает голову, посапывая. По дому начинают ходить первые шорохи – следствие проснувшихся перед работой хозяев, но Годжо спит крепко, устало, совершенно ничего не слышит и не замечает. Ни того, как мать Гето, увидев гостя в гостиной, сразу же идёт в комнату сына, будит, ругает на чём свет стоит, за ухо вытягивает в коридор под сонный и недовольный скулёж. Ни того, как его накрывают одеялом, укутывают и аккуратно подхватывают на руки, утаскивая на мягкую кровать, сон в которой – настоящее блаженство, ещё сильнее укутывающее сознание сладким маревом.

Гето же выгоняют из собственной комнаты и заставляют лечь досыпать на жёстком диване. Потому что, по скромному мнению его матери, такое скотское отношение к гостю – верх неуважения к нему, так что пусть теперь отбывает наказание. На своей шкуре познаёт боль от сна на не предназначенной для этого мебели. Вот только Гето, откровенно говоря, без разницы, где спать, он отключается так же мгновенно, как и ночью, игнорируя шум шагов между комнатами, шелест одежды и цоканье каблуков у порога. Благополучно спит он ещё часа три, только после сигнала будильника открывая глаза, как по команде. Выборочный слух – настоящее благословение.

Встав, Гето потягивается, разминая мышцы, прохрущевает косточки – и дискомфорта в теле как не бывало. Утренний душ, чтобы взбодриться, чистка зубов, щёлканье зажигаемой плиты, на фон включается музыка с телефона, и продукты летят из холодильника. Словно абсолютно привычно и по инерции, замешивается тесто для омлета дашимаки тамаго, что сразу оказывается на разогретой сковороде. Параллельно закипает бульон мисо, нарезается и ошпаривается лосось, заранее заготовленные заботливой матерью овощи укладываются по тарелкам, маринуются цукемоно, выпаривается рис.

Гето орудует только палочками, быстро и ловко, ни на секунду не останавливаясь – настолько выверено зная тайминги приготовления каждого блюда традиционного японского завтрака. Современные семьи давно отошли от этой привычки, предпочитая завтракать в кафе по дороге на работу, как, например, и его родители. Но вкусы сына они уважают, потому каждое утро его мама встаёт пораньше и заготавливает те продукты, которым необходимо настояться некоторое время.

Он правда её любит, даже со строгим характером. Как ранее и было сказано, он получил это тело случайно, когда младенец, оставленный ненадолго один, проглотил упавшую с тумбочки маленькую фигурку с ноготок – что-то вроде семейной реликвии – сделанную из его праха. В общем, эта женщина настолько героически с тех пор приглядывала за сыном, что Гето за те максимально беспомощные первые годы своей второй жизни преисполнился к ней великим уважением.

Какова ирония судьбы – переродиться в семье не шаманов, которых когда-то ненавидел, и утонуть в любви и заботе, которых не сумел испытать при первой жизни. Интересно, если бы не вернулся в этот мир уже с отсутствием желания завершать начатое тысячу лет назад, он бы перевоспитался или остался верен своим идеалам?

Впрочем, неважно – две порции завтрака уже красиво разложены по мисочкам и стоят на столе, поэтому Гето идёт в свою комнату будить разморившегося в комфорте гостя. Находит он Годжо лежащим наполовину на животе, наполовину на боку, и поперёк завернувшимся в одеяло с головой, но ногами наружу. Забавная картина, – думает Гето и трясёт мягкий комок, примерно там, где должно находиться плечо.

– Вставай, спящая красавица. Завтрак готов. – Годжо мычит, бурчит что-то, напоминающее «ещё пять минуточек» и крепко держит стягиваемое с него одеяло.

Гето вздыхает, задумывается и через секунду тянется к ногам, хватает щиколотку одной рукой, а другой начинает щекотать стопу. Явно не ожидавший такой подставы Годжо вздрагивает, пытается одёрнуть ногу, но не выходит, поэтому он второй отпинывает наглого нападающего, да так сильно заряжает, что тот отлетает на другой край кровати.

Освободившись, Годжо подбирает ноги под одеялко, сворачивается под ним калачиком и продолжает спокойно посапывать просимых пять минут. После – как по таймеру разворачивается и, клюя носом и щурясь от солнечного света, видит пластом валяющегося неподвижного Гето. Какое-то время обрабатывает то, что натворил спросонья. И подрывается к нему проверить, не убил ли – вероятность, конечно, мала, но хули тот не двигается совсем?!

А у Гето носом кровь течёт. Стеклянные глаза смотрят в потолок. На тряску за плечо внимание он не обращает.

– Блять. Сука. Пиздец. – Годжо головой мотает по сторонам, не зная, что делать, и пытаясь найти ответ в обстановке, но какую подсказку можно получить от рокерских постеров? Он хватается за голову, пытается думать, но в мыслях только перекати-поле, он вскакивает на ноги, собираясь бежать звонить в скорую, но падает на спину обратно на кровать, когда чужая рука подножкой ударяет по лодыжкам. Стоило только ему коснуться телом мягкости матраса, как Гето поднимается и как ни в чём не бывало садится.

– Раунд. Умывайся и в гостиную дуй. Бегом, – после чего преспокойно уходит в сторону кухни домывать посуду. Как знал, что Годжо понадобится время раздуплиться, и не стал убирать всё сразу, отложив, чтобы было чем заняться в ожидании.

А юноше время выхуеть обратно действительно нужно было. Но ничего, с трудом, но у него выходит прийти в себя. Поднимаясь, Годжо даже звонко смеётся и, как и велено, бежит сначала в ванную, а затем – к Гето, практически залетая в гостиную. Приземляется на стул, что заклеймил своим ещё во время вчерашнего ужина, и удивлённо смотрит на стол перед собой.

Прямо перед ним стоят ровно шесть мисок: дашимаки тамаго, мисо-суп, цукемоно, пропаренный рис, рыба и натто. Шесть блюд, составлявших его обычный завтрак в поместье Годжо. Завтрак, вкус которого он не чувствовал со дня поступления в токийский техникум, перебиваясь в основном доставкой и фастфудом.

– Чего застыл? Не любишь такое? Не заставляю, если хочешь – оставайся голодным.

– Нет-нет! Наоборот… Дом напомнило, – Годжо берёт палочки, и принимается есть, прямо светясь удовольствием.

Всё же домашняя еда – самая лучшая. Сам он готовить не любит, так как привык, что его с детства обслуживают, поэтому первое время учёбы давалось ему невероятно трудно. Благо, Сёко сжалилась, согласившись готовить и на него в обмен на оплату продуктов, но Сёко – это Сёко, она родилась в семье с современными устоями и традиционную еду из-за необоснованной сложности не готовит. Так что ничего похожего на то, чем питался в поместье, в его рту уже как год не было.

– Дом? Годжо до сих пор следуют традициям? – В ответ мычание набитым ртом. – Ого. Ну, великий клан как-никак, – смирившись с говорливостью Годжо во время еды, Гето вздыхает и сам принимается за завтрак.

– Вообще, даже среди великих кланов мы единственные, – он отрицательно машет головой. – Всё из-за самоизоляции, на нас влияние современных тенденций минимально. Я сам не сразу узнал, насколько мир снаружи другой, только когда лет в шесть сбежал ненадолго. У нас-то дома́, еда, одежда: всё традиционное.

Гето кивает, мыслями улетая куда-то не туда. Сначала он думает о том, как удобно было бы переродиться в поместье Годжо, где устои за тысячу лет так и не поменялись – тогда ему бы не пришлось перепривыкать к некоторым современным аспектам жизни – но нет, наличие техники ему всё-таки нравится больше. Потом его мысли почему-то сразу переключаются на кимоно, которое сейчас редко кто носит, и, естественно, он представляет в одном из таких Годжо.

– Красиво… – Бормочет он себе под нос. В груди разливается ностальгическое тепло – в какой-то степени Гето скучает по родной эпохе.

– Да, красиво, но скучно. Мне мир снаружи больше нравится. Но, – Годжо доедает всё до последней крошки, напоследок облизывая губы, – такая еда привычнее. Передай спасибо своей маме, мне понравилось. – Гето усмехается, но ничего не говорит, да и зачем? Главное, что гость доволен.

В этот раз Годжо сразу встаёт и идёт со своей посудой к раковине, дочиста моёт каждую мисочку и палочки, аккуратно ставит в сушилку. В качестве искренней благодарности за вкусный завтрак. Пока тем же занимается Гето, он резко вспоминает кое-что странное:

– Кстати, а почему я проснулся у тебя? Я ж вроде тут уснул.

– Мм… – Гето недовольно жмурится, вспоминая, как его в шесть утра через весь дом за ухо протянули. – Ты под утро сам пришёл, выгнав меня с моей же кровати.

– Чего, – рот нараспашку, глаза с орбиты. – Я? Лунатил?!

– Видимо, – не получается не засмеяться. – Тебя это, куда отвезти кстати?

К сожалению, Годжо его уже не слушает. В его голове – сталкиваются планеты, взрываются звёзды, чёрные дыры пожирают целые галактики. Он не может понять, как же его так угораздило. Сомнамбулой он никогда не был, да и никаких проблем со сном не имел. Что такого должно было случиться, чтобы он залунатил? Ещё и к Гето ворвался, хотя ушёл, не желая спать в одной комнате. Это что получается, на самом деле он не хотел уходить? Говорят же, что во сне бессознательное высвобождается… Блять, кажется, у Годжо проблемы с пониманием самого себя, и это плохо.

– Эй! Глазастик, не спи! – Гето ладонью перед его лицом машет, заставляя вздрогнуть, – куда везти тебя, спрашиваю? У меня не так много времени осталось. Если хочешь, чтобы подбросил тебя, то пора бы выдвигаться.

– Токийский магический техникум, – ответом служит короткое «понял».

Гето возвращается в свою комнату, Годжо – следом. Первый, открывая шкаф-гардероб, сразу же начинает переодеваться, второй – выругавшись, отворачивается резко, хватает со стула свою форму, брошенную им вчера, но оказавшуюся сейчас аккуратно сложенной, и вылетает переодеваться в ванную. Проклинает он Гето и отсутствие у того рамок приличия, на чём свет стоит, хоть и понимает, что парням стесняться друг друга, как минимум, странно.

Чёрт, если б не вчерашнее, он бы тоже, не задумываясь, принялся раздеваться в той же комнате. Но нет, теперь не может. Осознавать, что другой парень видит в тебе сексуальный объект – это пиздец, он теперь понимает девочек и готов ругать себя за прошлые непристойные шутки.

Быстро вернувшись, Годжо замечает насмешку в чужих глазах, и недовольно морщится. Вроде как и съязвить в ответ хочет, но как – не знает. Поэтому молчит, пока над ним откровенно смеются.

– Да ладно тебе. Успокойся, ты – не мой типаж. Мне миленькие и послушные больше нравятся.

– А хули ты тогда полез вообще?! – Сдерживаемое негодование, наконец-то, вываливается наружу. Всю ночь он варил внутри себя это варево, наутро как-то позабыв обо всём, что хотел сказать, а потом к случаю не пришлось.

– Ну… – Гето заметно мнётся, впервые выглядя неловким, – иногда я кого-нибудь после клуба подцепляю вечерами, так что по привычке, наверное? Но, клянусь, тебя я без задней мысли в дом привёл. Только потому что опаздывал, а разобраться с тобой всё ещё нужно было.

– …ладно. Верю, – Годжо испытывающе прищуривается, глядя на поднятые в капитулирующем извинении ладони, и кивает. На первый раз решает закрыть глаза. По крайней мере, на душе теперь в разы спокойнее, единственный осадочек – первый поцелуй уже не вернуть. Но если никто не узнает, то ничего страшного, да?

Они выходят из дома и направлются в гараж. Гето прибирается немного на ходу, протягивает ему вчерашний шлем, а обе куртки и пару перчаток скармливает тому же инвентарному проклятому духу. Удобно, – мелькает в голове Годжо, после чего Гето идёт в сторону той вчерашней BMW-шки* и быстро заменяет одни пассажирские подножки на другие, что откидываются заметно ниже. Специально для длинных ног.

*BMW S1000RR, если интересно, а до этого Гето гонял на гоночном KTM 250 SX-F (давайте забудем про годы выпуска и будем просто радоваться жизни, спасибо).

Гето приглашающе кивает ему и садится на водительское место, надевает свою экипировку, а Годжо пристраивается на пассажирское уже с шлемом на голове и отмечает, что подножки ему в самый раз – коленки не ноют из-за чересчур согнутого положения. Но за мгновение до того, как собирался обхватить руками чужую талию, он замирает. После чего – перемещает руки чуть выше и кладёт ладони на плечи.

Автоматическая дверь ворот скользит вверх, мотоцикл трогается с места, и Годжо откровенно кайфует от того, насколько удобнее, наконец, ощущается двухместный байк. Чего только стоит уютное отдельное сиденье, чуть выше переднего, из-за чего теперь есть возможность видеть дорогу перед водителем. Наличие подножек, как уже было сказано – отдельное счастье, но самое приятное – вес мотоцикла, в два, мать его, раза больший, чем у гоночного*, то есть и нагрузку в две тяжёлые туши ему проще выдерживать. А значит и повороты – плавнее и мягче, хотя, казалось бы, куда лучше. Вождение Гето и без этого – ёбаный экстаз.

*У KTM около 99кг, у BMW с полным баком – свыше 200кг.

Блаженство, настоящее блаженство, пришествие ангелов на грешную землю, ноев ковчег посреди морских пучин, врата рая к прекраснейшему из садов, посаженному и выращенному самим Господом. Влюбиться в это чувство и стать навеки зависимым от него было бы так просто.

Годжо серьёзно начинает задумываться о покупке байка, потому что… А как не захотеть почувствовать это снова? Ему больше ничего для полного счастья не нужно, правда, только мотоцикл, можно даже без личного водителя, как-нибудь сам разберётся с вопросом вождения. Это же не может быть слишком сложным?

Как минимум то, как Гето управляется с движением, пока они едут по частному району, выглядит до очевидности простым. Но вот они останавливаются на светофоре перед выездом на шоссе, и он предупреждающее стучит пальцами по руке на своём плече, однако Годжо и не думает перемещать руки с их места. Раздаётся громогласный рёв мотоцикла – то ли угроза, то ли последнее предупреждение – но и это не меняет ситуации.

Загорается зелёный. Гето ловко сворачивает на большую дорогу, почти полностью зажимая сцепление, служащее последним бастионом, сдерживающим работающий вовсю мотор, и после отпускает его так быстро, что мотоцикл мгновенно срывается на высокую скорость, а Годжо оказывается вынужден навалиться на человека спереди и обхватить руками. Вот же чертила. Он специально гонит на полную, это же, блять, очевидно!

Гето хохочет под шлемом, наверное думая, что этого не видят, и газует сильнее, передачу переставляя, врывается в неторопливый поток машин, виляет по полосе, пока она пуста, обгоняет всё и всех почти впритык то к ограждению, то к бортам авто. Злые водители сигналят, средние пальцы вслед показывают, пытаются догнать и ударить бампером по заднему колесу, но даже редкие гоночные тачки злостно отстают, не справляясь с проходимостью.

Даже Годжо нервно сжимает пальцами куртку на чужой груди, во все шесть следя за обстановкой. Вздрагивает на некоторых особо охуевших манёврах, держа в голове правило трёх хлопков, но просить тормозить не торопится, прикусывая губы в попытке сдержать улыбку. Перед глазами всё пролетает с щекотным гулом, краски смешиваются, растягиваются, он на грани того, чтобы во весь голос начать выкрикивать банальное «юху», а нескончаемые горящие зелёным фонари светофоров заставляют поверить в знание Гето этой дороги и идеальной скорости езды по ней, чтобы ловко пропускать все сигналы «стоп». В ином случае, разве бывает такое только по удачному стечению обстоятельств?

Главное шоссе, тянущееся через весь центр Токио, они в итоге пролетают так быстро, что в пору задуматься о том, так ли необходимо учиться технике телепортации. Зачем все эти скучные навыки без возможности почувствовать ветер на коже и драйв под ней? Но качество дороги немного падает, поэтому и скорость приходится сбросить, из-за чего Годжо даже разочарованно вздыхает, а потом чувствует, как Гето резко наклоняется назад, крепко держа руль, и байк встаёт на заднее колесо, продолжая ехать вперёд*.

*Wheelie – езда на заднем колесе.

– Сука-а-а-а! – По ощущениям, если отпустит чужую спину, то ёбнется на асфальт. Ещё никогда раньше Годжо настолько сильно ни за кого не держался.

Переднее колесо быстро опускается обратно, он облегчённо выдыхает, расслабляет напряжение во всех мышцах. Переваривает полученный опыт и привыкает к уровню адреналина в крови. Через пару кварталов, едва почувствовав, что Годжо отошёл от произошедшего, Гето снова повторяет трюк, но опускается почти сразу – короткое предупреждение – и, не столкнувшись с недовольством, опять поднимается на заднее колесо, в этот раз заметно дольше держит, не торопится опускаться, просто едет вперёд в таком положении, умудряясь даже объезжать другой транспорт.

Годжо, естественно, жмётся, но уже не так шокировано, скорее в качестве подстраховки, вроде и нервничая, но явно получая от этого удовольствие. И хорошо – уверенный в водителе, но прилипчивый пассажир – лучший пассажир.

Когда Гето всё же опускается, тот ни на миллиметр больше не отстраняется, продолжая крепко держаться, даже когда скорость колоссально падает и они оказываются на прямой к токийскому техникуму. Оставшаяся дорога – лёгкая прогулка по сравнению с предыдущей, но учитывая тот факт, что Годжо до сих пор надёжно цепляется за него, Гето не упускает возможность для последней проказы.

При приближении к конечной цели, он не замедляется плавно, а упорно едет вперёд – Годжо хмурится, так как посторонним на территорию вход запрещён – и у самых ворот резко тормозит передним колесом, из-за чего байк приподнимается, задним вздымая вверх и тут же падая*.

*Stoppie – эффектная остановка с подъемом заднего колеса.

– Приехали, принцесса, – Гето поднимает визор* и поворачивается лицом, подмигивая.

*Стекло, вставленное в мотошлем в зоне глаз.

Годжо не двигается. Буквально застывает на какое-то время, всё ещё пребывая в шоковом состоянии, только медленно делает глубокий вдох, затем – выдох. Руки, наконец, отцепляет, перекидывает ногу, слезая со своего места, пошатываясь. Снимает шлем, протягивает его владельцу и как-то стеклянно смотрит сквозь всё и вся.

– Ну, покеда, – Гето закидывает шлемак в проклятие и сразу же укатывает прочь, оставляя Годжо в отходняке одного.

И вот как вы ему теперь прикажете вернуться к обычной жизни?

Сугуру и пушистое чудо

2025-07-14T21:08:59.356Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Сугуру Гето, Сатору Годжо, Иейри Сёко, Яга Масамичи

Рейтинг: PG-13

Размер: 9 страниц

Статус: завершён

Метки: Пре-слэш, Флафф,

Описание: Всем известно, что Сугуру – тот ещё кошатник. И однажды, когда Сатору случайно косячит на миссии и возвращается с парой ушек на макушке и хвостом за спиной, они оба… оказываются в немного неловкой ситуации.

1.

Честно, он не из тех, кто постоянно переживает без причины. Отчасти даже наоборот – он вообще почти никогда ни о чём и ни о ком не переживает, но в том-то и дело, что «почти».

И вот, когда их с Сатору впервые – впервые! – за всё время обучения отправляют на разные миссии под предлогом «да там делать нечего, быстро разберётесь», он чувствует необъяснимый скрежет на сердце, словно у него забрали нечто очень важное. Нечто, о ценности чего он раньше даже не задумывался – пока не потерял, естественно.

Сатору же почти никак не реагирует. Просто хмыкает и направляется к выходу из кабинета Яги-сенсея, даже не удосужившись взглянуть на доклад с данными о способностях проклятия, с которым ему предстоит иметь дело. В этом и был весь Годжо Сатору – избалованный, самоуверенный шаман особого ранга, считающий, что ему всё ни по чём. В целом, так и есть.

Действительно, чего это Сугуру переживает за мистера неуязвимость? К нему же даже прикоснуться никто не сможет, если сам он того не позволит! Бессмысленное занятие...

В общем, когда Сугуру заканчивает чтение доклада с описанием уже его собственного противника – как и сказал Яга, ничего особенного в том нет – он так же покидает кабинет учителя, напоследок бросив взгляд на совершенно спокойное лицо старшего.

Всё-таки Сугуру переживает. И кажется, только он один.

Плохое предчувствие так и грызёт его и на пути к заранее подготовленной машине с водителем, что отвезёт его прямиком к местоположению проклятого духа, и во время поисков этого самого духа среди развалин старого заброшенного дома, и после успешного изгнания и последующей дороги обратно до техникума.

Ну вот правда, какого чёрта он так волнуется? О чём он волнуется? Сам же со всем справился, значит и Сатору тоже! Иначе и быть не может.

Сейчас он вернётся, сразу направится к Яге для отчёта и непременно наткнётся на Сатору, что уже давно со всем разобрался и просто ждал его. Сатору, что обязательно посмеётся над ним и назовёт черепахой. Сатору, что во всех красках ему расскажет, каким хилым оказался его противник и как быстро он снёс его Синим.

Сатору, который действительно находится в кабинете учителя, виновато сидящим на коленях и смиренно опустившим глаза в пол, только лишь ушами на макушке иногда раздражительно дёргая. Белыми, пушистыми, кошачьими ушами. А ещё – с недовольно виляющим хвостом за спиной. Белым, пушистым, кошачьим хвостом.

Погодите. Откуда у Сатору кошачьи уши и хвост? Неужели опять напортачил на миссии?

Пока Сугуру пребывает в полнейшем шоке, стоя в дверях кабинета, ни Яга-сенсей, ни Сатору не замечают его присутствия. Первый – ругается на чём свет стоит, второй – морщится, шипит, но терпит так же, как и всегда. За дело же. А Сугуру, немного отойдя от увиденного и взяв себя в руки, и не знает, как обратить на себя их внимание, поэтому продолжает неподвижно стоять. Стоять и смотреть. Смотреть на виляющий из стороны в сторону хвост, думая о том, что это... реально хвост.

По всему телу пробегают мурашки, он пытается сморгнуть наваждение, а хвост виляет и виляет, как маятник, гипнотизирует и зовёт. Погладить. Как же хочется погладить…

Сугуру говорил, что обязательно и непременно гладит каждого встречающегося на улице котика? Теперь говорил. Но проблема в том, что это – не котик, это, чёрт возьми, Сатору. Годжо Сатору, шаман особого ранга, единственный и неповторимый обладатель техники шести глаз, способный в одночасье разрушить целую страну.

– Котджо Котору... – вырывается само собой из его рта. Совершенно случайно, он клянётся, что не собирался произносить это вслух, просто хотел попробовать на вкус придуманное прозвище! Прозвище, которым ещё не один год будет терроризировать одногруппника, напоминая о необходимости читать доклады с описанием проклятых духов.

Услышав его даже более чётко, чем следовало, и Яга, и Сатору синхронно оборачиваются на Сугуру, а он вздрагивает из-за недовольного выражения лица учителя, что вот-вот выкрикнет что-то вроде «Тебя не спрашивали!» Ну да, конечно, он же без спроса вошёл в кабинет, да ещё и простоял какое-то время, подслушивая. Его сейчас непременно отругают.

Но виляющий более энергично, чем раньше, хвост на переферии зрения не позволяет ему ни выбежать в коридор от греха подальше, ни извиниться – вообще ничего. Только уставиться на этот самый хвост и его обладателя, что ошарашенно смотрит на Сугуру в ответ, и даже чёрные очки не скрывают этого. Слишком уж высоко брови на лоб лезут, Сатору явно… недоволен.

– Вышел! Твоя очередь ещё не пришла, – ожидаемо, Яга-сенсей прогоняет его, захлопывая за ним дверь, а Сугуру только и успевает, что кинуть последний взгляд на одногруппника. О чём Сатору сейчас думал? Загадка. Его мысли всегда были непонятны окружающим – тёмные, как дремучий лес.

Но сейчас, собрав все свои знания о кошачьих повадках, Сугуру может с уверенностью сказать: его друг был не то чтобы недоволен, скорее даже напуган. Шерсть на хвосте дыбом, всё тело напряжено и натянуто подобно струне, глаза не моргая смотрят на предмет, представляющий опасность. На Сугуру.

Почему Сатору так реагирует на Сугуру? Непонятно. Даже со всеми его знаниями гордого кошатника – непонятно.

Логика подсказывает, что Сатору просто неприятно показывать ему, что облажался, потому что они вроде как соперники. Но они постоянно лажают друг перед другом, что тут такого? Подумаешь – подставился под удар проклятия и подвергся его воздействию, главное же, что жив и невредим. Если честно, Сугуру даже рад, что Сатору обошёлся такими небольшими неудобствами. По крайней мере, эта практика – частая и тип духов, чья проклятая энергия кратковременно видоизменяет тела шаманов, встречается нередко. Со временем это пройдёт. Переживать не о чем.

Вот только кажется, так думает только Сугуру. Ибо Сатору, едва Яга отпустил его, выпрыгивает из кабинета и уносится прочь, словно подгоняемый ветром. Не бросив ни единого взгляда на друга. Только лишь недовольно махнув хвостом в его сторону, почти коснувшись пушистым кончиком лица. К сожалению – почти. Сугуру бы хотел… Очень хотел.

А из кабинета выходит Яга. Недовольно потирает виски, явно устав от разговора – скорее уж монолога – со студентом, представляющим собой олицетворение его головной боли, тяжело вздыхает. Просит Сугуру войти и спокойно принимает его доклад, однако смотря как-то сквозь, словно и вовсе не слушая. Не ругает за недавнюю самовольность. Видимо, ситуация с Сатору вымотала его даже больше, чем могло показаться сначала.

– Молодец, Сугуру. Можешь идти. И пригляди за этим… балбесом, пожалуйста, – Сугуру уверенно кивает и улыбается так, как умеет только он – успокаивающе, вызывая неоспоримое доверие у окружающих. – Ещё кое-что: завтра моей лекции не будет, передай Сёко и Сатору. А теперь иди отдыхай.

– И вы тоже не забудьте отдохнуть, сенсей, – выбегает он почти сразу же, получив отмашку, поэтому его слова раздаются уже где-то за дверью. В случае с Гето никогда нельзя забывать о том, что внешность обманчива – пусть тот и выглядит до невозможного вежливым и послушным, всё же он – такой же непослушный подросток, как и Годжо.

Яга начинает переживать. Всё ли обойдётся, пока его не будет в техникуме? Как же не вовремя эту встречу со старейшинами назначили в Киото, как же не вовремя...

Сугуру же тем временем уже добирается до общежития. Бежал он не щадя себя, не то чтобы надеясь нагнать Сатору, скорее не желая пропустить что-то особенное, например, безудержный смех Сёко, едва увидавшей кошачьи уши и хвост на пороге. Сам-то он посмеяться так и не успел, пусть и очень хотелось.

Но в гостиной на удивление тихо. Одногруппница лежит на диване и читает какую-то медицинскую книженцию, на тумбочке рядом с ней – её любимая чашка, по внутренним кругам которой можно определить, как давно не мыли её и не пили из неё что-то помимо ядрёного, крепкого, концентрированного кофеина. Такой степени заварки, что и Яга не посмел бы хлебнуть.

– Ты Сатору не видела? – Сугуру начинает с ненавязчивого вопроса, пытаясь разузнать обстановку.

– Кажется, он пробежал недавно. Может не он. Не знаю, не всматривалась, а что? Поссорились опять?

– Да не. Его Яга-сенсей отругал, – как бы невзначай бросает, надеясь, что Сёко спросит причину. Но она только мычит и снова уходит с головой в книгу, не выказывая ни малейшего интереса к ситуации. Ну а разве редко Сатору ругают? Почти каждый день. Ничего особенного.

Сугуру мнётся с ноги на ногу какое-то время, но бросает эту затею и поэтому идёт в сторону комнат, а конкретно – к Сатору. Яга же попросил его приглядеть за другом, да? Значит у него есть все причины наведаться к нему в гости и ещё раз увидеть это своими глазами. Не то чтобы ему хотелось или что-то подобное, просто нечто, каждый раз заставляющее его гладить каждую встреченную кошечку на улицу, снова взялось за своё. Да, он пришёл потому, что хотел погладить Сатору. Как бы странно это не звучало.

Стук в дверь. В ответ – тишина. Сугуру стучит ещё раз, уже чуть громче, но снова не слышит ни одного шороха, скрипа половиц или любого другого звука, означающего, что ему собираются открыть.

– Сатору? Я же знаю, что ты там. Открой.

– На кой чёррт? – Сугуру точно слышит мурчание, наверное, случайное, судя по последовавшей заминке. По спине пробегают мурашки, что-то сродни воодушевления подскакивает внутри, ещё сильнее заставляя его хотеть увидеть Котору. О боже, Сугуру так этого хочет, он что угодно готов ради этого сделать! Но спустя очень долгую и неловкую секунду раздаётся недовольный и явно агрессивный возглас, – отвали!

Стоит ли говорить, насколько очевидна причина отсутствия буквы «р» в подобранном слове? Видимо, Сатору решил намеренно избегать её.

Как жаль, думает Сугуру.

– Да не буду я смеяться, клянусь, – произносит он вслух.

– Да лучше бы смеялся! Как будто я не видел, как ты на меня посмотррр... – Забылся. Не уследил. Какая досада для Сатору и какая радость для Сугуру. – Взглянул. Ты так на всех котов уличных глядишь, а потом бежишь их гладить. Так что иди нахуй!

Так вот почему Сатору так напугано выглядел... Неужели Сугуру настолько очевиден? Ну да, он законченный кошатник, но нельзя же за это осуждать! Котики – милейшие создания на свете, даже вредные и царапучие (как Котору).

Впрочем, в чём-то его друг прав. Люди – не коты, и даже в такой ситуации давать слабину не стоит. Сугуру поступил, как минимум, низко и неуважительно по отношению к одногруппнику.

– Прости, Сатору. Я не хотел тебя пугать. Я... не собирался тебя трогать, просто хотел передать, что завтра лекции с Ягой-сенсеем не будет. Да и интересно послушать, что за дух такой тебя так вокруг пальца обвёл.

С той стороны – молчание. Сугуру чувствует себя каким-то преступником, навравшим с три короба, но не мог же он признаться, да? Лучше пусть Сатору ничего не знает, а он впредь будет держать себя в руках, чтобы соответствовать своим словам.

Вздохнув, Сугуру уже собирается уходить, когда слышится едва заметный щелчок дверного замка и Сатору открывает дверь. Медленно, словно опасливо, он хмурится и очень забавно морщит нос на манер недовольного кота, готовящегося зашипеть. Хвост за спиной бешено машет из стороны в сторону, уши немного опущены, прилегая к волосам на голове.

– Я, конечно, сделаю вид, что поверрил тебе, но всего одно движение – и отцапаю тебе ррруку, – Сатору фыркает, отвернувшись, и отходит с дороги, впуская Сугуру в свою комнату. Видимо, с мурчащей «р» он уже успел смириться или просто посчитал слишком проблемным вечный подбор нужных слов.

– Сёко, кстати, тебя не увидела, если тебе интересно, – Сатору, вероятно, закатывает глаза, мысленно произнося «конечно не увидела, я же проскочил слишком быстро, чтобы она смогла уследить», потому что весь его вид сейчас напоминает чересчур горделивого кота, снисходяще смотрящего на глупых представителей человеческого рода.

Сугуру всеми силами сдерживает улыбку, ломающую губы. Пока что выходит, но надолго ли его хватит?

Чтобы продержаться чуть дольше, он отводит взгляд от пушистой катастрофы и садится на стул, умостив руки и подбородок на спинку, безмолвно показывая тем самым, что полностью готов выслушивать очередную историю похождений великого и ужасного Котж... Годжо Сатору.

Тот с пару секунд неуверенно перешагивает с ноги на ногу. Ломается, видно желая высказаться, но всё ещё не зная, стоит ли. Но не выдерживает, тут же взрываясь:

– Блять, эта сволочь поступила гррязно! В спину ударррила! Поняла, видимо, что со мной не спрравится, и обманом атаковала. Ух я бы её ещё ррраз изгнал, если бы мог, мне Яга-сенсей опять все уши пррожужжал из-за неё. Чтоб ей пусто было. Это пиздец, Сугуррррру, полнейший пиздец! – Сатору увлечённо нарезает круги по комнате, активно жестикулируя руками, хвост хлестает воздух, а Сугуру просто пытается не смотреть.

Но ладно ещё не смотреть. Как перестать думать об этой мурчащей «р» посреди удачно подобранных слов? Кончики пальцев колет, ноги напрягаются, требуя вскочить и подойти к источнику этого благозвучия, дыхание замирает. И это ещё ничего. Но когда Сатору мурчит уже его имя, перед Сугуру словно расстилается вся бесконечная вечность звёздного космоса и он понимает. Всё-таки переоценил свои силы. Он не сможет. Точно не сможет.

– Ладно, прроехали. А как твоя миссия прррошла? – Сатору останавливается, тяжело вздохнув и переводя всё своё внимания с бесячих воспоминаний на застывшее со странным выражением лицо друга. Хвост его, словно по команде, смирно и тревожно опускается, а уши обеспокоенно вскидываются, выдавая натуральную кошачью нервозность. – Ты чего? Тебе плохо что ли?

– Ага… Немного… – Сугуру прикрывает нижнюю половину лица ладонью, чтобы приструнить ползущую на губы улыбку, всё его тело бесконтрольно трясётся.

Котору, Котору, что же ты делаешь с ним, Котору?

Зажмурившись, Сугуру так и остаётся безмолвно сидеть на стуле, оставив Сатору наедине с неопределённостью.

– Тоже досталось сегодня? Может в медпункт сходишь или к Сёко? Аууу. Ты слушаешь меня? Сугуррррру!

– Хва…! Хватит, пожалуйста. Просто замолчи… – Сугуру накрывает голову руками, вжимая шею в плечи. Лицо горит, сердце бешено колотится, в ушах шумит гул нервного кровотока. Он не понимает, что происходит – может и правда приболел, а может всегда был болен чем-то, что раньше считал нормальным. Подумаешь, имеет потребность в кошачьих ласках? С кем не бывает. Но почему же их отсутствие на него так сильно влияет? Вероятно, ему действительно стоит наведаться к врачу...

Мысленно поблагодарив Сатору за молчание и подаренную возможность перевести дыхание, Сугуру спустя какое-то время успокаивается и отнимает руки от головы, собираясь, наверное, всё-таки отправиться в медпункт, но появившееся прямо перед его глазами саторово лицо, уставившееся на него в беспокойстве, и пара ушей на белой макушке, подёргивающихся нервно, сбивают его с мыслей, откровенно и окончательно отправляя в могилу.

Это нокаут. Сугуру вскакивает со стула и вылетает из комнаты так быстро, что Сатору и рта открыть не успевает. Неважно, как он потом будет это объяснять. Это лучше, чем прямо сейчас наброситься и затискать своего лучшего друга.

Он и правда болен.

Очень сильно и ужасно болен.

Однако до медпункта добраться у него так и не выходит. В целом, Сугуру просто не помнит, как и куда направлялся, просто находит себя сидящим на одном из кресел в гостиной, напротив удивлённо выгнувшей бровь Сёко. Он моргает с пару раз, делает глубокий вдох и обречённо стонет.

– Пожалуйста, убей меня. Пока это не сделали его уши и хвост, – единственные слова, что вырываются из его рта.

– Объясни нормально. Я не понимаю тебя, Гето, – по лицу Сёко видно, насколько она близка к тому, чтобы разозлиться и послать его куда подальше, но пока что терпит. Пусть эти два балбеса по большей части и творят несусветную ерунду, но вдруг в этот раз и правда что-то серьёзное?

– Сатору окошатился. Чёрт, нет. Из-за проклятия он стал Котджо Котору, и я не знаю, как теперь на него смотреть и при этом не хотеть погладить. Ты же знаешь: я всегда был слаб к котикам, – настал черёд Сёко обречённо стонать.

– Так погладь.

– Не могу, он против. И я уже пообещал этого не делать… – Ответом на его душевные муки – её каменное как-же-вы-меня-достали лицо. Больше ничего не говоря, она откладывает книгу и выходит из гостиной, ни капли не намеренная терпеть этот цирк. Сугуру вновь отчаянно вздыхает, думая о том, что если и Сёко его покинула, то уже и Бог не поможет. Никто не поможет.

Пожалуй, стоит закрыться в своей комнате до поры до времени. Когда-нибудь же след проклятой энергии, оставленной духом на Сатору, развеется, и он станет нормальным. А до этого времени Сугуру – отшельник. Монах, выбравший уединение глубоко в горах. Жертвенный агнец, добровольно взошедший на алтарь ради всеобщего спокойствия. Мученик, отправленный на Землю отдуваться за все мирские грехи и страсти. Страдалец и…

– Видишь, какой он бледный? Я же сказала: ему не хватает очень редкого вида витаминов – котоминов. Вон уже бредить начал, слышишь чё бубнит, – в дверном проёме раздаётся голос Сёко. Сугуру поднимает голову и видит её, за шкирку тянущую за собой Сатору, явно недовольного таким обращением, но не смеющего сопротивляться.

– Да ты шутишь! Не бывает такого! – Глаза Сатору бегают то на неё, то на друга, он обеспокоенно морщится, пытаясь по большей части самого себя убедить, что она врёт. Но Сугуру действительно выглядит не очень, а она бы не стала издеваться над ним просто так. Пусть и ведёт себя грубо, но Сёко – добрейшей души человек.

– Не хочешь – не верь. Потом без меня будешь ходить в больницу навещать полумёртвого Гето, – названный давится воздухом, а глаза Сатору окончательно округляются. Она отпускает его, подталкивая в сторону Сугуру, и снова уходит, не желая мешать. – А теперь мне пора. Надо тактично закрыться в своей комнате и насмеяться с твоего вида. Удачи.

Оставшись вдвоём, они неловко переглядываются. Сугуру как-то глупо моргает, осознавая выходку одногруппницы и начиная жалеть, что выговорился ей, и подумывает уже объяснить всё Сатору и извиниться, как тот подходит к нему ближе, наклоняет голову и, взяв его руку в свою, опускает её себе на макушку.

Внутри Сугуру – миры и Вселенные умирают и возрождаются. Все мысли вылетают из головы, оказавшись вытесненными ощущением мягкости и пушистости на пальцах. Дыхание замирает. Он чуть сдвигает ладонь, гладит, удивлённо и абсолютно восхищённо охает, в его глазах – загораются яркие-яркие искры, так и норовящие сорваться и устроить пожар, сердце колотится в бурном оркестровом ритме.

Он бесспорно и ужасно потерян.

Сатору наклоняется ещё ниже, садясь прямо на пол у ног друга, руки опускает на его колени, на них сверху укладывает собственную голову. Ушки немного вздрагивают, когда пальцы Сугуру оказываются слишком близко к ним, но Сатору не шипит, а значит и не против, просто пока ещё непривычно ему. Сугуру гладит осторожно, невесомо, не торопясь и давая ему время приспособиться к новым ощущениям.

Стоит всё-таки прояснить ситуацию. Стоит сказать, что Сёко пошутила. Стоит… стоит сделать что-то противоположное тому, что хочется. А хочется ему многое.

Например, нежно провести самыми кончиками пальцев за чувствительное ушко и почесать там, где котам всегда приятнее всего. Увидеть, как Котору наклонит голову навстречу его движениям, сам потрётся о его руку и случайно поднимет лицо к верху, открыв обзор на изломанные в блаженстве брови. Услышать тихое мурчание, раздающееся из груди друга, и самому разомлеть от всей этой картины.

Вторая рука тоже не остаётся без дела. Она быстро тянется ко второму ушку, Сугуру окончательно берёт лицо Сатору в плен, почёсывает опытно и в самой лучшей манере, как и подобает кошатнику со стажем. Сатору же вздымается, тянется вверх, а ловкие руки перемещаются уже на его спину, гладят её вплоть до поясницы, причём так приятно и умело, что у него не получается не вытянуться ещё выше и ближе к Сугуру, чтобы дать ему чуть больше пространства для действий.

Почему его пальцы так божественны?

Сатору не отдаёт себе отчёта. Сугуру гладит и почёсывает его там, где наиболее приятно и хочется почувствовать тепло рук, причём делает это едва касаясь, фантомно, немного щекоча и оттого ещё более интригующе. Мурчание раздаётся, кажется, из самой глубины его души ответом и благодарностью за старания. И вот как не потерять голову?

Как не оказаться на этих мягких коленках, которые так приятно помять, впиться коготочками кокетливо и сразу отпустить? Как не уткнуться макушкой в грудь Сугуру и как не захотеть потереться об неё, такую крепкую, но мягкую? Как не пойти на поводу у инерции, как не выгибаться в спине от удовольствия, как не потягиваться сладостно и как не повилять копчиком, чтобы намекнуть почесать именно там?

И Сугуру правда чешет. Блаженно и робко, пальцы забираются под линию ткани, такие горячие, шершавые, гладят голую кожу чуть ниже спины. Сатору млеет. Сатору плавится. Сатору горит. Чувствовать касания Сугуру через ткань и на самой коже – как земля и неба, хотя казалось бы, куда ещё лучше? Видимо, есть куда.

Мурчание становится более громким. Хочется и вовсе выпутаться из одежды, полностью подставиться под руки друга и умереть от его ласк.

И когда кажется, что всё, приятнее и крышесноснее уже некуда, Сугуру умудряется опять удивить его, сдвинув ладони на бока Сатору, провести по ним подушечками пальцев, пересчитать рёбра, перейти на живот и почесать уже там. И он падает. Выворачивается, подставляется движениям, глаза закатываются за веки. Сатору ложится на колени Сугуру, потягивается, елозит и благоговейно мурлыкает имя друга, пока чистое удовольствие разливается по всему его телу.

– Сугуррррру, Сугуррррру, Сугуррррру~

А внутри что-то тревожно вьётся и переворачивается. Незаметно и осторожно. Испаряясь и оставляя после себя чувство неправильной пустоты – уши и хвост развеваются на ветру остатками истончившейся проклятой энергии недавно встреченного духа и окончательно исчезают со своего законного места.

Сатору всё ещё лежит на коленях Сугуру. С задранными гакураном и рубашкой, с разгорячённой кожей и лицом друга, уткнувшимся прямо ему в живот, словно в кошачью шёрстку. Сугуру целует его в пресс так же, как и любого другого кота после того, как доберётся до доверенного ему пузика. Целует и поднимает голову, встречается взглядом с Сатору, чьи очки перекосились и больше не прикрывали глаз, только еле-еле держались на переносице. Никаких кошачих ушей, никакого хвоста. Только перепуганный и какой-то жутко ошалелый взгляд в придачу к красным щекам.

– Эм… Надеюсь, тебе достаточно этих… как их там… котоминов? – Сатору пытается держать голос ровным, пытается не двигаться даже телом. Он словно весь застывает в пространстве-времени, а мысли и душа его переносятся в другую вселенную. Подальше от всей этой неловкой ситуации.

– Д-да… Спа… сибо… – Сугуру поднимает руки, на манер сдающегося преступника, а Сатору утвердительно кивает, слезая с его колен и одёргивая гакуран. В голове – пусто. У обоих. Сатору на абсолютно ватных ногах плетётся обратно в свою комнату, Сугуру также встаёт и идёт к себе. Их комнаты соседние, они синхронно закрывают за собой двери.

А потом – опадают на пол с другой стороны, хватаются за головы и бесшумно раздаются внутренним криком.

Два сапога – пара, подумала бы Сёко и не ошиблась бы.

Потому что Сугуру кажется, что он перегнул и больше никогда не сможет посмотреть другу в глаза. А Сатору уже вспоминает, в каком из ближайших магазинов мимоходом видел ободок с кошачьими ушами, да и вообще… где бы ещё кошачий хвост достать?

Закат ещё никогда не был настолько прекрасен

2025-07-14T21:05:55.430Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Сатору Годжо/Сугуру Гето, Curse!Сатору Годжо

Рейтинг: NC-17/NC-21

Размер: 17 страниц

Статус: завершён

Метки: Отклонения от канона, Несчастливый финал, Грубый секс, Стимуляция руками, Минет, Рейтинг за насилие и/или жестокость, Рейтинг за секс, Петтинг, Убийства, Трагедия, Явное согласие, Смерть основных персонажей, AU, Атмосферная зарисовка, Спонтанный секс

Описание: Иногда прижизненные привычки никуда не пропадают и остаются с проклятием навечно, вот и Годжо не стал исключением. И он, естественно, будет пытаться выслужиться и понравиться Гето, но уже не как лучший друг, а как самый преданный и верный подданный, готовый хоть вылизать своего господина с ног до головы, если понадобится. Если заслужит подобной чести.

The time to pray has come

Закаты часто красят город в красный. Закаты оскверняют синюю чистоту неба, отсекают день от ночи, неприступным горизонтом событий притягивают бесконечное «сегодня» к сингулярности-«завтра». Закат – это пурпурный взрыв, это скверное искусство, заключённое непо́нятым художником в кротком мгновении, это завершение привычного и изведанного цикла и начало ломаной нового времени, пугающего неопределённостью и порождающего в сознании тревогу из-за одного только факта своего существования.

Когда закатное солнце отступает, теряя силу и забирая спасительный свет, в человеческий мир проникают тени. Злобные, порой кровожадные, мстительные – обычно они зовутся проклятыми духами, рождёнными из негативных эмоций людей и обречёнными на изгнание. До тех пор, пока шаманы выполняют свою работу, люди остаются в блаженном неведении об опасности. Ночь для них – безвредна, а закат – отвратительно и уродливо тих, бесчувственен, скован и беспомощен, как страждущий пленник нравственности.

Но желающий освободиться. Вздыхающий от тоски. Безмолвно наблюдающий за торжеством жизни, кровоточащий истомой и тающий в океане надежды. Ожидающий обратного пресуществления* – момента, когда кровь и плоть сына божьего, берегущего людей, обратятся в пищу. Ожидающий, когда кровь и плоть Годжо Сатору, сильнейшего шамана современности, освободит себя от бренности скверного бытия и необходимости измываться над собой, своим телом и своей душой.

*Пресуществление – изменение субстанции хлеба в субстанцию Тела Христова и субстанции вина в субстанцию Его Крови.

С самого своего рождения он один – залог стабильности и баланса в человеческом мире. Залог его безопасности и спокойного сна в самые тёмные и мрачные ночи. Залог всего, однако, больше не способный выполнять свои функции и истекающий кровью в крепких объятиях единственного горячо любимого им человека.

Мелкая дрожь бьёт всё тело, в глазах отражается боль, неверие и… смирение. Нож – обычный человеческий нож – вдавливается в нутро, в самый центр скопления проклятой энергии, теперь водопадом льющейся наружу и более не способной удерживаться внутри сосуда. Обратная техника с таким не поможет. Обратная техника теперь ни с чем не поможет, и остаётся лишь ждать.

Ждать, когда вместе с кровью тело покинет и жизнь. Душа. Чувства и эмоции. Любовь. Мечты.

Острая сталь рассекает внутренности при каждом вдохе-выдохе, но он не чувствует боли тела, не чувствует жгучего огня от предсмертной агонии, не чувствует леденящего холода в руках и ногах. Но чувствует на губах солёные слёзы – впрочем, не свои – чувствует мягкие и осторожные прикосновения к спине, чувствует трепет и горечь в шёпоте у своего уха.

Прости. Прости. Прости.

Кажется, и тысячи извинений недостаточно, чтобы загладить вину за это. Но Годжо прощает. Кротко кивает, прикрывая глаза, делает ещё один глубокий вдох, прижавшись чуточку ближе. Утыкается носом прямо в шею, чтобы укутаться в любимый запах, чтобы раствориться в нём. Чтобы было не так страшно уходить.

Вопреки всему, на его душе невероятно спокойно. Пусть он многого не успел сделать из того, что хотелось, но взрастил хорошее поколение. Они как-нибудь справятся, Годжо уверен.

Поток проклятой энергии медленно усмиряется, цепенеет, теряет резвость, слабость охватывает тело. Рука сильнее прижимается к ране на животе, пытаясь хоть немного уменьшить отток крови из организма и подольше остаться в этом мире. Потому что здесь Сугуру, и совсем не хочется бросать его одного. Но что он может сделать? Перед глазами темнеет, в голове тяжелеет, пустеет. Так хочется срастись с Сугуру кожей, остаться с ним и никуда не уходить.

Будто читая его мысли, Гето обнимает его ещё крепче. Прижимая к себе, пряча от всего мира и не позволяя более никому стать свидетелем самого интимного момента в жизни, имя которому – смерть. Кому, если не любимому, может быть позволено увидеть первый и последний миг слабости Сильнейшего? Кому, если не любимому, может быть позволено прикасаться к неприкасаемому, видеть красоту постоянно скрытых ото всех глаз и слышать беспомощно утихающее, плачущее дыхание?

Вдох за вдохом. Выдох за выдохом. Слеза за слезою. Всему суждено истечь и истлеть во славу закату и господству его верховного замысла. Если бы Годжо знал, что всё кончится именно так, он бы отказался приходить? Он бы поверил Гето? Он бы согласился закрыть глаза, притворился бы, что не видит, позволил бы свершится задуманному?

Кто-то из них должен был умереть – они оба знали это ещё с тех пор, когда их пути разошлись, а миры раскололись на память о беззаботном «до» и смирение с одиноким «после». Не было смысла оттягивать неизбежное, но они делали это из раза в раз – при каждой встрече, при каждом взгляде, при каждом совместно проведённом вечере, при каждом общем стоне, при каждом бите сердец в унисон.

Они правда любили друг друга. И никто из них не виноват, но вот мир – он виноват. В этом извращённом, гниющем выдуманной моралью мире они не могли быть вместе, они не могли просто жить, они не могли даже дышать. И этот мир забрал Сатору у Сугуру, потому что ему надоело терпеть их тщеславную борьбу друг за друга.

Гето правда ненавидит этот мир. Открытая рана глубоко в сердце, обжигающие слёзы на щеках и непроизвольно дрожащее тело, из последних сил жмущееся к нему, словно в надежде всё-таки как-то спастись. Алые руки, пропитанные кровью одежды и туман в голове. Невыносимый, тяжёлый запах ржавеющей стали, давящий на него осознанием того, что они больше не увидятся.

Физически Гето здесь, но мысленно словно где-то очень и очень далеко и до сих пор не осознаёт происходящего. Тихое сердцебиение под боком едва лишь удерживает, заглушает шум бешеного кровотока в ушах, напоминает о важности последнего момента и необходимости попрощаться. Но слова – колючий ком в горле. И он молчит. Молчит, пытаясь себя пересилить, не сразу замечая, что не слышит более стука сердца.

Не чувствует дыхания у шеи. Не ощущает лёгкой дрожи. Руки Годжо обессиленно падают вдоль тела, а кровь, залившая уже весь пол под ними, больше не течёт так сильно, как раньше. И Гето начинает понимать. Его самого теперь бросает в дрожь, взгляд мутнеет, лицо заливается влагой, зубы сжимаются до скрежета в попытке не пропустить крика отчаяния, но он всё равно воет, складываясь пополам, зарываясь кровавой ладонью в белоснежные волосы и марая их.

Он воет, как раненый зверь. Он зовёт на помощь. Он умоляет, просит богов о пощаде, упрашивает, чтобы это оказалось лишь кошмарным сном, торгуется и рыдает в полном одиночестве. Он не хочет верить, он не может в это поверить. Просто не может. Но он не способен ничего сделать против проделок судьбы. Совсем ничего.

Да будет весь этот мир… проклят.

За отчаянием следует смирение, за смирением – принятие, за принятием – холод. Гето больше не кричит и не рыдает. Он смотрит в небо, на растущий закат, смотрит на золотые лучи торжествующего света, льющегося на его лицо, ласкающего кожу, целующего и клянущегося в любви и вечной верности. Гето обнимает мертвеца так нежно и любовно, как никогда не обнимал Годжо при жизни.

Он больше ничего не чувствует. Он больше ничего не хочет. Он – пустая оболочка, труп, оплакивающий другой труп, а его душа покинула этот мир вместе с Годжо и улетела – туда, в намного более лучший мир, где им не придётся сражаться за право жить и любить друг друга, туда, где они непременно будут счастливы и смогут дышать друг другом до скончания веков.

Туда, где он не проклинает всё и всех. Туда, где бездыханное тело в его руках не разрывается изнутри новорождённым проклятием, пожирающим своё прошлое вместилище. Туда, где Гето не давится очередным отвратительным на вкус и осознание сгустком проклятой энергии, так и рвущейся на свободу, но по инстинктивной причине позволяющей себя подавить и поглотить. Потому что даже после смерти Сатору – это Сатору, а он всегда слушался Сугуру.

Гето предпочёл бы сейчас умереть, а не плясать на потеху жестоким богам, заставившим его сделать это. И он обязательно умрёт, но потом.

Тогда, когда отомстит миру и разрушит этот колизей шаманов. Построит на руинах то, о чём они с Сатору мечтали и чего пытались достичь, пусть и разными путями. Свергнет всех человеческих господ, ленно играющих с жизнями шаманов. Он сделает это – ради Сатору, ради его мечт и стремлений, ради всего того, во что он верил и ради чего трудился не покладая рук. Сделает это ради них и их следующего перерождения здесь же.

В новом, лучшем мире. Который они создадут вместе.

Гето не нужно даже отдавать приказа. Достаточно лишь подумать, и нечто внутри него придёт в движение, замурлычет довольным котом, перевернётся и попросится на волю, чтобы сделать всё без единой ошибки и оплошности. И потусторонние врата, конечно же, откроются ему – выпустят в мир и позволят растерзать всех, вызвавших праведный гнев хозяина. Иногда прижизненные привычки никуда не пропадают и остаются с проклятием навечно, вот и Годжо не стал исключением. И он, естественно, будет пытаться выслужиться и понравиться Гето, но уже не как лучший друг, а как самый преданный и верный подданный, готовый хоть вылизать своего господина с ног до головы, если понадобится. Если заслужит подобной чести.

Тем временем, солнце медленно катится к горизонту, золотые лучи, смеясь, окрашиваются в мягко оранжевый. Гето жмурится на секунду, продолжая видеть яркое пятно на обратной стороне век, а открыв глаза, переводит внимание на тёмные лужи цвета глубокой беззвёздной ночи, растекающиеся от него во все стороны. Бесконечно тянущиеся, голодные, внимательные. Кажется, для них покрыть весь мир – не проблема.

Покрыть и сожрать. Всё, что хоть отдалённо может быть названо обычным человеком, не владеющим проклятой энергией. Потому что таков его, Гето Сугуру, замысел, такова его идея и таково его желание, которое непременно исполнит страшнейшее проклятие в истории человечества, по силе равное, как минимум, богу. Каким оно было и при жизни, но скованным правилами и моралью. Большое упущение…

Гето делает шаг вперёд – следом за солнцем. Следом за проклятием, ищущим свою первую жертву, следом за будущим. На душе, что удивительно, лёгкость, губ касается впервые за последние годы действительно искренняя улыбка, и он чувствует, что наконец может свободно дышать – под приятный аккомпанемент криков, что уже может уловить своим чутким слухом. Благодаря связи с проклятием он даже смутно видит то, что лицезреет и оно, и по его скромному мнению нет пейзажа лучше, чем смерть жалкого и бездарного человека.

Его проклятие везде. Оно накрывает Токио, заволакивает всю планету во тьму, расползается трещинами в пространстве и рассекает саму суть этого мира. Оно – тёмная материя, призванная прямиком из ядер чёрных дыр, неприкасаемая, неизбежная и вездесущая. Оно проникает в дома через щели и прорези, набрасывается на готовящихся ко сну взрослых и стариков, подростков и даже младенцев, вгрызается в них бесчисленными клыкастыми пастями и когтистыми лапами, вытянувшимися из тьмы, разрывает на куски, перемалывая и пережёвывая мышцы и кости, выбивает беспомощные и истошные крики боли изнутри натягивающихся и лопающихся голосовых связок.

Оказывается, залить кровью весь мир – так просто. Оказывается, добиться всех своих целей – так легко. Гето не нужны были тысячи проклятий, не нужна была Рика Оримото, не нужны были войны и великие планы, ему нужен был лишь один единственный Годжо. Сильнейший шаман современности, его самая большая любовь и его самое страшное проклятие. Его замечательный и драгоценный Сатору.

Теперь убивающий людей для него. Потерявший себя и свой облик, потерявший душу и сердце, потерявший человечность, но обрётший свободу. Свободу делать то, что всегда хотелось, но оковы долга не позволяли. А хотел он только одного – быть рядом с Сугуру. Любить Сугуру. Защищать Сугуру. Лежать с ним бок о бок, целовать его губы, гладить его тело, дарить и принимать ласки в ответ. Он хотел только Сугуру, всего Сугуру, целиком и полностью, одного единственного Сугуру. Он был до безумия жадным, но обязанным лицемерить. Сейчас же – искренним. По-настоящему счастливым.

Растерзать кого-то для Сугуру? Конечно! Выпотрошить и выгрызть из ещё живых и всё чувствующих людей внутренности? Без проблем! Откусывая по кусочкам плоть, скрутить, сдавить, переломать до хруста и бульканья маленькое тельце, а потом преподнести на блюдечке изуродованный кровоточащий комок из мяса, зубов и суставов, чтобы показать, насколько он хорош в поглощении уродства и очищении мира? С удовольствием. Для Сугуру – всё, что угодно.

Всё его тело, его всеобъемлющая проклятая энергия и весь он сам теперь принадлежат этому шаману. Ему так сильно хочется распластаться у ног Гето и крикнуть «Я хороший, похвали меня!», что его охватывает самое настоящее безумие, неукротимое и поглощающее остатки его человеческого рассудка. Нужно ещё более жестоко? Нужно ещё более изощрённо? Он придумает!

Не будет торопиться проглатывать, соберёт мозаику из вырванных человеческих сердец, выложит ими сердечко перед проходящим мимо и наблюдающим за его работой Гето. Соберёт букеты из лёгких и печени, украсит их зубами-ромашками и глазами-розами. Развесит по главной улице праздничную гирлянду из требухи, наживую сдерёт кожу тонким слоем и устелит ею всю площадь, словно красными коврами. Расставит по обочинам головы со снятыми скальпами, подобно фонарикам со свечками, а из костей сложит арку, будто из кирпичиков, и свяжет их жилами, артериями, нервами, чтобы не развалились.

А потом, довольно похихикивая, пригласит Гето на свидание под этой же самой аркой. Вместе смотреть на кроваво алый закат – романтика, не правда ли? Только пусть Сугуру согласится, ну пожалуйста! Он заслужил, он был очень послушным, он ради этого на всё готов. Даже разрушить весь мир.

Теперь он не Годжо Сатору, а самый настоящий апокалипсис, судный день и карающая длань, гневающаяся на весь человеческий род. Теперь он – нечто бесформенное и безграничное, как необъятный космос или бескрайнее небо над головой. Теперь его чрево – вечно голодная и бездонная сингулярность, которая всё, что попадает внутрь, разбирает на атомы в течение одного бесконечного мгновения, вытягивая в одномерную струну и заставляя чувствовать каждое искажение и каждый излом в теле и душе. Обрекая на страдания длинною с вечность – достойное наказание для тех, кто посмел разозлить Гето.

Сможет ли хоть один человек пережить сегодняшнюю ночь? Смогут ли сделать хоть что-то шаманы, понемногу начинающие понимать обстановку и выходить на охоту? На охоту, которой не суждено даже начаться – ни одно оружие не сможет коснуться плоти зверя. Величайшая ошибка всего магического мира – не избавиться безопасным способом от Годжо в тот момент, когда Гето сошёл с ума и решил пойти войной против них. Не важно каким образом, рано или поздно он бы заручился поддержкой Сильнейшего. Непременно. А сейчас – есть ли хотя бы малейшая надежда исправить положение?

Надежда... Надежду изуродовали когти и клыки порождения космоса, надежда, истошно вопя, испустила последний свой вздох в окровавленной пасти вместе с пожираемыми людьми, надежда распалась на фундаментальные составляющие. Надежда перестала существовать в этом мире.

Людям она больше не нужна. Они её попросту недостойны.

А закат над головой, безжалостно перерезав небу горло и оставив бороздить просторы отчаяния, только добавляет алому пейзажу перед глазами яркости. Кровоточа, небо корчится, пачкая прежнюю свою синеву, смешиваясь наружностью с внутренностями, блестя пурпуром. Извергает убитую нравственность, молит богов о помощи, кричит голосами тысяч, десятков и сотен тысяч, миллионов и миллиардов терзаемых людей, истошно проклиная закат-убийцу. Но кому есть дело до мук неба? Кому есть дело до торжества заката? Кому есть дело до глухих и слепых высших богов?

Гето морщится, всласть насытившись криками и уже порядком устав от шума. Он бездушно проходит мимо арки и букетов, мимо фонариков и мишуры, мимо валентинок и чувств того, что когда-то было Годжо Сатору. Пока шаманы не успели скоординироваться и найти источник проблем, нужно поскорее закончить со всем. Сделать Токио абсолютно чистым и пригодным для праздной шаманской жизни и тихо уйти. Не из страха получить по заслугам, а чтобы избежать проблем и лишних потерь среди самих шаманов. Всё-таки Гето им не враг.

– Хватит играться, заканчивай, – в голосе не дрожит ни одна нотка, тон твёрд и безэмоционален, словно он говорит с неодушевлённым предметом – простой вещью в своей собственности, а не дражайшим и верным подданным. Чёрная гладь в ответ неверяще расходится колебанием по всей своей поверхности, начинает бурлить, словно слезами капая ввысь, потом – струной смиренно натягивается и послушно стягивается к центру, вмиг убрав все украшения и проглотив всё недоеденное. Приказ всё-таки, не может ослушаться. Хоть и обидно – старался же.

Неужели он сделал что-то неправильно? Неужели где-то ошибся? Почему Гето его не хвалит, почему так холоден, почему не отвечает взаимностью, как раньше? Он же всё сделал, он в несколько минут вычистил почти весь Токио, он подарил его врагам соответствующую их статусу казнь! Где он ошибся, где он ошибся, где он ошибся?!

Мгла со всех сторон окутывает Гето Сугуру. Кружит вокруг, вьётся, по капельке собирается в единое целое, восстанавливает свой околочеловеческий облик – непроглядный силуэт, сотканный из бездонной тьмы – и послушно останавливается рядом, ожидая следующих указаний. Как и подобает ручному проклятию. При этом смотрит на Гето ровно так же, как это делал Сатору, когда особенно сильно обижался.

Но это – всего лишь проклятие. Энергия, оставшаяся в материальной оболочке и получившая новую жизнь. Оно – не Годжо, и уж тем более не Сатору. Почему же его лицо выглядит абсолютно так же?

Ни одного отличия, если не считать замену биологического тела на космическое. Кожа – ясное ночное небо, сияющее звёздами, под кожей – умирающие и рождающиеся заново галактики, глаза – не сверхновые, вовсе нет, они – отдельные миры и вселенные, сжатые в небольшие точки, полные бездонной энергии и оттого способные контролировать и удерживать всю окружающую их массу отрицательной материи, гравитационное поле которой даже свет не хочет упускать. Но только до тех пор, пока он сам не решит показаться кому-то – любимому – во всей красе.

И эти синие огоньки, являющиеся источником всех его сил, превышающих мыслимые и немыслимые границы, сейчас смотрят Гето Сугуру прямо в душу и без слов спрашивают.

Думаешь, это не я?

А он не находится с ответом. Лишь замирает, уставившись на такое знакомое и родное лицо с немым шоком и непониманием: где правда, а где ложь. Может ли это быть его Сатору? Настоящий, не фальшивка? Тот же, которого он любил? Тот же, которого он любит?

Нет, нет, нет! Проклятия – не люди, умершие уходят безвозвратно и бесповоротно, они не остаются с живыми!

И всё же сердце Гето куда-то падает, когда из ярко голубых глаз начинает течь ручьём сияющая, словно лунный свет, влага. Когда проклятие перед ним неловко опускает взгляд и утирает собственные слёзы, не желая показывать эмоций, но жидкость всё льётся и льётся, сколько бы он не тёр. Когда самому становится невыносимо стыдно и больно за своё скверное поведение.

Годжо ведь, даже умирая, не плакал… Насколько же сильную боль ему причинил Гето своим пренебрежением?

Он не успевает понять своего порыва. Просто тянется к Сатору и, обнимая его, прижимает к себе и своему сердцу, оглаживает волосы на макушке, виновато оставляет поцелуй на виске. Всего лишь рефлекс. Мышечная память. За которой следует осознание и испуг, Гето вздрагивает от мысли, что перепутал и принял проклятие за Годжо. Но не отстраняется. Снова взъерошивает белые волосы, превращая причёску в самый настоящий хаос, и горько сжимает губы в тонкую линию.

Пусть, – думается ему. Им обоим так будет легче, разве нет?

А Годжо шмыгает носом. Так забавно, что Гето бы засмеялся, если бы не странность ситуации. Тельце в его руках чуть ли не растворяется в объятиях, немного теряя форму и смягчаясь, ладошки тоже поднимаются и обнимают в ответ, носом – немного сопливым – ему утыкаются в шею. Излюбленный жест Годжо. Гето щекотно, но он позволяет это, ловя себя на мысли, что не только внешность, но и привычки у них одинаковые.

Пусть. Пусть…

Первым отстраняется Годжо. Возможно, потому что чувствовал, что Гето до сих пор не видит в нём Сатору, возможно, потому что не хотел продлевать момент сентиментальности. Он всегда был таким. Проще спрятаться за улыбкой и глупым, смешным поведением, чем дать другим знать о боли в сердце. Удивительный контраст, учитывая, что он же с пару минут назад с великим упоением раскладывал человечину по улице, словно устраивая немного – совсем малость – извращённый перфоманс.

Но сейчас он выглядит спокойно. Нормально, а не как безумное и кровожадное проклятие. Стои́т, замерев, напротив Гето, спиною прямо к закату, и ждёт, что тот прикажет. Тёмно-красные лучи ласкают его силуэт, сливаются с тоном кожи, пурпуром облизывают своего новорождённого жестокого бога, точными мазками вырисовывая икону. Взгляд Годжо – яркий, сияющий, пронзительный. Живой. Настолько красивый, что впору снова забыться, залюбоваться любимыми чертами лица, приблизиться и коснуться его губ своими, оставляя мягкий, целомудренный поцелуй.

На ощупь Годжо – мягкий, немного колючий, интригующе нечеловеческий. Необычные ощущения манят, заставляют хотеть изучить их получше, попробовать. Ладони Гето опускаются на бёдра Годжо, поглаживают их, сжимают, пальцами так непривычно вдавливаясь в плоть, словно в нежнейший зефир, притягивают к себе ближе. Язык – касается линии губ, вежливо упрашивая.

Годжо нервно сглатывает. Подрагивает от каждого прикосновения – в новом теле всё чувствуется не так, как раньше – и открывает рот, срываясь, впиваясь в язык Гето, вылизывая его, смакуя, волнительно позволяя и себя опробовать на вкус. Руки привычно обвиваются вокруг шеи, одна – зарывается в волосы, хватает, тянет за локоны, другая – спускается по спине, ощупывая позвонки, едва царапает когтями кожу даже сквозь одежду.

Прикосновения Годжо – восхитительны. Везде. Гето ведётся – не может не повестись – всего его ощупывает из чисто научного – или не совсем – интереса. Годжо в ответ стонет прямо в поцелуй. Мычит довольно, жмётся всем своим телом ближе к нему, сильнее тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову, открывая шею, припадает к ней губами. Под одобрительные вздохи Гето, засосы расцветают быстро, торопливо, иступлённо, пока ладони с бёдер перемещаются чуть дальше, сжимая зад. Такой же мягкий и упругий, как желе, что чувствуется непривычно упоительно.

Почему проклятие, оставшееся после Годжо, так восхитительно, с какой стороны ни глянь? Оружие массового поражения в идеально притягательном и соблазнительном теле, вызывающем слишком большой спектр эмоций в Гето, чтобы он мог с этим хоть как-то бороться. Это такой прощальный подарок ему от Сатору? Достойно аплодисментов…

Оставив последний краснеющий след на шее любимого и сыто улыбнувшись, Годжо отстраняется, опускается на колени, тянется к завязкам одежд. Разобраться с ними – то ещё испытание, часть из них оказывается нетерпеливо разорвана, после чего Гето недовольно бьёт его по рукам и самостоятельно развязывается, сбрасывая верхние слои одеяния на окровавленную землю под ногами.

Всё, чего сейчас хочет Годжо – поскорее освободить стянутый трусами бугорок и припасть губами к растущему возбуждению, пройтись языком по всей длине, прощупать каждую венку, каждый изгиб, влажно чмокнуть головку, выбив первый протяжный и блаженный стон у Гето. Добиться того, чтобы его член полностью встал, став невыносимо и пленительно твёрдым, жаждущим прикосновений. Прикосновений Сатору. Но получающим неестественно мягкие и щекотные, кусающие бесконечностью на грани между желанием большего и едва уловимым ужасом неизведанного, далёкого и опасного космического зверя. Зверя, добровольно стоящего на коленях перед ним и заглатывающего по самое основание.

Сопротивляться искушению сложно – попросту невозможно – Гето сразу же начинает двигаться бёдрами, проникая глубоко в глотку, чувствуя, насколько сильно она отличается от прежней саторовой, как сжимает его мягко и колеблется, когда Годжо удовлетворённо мычит, самостоятельно двигаясь вперёд-назад, носом утыкаясь в волосы на лобке и жадно вдыхая запах возбуждения. Кажется, он бы съел Гето целиком и полностью, выжал бы из него все соки, и всё равно остался бы голодным и жаждущим большего.

Проклятия не чувствуют усталости. Для них не существует чувства насыщения, они бесконечно поглощают то, из-за чего и ради чего родились, так что любые, даже самые безумные фантазии Гето могут быть и, вероятно, будут воплощены в жизнь, стоит ему только захотеть. Вопрос в том, выдержит ли он сам?

Безумие. Самое настоящее безумие. Странно признавать, но Гето впервые в жизни хочет проклятие. Действительно хочет – не только в подчинённые, а в абсолютную власть, низменную и недостойную упоминания в приличном обществе. Но какое, мать его, общество? Оно давно уже переваривается в чреве этого проклятия, не имея ни малейшей возможности осудить то, что Гето жаждет сделать с ним.

А хочет он вытрахать его прекрасную глотку до такой степени, чтобы она навечно приняла форму, идеально подходящую под его член. А потом кончить внутрь. Может быть, даже не один раз. Накормить Годжо спермой и проверить, как много он позволит с собой сделать и скажет только «спасибо» на это.

– Умничка-ах, Сато… ру, – Годжо самозабвенно сосёт, лижет, безумно трахает свой рот о член Гето, потирает мошонку, пощипывая. Как не похвалить за такое рвение? Стоны вырываются из лёгких настолько часто, что перед глазами уже звёзды мерцают, а Годжо после похвалы только усерднее старается, абсолютно счастливо улыбаясь глазами. Словно ему происходящее доставляет намного больше, чем Гето. Или же ему до безумия нравится видеть, как его любимого размазывает удовольствие по стенкам здравого смысла.

Прижавшись в последний раз по самые гланды к паху, Годжо особенно сильно мычит, пуская по всему своему телу вибрирующую волну, Гето охает, хватаясь за локоны на белой макушке, натягивая их, чуть не вырвать пытаясь, и кончает. Ярко. Быстро. Крышесносно. Тяжело дышит, неспешно отходя от взрыва в голове, пока Годжо, лукаво улыбаясь, продолжает мягко поглаживать и облизывать немного обмякший орган, растягивая удовольствие до граничащего с лёгкой болью состояния.

Во рту – сухо, в ногах – слабость, в голове – тяжесть. В теле – неземное блаженство. Погладив Годжо по голове, словно кота, Гето тянет его вверх, призывая подняться и, наконец, позволить его члену немного отдохнуть. Годжо сыто улыбается, открывает рот, показывая, что всё проглотил, и мурлычет, потираясь о гладящую его по щеке ладонь Гето.

Такой послушный и смышлёный мальчик. Такой великолепный и восхитительный. Такой красивый, очаровательный невероятный. Волшебный. Действительно самый лучший подарок, который только можно было ему оставить. Гето снова тянется вперёд, целует его, чувствуя себя приятно пьяным, и Годжо отвечает, быстро улавливая расслабленное настроение хозяина.

– Ты чего-то хочешь? В качестве награды за труды, – Гето шепчет прямо в губы, и Годжо довольно мычит, кивая.

– Сделаешь и мне приятно? Пожалуйста, – так сладко тянет каждый слог, что отказывать ему кажется преступлением. Да и зачем? Если своевременно не хвалить питомцев, они перестанут быть такими же полезными и эффективными. Да и как не растаять перед Сатору, ластящимся к прикосновениям, совершенно неземным и космическим?

Разрывая поцелуй, Гето уже сам собирается опуститься на колени, но Годжо останавливает его, качает головой, тянется к руке Гето и подносит её к своему рту, начиная влажно и мокро вылизывать, чем вызывает недоумение. Слюна стекает по пальцам, густая, блестящая, как его слёзы, покрывает ладонь и костяшки, плотным слоем обволакивает, холодит, как и подобает космический бездне. Гето шумно сглатывает, с ума сходя от одного только этого вида.

Закончив своё занятие, Годжо улыбается довольно, подобно лисе, опускает полностью мокрую и влажную руку Гето к своему животу – ровно к тому месту, куда нож впивался в Сатору, и где теперь блестит небольшой белый шрамик на теле проклятия. Следуя непонятному ему самому порыву, Гето касается склизкими пальцами немного грубоватой по сравнению со всем остальным телом кожи, оглаживает края у зарубцевавшейся раны, неожиданно горячей и пульсирующей. Осторожно надавливает, одной единственной фалангой свободно проникая внутрь, и слышит протяжный и низкий стон, вырывающийся из глубины лёгких Годжо.

Кровь бешеным кровотоком стучит в ушах, сердцебиение пульсирует в висках, Гето внимательно и не смея даже моргнуть наблюдает за тем, как Годжо насаживается на его пальцы по миллиметру и дрожит, весь дрожит, полностью, а внутри него – вспышки сияют и непрестанно взрываются всполохами, освещая весь необъятный космос.

Гето сглатывает и сам стонет от того, насколько же внутри жарко. Холодная слюна еле-еле спасает от перегрева, пальцы словно в магму погружаются, он шевелит ими, выбивая непрерывные и абсолютно непристойные вздохи на грани крика, смелеет, погружает внутрь и остальные пальцы по одному, внимательно следя за ответной реакцией Годжо. А тот – дрожит пуще прежнего, еле-еле удерживаясь на ногах, и хватается за плечо Гето, когтями глубоко в плоть проникая и царапая кость.

Гето сдаётся. Он и правда безумец? Самый безумный безумец на свете, плюющий на правила морали и смакующий стоны страшнейшего в истории человечества проклятия. Смакующий то, как оно изнывает, скулит, упрашивает и умоляет не останавливаться, как оно сбивается с ровного дыхания и неровно хватает воздух ртом, закатывая глаза, складываясь пополам, роняя лицо Гето в ключицы.

Нет, он не безумец, он что-то явно похуже. Что-то извращённое, уродливое и гниющее в душе, искренне наслаждающееся тем, что рукой трахает проклятие, оставшееся после его драгоценного возлюбленного. Трахает прямо в рану, которую сам же и нанёс жестоко, которая даже после смерти осталась с Годжо, став его самым уязвимым и чувствительным местом.

Сумасшествие. Беспредельное сумасшествие. Но ему нравится. Он болен? Спит и бредит? Он…

Он слушает каждый звук, что издаёт Годжо и упивается. Тягучим мычанием при каждом томительном движении. Не сдержанным стоном при каждом миллиметре всё глубже проникающей ладони. Совершенно испуплённым и перевозбуждённым взглядом. Губами, шепчущими «быстрее», «грубее» и «пожалуйста» в разных комбинациях.

Гето всё быстрее и быстрее водит рукой, уже совсем онемевшей – но это ведь совсем неважно и не до этого сейчас – а Годжо всё более сладко стонет, пуская слёзы из глаз. Лицо – смазанное, мокрое, даже немного румяное, брови изламываются кверху, выдавая близость к грани. Дрожащими руками он хватает Гето за руку, останавливает, резко вытаскивает её из себя и одним слитным движением вгоняет обратно, вбивая в глубину по самый позвоночник, и оглушительно вскрикивает, после чего – замирает.

Глаза – шокировано распахнуты. Дыхание – останавливается на несколько мгновений. Ноги – перестают держать, роняют его на Гето, что свободной рукой приобнимает его за талию, садясь самому на землю и усаживая его на свои колени.

Годжо полностью, безжизненно опадает. Обессиленно ложится весом всего своего космического и далеко не лёгкого тела, носом – утыкается в шею, делает жадный вдох. Дышит родным и хорошо знакомым запахом, успокаивая своё дыхание. Рука всё ещё внутри него, но не двигается – Гето просто не смеет, хотя её начинает порядком жечь. Слюна медленно испаряется, прекращая защищать от огня.

Он не обращает внимания на боль. Он думает только о том, что их нынешнее положение слишком сильно похоже на то, когда умирал Сатору. По лицу снова начинают скользить слёзы, падая прямо Годжо на губы, придавая солёный привкус. Челюсть дрожит, зубы скрежещут. Теперь, когда он достиг своей цели и уничтожил всех не владеющих проклятой энергией людей, боль от утраты накатывает на него с наибольшей силой, а чувство вины давит на остатки совести, заставляет жалеть.

Стоило ли всё это смерти Сатору? Стоило ли такой большой жертвы? Позволят ли ему боги после всего того, что он натворил, переродиться вместе с любимым в новом мире? В прекрасном и лучшем будущем, построенном им ради всех шаманов. В этом времени у него больше ничего не осталось – даже причины жить.

Его семья вся погибла во время войны, да и сам он чуть не умер, и даже Сатору он забрал у самого себя. Остался один. Совсем. И с подаренным ему проклятием, как две капли воды – вылитым Годжо. Всё так же искренне любящим его. Улыбающимся несмотря на боль, что Гето ему причинил.

Это проклятие – последнее, что у него осталось.

Отчаянно дрожа, Гето прижимает Годжо к себе, чувствуя, что задыхается. Носом зарывается в белые, такие мягкие и пушистые локоны, пытается дышать запахом Сатору. Понимая безнадёгу всего, срывается на неудержимый рёв, разрывающий горло, душу и сердце, пугающий почти уснувшего Годжо, заставляя его резко очнуться и изумлённо охнуть.

Почуяв вонь горелой плоти, Годжо суетливо вытаскивает из себя руку, что уже покрылась чёрной коркой, морщится сожалеюще и виновато, но не может найти в себе силы даже извиниться – ком встаёт поперёк горло при виде горестно и обречённо рыдающего Сугуру. Он не придумывает ничего лучше, чем просто обнять в ответ. Прошептать на ухо бесконечно нежное признание, что, вопреки, не способно утешить.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Гето всё слышит и всё понимает, действительно верит в искренность сказанных слов. Годжо не может не любить его, по многим причинам. Он – поглощённое и прирученное им проклятие. Он – результат того, что Гето эгоистично проклял Сатору, возжелав его силы. Он – остаточный след жизни и чувств Годжо Сатору, всегда любившего Гето Сугуру.

Но он – не Сатору, и его признания мало что значат.

Гето бы предпочёл, чтобы его тоже прокляли. Он не достоин прощения и не заслуживает подарков. Он – самый большой грешник в этом мире.

Ему всё равно и на уходящий закат – тёмно-фиолетовый, отдавший последние свои краски, готовый попрощаться до следующего вечера. Ему всё равно и на холод, пробирающий всё тело до костей. Ему всё равно и на выпутавшегося из его объятий Годжо, неловко уговорившего его подняться и одевшего, чтобы тот больше не мёрз.

Всё равно и на подоспевших шаманов, окруживших его и кличущих великим, не достойным жизни преступником.

Годжо обеспокоенно оглядывается по сторонам, скалится на врагов, ждёт приказа, с надеждой смотрит на Гето. И Гето приказывает. Мысленно, без слов. А потом, неверяще морщась, Годжо обнимает его и на глазах у всех шаманов протыкает когтистой рукой в живот – то же место, где у самого красуется шрам. Начиная медленно рассеиваться.

Гето развеял проклятие, которое наложил на Годжо Сатору. И упал безжизненным телом на окровавленную после закатного пиршества землю.

You can rest now, Gojo Satoru

2025-07-14T21:02:35.729Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо

Рейтинг: NC-17

Размер: 6 страниц

Статус: завершён

Метки: Отклонения от канона, Несчастливый финал, Нежный секс, День рождения, Романтика, Флафф, AU, Годжо Сатору жив

Описание: Как хорошо, когда тебя любят, – думает Годжо. И ускоряет шаг, чтобы скорее вернуться и нырнуть в самые тёплые в мире объятия. Чтобы окунуться с головой в заботу и ухаживания, которыми отныне удостаивается денно и нощно, чтобы утонуть в любви и ласке, чтобы снова вспомнить, что он сражался не зря. Что выкладывался на полную именно для этого. Что победил.

Someone wise once said there’s a difference between loneliness and being alone

Видимо, Годжо снова уснул не в том месте.

Потому как, открыв глаза, он находит себя лежащим где-то в бескрайнем зелёном поле, среди шелестящих колосьев, заунывно подпевающих рапсодии ветра. Глаза немного щиплет и колет после пробуждения – он жмурится и стирает подушечками мозолистых пальцев эти последствия непреднамеренного сна. После чего поднимается и осматривается.

Вдали виднеется дом. Его дом. Родной, любимый дом, лучшее и единственное пристанище его души. Солнце уже готовится закатиться за горизонт, погода стынет, холод бьёт по коже мурашками. Годжо ёжится, обнимает себя, жалея, что надел самую лёгкую рубашку из тех, что у него были, и идёт. Домой. К его Сугуру.

Улыбка сама селится на устах, стоит только вспомнить. Наверняка тот волнуется уже вовсю, не зная что и делать с рассеянным и таким беспечным Годжо, переживает, ожидает его возвращения, всё время поглядывая в окно.

Как хорошо, когда тебя любят, – думает Годжо.

И ускоряет шаг, чтобы скорее вернуться и нырнуть в самые тёплые в мире объятия. Чтобы окунуться с головой в заботу и ухаживания, которыми отныне удостаивается денно и нощно, чтобы утонуть в любви и ласке, чтобы снова вспомнить, что он сражался не зря. Что выкладывался на полную именно для этого. Что победил. Годжо победил и выжил в битве со страшнейшим проклятием, тысячу лет доставлявшим проблемы всему магическому миру.

Больше Сукуны нет.

Есть только Годжо. Великий герой, почитаемый всеми. Восхваляемый всеми. И любимый всеми.

Не так, как раньше, когда он занимал первое место и вызывал страх у вышестоящих. Не «Сильнейший», а он, просто Годжо Сатору. Учитель, друг, возлюбленный. Они любят того, кто ради них совершил невозможное и преодолел все лимиты.

Он всего лишь хотел, чтобы они могли жить спокойно, ни о чём не переживая. Поэтому так старался.

У Годжо доброе сердце, знаете? Даже слишком. Эгоистичным подростком он чуть не потерял всё: себя, мечты и любовь, даже бессмертную душу, поэтому и выбрал путь, идя по которому сможет уберечь всех и не позволит никому пройти через ту боль, через которую когда-то прошёл сам.

Но кто же знал, что в итоге это его и спасёт? Что Юта откажется от своего плана, а Сёко с Утахиме сделают невозможное и спасут его после первого поражения. Почему-то никто не захотел принимать его жертву. Совесть им не позволила. Слишком поздно, но они поняли, что он – не просто оружие, а такой же человек, как и они.

Годжо до сих пор сложно поверить. Они сделали это… для него? Честно говоря, он думал, что ненавидим всеми, и, умирая, желал только того, чтобы в один день о нём забыли. Как же всё обернулось так, что на деле вышло абсолютно наоборот?

Загадка.

Но сейчас уже незачем думать о плохом, не так ли? Сейчас он переступает порог своего дома и сразу же утыкается носом в шею вышедшего его встречать Гето. Пахнет тот, как всегда, уютом. Чистотой и порядком, свежеприготовленным ужином и немножечко, совсем чуть-чуть – табаком. Даже мыло не скрывает эту его особенность. Гето не часто курит, вовсе нет, только иногда и за компанию с Сёко, когда они вместе болтают и вспоминают былые деньки.

А Сёко приходит в гости редко. Намного реже остальных, постоянно ворчит, что это далеко и зачем вообще они решили купить дом за городом, а Сатору только молча улыбается, пока Сугуру препирается, говоря, что нечего молодняку и шуму большого города беспокоить великого героя. Своё дело Годжо уже сделал. Он действительно заслужил отдых. В какой-то степени, он и сам с этим согласен.

Теперь он часто и много спит. Валится иногда с ног, где ни попадя, мгновенно отключаясь. Никто не знает, что с этим делать, но абсолютно все в его окружении решили, что если хочется – пусть спит. Пусть отдыхает после многочисленных лет недосыпа. В своей новой жизни он гуляет на природе, наслаждается свежим воздухом и живёт самой беззаботной жизнью.

Он счастлив. Правда.

«Сатору, ты весь ледяной. Почему раньше не зашёл?»

Сугуру как обычно ворчит. И в правду распереживался. Годжо в шею ему хохочет и руками тянется под кофту, греет холодные руки о горячую спину, бесстыдно и бессовестно. Да и как иначе, когда его так разбаловали, всё ему прощают? Даже сейчас Гето, пусть и вздрогнув, но не отстраняется ни на дюйм, наоборот прижимает к себе покрепче, обхватывает своими большими руками, будто укрывая от жестокого мира.

Как же всё-таки хорошо, когда тебя любят, – думает Годжо.

Всласть отогревшись, он первым отстраняется. Глупо, но счастливо улыбается, прижимается губами куда-то между скулой и ухом Гето и с чувством чмокает, после чего убегает в ванную, словно нашкодивший ребёнок. Сугуру деланно недовольно вздыхает, но тоже улыбается ему вслед.

«Не засиживайся долго. Буду ждать тебя на кухне».

Негромко, но разборчиво раздаётся за дверью, после чего слышится отдаляющееся шуршание домашних тапочек. Улыбка всё не сходит с лица Сатору, он торопливо включает горячую воду и сразу же, едва скинув вещи в стиральную корзину, запрыгивает в ванную. Гель для душа не жалеет, трётся мочалкой, стирая с себя запах полевой зелени и вечерний холод, напевает случайную знакомую мелодию.

Закончив с водными процедурами, Сатору насухо вытирается полотенцем. Переодевается в аккуратно сложенную на специальной полочке одежду, заранее подготовленную для него Сугуру, и вылетает, не желая заставлять того ждать ещё дольше. Чем быстрее разберутся с рутиной, тем больше времени у них останется на то, чтобы побыть друг с другом. Для Годжо каждая секунда с Гето – бесценная драгоценность.

Видите? Он научился ценить то, что имеет.

Научился быть внимательным и любящим, искренним и честным с самим собой и с лучшим другом. Научился дорожить каждой крупицей счастья и защищать счастье тех, кого любит. Для этого не нужно быть «Сильнейшим». Достаточно лишь говорить то, что на душе лежит и таится в сердце. Достаточно просто разговаривать. Стремиться понимать друг друга.

Годжо проделал большую работу над собой. И, видимо, его новая жизнь – его награда. Его подарок от судьбы и компенсация за все те прошлые тяготы. Он о многом жалеет, но довольствуется хотя бы этим. Это лучше, чем ничего, правда же?

Хватаясь за ручку кухонной двери, он, наконец, замечает неладное. Кажется, слишком тихо… Но подумать Годжо ни о чём не успевает, дверь уже отворяется им совершенно машинально, а перед глазами – только непривычная темнота, что странно, ведь обычно у них в доме свет включен почти всегда. Да и не может же Сугуру сидеть в темноте? Рука тянется к выключателю. Раздаётся щелчок.

Сатору щурится из-за вспышки, слышит хлопушки, жмурится уже из-за неожиданных громких звуков и пытается разобрать во всём этом гаме голосов что-то целесообразное, но понимает только одно:

«С днём рождения!»

Переплетаясь с многочисленными пожеланиями всего-всего, что только есть на свете, единственная повторяющаяся всеми фраза отпечатывается в его сознании, и приходит осознание.

Точно, совсем забыл, что это сегодня, – думает Годжо.

Его обнимают. Он приоткрывает глаза, видит пушистую макушку Итадори, уложенные локоны Нобары и чёрноту непослушных волос Фушигуро. Они бросились к нему первые, так как были ближе всего к входу на кухню, за ними – второкурсники, ещё позади – Нанами и Хайбара, Утахиме и Мей, даже Иджичи. Вся комната заполнена людьми, включая тех, кого он и не ожидал увидеть на своём празднике.

Проделки Сугуру. Всех магов Японии решил созвать? Вот же плут…

Но Сатору приятно. Потом обязательно как следует отблагодарит, когда останутся наедине.

Празднество занимает достаточно много времени – учитывая, что в планах Годжо изначально был только Гето – чтобы устать. Разворачивание подарков, нарезание торта на всех, чаепитие, непринуждённые беседы, ещё несколько поздравлений от немного опоздавших гостей, прощание со всеми. Провожая последней Сёко, оставшуюся ненадолго помочь прибраться, Сатору чувствует себя истощённым. За весь вечер ему так и не удалось приблизиться к Сугуру и хотя бы чуть-чуть побыть с ним.

Теперь же его снова клонит в сон. Какая подстава. Потратить почти всё время бодрствования на какой-то день рождения…

Нет, нет, нельзя жаловаться. Всё хорошо. Он доволен и этим. Ребята старались его порадовать, и он им благодарен. Искренне.

Но и отказываться от изначальных планов Годжо не намерен. Хочется спать? Устал? Ну и что! Не впервой, потерпит, есть дела и важнее!

Твёрдо решившись не упускать возможности, он тянется к Гето сразу же, как в доме не остаётся никого кроме них. Сразу к губам. Сразу обнимает ладонями лицо и прижимается, толкая Сугуру спиной к стенке коридора. Сразу просяще лижет рот, призывая открыть, и, конечно же, получает, что хотел. Дыхание сбивается от нетерпения, изнутри поднимается жар, и становится невыносимо тяжело просто на ногах стоять, перед глазами вспышки мигают, слепят.

Он словно тонет. Но держится на плаву, беря хитростью и с помощью обратной техники помогая телу справиться с естественными физиологическими реакциями.

Руки тянутся к одежде, терпеть и медлить совсем не хочется, пуговицы страдальчески отлетают, швы расходятся, нитки лопаются. Сугуру, замечая его торопливость, отстраняется от поцелуя и обеспокоенно смотрит в расфокусированные глаза.

«Сатору? Ты как? Может просто пойдём спать?»

Нежное волнение слишком очевидно слышится в голосе, и Годжо не может не заметить этого. Он лишь мягко улыбается в ответ, вспоминая, что любим, и мотает головой, давая понять, что не собирается отступать. И снова целует.

У Гето выбора нет, не так ли? Он и правда слишком многое теперь позволяет ему, никогда ни в чём не отказывая, и сейчас не сможет – конечно же, не сможет.

Но это не значит, что и предпринимать он ничего не будет. Если Сатору хочет что-то, он получит это, а Гето поможет и проследит, чтобы всё получилось в лучшем свете.

«Давай лучше в кровать…»

Шепчет прямо в губы, целует у виска и, придерживая за талию, отходит от стены, осторожно шагая в сторону комнаты и следя, чтобы любимый не оступился. Сатору уже выглядит не в кондиции, надо бы поторапливаться и надеяться, что тот не уснёт в процессе. Сугуру сделает всё быстро и качественно, уже приучился.

Они добираются до кровати, избавляются от остатков одежды, Сатору сразу ложится на подушки, призывно шепчет имя человека, занимающего все его мысли.

Сугуру, Сугуру, Сугуру, Сугуру, – а о ком ещё думать?

Повинуясь, Гето наклоняется губами к коже груди, беспокойно вздымающейся и пышущей жаром, что вырывается из глубин лёгких. Холодные прикосновения немного остужают, успокаивают, заземляют, продлевают его время здесь.

Руками и ногами обвивая нависающее над ним тело, Годжо цепляется за этот блаженный холод, как корабль за якорь, не желающий отбиться от берега.

Ловкие пальцы Сугуру, ещё более холодные из-за лубриканта и оттого очень приятные, проникают внутрь, аккуратно растягивают. Сатору стонет, всеми силами задерживаясь в реальности, подмахивает бёдрами в попытке ускорить самую медленную и невыносимую часть процесса.

Быстрее, быстрее, быстрее, пожалуйста, – бормочет. Сил совсем уже будто бы нет.

Сугуру успокаивающе целует в уголок губ, после – в складку между напряжёнными бровями, сомкнутые веки, у основания ушка. Медленно входит, боясь навредить, шепчет о том, как сильно любит, обнимает.

Сатору совсем горячий – как печка – снова торопит, а потом навзрыд хватает ртом воздух, чувствуя первые толчки и искры удовольствия в нервах по всему телу.

Ещё, ещё, пожалуйста, ещё, – вскрикивая при каждом движении, прижимается всё сильнее.

Голова вовсю кругом идёт, конечности слабеют, из глаз слёзы текут и тут же мягко сцеловываются любящим и нежащим его Сугуру. Быть опьянённым любовью – его единственное удовольствие в жизни, которое он ни за что не променяет ни на что.

«Ты молодец, Сатору. А теперь, отдыхай…»

Последние слова слышатся словно из-под воды, сознание окончательно утекает за горизонт, покидая тело, однако сохраняя ту негу, что Сугуру успел ему подарить. Он всё-таки уснул. В любимых объятиях, окутанный любовью, поглощённый любовью, рядом с тем, кого любит больше всех на свете.

…Открыв глаза, Годжо подрывает, выныривая из ванной. Горячая вода жжёт кожу и лёгкие, он откашливает её, попутно выключая забытый кран, каким-то образом оказавшийся слишком близко к красной отметке. Видимо, случайно ногой задел перед тем как заснуть.

Ноющие ожоги быстро затягиваются – спасибо технике, непроизвольно спасавшей его, даже пока он был без сознания – Годжо выскакивает из ванны, спотыкается и падает коленями на кафель, всё ещё держась за горло и продолжая кашлять.

Воздух вокруг тоже горячий. Густой, белый, словно туман, пар от кипятка непроглядно укутывает зеркало и стекло маленького окошка под потолком. Годжо тянется к нему, чтобы открыть и впустить свежий воздух в комнату, голову наружу высовывает, чтобы остудить хоть часть тела. Ругается на себя и свою растерянность.

А снаружи – ночной Токио. Огни непринуждённо мигают азартом и страстью в ночных клубах и нелегальных казино, томятся бессонницей обычных граждан в окнах многоэтажек, беззаботно, самозабвенно. Притворяясь, что никакой битвы шесть лет тому назад и не было в Синдзюку. Притворяясь, будто бы никакой катастрофы не случалось.

Притворяясь, словно Годжо их не спасал.

Поморщившись из-за своих мыслей, он выныривает обратно, выдёргивает пробку из слива, игнорируя кипяток, укусивший руку, и выходит из ванной. Мокрый, не удосуживаясь вытереться, он падает прямо на диван и пялит в потолок гостиной своей квартиры, самой элитной и дорогой во всей столице.

Сегодня ему исполнилось тридцать пять. Кажется, он даже купил небольшой тортик и оставил в холодильнике, чтобы съесть после того, как помоется. А потом снова отправиться уничтожать бесчисленные проклятия, заполонившие всю Японию. Кроме него, больше некому их изгонять.

Да, Годжо Сатору победил в битве против Короля Проклятий. И выжил. Единственный, среди всех магов.

Distortion | Искажение

2025-07-14T20:30:58.696Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Направленность: Слэш

Фэндом: Jujutsu Kaisen

Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, vampire!Сатору Годжо, ОМП

Рейтинг: NC-17

Размер: 22 страницы

Статус: завершён

Метки: Вампиры, Потеря памяти, Психологические травмы, Современность, Бладплей, Грубый секс, Хэллоуин, Анальный секс, Минет, Рейтинг за секс, Ненадежный рассказчик, Галлюцинации / Иллюзии, Service top / Power bottom, Засосы / Укусы, Underage, Мистика, Смерть второстепенных персонажей, Элементы юмора / Элементы стёба, Упоминания смертей

Описание: Хеллоуин – время мистики, в которую Гето, впрочем, не верит. Да и сам Хеллоуин он не особо жалует и может подробнейшим образом расписать тысячу и одну причину, по которой этот день – дерьмо. Но вот он возвращается домой и сталкивается со странностями, которые просто невозможно объяснить. Вопрос в том, в окружении проблема... или в нём самом?

Don't expect to see the whole picture

Поздний вечер, туман, маленький городишко. Мелькающие друг за другом огни фонарей, с особым трудом крадущиеся сквозь грязную муть автобусных окон и селящиеся в глубине зрачков глаз. Шум салонного кондиционера, повреждённого и работающего протяжно, еле-еле, то ускоряя, то замедляя своё дыхание. Вой радиостанции. Сумка с немногочисленными вещами. Лёгкая морось.

В календаре – тридцатое октября. За стеклом – муляжи разлагающихся мертвецов и фальшивые лужи крови, заготовленные аккурат к Хеллоуину.

Ни души. Должно быть, все жители уже спят.

Тормоза издают страдальческий и будто последний свой предсмертный скрип, автобус устало замирает у остановки. Руки машинально подхватывают сумку, а ноги несут прочь из затхлого престарелого салона – хочется уже поскорее выйти на свежий воздух и забыть об этой восьмичасовой и очень мучительной поездке в глушь. Однако дальше не лучше. Каждый день здесь – му́ка сурка.

Он до сих пор не верит, что вернулся. В родной дом, который не видел уже почти десять лет.

Жизнь в Токио, как не странно, была намного спокойнее. Жил он, впрочем, на окраинах, в тихом и невзрачном райончике, среди цветущих парков и зеленеющих аллей. Гулял по вечерам, бегал по утрам, занимался собою с удовольствием и особым пристрастием юного и жаждущего движения и жизни сердца. В каком-то роде это можно было назвать свободой. Свободой духовной, оздоравливающей.

Свободой от надоедливых и лишних взглядов считающихся нормальными людей.

Всё хорошее, однако, рано или поздно заканчивается, и вот, настал час, когда он оказывается вынужден вернуться в отчий дом холодной и взмокшей осенью, прямо перед кануном Дня всех святых. Праздника, который он, если честно, терпеть не может. Но разве родителям есть дело до этого? Они вынудили его приехать, купили билеты и оплатили все остальные расходы на дорогу, чтобы впервые за долгое время вместе отпраздновать Хеллоуин.

По какой-то причине все жители этого городка до безумия любят данный праздник. Его мама с папой – не исключение.

Вот только был один казус. Из-за погодных условий их рейс в самый последний момент отложили на несколько дней, так что Гето Сугуру, их старший и единственный сын, приезжает в абсолютно пустой дом, где его никто не встречает и не ждёт. Где он будет обязан провести несколько одиноких и тёмных ночей до их возвращения из отпуска, благо, что в безопасной от хеллоуинского безумия изолированности.

Просто притворится, что дом пуст, никто и не придёт за конфетами. А если придёт, он не откроет и все уйдут. На ближайшее время это его маленькая крепость.

Ещё бы только найти эту самую крепость, пользуясь лишь старенькой бумажной картой. Всё, что у него есть – адрес, и никаких детских воспоминаний, как бы прискорбно это не было. Дороги он не знает.

Но час блужданий спустя, кажется, он находит нужный дом. Замки́, если верить родителям, никто за последние десять лет так и не поменял, поэтому Гето пользуется своим старым ключом и вполне успешно – из замочной скважины раздаётся скрип, потом щелчок, и дверь отворяется. В доме никого не было уже примерно с месяц, но выглядит всё вполне чисто и убрано. Странно как-то.

Закинув сумку на плечо, он входит внутрь. Шарит по стене в поисках выключателя, потому что планировку в доме, честно говоря, тоже не помнит. Действует скорее интуитивно, предполагая, в какой части дома какая комната находится, и даже свою собственную, в которой жил до шестнадцати, он отыскал только со второй попытки, и то, стоя в дверном проёме и глядя на свои прошлые апартаменты, не почувствовал никакого отклика в памяти. Никакого родства.

Тонкий, приемлемый слой пыли и абсолютно пустой шкаф встречают его, однако, дружелюбно. Чёрно-белое минималистичное оформление соответствует его вкусам, и кажется только, что не хватает лёгкого хаоса, пусть он и всегда аккуратен со своими вещами. Может, в детстве не был, и подсознание помнит, что тут должно быть более… шумно?

Немногочисленные вещи из сумки перемещаются на полки шкафа, он затягивает плотные шторы, снова идёт к входной двери. Выходит наружу. Газон, кажется, стриженный, пахнет свежей травой. Гето роется в карманах куртки и достаёт зажигалку с пачкой сигарет – купил те же, что курит Иери. Она – его бывший врач и по совместительству лучшая и единственная подруга. Чёрт знает, что было у неё на уме, когда она решила поделиться с пациентом сигаретами, но он ей за это благодарен. Никотин помогает ему успокоиться. На лёгкую голову всё в жизни проще. Даже одиночество.

Может, позвонить ей, рассказать, как он тут? Расставаясь, они договорились, что будут поддерживать связь хотя бы иногда, всё-таки многое пережили и прошли вместе, пока он жил в Токио последние годы. Она хорошая. Ни разу не заикнулась о том, чтобы бросить его «слишком тяжёлый случай», боролась за него до последнего. Его личная героиня, спасительница. С утра обязательно позвонит, сейчас уже как-то поздно.

Зажигалка щёлкает между пальцами, огонёк опаляет гильзу, Гето вдыхает дым сразу в лёгкие, наполняет их ядом доверху. Выкуривает сигарету всего за пару минут и тушит окурок о кирпичную ступеньку, улавливая шепчущую тишину в голове, и присаживается ненадолго на порог. Уличные фонари горят ярко, заменяют какие-либо лучи закатного солнца, неспособного пробиться сквозь туманную шапку, а перед глазами ветер дышит лазурным бризом, нашёптывая невнятные мольбы. Если попробовать прислушаться, в ушах начнёт шуметь, а виски́ – побаливать. Гето жмурится и даже не пытается.

Если что он и понял в своей жизни лучше всего, так это то, что странности вокруг можно и нужно игнорировать. Физически ему ничто навредить не может, а если он будет пытаться вникнуть, все нервы себе истреплет.

Нарушая идиллию момента, из кармана раздаётся трель телефона. Гето отключает будильник, выполняющий роль напоминания выпить лекарства, и поднимается, в последний раз бросая прощальный взгляд в плавящееся небо, что скорбно моргает ему в ответ и исчезает в ночной полутьме. Баночку с таблетками на этот месяц он оставил на кухне, проходя мимо, поэтому туда же сразу и направляется.

Набирает стакан воды, откручивает крышку банки, высыпает ровно три гранулы на ладонь и краем глаза замечает человеческую фигуру в окне, открытом нараспашку. Прямо под окнами. Кто-то. Стоит.

Гето закрывает глаза. Трёт виски. Стоит неподвижно с минуту. Когда он снова открывает глаза, за окном никого. Он стеклянно смотрит на девственную тишину во дворе, прислушивается к завыванию ветра, оскорблённо вскинувшего руки, и смаргивает усталость с глаз.

Просто показалось. Всё в порядке. Привиделось.

Он торопливо закидывает в рот таблетки, касается краем стакана линии губ, отворачиваясь от окна на всякий случай, и лицом к лицу встречается с вытянутой белой человекоподобной мордой, красующейся пустыми глазницами. Чёрная фигура стоит в шаге от него. Смотрит ему прямо в глаза. Металл отблёскивает в напряжённо поднятой в угрожающей позе руке.

Гето от неожиданности давится, роняя стакан.

Стекло падает, звенит, бьётся, вода расплескивается прозрачной волной, таблетки он выхаркивает себе под ноги и кашляет. Много кашляет. Кашляет хрипло и долго, держась за край столешницы одной рукой, а другой – бьёт себя по груди, падает коленями прямо на осколки, потому что голова уже кружится от нехватки кислорода.

А неизвестный в маске Крика… начинает дрожать. Панически бросает фальшивый и тупой нож на стол, тянется к целым стаканам, набирает воды, параллельно скидывая мешающую вещь с лица – из-за чёрной ткани ничего не видно – и протягивает агонически кашляющему Гето в надежде, что это поможет тому не умереть бесславной смертью подавившегося воздухом человека. К счастью, срабатывает. Кашель прекращается. Неизвестный помогает Гето встать и опереться бёдрами о столешницу, растерянно и испуганно наблюдает, как тот тяжело дышит и расфокусировано смотрит вдаль, не моргая. А потом взгляд резко переходит на него, и он вздрагивает, чуть ли не подпрыгнув, начинает пятиться назад.

В глазах Гето – праведная ярость, перемешанная с намерением убивать. Но он только тяжело и шумно вздыхает носом, мысленно даруя этому нерадивому идиоту, пожелавшему поиграть в скримера, помилование. Он искренне ненавидит этот город и всех его «дружелюбных» жителей, считающих нормальным заходить друг к другу «в гости» без стука. Про костюмы на Хеллоуин и говорить нечего. Сжечь бы, и дело с концом.

– Парень, – голос низко хрипит, напоминая больше раскаты грома, а не человеческую речь, – ты слишком рано. Тридцать первое, чёрт возьми, завтра. Брысь и не приходи сюда больше, иначе я за себя не ручаюсь.

Совсем ещё молодой юноша, лет семнадцати даже не достигший на вид, сглатывает и отступает ещё на шаг назад, как нашкодивший ребёнок, но из дома не убегает. Прикусывает губу, набирается смелости и, нахмурившись и прямо уставившись на Гето, смело отвечает:

– Сам брысь! Что ты вообще делаешь здесь? Я, может, и перестарался с тем, чтобы напугать и прогнать тебя, но это не отменяет того факта, что ты в чужой дом пробрался! – Пытается наседать, его блондинистые крашеные волосы наэлектризовано вздымаются ёжиком, он вытягивает шею, пытаясь казаться выше. Выглядит до смешного по-детски.

В горле у Гето скрипят ржавые шестерёнки:

– Это мой дом. – Шаг вперёд, он угрожающе нависает над гостем во весь свой рост, не собираясь больше терпеть ворвавшегося без разрешения наглеца, что ещё и препирается.

– Не ври! Я знаю хозяев. Мистер и миссис Гето меня попросили приглядеть за домом в их отсутствие, я даже прибираюсь тут иногда. Если не уйдёшь… я в полицию позвоню! – Юноша хмурится, но под строгим взглядом как-то сжимается. Глаза бегают по сторонам, он уже думает, что предпринять, если угроза не возымеет эффекта.

Гето прищуривается. Устало выдыхает. Потирает переносицу и отступает, снова прижимаясь к столешнице.

Ладно. Пора бы успокаиваться. Всё понятно.

– Я не вор, если ты подумал об этом… Я их сын, Гето Сугуру, в гости приехал, – он говорит уже спокойно, более дружелюбно, и мысленно приписывает пару очков в колонку «ответственности» своим родителям. Не предупредить ни одного из них двоих? Прекрасная мысль. Великолепная. Просто гениальная. – Почему именно тебя? Живёшь неподалёку?

– …д-да, сосед, – парнишка сначала шокировано моргает, после чего начинает звонко смеяться, сразу же расслабляясь. Поверил на слово что ли? Так просто? Гето начинает переживать, слишком доверчивый охранник у них какой-то. – Ох, тогда простите, пожалуйста! Я, правда, не хотел вас пугать. Это… ну, понимаете сами, физически я бы вряд ли справился. Вот и нарядился.

Ему ничего не отвечают, лишь рукой взмахивают как бы говоря: «Забей». Гето проходит мимо, направляется на поиски веника и совка в туалет, а, возвращаясь, застаёт гостя, собирающего крупные осколки в ладошку. Выглядит тот теперь как-то грустно и стыдливо. Можно понять: мелкий ещё, многое принимает близко к сердцу. Заметив его, юноша тут же кидает всё стекло в мусорку и чуть ли не выхватывает предметы из чужих рук, самостоятельно быстренько всё сметает и так же в мусорку высыпает, бежит за тряпкой и ловко вытирает оставшуюся воду с пола.

– И зачем? Я и сам бы мог.

– В качестве искренних извинений, – прикусив губу, он опускает взгляд и замечает красные пятна на чужих коленях, тут же пугаясь. – Я… давайте я обработаю!

Конечно же, он мигом находит аптечку среди бесчисленных полок, точно зная, где она обычно лежит, после этого смиренно останавливается около Гето и по-щенячьи смотрит в глаза снизу вверх – ростом пока маловат – вопросительно моргая и ожидая, пока тот сядет на стул и… снимет джинсы.

– Не давайте. Домой иди. Поздно уже, детям спать пора, – «детя» оскорблённо открывает рот, намереваясь что-то сказать, но под строгим взглядом так и остаётся безмолвным. Он снова стыдливо смотрит в пол и оставляет аптечку на столе, после чего удаляется, но прямо у входной двери охает.

– Точно, завтра же праздник! Давайте я дом украсить помогу. Я каждый год помогаю мистеру и миссис Гето, у меня хорошо получится, обещаю!

– Я не собираюсь отмечать, – Гето морщится, в ушах начинает неприятно звенеть. Он словно что-то почти вспоминает, но из-за боли мысль ускользает от него. Этот парень начинает его бесить своей энергичностью. Слишком громкий, слишком шумный.

– Это потому что вы с дороги устали? Я могу всё за вас сделать, вам даже напрягаться не придётся. Будете отдыхать завтра, а я даже могу компанию вам составить в канун. Одному грустно праздновать, а мистер и миссис Гето, насколько я знаю, приедут только после послезавтра.

– Не нужно. Я не люблю Хеллоуин. Иди уже. – Юноша замирает, неверяще лупоглазит на Гето. Что за Фёрби очеловечившийся? В ушах снова звенит, ещё сильнее предыдущего.

– Шутите? Все любят Хеллоуин, – Гето смотрит на него как на идиота какое-то время, потому что сил объяснять нет, и до него, кажется, доходит. – Ладно… А почему вам не нравится? Вы, наверное, просто мало знаете. Точно! Подождите минутку!

Выбежав на улицу, он одним махом пересекает забор в соседский двор и забегает к себе домой, а Гето окончательно уверяется в том, что связался с конкретным таким идиотом. Пока может, он решает запереть дверь от греха подальше, что и делает с невероятной торопливостью. Если этот нарушитель спокойствия принесёт какую-нибудь энциклопедию, в которой объясняются все традиции Хеллоуина, он его ей же треснет.

Через время раздаётся стук в дверь. Через пару секунд юноша с той стороны стучит ещё несколько раз – каждый чуть громче предыдущего. В конце концов, прихожая погружается в тишину, и Гето счастливо прикрывает глаза, наслаждаясь заслуженным отдыхом.

Вдруг с кухни раздаётся грохот.

Из-за стены слышатся шаги, и Гето думает о том, что возможно убьёт кого-нибудь сегодня. Конкретно одного человека.

– Гето-младший? О, вы здесь! Я уж подумал, спать легли… Как хорошо, что ещё нет, – настолько идиот, что не понимает, что от него пытаются отвязаться? Он точно крашеный или реально блондин? – Я тут кое-что принёс, это моя любимая книжка ещё с детства, она про вампиров. Можно сказать, моя любовь к Хеллоуину началась именно с неё!

Юноша задорно подбегает к нему, непонятно каким образом не замечая осуждающего, усталого взгляда собеседника, и открывает свою вампирскую энциклопедию на первой странице, что-то радостно лепечет. Гето ничего не слышит, в ушах вовсю шумит лавовый поток, он делает глубокий вдох, зажмуриваясь и потирая виски. Пытается оседлать волну спокойствия.

– Слушай. Отвали, ладно? Вампиров не существует, как и призраков, оборотней и всей прочей херни. Не нужно мне ни-че-го рассказывать. – Всё же он не выдерживает и выпаливает, что есть на духу. Его нельзя осуждать. Бог видит, он пытался.

Искренние слова, наконец, добиваются нужного эффекта: закрыв свою любимую книжку, юноша затыкается, нижней губой обиженно подрагивает, а глазами быстро-быстро моргает. Ещё немного и точно заплачет.

– Если собираешься реветь как маленький, делай это не при мне. Пока-пока и хорошего праздника, – Гето снова поворачивает ключ и открывает дверь, рукой указывая в направлении улицы, откровенно прогоняя.

– Вы…! Жестокий! – На эти слова ответом служит уверенный и бесстыдный кивок, и юноша явно в шоке от подобной наглости. Неудивительно: в этом маленьком городке все друг друга знают и никто не осмеливается никому грубить. Парень, должно быть, впервые встречает кого-то настолько смелого в выражениях. – Хорошо, я уйду. Но знайте, что вы не правы, вампиры существуют. По крайней мере, в нашем городе однажды жил один, и это все знают!

Гето и бровью не ведёт. Верить бредням детей он, конечно же, не собирается.

– Даже не спросите?

– Нет. Глупостями не интересуюсь.

На совершенно каменное лицо Гето юноша отвечает таким же каменным лицом. Они просто смотрят друг на друга совершенно безэмоционально, и Гето уже совсем не понимает происходящего. Ситуация меняется, когда в один момент парень радостно подрывается:

– Ага, вы моргнули! Значит я выиграл! Ну так вот, рассказываю, в нашем городе есть легенда, – погодите, чего? – Дело было лет десять назад и как раз под самый Хеллоуин. Какой-то мальчик решил демона или кого-то ещё призвать, я не знаю, если честно… Но что-то во время ритуала пошло не так, и он умер. Конечно же, его похоронили, но на седьмой день после этого в городе начали происходить странности. Ну, люди пропадать стали. Иногда жертвы находились, и всегда причиной смерти была потеря большого объёма крови. Вот. Так что вы точно не правы, Гето-младший, можете не благодарить за то, что просветил.

Юноша с размахом кланяется, посмеиваясь, выбегает из дома и, оказавшись у того же места у забора, оборачивается, дружелюбно улыбается и машет рукой на прощание. А потом снова лезет к себе во двор.

– Что за идиот, – Гето цокает языком. – Энциклопедию свою забыл.

Поблёскивая лакированной обложкой, книга действительно лежит на тумбочке, одиноко и беспризорно. Подобрав чуть ли не плачущую бедняжку, Гето уносит её на кухню и оставляет на столе, не став закрывать окна́, в которое некоторое время назад и пробрался юноша. Если та для него так важна, как он описывал, то вернётся. Если нет, Гето завтра отнесёт, с него не убудет.

В последний раз бросив взгляд на соседский дом и загоревшийся свет в его окнах, Гето чувствует, как резко стало тихо. Настолько, что привычное одиночество противно врезается во всё его существо ядовитыми шипами, скользит шершавыми старческими пальцами по внутренностям, ядовитой желчью оседает на дне желудка. Почему-то это ощущается слишком знакомо. Словно когда-то он уже расставался с кем-то близким. С кем-то… С кем?

В ушах снова звенит. Мутный образ всплывает в подсознании, он слышит чей-то звонкий смех, чувствует улыбку. Улыбку настолько прекрасную, что кажется, её невозможно забыть. В ушах звенит ещё сильнее. Ещё громче. Ещё невыносимее.

Невозможно забыть? Почему тогда он её не помнит? Почему чувствует, что если отпустит это ощущение тоски, скребущей хищными когтями по затылку, то снова забудет? Кого же он забыл?

И почему?

Почему так больно на сердце?

Звон в ушах становится настолько сильным, что кажется, будто перепонки вот-вот лопнут. Гето обеими ладонями прикрывает уши, прижимает к голове, жмурится и…

Отпускает. Он больше не может. Слишком больно.

Звон прекращается.

Гето находит себя стоящим посреди кухни и не помнит, как он здесь оказался. Моргает пару раз, оглядывается и находит неизвестную книгу на столе. Лакированная обложка, хитро посмеиваясь, блестит, подмигивает, насмехается над его бедой. Какой бедой? Разве у него что-то случилось? Что это за книга и откуда взялась?

Надпись на обложке гласит: «Тайны вампирского общества, которые вы не знали». Что за чушь. Это точно не его. Может, родителей? Наверное, забыли положить на место перед отъездом.

Он потирает виски, берёт в руки оказавшуюся довольно-таки тяжёлой книгу, мысленно сравнивает её с энциклопедией. В ушах раздаётся короткий, тихий звоночек, который легко не заметить. Гето и не замечает. Идёт в комнату родителей, подходит к шкафу с домашней библиотекой и не обнаруживает среди полок ни одного просвета, достаточного для того, чтобы впихнуть ещё хоть что-нибудь. Он тупо смотрит с минуту в шкаф, смотрит на книгу в руке. По потолку пробегает полоска света – за окном машина пролетела по трассе. Ещё несколько полосок, сопровождаемых заливистым воем красно-синей сирены. В глубине сердца рождается лёгкая, беспричинная тревожность.

Снова тихо. Слишком тихо. В ушах опять звенит, он избавляется от мыслей о том, что тишина чувствуется слишком непривычно и некомфортно, и звон прекращается.

Если что он и понял в своей жизни лучше всего, так это то, что странности вокруг можно и нужно игнорировать. Тем более, если они берут своё начало из его подсознания. Как говорила Иери: «Отпусти то, что причиняет боль, и больно не будет». Ему и правда больше не больно. Но почему-то тоскливо и одиноко. Словно что-то в его жизни не так.

Книга снова переливается глянцем, отражает свет на его сетчатку, и он решает вернуть её туда, где взял, на кухню. Там останавливается у распахнутого окна, вокруг которого колышутся шторы. Видимо, ночью будет ветрено. Он закрывает окно, а книга выскальзывает из руки и с грохотом падает на пол, из-за чего он только сейчас замечает, как вспотели его ладони. Лишняя влага сияет белыми блёстками, словно микроскопический бисер.

Его руки дрожат. Чувствуются такими большими. Больше, чем он сам. Нет, он тоже очень большой, и становится всё больше с каждой секундой, а вещи вокруг плавятся, издевательски смеются над ним.

Почему снова?

Всё же было относительно спокойно, когда он только приехал, почему неожиданно так много всего странного навалилось? Возможно, он просто устал с дороги. Стоит лечь спать пораньше.

Гето идёт в свою комнату, не забыв подобрать с пола книгу и зачем-то забрав её с собой. Машинально, рука сама хватает объект крепко-накрепко и отказывается отпускать. Понимает он это, когда уже лежит в кровати, переодевшись в спальные футболку и шорты, а та лежит рядом с подушкой и блестит обложкой.

И вот чего она к нему приклеилась?

Или это он сам носится с ней, как ненормальный. Она ему нужна? Наверное, стоит посмотреть. Может, в ней есть что-то, что он не помнит, но что очень нужно ему. Гето открывает книгу и начинает читать:

«Встретившись с вампиром, вы вряд ли поймёте это. На самом деле, если вампир положил на кого-то глаз, его уже можно считать мёртвым, потому что не существует способа противодействия ему. Промыть своей жертве мозги, заставить поверить в то, что он обычный безобидный человек (зачастую они притворяются детьми или подростками), втереться в доверие. Всё это для вампира – раз плюнуть. Самым сильным вампирам под силу внушать лживые воспоминания человеку, будто бы они давно знакомы и дружат много лет. Они могут вызывать чувство влюблённости у жертвы, что из-за этого самостоятельно начинает идти в лапы к смерти. Вампиры – страшнейшие и ужаснейшие хищники».

Первая страница – ожидаемо бред. «Встретившись с вампиром, вы вряд ли поймёте это»? Какая удобная формулировка для того, чтобы снять с себя какую-либо ответственность. Благодаря ней любого можно обозвать вампиром, и самым главным доказательством будет «никто бы не подумал, что он вампир, значит, он вампир». И что на это противопоставить? Гето, если честно, разочаровывается в людях всё больше и больше, когда встречается с подобными тезисами. Поэтому и не любит читать и «узнавать подробности». Пожалуйста, не копайте себе могилу, не говорите с ним о мистике, если не хотите огрести по полной.

Впрочем, рисунки в углах страниц красивые. Он листает, просто рассматривает картинки и таким образом доходит до первого разворота, что заставляет его задержать дыхание и нервно сглотнуть.

Большие и яркие, словно луна, глаза. Радужка – бескрайнее небо, усыпанное звёздами. В глубине зрачков – лукавая улыбка, блещущая заинтересованностью и голодом. Аккуратные черты лица, тонкие губы, расслабленные и чуть приоткрытые, и шелковистые серебристые волосы, развевающиеся на слабом, ночном ветру.

Почему этот человек выглядит так знакомо? Словно он уже видел его где-то, но забыл. Он кого-то забыл? Откуда это чувство дежавю…

Бурный кровяной поток тревожно шумит в ушах и перекрывает звон. Глаза цепляются за маленькую надпись под рисунком:

«Когда-то все вампиры были людьми, что умерли при странных обстоятельствах. После смерти их волосы седеют, а кожа и глаза медленно выцветают в течение семи дней. Под светом луны вампир кажется самым прекрасным существом в мире, а под искусственным освещением – неотличим от обычного альбиноса».

Сам не понимая почему, Гето резко откидывает книгу, даже не удосужившись дочитать, и та разбивается о стену на две части – обложку и блок страниц.

Его руки почему-то дрожат. Брови болезненно сходятся у переносицы. В ушах снова звенит. Сильно. Очень сильно. Голове так больно, что он хватается за неё, чтобы облегчить муки, но это не помогает, ему слишком больно, жутко больно, отвратительно больно, невыносимо больно. Голова раскалывается. Надвое. Прямо по линии носа, и он прижимает две половинки друг к другу, чтобы мозг просто не вывалился из вскрытой черепной коробки, прерывисто дышит через рот, перенасыщая кислородом лёгкие, на мгновение теряет сознание и…

Гето находит себя полусидя на кровати. В комнате – полная тишина. За окном слышится пение сверчков, заставляя позабыть о давно пришедшей осени, в голове – пусто, спокойно.

Сколько времени? По ощущениям уже достаточно поздно. Почему он не спит? Он был чем-то занят до этого? Если не помнит, то, наверное, и не важно.

Гето ложится в кровать, долго ворочается, не понимая, почему сердце так бешено стучит. Когда часы показывают четыре утра, он одевается и выходит на улицу, окончательно смирившись с тем, что спать сегодня не будет. Лёгкая прогулка на свежем воздухе всяко лучше душных страданий от бессонницы в четырёх стенах. Глаза немного болят от недосыпа, в ушах звенит, тихо, бесперебойно, надрывно. Но ему уже всё равно на этот звук.

На улице хорошо. Небо – чистое, усыпанное сияющими звёздами, большая голубая луна сверкает в вышине, и лёгкий бриз остужает голову. Фонари тепло освещают далёкую, уводящую в даль, бесконечную тропинку, мраморную, шелестящую редкой жёлтой листвой. Спокойно, словно во сне. Может, он и правда спит? Всегда бы было так хорошо, как сейчас.

Гуляет он долго. Медленно, но верно устаёт физически, успокаивает сердце, и уже начинает подумывать вернуться, как видит в десяти шагах человека, неподвижно стоящего среди улицы и купающегося в лунном свете. Перламутровые лучи любовно опускаются на прищурившееся в довольстве лицо, оставляют нежные поцелуи на щеках, переносице и подбородке, перетекают на короткие белоснежные локоны, мягко развевающиеся на ночном ветру, серебром отражаются от них.

Картина, достойная лучшего места в величайшем музее искусств. Картина, чем-то родным откликающаяся в сердце Гето.

Почему-то… этот человек кажется таким знакомым.

Ноги сами несут вперёд, управляемые неведомыми, сверхъестественными силами, а его сонный мозг даже не хочет сопротивляться. Не пытается понять свой странный порыв, не задумывается о причинах и обоснованности рождённых в сердце желаний, что ведут его вперёд, ближе к этому чуду света.

Он словно мотылёк, летящий на огонь, знающий, что сгорит. Словно загипнотизированный зверь, прыгающий прямо в открытую пасть хищника.

Но ему всё равно. Он чувствует, что должен подойти. И он подходит, замирая каменной статуей, когда на него обращают внимание и переводят взгляд больших светло-лазурных глаз, по красоте сравнимых разве что с бесконечным космосом, таящим в себе всё пугающее величие бескрайнего звёздного неба.

Гето чувствует, что задыхается. Тонет. Распадается на атомы и теряется в этих глазах. Умирает в одночасье и воскресает вновь по прихоти милосердного Господа, не желающего, чтобы его дети погибали столь напрасной смертью. Но зачем? Если он снова умрёт, стоит только этому ангелу взмахнуть пушистыми и белоснежными ресницами-бабочками и улыбнуться ему одним взглядом.

Ему попросту нечего противопоставить. И он сдаётся без боя. Отдаёт на растерзание отчаянное сердце и приносит сыну дьявола в дар свою бессмертную душу, только бы получить возможность и дальше любоваться аккуратным лицом, будто высеченным руками великого мастера из самого прекрасного и хрупкого в мире мрамора.

И какое же всё-таки это кощунство, но… он не может не желать прикоснуться хотя бы кончиками пальцев к этому великолепному изгибу тонких губ. Блестящих под лунным сиянием. Слегка розоватых. Мягких и манящих. Будто созданных для того, чтобы кто-нибудь прижался к ним своими губами и выпил их досуха, а может наоборот – позволил им испить себя.

– Такой красивый… – шёпот срывается до того, как он успевает о чём-то подумать. Незнакомец тихо смеётся, как маленький звонкий колокольчик, и Гето кажется, что это самый лучший звук в мире.

– Спасибо. Ты пришёл раньше, чем я предполагал, – лазурные глаза смотрят на него с искренней благодарностью и… довольством. Со знанием того, что их чарам он не в силах противостоять. – Прогуляемся?

Гето заворожённо кивает, даже в мыслях не допуская возможности отказаться. Протягивает ладонь и наблюдает, как идеально в неё ложится другая – бледно-молочная, увенчанная аккуратными коготками. В голове тут же рождаются сотни картин с предположениями о том, насколько опасным оружием они могут быть, но это нисколько не умаляет его решимости. Он крепко обнимает холодные пальцы своими, делится с ними теплом, и направляется вперёд.

Незнакомец идёт рядом, совсем близко. Другой рукой приобнимает за локоть, голову опускает на плечо, блаженно прикрывает глаза. Гето наблюдает за ним краем глаза, вовсю любуется и не понимает, чем заслужил такое счастье. Такое пьянящее умиротворение. Самый настоящий подарок судьбы.

– Как… тебя зовут? – Осторожно произносит он, не зная, имеет ли право интересоваться.

– Спрашиваешь только сейчас? Ну ты даёшь, Сугуру. Обычно именно с этого начинают знакомство, – фыркает, словно лесной лисёнок. – Годжо Сатору. Для тебя – просто Сатору.

Последнее предложение он уже мурлычет игриво, ласково проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Гето. Неприкрыто флиртует, похищая последние капли чужой выдержки.

– Сатору… – имя перекатывается на языке знакомо, по-родному. Он повторяет ещё пару раз, наблюдая за тем, как улыбка Годжо становится всё шире и довольнее, Гето словно кота поглаживает после того, как досыта накормил сметаной. – Очень красивое имя. Тебе подходит.

– Спасибо, я знаю. А тебя… – голос подрагивает, подводит на мгновение, – устраивает такой мой внешний вид? Не пугает?

Годжо поднимает лазурный взгляд, снизу вверх из-под ресниц смотрит своими невозможным глазами. Пытается разглядеть каждое движение мышц на лице Гето, чтобы лично убедиться в правдивости всех последующих слов. Врать ему бессмысленно. Оба это знают.

– Вовсе нет. Ты выглядишь великолепно. Только вот… – теперь его голос дрожит, а глаза Годжо напугано расширяются, – сколько тебе лет? Хотя бы шестнадцать есть?

– Тебя волнует только это? – Годжо хохочет, снова расслабляясь, и продолжает наслаждаться теплом объятий. – Есть и уже очень, очень давно, так что тебе не обязательно строить из себя джентльмена. К слову, мы не в первый раз встречаемся. Ты просто забыл, вот и всё. В детстве мы дружили.

Гето кивает и больше ничего не спрашивает. Отчасти ведь всё остальное сейчас не так важно. Впервые за долгое время он чувствует, что всё правильно. Что ему всего хватает и больше ничего не нужно. Ему комфортно с Годжо даже при условии, что он не знает его. Не помнит. Зато чувствует сердцем и душою: это его человек. Родной. Любимый.

И как только мог забыть о нём?

Десять лет… Десять лет назад он жил здесь, а потом уехал и уже не помнит, почему. Может быть, что-то случилось? Конечно, что-то случилось. Не просто же так от попал в психиатрическое отделение с посттравматическим расстройством, а потом годами пил всевозможные таблетки, чтобы поддерживать нормальное состояние. Чтобы не видеть жуткие галлюцинации, напоминающие о чём-то болезненном. О чём-то, из-за чего у него звенит в ушах и раскалывается голова надвое.

Что же тогда случилось? Из-за чего он бросил Годжо? Почему забыл всё только о нём?

– Давай пойдём туда? – Нежный, успокаивающий голос обволакивает сознание патокой, гипнотизирует, вводит в транс.

Он пальцем указывает на детскую площадку, и Гето послушно сворачивает, они идут к паре качелей, останавливаются у одних. Годжо перемещается на деревянное сиденье, в свои-то шестнадцать еле протискиваясь, так что Гето даже не думает о том, чтобы занять соседнее. Вместо этого он помогает раскачиваться Годжо, что свои длинные ноги под себя убрал и ленится хоть как-либо напрягаться. Да и зачем, если рядом Гето?

– Мы всегда тут проводили время вместе. В детстве играли в песочнице, а когда подросли – оккупировали качели и других не подпускали. В десять лет бегали с футбольным мечом, в тринадцать гоняли на скейтбордах. Когда нам было по пятнадцать, снова вернулись к качелям, но качался почему-то только я один. А ты, прямо как сейчас, подталкивал.

– А когда нам исполнилось шестнадцать? – Кажется, смутные образы мелькают перед его глазами, воспоминания по одному расцветают подснежниками сквозь белую пелену подсознания.

– А чем могут заниматься только достигшие возраста согласия два подростка с бушующими гормонами? – Отвечает вопросом на вопрос, и Гето замирает, прекращая раскачивать качели. Безмолвно смотрит в белый затылок, что даже не думает возмущаться прекращению движения.

– Прямо… здесь?

– Однажды ночью, да. Но нам не понравилось, чуть качели не отвалились. Давай не будем повторять? – Настала очередь Гето хохотать. Зря он представил, очень зря. Но это похоже на правду. Они могли бы.

Могли бы? Откуда он так уверен в этом?

Начав скучать, Годжо поднимается и снова лицом к лицу встаёт напротив Гето. Одному – вечно шестнадцать. Другому – почти двадцать семь. Если бы были ровесниками, Годжо бы был выше, но в силу возраста Гето немного перерос его. Юноше приходится задрать голову, чтобы прикоснуться к чужим губам своими и урвать короткий поцелуй, буквально мимолётное касание. По инерции Гето наклоняется навстречу, хочет поцеловать ещё раз, нормально, полноценно, но встречается с ладонью. И грустно смотрит в бескрайний космос лазурных глаз.

За спиной Годжо – розовый рассвет. Перламутр вплетается в силуэт, сияющей окантовкой окружает, играется с серебром волос. Он улыбается мягко, нежно, всматривается в черты лица повзрослевшего Гето, запоминает их. А кожа на шее Годжо немного обугливается сзади, покрывается тонкой чёрной корочкой, пахнет жжёной карамелью, и Гето не думает о причинах, последствиях, абсурдности происходящего, но пугается и стаскивает с себя кофту, накидывает на белоснежную голову и притягивает к себе, обнимает. Прижимает к груди. Сердце бешено бьётся внутри, словно само чувствует боль от ожогов.

– Может, домой? – Умоляет он, панически поглядывает на рдеющее небо, старается прикрыть все открытые участки холодной кожи. Он готов даже на руках донести Годжо до безопасного места. Только бы не, только бы не, только бы не…

– Давай, – на удивление спокойно и безразлично к собственным ранам.

И они бегут. Бегут от солнца и его света, бегут от чужих глаз, бегут от прошлого. У них нет ни одной причины не сбежать вместе от всего мира. Навсегда. И не важно, что их время ограничено.

Дверь открывается легко и просто, они влетают в прихожую дома Гето, и он тут же проносится по всем комнатам, отовсюду закрывая доступ к солнечному свету с улицы. Только после этого он возвращается к Годжо, всё ещё прикрывающему голову кофтой и ожидающему распоряжений. Гость всё-таки. Белые волосы больше не искрятся серебром, а глаза не отражают лунного света, но от этого он не выглядит менее красивым. Более живее – да.

Словно обычный человек, впрочем, отличающийся альбинизмом.

– Ты хочешь чего-нибудь? Чай, кофе, поесть… – тревожно спрашивает Гето, совершенно не зная, что делать дальше. Они у него дома и… им нужно чем-то заняться до заката? Или Годжо будет просто спать весь день?

– Последнее, – он шумно вдыхает воздух носом и прерывисто выдыхает через рот, словно сдерживая голод из последних сил, после чего одним рывком приближается вплотную. – Тебя, случаем, нет в меню?

Гето отталкивают спиной к стене, прижимаются спереди, сразу же начиная беззастенчиво и торопливо скользить руками по всему телу, оглаживать. Сознание плавится от напористости Годжо, и он даже не замечает, когда чужой язык успевает протолкнуться в его рот и начать хозяйничать. Всё происходит как-то слишком быстро, и он поначалу даже пугается, но собственное желание быстро растёт – он словно под чарами, и совсем не может не поддаться.

Он отвечает на поцелуй, жадно, смело. Оглаживает кромку острых зубов, чуть царапая язык, чувствует привкус собственной крови. Годжо блаженно стонет, буквально слизывая этот вкус из его рта, сглатывает слюну, всем телом прижимается ближе, трётся мгновенно вставшим членом через штаны. Весь его вид говорит о том, что ему не терпится, и из-за этой картины сносит крышу уже у Гето.

Он пальцами впивается в упругий зад, не без удовольствия сжимая в своих ладонях, и ещё сильнее прижимает к себе, трётся своим стояком о чужой, слышит ещё один одобрительный стон. В ответ Годжо ненадолго отстраняется от его рта, прикусывает нижнюю губу, пускает тонкий ручеёк крови. Слизывает алую жидкость с подбородка Гето начисто, не оставляет ни одной капли и мычит, явно довольный вкусом. Довольный давлением в штанах, довольный требовательными касаниями к своему телу, довольный всем Гето полностью.

Послушный, смелый, сексуальный и, самое главное, очень вкусный. Разве можно не быть им довольным?

Притупив немного жажду крови, Годжо снова возвращается к чужому рту, впивается в него, язык посасывает, ёрзает бёдрами. Его руки тянутся к пряжке брюк Гето, быстро расправляются с ней, вынимают пуговицу из ушка, расстёгивают ширинку. Одно мгновение, и его ладонь уже ныряет в трусы в начинает поглаживать вставший почти полностью член, осторожно и ловко, избегая контакта когтей с чувствительным органом.

Теперь уже Гето мычит в поцелуй и губами чувствует чужую гордую ухмылку, поэтому в отместку чуть грубее сжимает ягодицы, мнёт их, через ткань штанов надавливает пальцем на мышцы ануса. Годжо охает от неожиданности, замирает, глаза округлив, но мгновенно принимает правила игры. Хорошо, он совершенно не против. Но с небольшой поправкой – вести он будет сам и в том темпе, который ему нравится.

Достав руку из трусов, Годжо тут же стягивает с себя и штаны, и всё остальное, оставаясь полностью нагим, тянется к одежде Гето, застывшего, красного, не ожидавшего такой открытости от партнёра, откидывает и её. Подмигивает, губы свои провокационно облизывает и, не разрывая зрительного контакта опускается на колени, вытаскивает язык и по всей длине лижет от конца до основания, после чего губами кожицу сжимает между членом и яичками, выбивая протяжный стон.

Гето тяжело дышит носом. Одной ладонью рот прикрывает. Другую кладёт на белую макушку. Поглаживает и чуть царапает ногтями кожу головы, когда сжимает короткие волосы в кулак и тянет выше, чуть дальше от себя, молча просит. И Годжо позволяет.

Наполняет рот слюной, чмокает влажно головку и размыкает губы, острые клыки пряча за щеками, насаживается полностью. Утыкается носом в лобковые волосы и останавливается, словно никакого дискомфорта в глотке и не чувствует. Дарит крышесносное ощущение узости и давления, специально сглатывает, слыша и видя, как Гето сверху стонет и жмурится, еле сдерживаясь от того, чтобы сразу позорно кончить.

В глазах у Годжо бесы скачут, и если до этого он казался ангелом, то сейчас его можно было сравнить только с самым настоящим дьяволом-искусителем, испытывающим терпение и выдержку приглянувшегося ему смертного. Впрочем, чем это отличалось от реальности?

Хоть как-то пытаясь спасти ситуацию, Гето за волосы оттягивает Годжо от себя, а тот и не сопротивляется. Но ни одной мышцей на лице не двигает, когда соскальзывает с члена, и остаётся с похабно открытым ртом смотреть наверх с ожидающим видом. Глазами прямо говорит: «бери и делай со мной, что хочешь». Язычок вытаскивает, и капля слюны стекает с его кончика.

Гето буквально не выдерживает.

Кончает ему на лицо. Резко. Ярко и быстро. Никто из них двоих не ожидал этого.

Годжо с трудом моргает. На ресницах – белые густые капли, он пальцами тянется к глазам, чтобы убрать весь образовавшийся беспорядок, и пока он занимается тем, что вытирает об ладонь сперму, а затем слизывает, Гето отходит от первого оргазма и обращает внимание на кота у своих ног. Какое-то странное ощущение обиды рождается в его сердце.

Почему до сих пор ублажали только его? Какого черта сам он ничего не делал? Не подросток ведь, так чего настолько легко поддаётся туманящему разум возбуждению и просто принимает ласки, а сам ничего не отдаёт?

– Сатору… – шепчет он, зовёт, рукой поддевает подбородок и не принуждая тянет вверх, прося Годжо подняться. Тот удивлённо смотрит, не понимая, что от него хотят, а Гето просто целует его. Нежно и ласково, не так грубо и яростно, как раньше, снова проводя языком по клыкам, на этот раз специально, вплетая в слюну железный привкус. И Годжо млеет, тает, в паху у него снова начинает зудеть и тянуть, Гето опять царапается и поит его своей кровью, рукой тянется вниз и надрачивает ему плавно, мучительно тягуче, испытывающе.

Разум Годжо мутнеет. Он блаженно прикрывает глаза, пьянеет как от вина, руками за плечи Гето хватается и сжимает их, когтями случайно разрезая кожу. Запах крови в воздухе становится плотнее и ярче, бьёт ему в ноздри, дезориентирует. Возбуждение становится невыносимым настолько, что он начинает бесконтрольно и судорожно двигать тазом, пытаясь кончить прямо сейчас, ещё чуть-чуть, ещё немного, вот-вот и…

Рука перестаёт сжимать его член, и он недовольно стонет. Распахивает влажные глаза, злобно смотрит на Гето, а потом его точка обзора резко становится выше, а под бёдрами чувствуется прикосновение тёплых человеческих рук. Гето поднял его. Взрослого тяжёлого парня. Во рту становится сухо. Его прижимают спиной к стене и смотрят прямо глаза в глаза, Годжо прикусывает губу.

Становится интереснее.

Пальцы на ногах предвкушающе поджимаются, что-то внутри живота щекочет внутренности, и Годжо тянется за ещё одним поцелуем, полностью расслабляясь в чужих руках. Его собственная ладонь скользит вниз, проходит мимо члена, накрывает яйца, чуть надавливая, а средний палец касается плотно сжатого кольца мышц. Клыки снова цепляют губы Гето, неглубоко прокусывая, он впивается и пьёт, а в голове снова мутнеет пьяный туман, и пока это чувство лёгкости не ушло, Годжо проталкивает палец глубже, сразу весь, растягивает себя.

Затем второй. Игнорирует резкую боль на периферии сознания, что гудит где-то там, далеко, а здесь и сейчас он слизывает сладкие красные ручейки с чужого подбородка. И третий. К запаху человеческой крови примешивается собственный, горький, и он морщится, но продолжает неаккуратно и торопливо разрабатывать себя, царапать острыми когтями изнутри и рвать мышцы, что тут же снова срастаются, но уже вокруг необходимого диаметра, запоминают положение.

– Ммм… Давай, Сугуру, – мурлычет прямо в губы, блестит глазками, улыбается довольным котом, облизывается, – я очень готов.

Он томно тянет последние слова, пальцы вытаскивает из себя и направляет член Гето к своему анусу. В последний раз целует его подбородок. Запрокидывает голову и стонет через закрытые губы, когда держащие Годжо руки опускают его, насаживая на головку и дальше, ещё ниже, медленно и плавно растягивая под немного бо́льшие, чем три его тонких и аккуратных пальца, размеры.

На середине Гето останавливается, тяжело дыша.

Движение идёт с трудом, что неудивительно с отсутствием смазки, и даже обилие крови не сильно облегчает ситуацию. Он сам-то тяжело дышит, еле справляясь, и даже не представляет, что чувствует Годжо.

Ясно одно: тот сжимается вокруг него судорожно, немного дрожит, жмуря тонкие брови и руками – снова обеими – сжимает его плечи, пуская новую кровь, дышит железным запахом, пытается им отвлекать себя. Получив передышку, Годжо делает особенно глубокий вдох. А потом опускает голову, носом утыкаясь в шею Гето, водит по сонной артерии вверх-вниз, слизывает солёный пот с кожи. Ещё несколько вдохов. После чего он приоткрывает рот и кусает у основания шеи, вонзаясь всеми четырьмя клыками, после чего одним движением насаживается до самого конца.

Гето чувствует сильное жжение вверху и невероятное давление внизу, контраст ощущений бьёт в голову, он сильнее сжимает пальцы вокруг бёдер Годжо, что, вероятно, оставило бы синяки, будь тот обычным человеком. Стонет куда-то в белые волосы, зарывается в них лицом, вдыхает запах, что магическим образом успокаивает, да и боль в шее утихает, будто под действием обезбола.

Годжо двигается. Сам. Так, как хочет. Поднимает таз и опускает обратно, совершенно уже пьяный и не обращающий ни на что внимания, абсолютно сытый, зализывающий ранку на чужой шее и пытающийся утолить и второй вид имеющегося у него голода. Ему хочется уже наконец кончить и избавиться от напряжения снизу, поэтому он двигается быстро, прерывисто, в попытке угнаться за собственным удовольствием, всё время ускользающим. Становится понятно, что без помощи он не справится, явно не справится.

И Годжо мычит, без слов умоляя Гето. Приобнимает, цепляется пальцами за спину, царапает когтями, буквально дерёт от злости.

Гето не больно. Ему наконец-то дан зелёный свет. Он довольнее всех на свете. И он плотнее придавливает Годжо к стене, наваливается грудью, полностью обездвиживает, а сам двигает бёдрами вперёд-назад, с небольшой амплитудой и не выходя полностью, но быстро и грубо, бешено и мощно, заставляя Годжо непрерывно стонать со звёздами перед глазами в такт звонким шлепкам яиц о задницу, иногда затыкаясь только на время коротких поцелуев.

Нетерпение внизу возрастает, узел возбуждения затягивается всё сильнее, Годжо умоляет Гето двигаться ещё быстрее, сам прижимается сильнее, пытается подмахивать, но удерживают его слишком крепко, и он хрипло стонет, уже сорвав голос. Доходит до пика. Молча и беззвучно изливается себе на живот и грудь. Расслабляется, чувствуя, как пытается судорожно сжиматься кольцо ануса вокруг Гето и как тот кончает внутрь, становясь мягче и выскальзывая. Как сперма стекает по внутренним стенкам кишечника, вытекая и капая на пол большими, густыми каплями.

Какое-то время Гето ещё стоит неподвижно, крепко, однако, удерживая его и довольно улыбаясь в белую пушистую макушку. А Годжо устало водит пальцем по его спине, размазывая не успевшую застыть кровь в причудливые узоры. Дыхание обоих медленно успокаивается, их сердцебиения резонируют, стучат в унисон. Они словно стали единым целым, более не способным функционировать раздельно.

И всё же Гето опускает Годжо на ноги. Проводит в душ, который они принимают вместе. Смывают пот, кровь и сперму, целуются, жмутся как в последний раз, дрочат друг другу. Как давно не видевшиеся любовники, что никак не могут насытиться. Гето вытирает полотенцем волосы Годжо, помогает их высушить, вовсю ухаживает, иногда целует в макушку, в плечи, лопатки, выступающие позвонки на шее. Клянётся в любви.

Годжо клонит в сон, потому что уже позднее утро, более близкое к дню, чем ночи, а Гето – из-за усталости и отсутствия полноценного сна за последние сутки. Засыпают они, крепко обнявшись, пусть и на узкой кровати, зато вдвоём.

Просыпается же Гето один. Шарит рукой рядом с собой. И никого не находит.

Нехотя открывая глаза, он пялится в потолок и сонно наблюдает за копошением теней, ползающих на четвереньках, скручивающихся, шепчущихся друг с другом, выворачивающих свои шеи, чтобы повернуть к нему свои головы и улыбнуться широкой, нечеловеческой, беззубой улыбкой от уха до уха.

Гето делает глубокий вдох и закрывает глаза.

Краем уха слышит их шёпот. Слышит, как они скребутся по потолку, перебирают трескучими конечностями и зовут его по имени. Гулко, хрипло, безнадёжно и плачуще. Умоляя и рыдая утробно, прося пощады, прося прощения, прося шанса выжить.

Он их игнорирует. Поворачивает голову вбок, смотрит уже в стену. Та плавится, краска стекает с них подобно воску со свечи, обнажая алые узоры сплошняком. Обнажая бьющееся сердце, кровеносную и нервную системы, лёгкие, печень, желудок. Словно живой организм, стена дышит, гоняет кровь по венам и артериям, переваривает пищу и испражняется. Но всё медленнее. И медленнее. Гето неотрывно смотрит. Смотрит, как она умирает и перед последним вздохом издаёт гаденький, писклявый хрип. Мольбу. Просьбу утешить. Обвинение его в своих страданиях.

И замолкает. Кровь течёт из лопающихся органов, заливает пол, начинает гнить, а мухи – надоедливо мельтешить и оглушать визгом радости.

Он снова закрывает глаза.

Поднимается с кровати и на ощупь идёт на кухню, где вчера оставил банку с таблетками. Добирается не спеша. На короткий миг приоткрывает глаза, чтобы узнать, на каком именно месте лежит его цель. Но ничего напоминающего белый цилиндрик с крышкой не видит.

Только уставившееся на него бледное голубоглазое лицо.

– Са… Сатору? – Сердце бешено бьётся, реагирует не так спокойно, как на кровоточащие стены, срывается на тревожный бег и несётся марафоном всё быстрее, быстрее, быстрее, в ушах шумит поток крови, и Гето физически не может ничего услышать, но голос раздаётся прямо в его голове:

– Да, Сугуру? Что-то не так? – Губы Годжо шевелятся, вторя словам, те громом раздаются внутри его сознания, бьют по нервам, как молот по наковальне, обжигают, как жидкий азот, и пугают, как ураган, наводнение, землетрясение.

Гето закрывает глаза. Идёт вперёд, беспрепятственно пересекая то место, где стоял Годжо, и добирается до столешницы, рукой рыскает по ровной поверхности.

Где же они? Где же они. Где же они…

Где они, чёрт возьми!

– Сугуру, да что не так? Тебе плохо? Что ты ищешь? – Настойчиво и обеспокоенно раздаётся позади, и так легко поверить в то, что хозяин голоса – не очередная галлюцинация. Но он не поверит. Он знает. Ничему и никому нельзя верить, что бы он не видел и не слышал. Иери предупреждала его, что так и будет, забудь он про приём лекарств.

Почему вообще он забыл?

В голове картинками всплывают воспоминания, мелькают то маска Крика, то лицо соседского парня, то та самая книга про вампиров, после чтения которой у него, вероятно, в голове всё и перемешалось. Реальность и вымысел слились в единое нечто, породив то, что он увидел во сне. Вампир? Что за чушь.

– Сугуру… Почему ты не отвечаешь мне? Я сделал что-то не так? Пожалуйста… Открой глаза. Взгляни на меня.

Остатки позавчерашней дозы нейролептика, должно быть, уже полностью вывелись из организма, и без новой порции то, что было скрыто от него, снова всплывает в памяти. По одному. От самых недавних до самых ранних.

Тихие мирные разговоры с Иери Сёко, недавно ставшей его врачом. Она – его ровесница, но быстро закончила учёбу и уже занимается лечением психически больных. Но с ним она просто иногда болтает, потому что он здоров. Уже здоров. Он пьёт выписанные ею лекарства и чувствует себя нормально до тех пор, пока не остаётся один. Когда он один, он иногда видит некоторые странности, но их легко игнорировать, и он игнорирует. Скоро его выпишут, родители уже купили ему билеты до дома.

– Сугуру! – Годжо чуть ли не навзрыд кричит, умоляя. Голос слышится очень близко, прямо перед лицом. – Тебе не понравится сегодняшний сон? Я перестарался? Прости, я подумал, что это будет интересно, и слишком вжился в роль… Тебе было больно?

Годы, проведённые в запертой комнате. Мягкие стены. Мягкое всё. Идеальная чистота. Боль в голове, невыносимый шум, неутешительные прогнозы. Он сумасшедший? Он не сумасшедший. Просто видит того, кого уже давно нет рядом. Того, кого потерял. Родителям не понравилось то, что он иногда разговаривает с воздухом, и они сдали его в психушку. Но ему и так было нормально. Так зачем? Чтобы там его и сломали многочисленными таблетками, от которых его галлюцинации ухудшились? Теперь он видит, как текут стены и разговаривает небо. Спустя время он знакомится с Иери Сёко, и она лечит его от того, что с ним здесь сделали. К сожалению, он забывает и о… О ком?

Шёпот теней на потолке усиливается, они перебирают своими многочисленными лапками, ползут к нему из комнаты до кухни, шепчутся, насмехаются над ним. Гето злится. Он ненавидит их. Они опасливо топчутся поодаль, не решаясь подползать ближе, начинают рыдать.

– Пожалуйста, не надо, Сугуру… Не пей их. Я же снова исчезну… – Его рука натыкается на нужную баночку, случайно опрокидывая, она катится и с грохотом падает со стола.

У Гето депрессия. Каждый день его жизни – ад, и он всеми силами борется с желанием покончить с собой. Его бесят окружающие. Он ненавидит всех своих одноклассников, что весело бегают и резвятся, пока он тоскует и скорбит по тому, кто раньше тоже любил бегать и резвиться. Но никогда больше этого не сможет. Они бесят его настолько, что он, кажется, готов поубивать их всех. Чтобы не совершить непоправимого, он всё-таки решает убить себя. Его останавливает Годжо. Но Годжо… мёртв. Гето проводит рукой, и та проходит сквозь друга.

Он падает на колени, застывшие корочки крови саднят, натягивая кожу по краям, он ищет таблетки уже по полу.

– Сугуру! Почему ты хочешь избавиться от меня сейчас? Я же спас тебя, когда ты чуть с собой не покончил! Где я провинился? Ответь мне уже хоть что-нибудь! – Годжо рыдает рядом с ним, и Гето чувствует фантомные прикосновения к щекам, чувствует, как его пытаются обнять, чувствует, как болезненно сжимается его собственное сердце.

Это просто галлюцинация. Это просто галлюцинация. Это просто…

– Неужели ты больше… не любишь меня? – Голос дрожит, по щекам текут слёзы, Годжо хлюпает носом, сглатывает ком в горле.

Им шестнадцать, они совсем ещё идиоты-подростки. Сегодня Хеллоуин. Они любят Хеллоуин. Годжо предлагает в этом году отпраздновать серьёзно и по-взрослому. Они отрыли где-то книжку с демоническими ритуалами и собираются призвать самого страшного из потусторонней нечисти. Чисто чтобы проверить, у кого из них смелости больше. Для ритуала нужна кровь. Гето режет себе вены с неохотой, неглубоко, а Годжо… до последнего делает вид, что всё хорошо, но с его рук кровь течёт ручьями на пентаграмму. Гето говорит, что проиграл и у него не хватило бы смелости резать себя так сильно. Годжо гордо улыбается и теряет сознание.

Он находит свои лекарства. Баночка у него в руках. Годжо больше ничего не говорит. Но Гето знает, что тот сидит рядом и плачет, тихо, больше не желая мешать. Он готов исчезнуть, если этого хочет другой. Сделать он всё равно ничего не может.

Гето открывает глаза, больше не в силах терпеть боль в груди, и смотрит на белую макушку, склонившуюся над землёй. Вокруг них двоих – черти пляшут, стены плачут, а по полу растекаются лужи крови. Запястья Годжо видятся перерезанными. Это с него натекли все эти лужи. Гето больно, невыносимо больно смотреть на эту картину, старые и болезненные воспоминания гноятся, надуваются волдырями и лопаются. Становится так мерзко на душе.

Он сжимает баночку в руке, пластик скрипит.

Гето больше не хочет видеть всего этого, не хочет помнить, как выглядит бледное лицо Годжо, истекающего кровью, не может терпеть эту невыносимую тоску в сердце.

Он бросает свои лекарства в мусорку. Морщится, молясь потом не пожалеть об этом.

Гето просто не может. Не может причинить Годжо боль, даже если тот ненастоящий.

Он всё ещё… любит его.

– Прости, Сатору. Прости меня. Я дурак. Я дурак… – дрожа, приближается к нему, подползает на коленях, обнимает, держа руки на весу. Годжо всхлипывает в последний раз особенно громко и надрывно и прижимается к нему, обвивает своими руками, вытирает слёзы о плечо, дышит прерывисто и часто-часто.

– Сугурусугурусугурусугуру… Не бросай меня, пожалуйста, тольконебросай, не оставляй меня снова, умоляюумоляюумоляю… – жмётся, носом утыкается в шею, тараторит, выглядя таким напуганным, что Гето готов проклинать себя за то, что обидел его.

– Не брошу… Никогда. Больше никогда, обещаю, – гладит по спине, успокаивает. Дыхание Годжо действительно выравнивается, он больше не плачет, но иногда шмыгает носом, сжимаясь в объятиях, словно прячась от окружающего мира. – Теперь всё хорошо. Теперь всё будет хорошо…

А на Гето в это время смотрят кровавые стены. Они умирают в последней агонии, с потолка на него падают куски гниющей плоти прямо на голову, из красной лужи на полу вылезает рука. Ещё одна. Ещё несколько. Их много. Они все тянутся к нему и рыдают, умоляя и прося прощения. Они говорят, что тоже хотят жить. Они воют. Они обвиняют его.

Он закрывает глаза и сильнее обнимает Годжо.

Хочется взвыть. Хочется умереть самому или порубить все те руки, что тянут за его домашние футболку и шорты. Тянут, пытаясь ухватиться, но не могут. Вещи материальные, а руки – нет.

Раздаётся стук в дверь.

Гето чувствует, как все галлюцинации исчезают. Все, кроме Годжо.

Они остаются одни среди абсолютно нормальной кухни. Гето наконец может свободно дышать. Стук снаружи повторяется.

Годжо отстраняется, улыбается ему ярко-ярко и кивает, стирая последнюю влагу с лица. Гето идёт в прихожую, бросая взгляд на ту стену, у которой во сне… Он поджимает губы и открывает дверь. Видит вчерашнего соседа, его совсем ещё детское лицо и глупые крашеные в светлый волосы.

– Здравствуйте, Гето-младший! – Улыбается так, что становится противно. В животе крутит. Какое право он имеет так радоваться и улыбаться, когда… неважно. – Я вчера оставил у вас свою книгу, можно забрать?

Смотрит, как щеночек, умоляюще. Гето молча кивает, открывая шире дверь и впуская внутрь. Юноша бежит мимо, отправляется на поиски своего добра, а под рукой у него – костюм того же Крика. Гето морщится и закрывает дверь.

Как же его бесит этот Хеллоуин. Этот день. Этот проклятый день. День, когда его жизнь сломалась.

На периферии видны белые локоны, Годжо стоит рядом и смотрит на него, качая головой, гладит его костяшки, пытаясь успокоить. Гето делает глубокий вдох. Находит в аптечке всё необходимое и плетётся за бесячим юношей под грустный взгляд голубых глаз.

В голове стало так тихо. Спокойно. Хорошо.

Остатки препаратов, наконец, выветрились окончательно, и он вспомнил всё, что у него пытались стереть из памяти. Какая наглость – лишать его самого ценного, что у него есть. Честно говоря, он злился. Много на что и на кого. Настолько, что проще было бы сказать «на весь мир».

Годжо касается его плеча, но молчит, никак не препятствуя. Гето идёт дальше, догоняя гостя.

– Гето-младший, зачем вы… Моя книга… Ох… – Грустно, чуть ли не на грани плача, парнишка нависает над своим сокровищем, сломанным, разбитым вдребезги. Что-то опускается на лицо, прижимается к носу, и это что-то очень вонючее, он дёргается, пытается убрать это, бьёт держащие его руки, рыпается, брыкается, пытается звать на помощь. Сознание слабнет. Глаза закрываются.

Темно.

Сыро.

Холодно.

Очень холодно.

Сил нет. Настолько, что зубы от холода даже не стучат.

Запястья кровоточат. Под ними – настолько большие лужи, что удивительно, как он не умер ещё от кровопотери.

– Очнулся? Ого.

Перед ним на стуле сидит Гето, тряпкой вытирая кровь с кухонного ножа. Почему-то от него больше не исходит того же ощущения, что и раньше. Он словно стал совершенно другим человеком. Отчуждённым и озлобленным.

Страшно.

Но сил нет даже чтобы подняться с пола, что уж говорить о побеге? Он отчаянно смотрит в карие глаза, одними губами произносит «умоляю». Встречается с холодным безразличием.

Он так и умрёт? Почему?

– Знаешь, в твоей книженции было написано, что вампиры – «страшнейшие и ужаснейшие хищники». В общем, хочу сказать, что ты не прав. В этом мире нет никого и ничего страшнее и хуже человека, – Гето улыбается напоследок, поднимает с колен маску Крика. – Кстати, да. Твоя легенда и жертвы «вампира». Десять лет назад это был я, – он закрывает ею лицо и ехидно улыбается, пусть юноша этого и не видит.

В глазах у парня темнеет. Всё плывет. Он весь как будто становится тяжёлым и одновременно таким лёгким… За спиной у Гето появляется белое пятно.

Это человек. Этот человек грустно смотрит на него. И молчит.

Он умоляюще смотрит на незнакомца, прямо ему в глаза, голубые такие, красивые. В них – отчаяние. Ужас. Беспомощность.

Почему тот ему не помогает? Почему не спасает?

Он не хочет умирать. Он не хочет умирать. Он не хочет умирать.

«Это ты виноват» – последнее, что отражается в его глазах и застывает там после того, как душа покидает тело – если, конечно, она вообще существует. Мёртвый подросток так и продолжает лежать с обвинением во взгляде. Он обвиняет весь мир в своей смерти. Он не хотел умирать. Он не хотел умирать. Он не хотел умирать…

Что он сделал не так?

Любил Хеллоуин. Только и всего.

Rose of Empyrean

2025-07-14T20:23:47.040Z

Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться

Аннотация:

С тех пор, как человеческий гнев обрушился на Создателя, свергнув его с прежнего пьедестала, мир начал медленно рушиться. Япония погрязла в беззаконии, голоде и отчаянии, пока богатые и власть имеющие только и делали, что продолжали наживаться на чужих бедах. Никто больше не верил в необходимость добра, отрицая мораль в самом её проявлении. Даже ангелы, любимые Божьи дети, стали не более, чем игрушками в руках злодеев. Их ловили, мучили и продавали на аукционах за баснословные деньги, и признаться, иногда их покупкой промышлял и Гето. Но однажды одного широко известного Шестиглазого ангела увели у него прямо из-под носа… К сожалению или счастью, он совсем не умел сдаваться.

Состав серии:

Основная история (версия без цезуры, 21+): Rose of Empyrean | Роза Эмпирея
Официальное дополнение к основной истории: Счастье ближе, чем кажется
Неофициальное дополнение к основной истории: Angel's Egg

Короткие зарисовки:

Руководство по обращению с крыльями

Причина для счастья

Любой ценой

Дополнительные текстовые материалы:

О лоре: что послужило вдохновением

Примечание перед 7 главой основной истории

Примечание перед 8 главой основной истории

Примечание к 8 главе основной истории

О сюжете: насколько всё могло быть хуже

О лоре: почему Сукуна считается полубогом

Дополнительные визуальные материалы:

Валентинки с Эмпирейскими Сатору, Сугуру, Кенджи и Сукуной

Творчество подписчиков:

Эдит от SSUGU. (1)

Бот в c.ai с Эмпирейским Годжо от Shan3ch4.

Эдит от SSUGU. (2)