Театр.doc

Спасайся, кто может

2026-01-12T23:50:54.361Z

Марина Клещева — звезда независимой сцены. К ее юбилею мы собрали воедино две ее новые работы. В одном спектакле она играет. Другой спектакль только что поставила сама. Первый спектакль — коллаборация «Вне... театра» и «Квартеатра», второй — премьера Театра.doc, обе — по пьесе Вероники Вельт «Бардо Тхедол». Вместе с показом картины Елены Демидовой «Третья жизнь Марины» получился фестиваль.

Перед фестивалем Ксения Орлова и Елена Ковальская поговорили с Мариной и собрали историю спасения, в котором другие голоса не нужны: только Марина.

Для читателей старше 18 лет.
В тексте используется нецензурная лексика

Марина Клещева

| Фестиваль Марины Клещевой - 18-19 января

Все знали: если у Клеща нервы сдают — опасно подходить. Еще подростком была, раз мы шли толпой — у нас вокзал есть в городе, и посреди вокзала клуб деревянный, мы выходим, и тут я вижу — идёт моя мама, и какой-то мужик вцепился в нее и тянет куда-то. У меня планку срывает сразу. Я подлетаю, и как я ему втащила! Мама охренела. У нас никто не дрался, кроме отца.

Во мне сидят эти два человека. Мама с высшим образованием. Ее знал весь город, она была на ведущих на выборных должностях, работала в газете. И папа: три класса образования, бухал каждую пятницу, менял баб, дрался.

Я была девочкой доброй в детстве. Но меня до того запинали, затюкали, пытались унизить, что это во мне выработало... стержень.

Когда мне было 13 лет, мать с отцом развелись. И у меня был серьезный слом. Он никому хорошего не сделал в семье, но я любила его безумно. Мне всегда говорили, что я — это он. «Ты как твой отец».

Я стала убегать, перестала ночевать дома. Тогда мать отдала меня в интернат. Проучившись там год, я и почувствовала себя самостоятельной — и никому не нужной.

Я была страшненькой для мамы. Страшненькой, но доброй. А сестра — красавица, умница. Мальчики тоже говорили, что я страшная — поэтому я вела себя как пацан, должна была стать для всех другом.

Зато я — лидер. Я нашла свою изюминку. Меня это с одной стороны сгубило, с другой стороны вытащило, меня бы затюкали просто.

Первый срок я получила в двадцать четыре — грабеж. Отбывала его в Можайске. А второй в тридцать пять — разбой. И отбывала уже в Шаховской колонии под Орлом. Там были в основном злостные нарушители — с гонором товарищи, творческие.

Вообще я всегда пела на сцене. Дома говорили, что я капуха, и у меня слуха, — «Не пой, ты нам мешаешь». Ну, украинская семья — бабушка из Днепропетровска, дед из Львова, поэтому у меня кровь прям плачет сейчас, сильно плачет. И вот все у нас голосистые, а тут я.

А в колонии я пела. Пела под гитару, сочиняла, переделывала песни. Про ментов пела так, что сами менты ржали. И потом просили у меня тексты.

У нас такой начальник был в колонии, Афанасьев, его все боялись, но любили. Он дома молоко для раковой больной воровал. А жена работала у нас в физиокабинете. Как-то при мне стоит у окна и говорит: «Смотри, опять прёт молоко из дома для этой для своей».

Но когда надо было овощи собирать, он всех выгонял на поля. Ему срать было — режимники, оперативники, врачи. А вы сами понимаете, какая в колонии санчасть, как там лечат. И вот я надела бант на голову, встала на табуретку и спела:

Пёрышки у птички.
Отпуск у технички,
Гинеколог на полях.
Передохнем все на днях.

Все ржали, и менты ржали над собой!

Как-то сидела я в ШИЗО (1). И после ШИЗО меня еще и в СУС (2) собрались отправить: я ебало девке набила. Но не просто так, честное слово. И Яшина, начальник моего отряда, пришла к Афанасьеву, говорит: «Вы что? Она же поет!» И Афанасьев говорит: «Клещева поет? Тогда не надо ее в СУС». Меня первый раз кто-то вытащил!

И Яшина забрала меня к себе в отряд. А я человек благодарный. Она меня просила — и я стала писать сценарии для концертов, их в колонии в родительский день давали.

Марина с сыном

Девки все шили, а от меня толку мало, но связываться со мной боялись — ебанутенькая, могу и ёбнуть. Перевели меня в электрики, чтобы я писать могла свободно.

Время это было золотое — время правозащитников. Альперн (3) к нам приезжала, люди Абрамкина (4). Колонию разделили на несколько центров. В каждом центре по три отряда. И в каждом центре — по психологу. А про психологов тогда мы только слышали.

Сейчас я понимаю: одни в психологи для карьеры идут, а нам попалась Рослова. Наша Галина Николаевна верила, что перевернет мир.

Она молодая, наивная — тургеневская барышня. И у нее творческие идеи. А я — я злостный нарушитель. Я курю не там, где надо, хожу не так, как надо. Как-то девки пришли ко мне: «Тебя Галина Николаевна хочет видеть».

«Да идите нахуй, что мне может сказать 24-летняя девочка? Сидит там с розовыми щеками».

Короче, не иду я к психологу.

| Фестиваль Марины Клещевой - 18-19 января

А тут у меня срывы начались. Меня перемыкает, я не помню ничего — потом оказывается, кого-то за глотку схватила. Начала плакать. Истерики начались. Раз хотела убить одну пизду, которая гадости делала. Причем, я за себя не пойду никогда, но эта хитрожопая моих друзей трогала. И Яшина это поняла, она тётка взрослая. Ей было бы проще меня сдать. Повязали бы меня, скрутили бы в очередной раз. Мне не привыкать. А она — нет: я бегаю по локалке, а Яшина держит дверь, чтобы я никого не тронула.

Тогда мне вкололи первый раз галоперидол. А вы помните карательную медицину, когда людей не лечили, а закалывали, лишь бы они никого не трогали. И меня такая перспектива не устраивала совершенно.

И тут я понимаю, что это — всё. Мне захотелось выйти в окно. Но, думаю, нет — надо попробовать. Надо что-то пробовать. Схожу-ка я к этой Галине Николаевне.

Пришла к ней в кабинет. Поговорили. А потом она позвала меня в кружок.

Захожу я в клуб, они сидят. В центре кружок из стульев, они сидят, с ними Галина Николаевна.

Я в дверях-то встала. Встала и издалека смотрю на всех, немножко свысока. Я наблюдатель, бля. И смотрю, они разные. Есть девки, которые видно, что с образованием, стихи хорошие. А есть такие — букварь в первом классе выкурили. Я наблюдаю. Сама не скажу, что хорошо училась, но талантливая девочка была, читала много. И, спасибо маме, в театрах была. Не на ёлках, а в театрах. Пару раз, но была.

И знаете, что меня тронуло? А у меня же куча комплексов с детства. И вот стою я со своими комплексами. А они читают стихи. Читают — ни рифмы, ни слога, ничего. И никто не ржет. И все поддерживают друг друга, хвалят. Советы дают. И тут мои комплексы, видимо, решили, что мне сюда надо. Мне сюда надо.

«Мнимый больной» в ИК-6 Шахово. 2004

Сначала я сидела с ними, какие-то свои стихи читала. Занятия у нас были на доверие. Знаете, когда падать надо: она тебя ненавидит, а ты ей в руки должна упасть. Потом мы рисовали красками — как пятилетние дети, чуть ли не носом рисовали. Взрослые тетки, строгий режим.

Потом прихожу раз в клуб, они сидят в своем кружке. Машут руками, бабочки у них какие-то невидимые летают. «Мы решили сделать психотерапевтический театр».

Ну, давайте. Я люблю театр, я в Можайске играла в «Женитьбе» пьющего папашу.

Говорят: «Мы хотим поставить Шекспира». Думаю, ну, так себе идея. Всю жизнь ставят этого «Ромео и Джульетту».

И тут Рослова говорит: «Мы решили поставить... «Короля Лира».

Я на них посмотрела и говорю: «Так, я пошла. Там столько персонажей, и такой стих, что его хуй выучишь. А у нас, учитываем, кто-то много пил. Кто-то кололся. Кто-то не доучился».

И ушла. Работаю — перебираю моторы, лампы меняю. А после работы на жизнь, на сигареты себе зарабатываю.

Как-то сижу я, кипятильник кому-то чиню. И приходят ко мне Регана и Гонерилья. Тогда они ещё были Наташка и Бэлла. И, зная мой характер, стоят на входе, близко не подходят. Говорят: «Клещ! Ты знаешь, что ты играешь короля Лира?»

Я с этим кипятильником к ним. Говорю: «Вы охуели? Решили и это на меня свалить?». На меня же всегда самое тяжелое сваливали. Если бунт в тюрьме — я главный, и потом я крайний.

Я разоралась. И началось: «Ну, Клещ, кто если не ты?» «На тебя все смотрят». Ага, вся страна на меня смотрит. Но тщеславие мое заработало. И закрутилось. Начала я учить текст...

Тем временем грант получили от Сороса. Режиссера Галина Николаевна нашла — Винокурова Дениску из института культуры, это была его дипломная работа. Потом выяснилось, что он нас очень долго боялся. Тетки со строгого режима с ебнутыми характерами, мы можем и матом орать, и ругаться. И подраться можем.

Когда мы репетировали, что-то у меня не получалось. И Галя объясняла, как текст делить на кусочки и учить.

И начала играть короля Лира. А там же много моментов про меня. Я как увидела себя со стороны — как я плевала на семью. Какой я герой была, как мне важно было, чтоб меня уважали — вот это тщеславие моё.

«Король Лир» в ИК-6 Шахово, 2003

Я непрофессиональный актер, но сейчас уже умею сдерживать себя. А тогда я задыхалась. Я плакала. Я себя оплакивала в Лире.

И что-то стало со мной происходить.

Раньше я иду по колонии, а навстречу мне контролёры тошные, и они знают, что я морда заметная, и злостный нарушитель, значит надо доебаться. Они: «Клещева, у тебя бирка не там, или, штаны почему надеты, сейчас в ШИЗО пойдешь». И если раньше я говорю: «Ну, сажайте, мне какая разница». А тут из меня само вырывается:

«Что не дайте — все приму
Ссылку, каторгу, тюрьму
Но желательно в июле
И желательно в Крыму».

Это из «Федота Стрельца», я играла в нем Троглодита. И у них такие лица: не ожидали. А они многие театра не видели, кроме ёлок. Ну, вот правда. И это работало: они улыбаться начинали.

| Фестиваль Марины Клещевой - 18-19 января

Или. У меня соседка. Я лежу такая, у меня очередная депрессия. Раньше я орала, а она ширмой закроет меня, и все знают: у Клеща нервы сдают, опасно подходить. Она маленькая такая, и она эту ширму так аккуратненько задернет, нос свой ко мне сунет: «Чего у тебя?»

Раньше я: «Ширму закрой!». А тут я вдруг:

«Не надо вынимать меня из гроба.
Ты — райский дух, а я приговорен».

Мы говорить начали по-другому!

Там же ты деградируешь. Я один раз вспоминала, что такое жаба. Читай, не читай, все равно деградируешь. Я в Можайске в молодости еще много читала — Фейхтвангера. Мне надо было, у меня стоял еврейский вопрос, у меня вопрос фашизма стоял. Но в основном читают там детективы и любовные романы.

В 2002 году перемены — снимают строгий режим у женщин. Всё, мы становимся общим режимом, это уже облегчение. Меняется кодекс. Начинаются все эти тюремные эксперименты с психологами, с театрами.

Статья у меня тяжелая — разбойная. Но из-за снятия строгого режима у меня приближается УДО (5) наполовину.

Плюс, мы тут работаем без устали, и театр, концерты — и я пишу сценарии, и вот эти занятия с психологом. Дел столько, что иногда ты уже в полуобмороке что-то делаешь. И забываешь, где ты находишься — ты вся в творчестве.

И я смотрю, девки ходят к Альперн, просят, она за них ходатайствует, и их отпускают по УДО. И вот они выходят на свободу, а я не вылезаю со сцены, блядь. Я уже лауреат «Калины красной». Мои стихи уже попали в какой-то сборник, блядь, пенитенциарной системы. Думаю, а я-то что? Надо пробовать.

Прихожу к начальнику отряда. Яшина, которая меня не дала меня в СУС посадить, уже замполитом стала. А начальник отряда молодая Ирина Николаевна — хотя Яшина контролирует ее: «с Клещёвой так нельзя, а это можно, а здесь аккуратней».

Захожу к Ирине Николаевне, и между делом: «А что у меня там с нарушениями?»

И вдруг я первый раз в жизни слышу: «У вас их нет».

«А где они?»

Оказывается, они через год автоматом снимаются, если ты не нарушаешь. То есть, пока я играла на сцене и работала, с меня сняли все нарушения. И я уже такая, что меня на Марс посылать можно.

Тогда очень котировалась характеристика психолога. Я к Рословой. Она мне пишет характеристику, в которой рекомендуют к УДО. У меня никаких этих, что я совершу преступление. Я лидер положительной направленности.

Ну, я засобиралась. Подаю документы на УДО. А одновременно колония подает меня на конкурс «Калина красная». И я как лауреат должна ехать.

| Песня «Прощай, прощай» исполнена Мариной Клещевой на II Всероссийском конкурсе песни среди осуждённых «Калина Красная», 2004

Идет комиссия в колонии. Читают характеристику психолога, и Яшина, замполит, слушает и говорит про меня, что лучше меня делать — только портить.

Всё. Бумаги уходят в Орёл на решение суда.

И вдруг — кому-то УДО одобряют, а мне — отказ.

Мне возвращают мои бумаги. И что я вижу? Я вижу характеристику психолога, по которой я лидер отрицательной направленности. Что я еще готова совершить новые преступления. Что я несдержанная и себя не контролирую.

Я понимаю, что это подделка. Прихожу к Рословой. «Галина Николаевна, — говорю, — вот ваша характеристика». Она: «Это не моя». И показывает свою характеристику.

Я такого не ожидала. Я перестаю со всеми разговаривать. И у меня внутри такая обида. Петь мне дифирамбы, а за спиной так мне вредить!?

Как-то иду, мне навстречу Морозова, по воспитательной работе — дворянка такая: улыбка, благородство. Я вижу ее, и у меня вырывается вопрос, первый раз вслух его произнесла. Не здрасть, не пол-здрасть. Только вопрос: «За что!?»

И вдруг она вот в этой своей манере: «А кто на «Калину красную» поедет? Я охуела.

Снова собрала бумаги. Снова подала на УДО. И еду на «Калину красную». Выступаю, и мне на сцене — прямо на сцене! — вручает какой-то подполковник справку об освобождении. И шепотом на ухо говорит: «Простите, что так вышло. Спасибо».

| Фестиваль Марины Клещевой - 18-19 января

Перед выходом мне одна начальница, выдавая материальную помощь, говорит: «Клещева, зачем тебе деньги? Ты ж выйдешь и напьешься». Я сверху вниз посмотрела на нее. Вышла, сделала девкам передачки, кому обещала. Поначалу работала в своем городе у правозащитников. Была на подхвате — какие-то бумаги забрать, на письма пожизненных заключенных отвечать. Ездила в Москву в правозащитные организации, на конференции. Однажды с правозащитниками едем в Орловскую колонию. И вот иду я мимо той пизды, которая говорила мне: «выйдешь и напьешься». Там слухи быстрые, в зоне: «Ой, Клещ бухает», «Клещ спилась». А тут мы такие приехали. А еще Альпер мне подарила французские сапоги на шпильках. И я гордо по колонии иду. Цок-цок.

С Театром.doc мы познакомились, еще когда ставили «Лира». Галина Николаевна — или Альперн — не знаю, кто из них вышел на Театр.doc. И Гремина тут же отправила к нам группу брать интервью. Приезжал Сандрик. Была Аглая Романовская, Катя Волкова, Варя Фаэр, Оля Дарфи. Варя сделала потом спектакль «Преступления страсти». Моей истории в нем нет — я же никого не убила.

Марина Клещева с Еленой Греминой

Поскольку они не могли только брать у нас интервью — нужен был обмен, и они стали учить нас сценической речи, актерскому мастерству. У меня тщеславие, я в стороне немного от этого. Но мы разговаривали, а с Варей Фаэр тогда и сдружились.

Потом Театр.doc на Новый год к нам приезжал — с тортом. Было чаепитие. Здорово было. Это были счастливые моменты.

Я двенадцать лет уже была на свободе. Работала в ларьке. Вдруг мне звонок. Звонит Варя Фаэр: «Лена Гремина хочет сделать с тобой спектакль в Доке». А я не понимаю, что про меня можно рассказать. Такое же советское детство, как у многих, просто пошла своей дорожкой.

Но за спиной всякое говорили. Срок у меня был большой. Его, конечно, сфабриковали, на такой срок я не тянула. Но чего только за спиной не говорили: что кого-то я убила, что где-то с автоматом бегала. И меня на работу не берут, на рынке за спиной шепчутся: она опасная.

И я поняла, что спектакль — это шанс рассказать о себе самой. И я поехала в театр, познакомилась с Леной Греминой. В 2015-м мы сделали спектакль «Лир. Клещ». Это был свидетельский спектакль, Варя — режиссер, я — и герой, и исполнитель.

«Лир-Клещ» в Театре.doc, 2015 г.

Играла я спектакль, и непонятно было: это начало нового, или полоса, что скоро закончится. Синдром ГУЛАГА это называется. Когда ты выходишь — ни отца ни матери, ни родины, ни флага, ты начинаешь таких же сирот искать, и скоро попадаешь в старое дерьмо.

Самый настоящий переход начался, когда Серебренников позвал играть в «Ученике». Я уже знала, что еду сниматься в Калининград. Помню, я стою посреди комнаты, и что-то происходит, словно оболочка от меня отделяется. И я говорю своему мужу наркоману: «Я начинаю жить свою жизнь. Дальше живи сам».

В фильме Кирилла Серебренникова «Ученик», 2016 г.

Я уехала в Калининград. И за два дня до моего возвращения его берут с наркотой и сажают.

Потом наступил 2018 год, когда умер Миша Угаров. Лена Гремина умерла. Когда погиб мой сын. Я провела года два в беспамятстве, даже не могу их вспомнить. Я выбралась, когда Ксюша Орлова и Паша Артемьев позвали меня играть в «Бардо Тхедол» в их «Квартеатре».

Когда мы начали репетировать, мы сошлись на том, что это история про непрощение. Непрощение своих родных. И это моя история.

Ко мне снова вернулась жизнь. Простая жизнь, только без криминала. Нудная, обыденная. И снова чувствую — засасывает меня. Если раньше я в Москве с удовольствием оставалась у кого-то, то сейчас я бегу домой, в лес. Там энергия чужая — в метро, в автобусах, в электричках. Стараюсь не заразиться этим. И поняла я, что отшельником становлюсь. Поэтому я и рванула снова ставить спектакль.

Поставила я ту же пьесу, которую играю в «Квартеатре» — «Бардо Тхёдол». Было у меня было чувство, что я что-то не сказала. В готовый спектакль это не вставишь. А в своем спектакле я договорила.

А в голове уже крутится новая идея. Про юмор, который помогает выжить в любых условиях.

| Фестиваль Марины Клещевой - 18-19 января

Я что знаю: когда смотришь на ситуацию со стороны, с ней можно справиться. У меня вот подруга в какой-то ситуации орет, агрессивно реагирует — а я вдруг ей эту ситуацию показываю, начинаю ее смешить. И она приходит в себя. С шутками и выживаем.

Я документалист. Хочу собрать документальные истории. Я даже от самых простых зэков, с тремя классами образования слышала истории, как они спасались. Хочу собрать такие истории, стихи, частушки, песни.

Люди до того боятся тюрьмы, что этот страх бежит впереди них. Не хочется, чтобы страх руководил людьми. Хочу сделать такой Концерт спасения.

Думаю про интерактив.

С Марией Полицеймако в спектакле Юлии Ауг «Эльза» в Театре на Таганке, 2022

Приведу пример, как мы в зоне. Этап пришел, первоходок привезли, они в бане моются. И мы собираемся, такие пацанявые бабы, и летим туда. Влетаем — кто в наколках, кто в телогрейках. И первый вопрос вновь прибывшим: «Девки красивые есть?» Их по углам как разбросало! Они ещё зоны не знают, а тут такие мурло.

А можно просто — к зрителю подсесть и спрашивать: «Чё, ссышь, да?»

Ссылки:

(1) ШИЗО — штрафной изолятор. Состоит из отдельных камер для нарушителей режима в исправительных колониях

(2) СУС — строгие условия содержания. Изолированный участок в колониях и особо строгие ограничения, предназначенные для особо злостных нарушителей режима

(3) Людмила Альперн — известная российская правозащитница, эксперт по пенитенциарной системе и правам заключенных, автор книги «Сон и явь женской тюрьмы»

(4) Валерий Абрамкин — российский общественный деятель, правозащитник, член Московской Хельсинкской группы[1], борец за права заключённых и гуманизацию системы исполнения наказаний

(5) УДО — условно-досрочное освобождение

*******************
ФЕСТИВАЛЬ МАРИНЫ КЛЕЩЕВОЙ

расписание

«Третья жизнь Марины Клещевой». Фильм Елены Демидовой

18 и 19 января | онлайн | ссылка на просмотр фильма будет опубликована вечером 17 января в телеграм канале Театра.doc

«Бардо Тхедол» в постановке Марины Клещёвой.

18 января | 19.00 | DOC industrial | Театр.doc

«Бардо Тхедол, или 49 кастрюль кутьи» с Мариной Клещёвой в главной роли

19 января | 19.00 | «Вне... театр» совместно с «Квартеатром»

Поэтесса и бард Вероника Долина дает концерт в Театре.doc

2025-12-27T12:23:26.400Z

| «Мой дом летает» - 7 января в 20.00 на площадке «DOC на Лесной» Театра.doc

Для Театра.doc как документальной сцены этот концерт не случаен. В ноябре мы отмечали день рождения создательницы Театра.doc Елены Греминой. В посвященном ей спектакле участвовала и Вероника Долина. Поэтесса выступила как медиум Греминой - подруги юных лет, соавтора ее ранних пьес. И зрители говорили после спектакля: «Мы хотим услышать и саму Веронику Долину».

Ее дар и голос формировали большие залы и благословение самого Булата Окуджавы. Но сегодня другие времена и в свой юбилей она выступает в камерном зале независимого театра. Для нее это скорее печальная реальность. Но для нас концерт Вероники Долиной в Доке — большая поддержка. И глубокий смысл, которым наполняется наша программа.

Потому что концерты Вероники Долиной — спектакли одного актера. Одного актера, одного героя — и единичной, уникальной картины мира.

Из стихотворений, которые она пишет каждый день, только несколько десятков — полароидных снимков ее мироощущения — становятся песнями. И только несколько из них войдут в концерт — документ нашего времени. Для Театра.doc большая честью представить этот документ зрителям.

А сейчас вашему вниманию — интервью Елены Ковальской с Вероникой Долиной.

ПРАЗДНИЧНАЯ ОТМЕТИНА

— Вероника Аркадьевна, Вы радуетесь семидесятилетию?

Да, да. Я жутко ожидала своего этого возраста. Я к нему давно готовлюсь. У меня в целом со временем крепкие отношения. Я когда-то ужасно готовилась к своему пятидесятилетию. С тех пор прошло целых 20 лет, теперь мои ребенки отмечают пятьдесят лет, а я вхожу в свои семьдесят. И я этому ужасно радовалась, ликовала. Я чувствую значительность происходящего. Чувствую зрелость как праздничную, праздничную отметину на себе. Я страдала от своей юношеской неполноценности и несовершенства. Чем взрослее, тем крепче я становилась. Я ожидала своих семидесяти годов как настоящей крепости. Это приключение, вход в новое качество. Возможно, последнее. Возможно, оно интереснее прочего. Я ждала его. Я потирала руки. За этот год радость поблекла. Черт возьми, они мне подпортили! Ну, я не буду на этом акцентироваться.

— В Вашем апрельском концерте в израильском Реховоте была такая песня: «Я хочу быть еврейского рода,
Там, среди своего лишь народа
Я желаю тихонечко петь, я хочу до сирены успеть».
Вы были в Израиле под сиренами, или это ваше «хочу»?

Этот текст написан через неделю после 7 октября 1923 года. Во-первых. А во-вторых, это мой собственный диалог с самой же собой.

У меня давний есть стих, и он такой игровой, игривый. Я хочу быть немецкой старушкой, которая мило, уютно проводит время и встречает старость во всеоружии. А ладно, я передумала, я хочу быть французской старушкой. Я еще и романы буду писать, не только в оперу ходить. Да-да-да, французской очень хочу. Ой, нет, я передумала, я буду английской старушкой. Которой вообще все до лампочки. Она с такой милой прохладцей пишет девчоночьи романы. Вот, кем я хочу быть. А там еще посмотрим.

У меня была такая вещь двенадцать-пятнадцать лет назад. А тут я резко передумала. Сворачиваемся, не морочим себе и людям голову. Достаточно, если я буду еврейской старушкой, которая добежит до своего слушателя, чтобы ему утереть слезы и самой не рыдать в голос. Даже если это единожды сгодится как культурный акт.

— Весь минувший год Вы находили утешение в просмотре всех фильмов Ален Делона — уже после его смерти. Вам это помогло?

Это было мое открытие! Волшебный очаг в каморке Папы Карло. Я не знаю, откуда оно взялось. Мне это небеса подкинули. Я смотрела фильмы с Аленом Делоном и писала о них эссе. Я написала текстов сто, можно было бы слопатить книжку. Она и слопачена, но я в издательства ко мне дружелюбные, с которыми прежде я имела дело, обратилась. И жесткое, вязкое молчание было мне ответом. Я огромный неудачник в этом году. Ни одно книжное издательство не откликается. Ни одно пластиночное издательство. Даже те, кто откликаются, вязнут в какой-то жидкости. Ничего не получается — ни запись, ни книгу издать толково, красиво. Я полный неудачник. Но я уж попривыкла к себе такой. На самом деле, этому не один год, а хотя бы эти зловещие три года. Но этот год, он могуче выступил.

— Вряд ли с Вашей персоной связано. Издательства репрессируют и всячески терзают.

Ох, вряд ли. Это связано с моей, конечно, кандидатурой.

— Ну и кандидатура тоже, да, не подкачала.

Зато Ален Делон — он со мной был весь год. Это мой лучший друг. Мое специальное существо, которое помогает. Не могу поверить, как оглянусь, что только год с капелькой назад он еще был среди нас, его нет так недавно — от этого кружится голова. Он же не те мои друзья, которых не стало, стерлось с земли пять, десять, двадцать лет назад. Или, как Окуджавы, уже четверть века назад. Мои друзья, наставники, мои волшебные люди, которых я вся сплошная цитата.

Я заезжала ненадолго в Москву летом, в августе. Есть два кладбища в Москве, которые я опекаю — Донское, где родня, и Ваганьково, где друганы. Я всегда взвешиваю на левой и правой руках, куда иду впервые. На что есть силы и куда больше тянет. И в августе у меня не было даже диалога с собой: я помчалась на Ваганьково, так мне нужно было посмотреть на их лица, на лица тех, кого нет теперь со мной, на моих учителей. На коржавинское лицо, на аксеновское лицо, на окуджавское, — ох, нет, там нет портрета, но для меня все равно. Так мне это было нужно. Остро-остро.

— Кстати, о друганах. То, что Вы — старинная подруга Лены Греминой, я всегда знала. Но что вас связывает?

Мы выходцы из одной школы, из одного класса, с соседних парт. Это французская школа на Песчаной площади в глубинах метро «Сокол». Лена жила на метро «Аэропорт», а я на Соколе. Меня родители туда в пятом классе втащили после районной школы. Районная была тоже не ужасающая. В ней мы учились крохотными детьми с Егором Гайдаром. А потом меня год готовили репетиторы, чтобы в пятом вбросить во французскую школу. Туда же пришла Елена Миндадзе, в скобках Гремина. Вдруг кто-то не знает, Гремина — это сочетание фамилий ее папы и мамы. Ее папа по фамилии Гребнев, известный киносценарист, а ее мама по фамилии Миндадзе. Фамилия Гремина создалась ею много позже, когда пришла ее самостоятельная драматургическая жизнь.

— А что Вас связало с этой девочкой?

Можно сказать, всё. И ее легенькая непохожесть на других девочек и мальчиков. Большая книжность. Я среагировала на нее очень остро, я всю жизнь на это реагирую, а в детские годы тем более. Еще их семья туда, на Красноармейскую улицу переехала со Сретенки. Прямо со Сретенки! Это район, где я родилась и где жили мои юные родители и бабушка. Мы обе были родом со Сретенки. Заинтересованность друг в друге у нас очень быстро обозначилась. Острая книжность, легенькая подфранцуженность — и мы стали дружить много лет.

Мы были лучшие писательницы сочинений по русской литературе. Это совершенно было очевидно. У нас была очень хорошая, толковая учительница, которая сразу нас выделила. Короче, мы пришли туда в пятом классе, а уже в седьмом классе мы поставили спектакль — пьесу Гоцци «Ворон», где я и сыграла главную роль. Я играла в мужском костюме, мы какими-то домашними средствами его сварганили. Я прекрасно помню, как Лена сокращала пьесу.

Мы жили на соседних улицах, поэтому к ней прийти и быть очень хорошо знакомой со всей ее семьей — с папой, мамой и братом, мне тоже ничего не стоило, а доставляла массу удовольствия. И я приходила в этот писательский дом.

Многое меня интриговало, особенно книжные стеллажи, они были красиво организованы. И родители были чудесные, любезности полны. Мои были помрачнее. Это были родители, проводившие время дома, что тоже на меня производило впечатление абсолютно волшебное. И папа со своим кабинетом, и любезнейшая, прекрасная мама. Папа работал, но у него хватало времени с девчонками немножечко контактировать.

Елена Гремина и Вероника Долина. Фото из архива Вероники Долиной

— Лена уже тогда была оптимисткой?

Абсолютно. Это природная температура тела, немножко повышенная. Ленка была природно весела. У нее все должно было получаться, гореть в руках. Она была человек всегда с улыбкой, вот уж кого не упомню с какой-то другой миной.

У меня были огромные тревоги, обиды. И у меня не было заветной платформы, которая была у нее. Я имею в виду дружбу с родителями. Когда-то в конце школы я ее спросила про отношения с мамой. Она мне сказала: «мама — моя лучшая подруга». Всю жизнь я храню это в сердце — что есть семьи, где мама — лучшая подруга.

Но главное в их семье было другое. Это служение культуре как занятие номер один. Не терпящее отлагательства, не терпящее конкуренция. Лена мне была с наших двенадцати лет живейшим примером этого принадлежания. О, да, я помню. Я видела потом еще таких людей, но не в таком же детском возрасте.

Все, связанное с Ленкой, это, можно сказать, невостребованный сюжет. Это же огромное наследие. Я все еще считаю себя невидимым наследием Окуджавы. Но гребневская семья мне тоже по боковой линии досталась.

— Вы можете описать, что именно вас — Вас и Елену Гремину — сформировало в юности?

У нас с Леной были разные среды. У нее — писательская. У меня — естественнонаучная и инженерная. Анатолий Борисович Гребнев, как и Марлен Мартынович Хуциев, Булат Шалвович Окуджава — сын растерзанного грузинского комиссара. Они дети репрессированных отцов. У меня, например, не погибли ни дед, ни отец. Мы были уже дети совершенно другого времени. Другого, ну что поделаешь.

Посмотрите на наши достижения: они минимальны. Саша Миндадзе, или мой брат Саша, переводчик японской поэзии (у меня же тоже есть брат одногодок) — они проходили более победным шагом. Огромная реализованность, огромное количество работы, масса премий. Таланты, это само собой. А наши судьбы все уже значительно более скромные. Мы дети другого времени, флаги уже стали спускаться с флагштоков.

| «Мой дом летает» - 7 января в 20.00 на площадке «DOC на Лесной» Театра.doc

— Вы так чувствовали тогда, или это Вы говорите из сегодня?

Я это сейчас говорю, но наблюдала и тогда. Я была в эйфорическом восторге от успехов Лены, но я считала, что ей причитается больше. Ей и ее Театру.doc. Я видела, как восходит звезда документального театра, как это делается модным, как перформанс с документальной стилистикой во всем мире пользуется доверием, специальными премиями премируется. Образ Светланы Алексеевич дал пример того, как меняется писательство, драматургизм. И Лене недовозданно, а уж про свой скромнейший путь, который весь был дорогой вниз, под горку, отчаянно не хочется говорить.

— Я из своей точки его иначе его вижу.

Ну, Лена, ну как? Ну как? Про наши дела, про поэзию или так называемую авторскую песню, вот эти стихи под гитару Окуджава еще в самом начале 90-х говорил: все погибло, больше этого не будет. Я посмеивалась, мне казалось это ужасным кокетством. Но нет, они были прозорливее нас, то поколение родительское. Нет, все погибло. Но чтобы до такой степени безвозвратно, чтобы с таким позором погибать, как это сейчас получается…

— Знаете какое сегодня самое популярное событие в Театре.doc? Это событие, на которое всегда давка — поэтический слэм.

Я знаю, Родионов и Троепольская. Я знаю о чем речь. Возможно, они создали какой-то плавильный котел, но результатов я знаю крайне мало. Я человек до неприличия любопытствующий к очень многим вещам. Мне палец покажи, я бегу и очень долго на этот палец любуюсь. У меня такое устройство, я таких любопытных в ремесленном смысле людей, как я, знаю крайне мало. Понимаете, если бы были новейшие поэты — новейших форм, с новейшей отдачей — я бы знала. Я знаю, что слэм это некоторая кухня, и там происходит некоторая жизнь. Я в курсе, но мне этого маловато.

— Но ведь Вы тоже были участницей кухни, да? Если есть кухня, то что-то да сварится.

Боюсь, я не успею видеть это от тревоги этих трех лет. Столь сильна, столь лихорадочна давящая сила. В сущности, она всемогуща. Залов нет. Ну что — слэм в Доке. Я очень приветствую, но это как вернуться к квартирникам, это возвращение к жизни на шестьдесят лет назад. Шестьдесят! Такая, как я, которая стала выступать в году в 1973-м, больше 50 лет назад — под конец школы я уже давала концерты для публики — я с трудом могу вообразить, что квартирник — достойная площадка. Это при технологиях, при интернете, при прозрачности, при природности стихотворчества! Отнято всё. Отняты площадки, отняты голоса.

— А я поспорю. Поэтические вечера в политехе — это эксцесс. Поэзия — интимное искусство…

Чёрт с ним, с этим самым, с Политехом. Тиражи были огромные — и это не чёрт с ним. Были газеты, которые печатали поэзию — и это не чёрт с ним. Влияние поэтического слова было огромным.

— Но ведь и новый театр родился в Доке, в подвале. И весь исторический авангард был разовыми событиями на крохотную аудиторию. Это — нормально.

Нет-нет, маленькость помещения — это не ущербно. А резонансность могла бы быть очень высокой. Но я её не вижу.

— Да, но какой может быть резонанс в стране с военной цензурой? Спасибо, но нам не нужно резонанса.

Ничего нету, Лен. Ну, позовите меня на отдельно взятый слэм. Я не настолько уперта, я готова… Нет, я как раз… Пока Лесная улица от меня находится на почти пешеходном расстоянии, я могу прийти на слэм.

— Во время концерта Вы сидите за столом, на столе стакан воды, перед Вами стопка бумаги. И Вы как будто наугад вынимаете лист из стопки. Как вы формируете программу концерта?

Это волшебный принцип. Стихи приговорены цепляться один за другой. Иногда они это делают невероятно наглядно, талантливо. Иногда лениво. Тут я, видимо, как медиум, как транслятор работаю. Иногда бывает что-то изумительное по цепляемости стихов одного за другим. Я сижу с листочками по простой причине, что немыслимое количество стихов. И я считаю своей миссией с ними знакомить людей, потому что там может оказаться строфа какая-нибудь судьбоносная. После которой произойдет немедленный переворот в городе и в мире.

— Вот, я же говорю, сегодня, если кого слушать, так поэтов.

Ну, так было всегда. Это-то не новость, но голоса наши слабы. Задолго до 2022-го года я говорила: «Пишем, товарищи, плохо. Будем продолжать так плохо писать, все плохое случится».

И оно случилось. В Москве много траура. Я сама вся выплаканная из траура. Траур и эти кассандрические интонации из меня во все стороны. Но я очень постараюсь чтобы этого было немножко…

Во второй половине января я хочу убыть из Москвы. И поеду готовить свой концерт в этом, как его, в Париже. И еще хотела у себя там в Нормандии сделать. Но. Мне не хватает уверенности в себе и куража.

— Так Вы живете в Нормандии?

Да, и если Делон мой в некотором роде небесный брат, то существует другой человек, его зовут Клод Лелюш. Он не небесный мой брат, но какой-то… троюродный брат тоже. Пока я уехала из Франции, он открыл маленький зал прямо у меня в соседней деревне.

— С ума сойти. Во Франции Вам хорошо. А почему?

Я там другой человек. Это обнаружено много лет назад — когда я смогла с нотариусом вести переговоры без всякого переводчика по продаже мне маленького дома в Нормандии.

Я много лет этого факта не обнародовала. Мне это казалось неудобным. Я думала, моя публика, она сочтет это барством. А это не барство никакое. Это легкая раскованность. И дом стоил как однокомнатная квартира на краю Тушино. Европа есть Европа. Там же не то, чтобы это прям королевство справедливости. Но и с нашей урбожденной родиной не сравнишь. Во всём. И увидев там эти признаки справедливости, я от этого совершенно обалдела. И маленьким там домом обустроилась.

— И кто там Ваш круг?

Иногда автомеханик, иногда человек, который может выгулять мою собаку. Иногда тот, кто мне делает ремонт. Да нет у меня никакого кружка. Я там одна.

— Вы можете сказать по-французски «у меня барахлит карбюратор»? В школе Вас этому не учили.

А вот и учили. У таких, как мы с Леной, два года в школе был предмет «Технический перевод». Кран, втулка или… пакля для втулки — нам нечего делать, как сказать это по-французски. Нам в словарь можно не лазить. Такие были школы. А еще у нас был тот выпуск, которому учили историю по-французски, географию по-французски. Так что, обнаружив Ла-Манш, я тоже не упала в обморок. А могла бы. И обнаружить следы тех людей, кого снимали в «Мужчине и женщине», — могла бы упасть в обморок, а не упала.

И Лелюш, 87 лет от роду, живет в соседнем селе. Это тамошняя жизнь. Вот так она странно устроена. А мы ничего про это не знаем. Тут же другое расслоение на классы, огромная несправедливость. Люди, которые имеют такие паспорта — им в голову не приходило доехать до Франции. Где там эта Франция?

— В телевизоре. Ее снимают на Мосфильме.

Вот! Женя Бунимович, приятель моей юности, депутат Мосгордумы многие годы, поэт московский. Он писал что-то такое: «Да нет такого города Парижа». Или я в 80-м году пишу:

«Не пускайте поэта в Париж!
Пошумит, почудит — не поедет.
Он поедет туда, говоришь, —
Он давно этим бредит».

Франция была выдумкой. Мы не могли поверить себе, когда стали там бывать. Надо было долго приводить в состояние равновесия свою психику, оттого что это все оказалось не совсем космосом, не совсем сказкой о золотой рыбке, а прям вот живой средой обитания, тут люди — буквально, автомеханики. Коровы жрут яблоки, от этого у них молоко с яблочным привкусом.

— Это метафора?

Нет! Коровы жрут яблоки, потому что они их подбирают с земли. А с земли они их подбирают, потому что они падают с яблонь, потому что стоят огромные гектары яблочных садов. Безлимитных. Огромных. И под ними пасутся коровы, жрут эти яблоки и дают это яблочное молоко.

Это все живьем желательно человеку видеть. Поди-ка ты из книжек это
вытащи. Спасибо, я кое-что из книжек в школе вытащила.

Вот так мы с Ленкой по школьному стадиону уличному маршировали, вскидывая наши неуклюжие девчоночьи ноги, цапельные, и орали в два голоса:
«Дорогу, дорогу гасконцам!
Мы юга родного сыны,
мы все под полуденным солнцем
И с солнцем в крови рождены».

Это из Ростана. Да, мы были книжные девочки. Чуть было «Сирано» не поставили, но не поставили — повзрослели.

| «Мой дом летает» - 7 января в 20.00 на площадке «DOC на Лесной» Театра.doc

С Вероникой Долиной разговаривала Елена Ковальская

Гульмира Турсунбаева: личная история как зеркало эпохи

2025-11-15T11:14:01.788Z

Гульмира Насирдиновна Турсунбаева — ведущая актриса Кыргызстана, заслуженная артистка страны. Работает в театре и кино, участвовала в фильмах «Кентавр» (2017), «Чтобы никто не знал» (2017), «Эсимде / Esimde» (2022). Образование получила в театральном институте в конце 1980-х годов, в период позднего СССР, когда культурная жизнь Центральной Азии балансировала между государственным идеологическим контролем и личным поиском художественной свободы.

Эпоха перемен: от СССР к постсоветской культуре

Чтобы понять путь Гульмиры, важно смотреть на исторический контекст. Ее формирование как актрисы совпало с периодом, когда советская культурная система все еще давала структурированное образование, но уже проявлялись трещины: новые взгляды на искусство, ограниченность жанров, давление идеологии.

Распад СССР в 1991 году радикально изменил культурное пространство: театры и киностудии потеряли финансирование, старые каноны перестали работать, а новые формы искусства только начинали формироваться. Для актрисы это означало не просто карьерные трудности, но и необходимость переосмысления роли искусства, роли женщины в культуре и своей собственной идентичности.

В Кыргызстане, как и в других странах Центральной Азии, женщины в театре часто оставались за кадром официальной истории. Путь Гульмиры — это история преодоления этих структурных барьеров: от первых шагов в театральном институте до ведущих ролей в кино и сценических постановках.

«Что скажет Гульмира»: автофикшн как инструмент памяти

Спектакль «Что скажет Гульмира» вошел в программу второго международного фестиваля автофикшна Я‑ТЕАТР в Театр.doc. Это постановка в жанре автофикшн, где личная история самой актрисы превращается в сценический исследовательский материал.

Форма автофикшна позволяет актрисе возвращаться к ключевым моментам своей жизни: детство, учеба, первые шаги на сцене, успехи и разочарования, личные травмы, политические и культурные перемены. Каждая сцена — диалог с прошлым и настоящим, как с личной, так с и коллективной памятью.

Темы-переплетения в спектакле:

Личная и общественная история: путь одной актрисы становится микрокосмом истории целой эпохи.
Женский голос: открытая речь о сомнениях, страхах и победах в контексте культурной среды Центральной Азии.
Переосмысление постсоветского пространства: распад СССР, трансформация театров, кино и культурных институций через призму человеческой судьбы.
Эмоциональная и эстетическая форма: автофикшн объединяет память, драматический опыт и сценическую экспрессию, создавая уникальный театр эмпатии.

Почему важно пережить этот опыт через спектакль

Это социальное проживание целой эпохи через личность. История Гульмиры становится зеркалом перемен, через которые проходило целое общество.
Осознание трансформации культурного пространства. Спектакль раскрывает, как менялась роль искусства и актера после распада СССР.
Возможность услышать женский голос в Центральной Азии. Речь о сомнениях, успехах, травмах и надеждах женщин в культуре, традиционно остававшихся на периферии внимания.
Проживание автофикшна как опыта эмпатии. Жанр позволяет: соединить документальное и художественное, личное и коллективное, прошлое и настоящее.

Путь Гульмиры Турсунбаевой — это пример того, как личная история превращается в культурный и исторический документ. Спектакль «Что скажет Гульмира» не только показывает утонченную актерскую игру, но и задает вопросы о памяти, идентичности, гендере и культурной трансформации. Это редкая возможность увидеть, как через одну судьбу можно прочувствовать целую эпоху, ее сложности и противоречия.

«Мне лучше, чем пацанам с разбитыми сердцами»: интервью с актрисой Ангелиной Засенцевой

2025-09-23T13:28:20.260Z

Надеемся, вы уже знакомы с Ангелиной Засенцевой — ее автофикшн «Лес. Ангелина» был в программе нашего первого фестиваля «Я - ТЕАТР», а в сентябре состоялась премьера спектакля «Рыба» с ее очень сильным участием. 4 октября случится еще один выход Ангелины на сцену Дока, на этот раз — с документальным стендапом «Ничего святого».

О спектаклях прошедших и грядущих, о Москве и «Лесе», о счастье и русском рэпе наше интервью с Ангелиной.

— Что нам нужно знать о тебе прежде всего?

Актриса театра, люблю автофикшн и маму.

— Подробно и открыто ты говоришь о себе в спектакле «Лес. Ангелина». Как ты попала в этот проект и что он тебе дал?

Летом 2020 года на лаборатории театра кукол Karlsson House я познакомилась с Борисом Павловичем, он позвал меня в «Лес». Знакомство с Борисом для меня имеет огромное значение! Он помог мне найти свой путь, свой стиль, понять, что такое мой театр.

Можно сказать этот проект дал мне все, даже то, о чем я не мечтала: последние 4 года я много гастролировала по России, и вообще мой мир стал намного больше.

— Играя «Лес», ты узнала себя?

Даже не во мне дело — я про себя много и хорошо знаю, но это знание не дает ответов. Есть выводы, к которым я пришла при подготовке к спектаклю.

— Кто-то оскорбится твоим спектаклем «Ничего святого»?

В спектакле я оскорбляю только себя. Но степень чувствительности у всех разная.

— Совсем не оскорбительным, но довольно странным мне кажется определение «новейшая искренность», который появился в связи с этим спектаклем. Как ты сама понимаешь, что это вообще значит?

Я привыкла быть радикально откровенной, и мой стиль общения перекочевал из жизни в спектакль. Такой способ обезопасить себя: если ты сам рассказал свои секреты, то никто не сможет тебя раскусить.

«Ничего святого», премьера в Театре.doc — 4 октября, DOC industrial

— Мы много говорим о счастье. В том числе — в спектаклях нашего театра. Как ты считаешь, счастье вообще возможно, или это что-то вроде пути самурая?

Счастье, как и любое состояние, не может длиться вечно, и чтобы к нему вернуться, нужно пройти определенный путь. Часто этот путь тернист, поэтому счастье — это часть пути.

— Недавно, к собственному счастью, видели тебя в одной из ролей спектакля «Рыба». Сильнейшая работа, и это не только наше мнение. Это важная роль для тебя?

Для меня это неожиданно получившаяся работа, где все совпало.

— Для меня «Рыба» — не столько траурная речь, сколько нервный смешок на похоронах. Спектакль настолько же страшный, насколько смешной. Или это уже со мной и с другими зрителями, которые так думают, что-то не так?

Для меня это про неразрывность цепи насилия: невозможно об этом нормально поговорить, потому что пустой разговор ничего не меняет, и злой разговор тоже, и знание проблемы, и уже через смех попробовали подойти, и справа, и слева.

А проблема никуда не ушла и не уйдет… долго.

— Насколько сыгран, или наигран, финал «Рыбы», где ты, скажем так, немного выходишь из себя?

Это, конечно, я в предлагаемых обстоятельства. Уже без персонажа, только со своей реакцией. Но все, что касается куска после — это я играю своего отца.

Ближайший показ спектакля «Рыба» — 5 октября в DOC на Лесной

— Кого еще, где и при каких обстоятельствах ты бы хотела показать / прожить на сцене?

У меня нет актерской мечты. Скорее, есть мечта о режиссере — хочу поработать с Антоном Федоровым.

— «Я в Москве, прониклась даже, подкупает меня столица окаянная, манит!». Такое про столицу, да ещё и от петербурженки — сильнейший комплимент. Чем тебя пыталась подкупить Москва и как долго еще жители двух столиц будут терзать друг друга подколами?

Я сибирячка, в Петербурге такая же «местная», как в Москве. Это все ироническое отношение ко всему.

Москва побаловала погодой, встречами, походами в театр, в основном людьми, конечно.

— Напоследок — о музыке. В «Лесе» ты поешь Михаила Круга и танцуешь под Хаски. Какие песни ты выбираешь, чтобы скрасить ежедневность?

В основном я слушаю классический старый русский рэп — он скрашивает повседневность тем, что мне лучше, чем пацанам с разбитыми сердцами.

Спрашивал Владимир Наумов

Интервью с режиссером Кристиной Решетняк к премьере спектакля «Рыба»

2025-09-02T08:34:36.125Z

6 и 7 сентября в Театре.doc впервые покажут «Рыбу» — спектакль режиссера Кристины Решетняк, ее радикальное и музыкальное высказывание о проблеме домашнего насилия. К премьерным показам мы расспросили Кристину о работе с травмой на сцене и панке в театре.

— Кристина, «Рыба» — твой дебют в Москве и в нашем театре в частности. Что нам нужно знать о тебе?

Учусь в РГИСИ на режиссуре на курсе Алисы Ахмедиевны Ивановой. Очень хотела поступить именно к этому мастеру, и как-то звезды сошлись.

Родилась в Узбекистане, потом с семьей переехали в Казахстан, позже засели в Набережных Челнах. Там я всю юность панковала, дебоширила, искала себя, пока не попала в театр. Он забрал меня на долгие 10 лет.

Я познакомилась со многими театрами разных городов, ездила на всякие фесты и лабы, училась везде, где могла. Сначала была актрисой, и актриса из меня так себе. Режиссер как будто лучше, так что пошла по этой дорожке.

Ищу в театре честность, боль, кривость, уязвимость, исследую себя и людей.

— Как ты решилась поставить «Рыбу»?

Мне предложили сделать читку. Я согласилась. Как только выложили пьесы для читок, я выбрала по названию — «Рыба». У нас с друзьями есть такой прикол: своя плюшевая рыба, в которую мы говорим какие-то сакральные вещи.

Текст «Рыбы» меня задел. Конечно, я читала и другие пьесы, но все-таки решила вернуться к этой. Ее тема касается меня напрямую, и поэтому, когда мне уже предложили сделать спектакль по читке, я решила на эту тему по-честному с собой поговорить. Я сама рыба. Оказывается, все мы рыбы. Всем нам страшно, у всех нас ***ный стыд. Всю жизнь — через стыд. «Рыба» — в первую очередь, мой шаг к моей травме.

— В твоем спектакле играют три актрисы: Ангелина Засенцева, Марина Ганах и Маруся Жуковская. Чего было важно добиться в актерских работах и к чему вы для этого прибегали?

Когда мы начинали репетировать, актрис было четыре, но в середине пути одна из них честно сказала, что ей тяжело: это не ее путь, не ее форма, а главное — тема тяжелая, которая не получается через любовь.

Нам трудно, но «весело» работается. Мы много разговариваем, рассуждаем о том, почему жертвы ведут себя так, почему мы ведем себя как жертвы и жалеем угнетателей. Почему ничего не меняется? Чем мы можем помочь другим, если себе не можем помочь?

Мы хотели что-то изменить, но в процессе поняли, что бессильны изменить даже друг друга. Мы поражены этой темой, мы проиграли в своем энтузиазме. Мы лишь закатали рукава, принялись за неподъемную работу и наступили на грабли собственных травм. И я считаю, признаться в этом будет честнее.

— Что важно помнить, когда высказываешься, или режиссируешь высказывание, о насилии и других болезненных темах?

Важен опыт, умение идти через него, говорить о нем открыто, в том числе в репетиционном процессе. И важно быть своего рода равным консультантом, нельзя исследовать эту тему «сверху». Если не пойти через собственную уязвимость и боль, то все так и останется очередным советом.

— Спектаклю аккомпанирует женская арт-панк-группа «Стенгазета». Почему они?

Мы по всей Москве искали девчонку, которая умеет играть на балалайке. Нашли прекрасную Сашу Песоцкую. Потом выяснилось, что Саша еще и барабанщица в группе. Я послушала и поняла, что ее эстетика по энергии и звуковой палитре близка моему замыслу спектакля.

— Что для тебя панк в театре?

Панк в театре для меня — это свобода и стиль.

— Спектакль появится на свет во многом благодаря его будущим зрителям, их поддержке на сайте Planeta.ru. Как ты оцениваешь этот опыт? Насколько он был удачен, тревожен, оправдан?

В этом проекте для меня многое было впервые. Краудфандинг — в том числе. Каждый день с начала сбора я проверяла, как он идет, следила и поражалась отклику людей на нашу затею. Людей очень разных: кого-то я знаю, кого-то — совсем нет.

Сейчас сборы на театральные проекты идут тяжело, потому что в мире есть более важные проблемы, чем невыпущенный спектакль какого-то молодого режиссера. Тем удивительнее, радостнее и ответственнее оттого, что так много разных людей поддержали «Рыбу». Начиная с тех, кто предложил свои лоты в поддержку сбора — Иван Угаров, Елена Ковальская, Соня Дурова — до анонимных жертвователей на платформе «Планета».

— Почему нам стоит увидеть «Рыбу»?

Возможно, не всем стоит увидеть «Рыбу».

Спрашивал Владимир Наумов

Моё знакомство с театром автофикшн

2025-08-27T13:11:26.912Z

Автор: Светлана Новикова-Ганелина, театральный критик

Театр.doc как обычно горазд на выдумки. Июль он начал фестивалем автофикшна «Я-ТЕАТР», который продлился неделю. Это для многих, и для меня тоже, нечто новое, хотя мне попадались спектакли, основанные на биографии и воспоминаниях самих артистов. Открылся он моноспектаклем известной доковской актрисы Наргисы Абдуллаевой «Я не Йоко Оно», в котором автофикшн слит со стендапом. Первую часть действа я про себя задавалась вопросом: какого масштаба должна быть личность артиста, чтобы нам было интересно наблюдать за ним одним хотя бы час? Помню из своей юности потрясающие записи на радио и телевидении Ираклия Андроникова. Он, талантливый литературовед и грандиозный артист, мог держать внимание бесконечно. Но его материалом была биография Лермонтова, в которой он, как детектив, искал разгадку его поэзии. Редко кто может представить так ярко свою жизнь.

«Я не Йоко Оно». Фото Сони Гришаевой

Слава богу, Наргиса Абдуллаева делала свой спектакль не в одиночку. Драматург Екатерина Златорунская, наслушавшись бесконечных ее историй, отобрала нужные и решила обновлять их список от спектакля к спектаклю. Энергии и материала у Наргисы хватает. Еще два нужных помощника: Леонид Прокофьев и Екатерина Боровская - добавили стендапа, и спектакль обрел сегодняшнюю законченность. Серьезные вопросы актрисы, обращенные к самой себе: правильно ли она организовала свою жизнь? Почему она в 43 года не имеет того, что уже пора бы? – сдобренные стендаповскими приемами, составили добротный, увлекательный, легко воспринимаемый публикой спектакль.

«Хор идентичностей» Зары Демидовой – это исповедь стоящей у стены, заломив руки за спину, женщины. Она раскрывает себя, не отходя, можно сказать, от задника сцены. На задник проецируется видео - низовая житейская составляющая: как она моет пол, старательно выкручивая тряпку, моет голову, стирает. Текучесть воды и звучащая музыка (молодой композитор Фати Бесолти) добавляют быту - поэзии. Перед нами много сущностей Зары. Зара – девочка на похоронах своей бабушки. Она же – дочь своего отца-милиционера, отличного папы, любителя поэзии, который в пьяном виде отвратителен. Да, среди его сослуживцев пьют многие – издержки профессии. Актриса органично переходит от одной стороны своей жизни к другой. Среди ее ипостасей – диктор на телевидении. К этой профессии прилагается легкий сарказм. Забавно видеть, как перед выходом в эфир она натягивает на свое лицо улыбку. А потом снимает ее. И так много раз: подает реплики на камеру с растянутыми губами, потом привычно снимает дежурную улыбку… Тексты написаны самой актрисой, но в спектакле чувствуется и режиссер – Карина Бесолти, задавшая актрисе выразительную речь с особой музыкой речитативов и пауз. Есть и автор идеи Елена Саморядова. Спектакль выглядит как единое целое, однако рождался он у мамок, находящихся в разных странах. Как говорится, се ля ви.

«Хор идентичностей»

В закрывающем фестиваль спектакле «Лес. Ангелина» указан только один человек – Ангелина Засенцева, автор и исполнитель. Однако идея и структура, как я понимаю, принадлежат режиссеру из Петербурга Борису Павловичу. Приехавший на показ Ангелины Павлович рассказал, как еще в ковидные, ограничительные времена он начал с актерами грандиозно задуманный проект «Лес» - спектакли без постановки. Уже сделаны больше 20 его частей. Про «Ангелину» известно, что состоялось 65 (!) показов на разных площадках, особенно удачно она идет в барах. Начинается показ с музыки - узнаваемой, модной, причем каждый раз она может меняться в зависимости от места и публики. Пока зрители рассаживаются, актриса начинает свойский разговор с залом. Но спектакль принципиально отличается от других женских историй этого фестиваля – он берется за рассуждения, за философию, используя книгу покойного философа Владимира Бибихина «Узнай себя».

Группа «Леса» задавалась философскими вопросами о смысле жизни, и Павлович дал Ангелине эту книгу, чтобы она сама искала ответ о своем предназначении. Фрагменты книги она зачитывает нам вслух, саркастически пародируя манеру лекций Эдварда Радзинского. Выдержек из Бибихина, на мой вкус, чересчур много, для сцены это неинтересно. К финалу нам выдают высокие истины вроде «Россия требует отдать самого себя»; «Россия – это не нация, а миссия». Они выглядят ненужной нагрузкой, не подготовленной сюжетом. Философия бледнеет перед жизнью. Мощно ранят житейские истории героини с приступами дикого пьянства отца, во время которых он выгонял ее с матерью из дома, и даже сжигал мамины документы и вещи. Приходилось им с мамой ночевать по друзьям и родственникам. Однажды отец спьяну даже схватил ружье и прострелил ногу случайному человеку. На вопрос: «Папа, зачем?» - отец простодушно признался: «Не знаю, просто он мне кровь взбудоражил». А почему-то считается, что более эмоциональны и непоследовательны в поведении - женщины.

«Лес. Ангелина»

Большая часть спектаклей фестивальной недели была исключительно женским рукоделием. Слово это я употребляю без иронии, наоборот - с уважением. Женщины-исполнители и женщины-постановщицы объемно, чувственно, не слишком стесняясь, раскрывали историю героини. Не боялись показать её в не самом выгодном свете. Зато она выглядела живой, без грима, у неё было право на ошибку, на отсутствие счастья. А вот в спектаклях, поставленных мужчинами, просматривалось желание режиссера выдвинуть себя как значимое лицо. В «Настройщике» обаятельный, свободно общающийся с нами актер Павел Дорохов (он же по жизни, действительно, освоил профессию настройщика), играл не один. На задник-экран проецировались сцены из показа этого автофикшна в так называемой Мастерской. (Это офис его фирмы, настраивающей музыкальные инструменты, где играли спектакль «Настройщик»). И там, а также на сцене Театр.doc, перед нами возникал то и дело, с какой-нибудь необязательной репликой, режиссер Артем Томилов. Видно было, что не столько он нужен этому действию, сколько оно нужно ему.

Артема мы увидели и в «Событии», построенном на двух автофикшн-романах Анни Эрно. Эта французская писательница, которой сейчас уже 83 года, в 1973 году, когда ей было немногим больше двадцати, решилась на аборт. Во Франции они были тогда запрещены, исполнители сурово карались. Но молодая девушка, родив ребенка вне брака, лишалась возможности закончить университет с дипломом, а Эрно готовилась в юристы… Этим тайным абортом она потом мучилась, что и подвигло ее, уже в солидном возрасте, к написанию романа. Учитывая предысторию большой писательницы, нобелевского лауреата Анни Эрно, я предвкушала, что в спектакле будет крепкая драматургическая основа. Но в программе спектакль «Событие» шел с двумя участниками: Аленой Митрошиной и Артемом Томиловым. Роман Анни Эрно был не более чем отправной точкой в сюжете, а сам спектакль держался на милой, сдержанно намекающей на своё «положение», Алене и пространно рассуждающем о себе Артеме. Он явил тип мужчины, который всегда занят исключительно собой.

И я ещё не упомянула один небольшой показ, который прошел в помещении репзала, на полу. То есть мы, зрители, сидели на вольно расставленных стульях. А на ковре расположился Александр Савчук - автор, исполнитель и сам себе режиссер. При нём старый проигрыватель и куча пластинок в больших, ярких конвертах. Выросший в провинции мальчик на исходе детства нашел свое хобби, ставшее страстью. За каждым экземпляром его коллекции дисков – своя история. Он вспоминает не только, как они добыты (что было не просто), но и истории из жизни своих друзей, себя самого, государства. «Автофикшн для меня – своего рода дорожка в ту область подсознания, где хранятся в запакованном виде воспоминания. Мой спектакль – попытка пройти к этим коробочкам с воспоминаниями и распаковать их… Начинаешь свою жизнь иначе воспринимать и оценивать.» В этих словах Александра Савчука цель, смысл и обаяние жанра автофикшн. Он становится нам всё больше нужным, ибо нам сегодня мало быть только ячейкой социума, принадлежать коллективу, общине. Сегодня мы ценим отдельную личность. Её особость, её права и обязанности. На Патриарших прудах, в огромном витринном стекле, красуется надпись: ТЫ ИМЕЕШЬ ЗНАЧЕНИЕ.

8 июля 2025 г.