Издание «Кенотаф»

Осень 1991 года: Четыре месяца воскресений

2026-09-01T11:49:01.966Z

В первый день осени резидент «Кенотафа» Егор Сенников выпускает новый текст из цикла «Времена года» — и смотрит на странную переменчивую осень 1991 года. Самый оптимистичный текст цикла — и, в то же время, самый тревожный, — собирается из странной игры осеннего солнца и мокрой листвы, из утренних заморозков и бабьего лета, из поразительного спокойствия перед лицом хаоса и панических попыток достать что-то в магазинах. И дарит надежду, что все можно начать с начала, когда выпадет первый снег.

I

В том году 1 сентября пришлось на воскресенье.

Лето для школьников, получается, продлилось на один денёк — нежданный, но приятный подарок судьбы.

В такой день хорошо бы, конечно, валяться весь день с книжкой или смотреть, что показывают по телевизору. Но кого-то родители точно поведут докупить что-то обязательное для школы, а иные и вовсе уныло копаются на дачном участке — поездки на дачу у нас вроде бы считаются отдыхом, но на практике часто превращаются в утомительное для детей и подростков вскапывание картошки.

В Москве после нескольких сильных дождей вдруг теплеет. Мужчина воскресным утром выходит из дома и едет в Филёвский парк — хочет искупаться, пока вновь не пришли холода. Мало кто разделяет его страсть к уже похолодевшей, но всё ещё терпимой воде — компанию ему составляют всего лишь несколько пенсионерок.

Так начинается новый сезон.

Осень 1991 года, впрочем, несколько раз начиналась заново, словно давая возможность всем насладиться ею с самого начала. То холодало, то снова теплело. Холодный ветер, который вчера срывал с деревьев пожелтевшие и иссушенные листья, вдруг сменялся тёплым ветерком, не пугающим, а успокаивающим.

Любая осень — время подготовки. Радостный сбор урожая (в Советском Союзе для студентов, отправляемых на картошку, впрочем, не такой уж и радостный) — это подготовка к тяготам зимы и надежда, что она окажется не такой уж суровой и страшной. Покупка новенькой школьной формы готовит не только к очередному году, который надо будет провести за партой, но и к взрослой жизни, где всем нам приходится принимать ту или иную форму, которую от нас требует общество. Осенний взрыв красок — подготовка к постепенному увяданию и временной зимней смерти. Скоро-скоро всех засыплет снегом, начнётся спячка, небытие, вечный покой. До первых весенних тёплых солнечных лучей — и повторится всё вновь и вновь.

Осень 1991 года была совершенно заурядной. Ничего необычного — не особо холодная или тёплая, не ранняя или поздняя. Ничего такого. Но судьба определила так, что для всех, кто переживал её в СССР, эта осень стала подготовкой к новой, совершенно незнакомой и непонятной жизни.

Эти несколько месяцев были небольшой отсрочкой после августовского путча, который, как постепенно всем становится понятно, действительно оказался финальной точкой существования Советского Союза.

Осень 1991 года — это подарок.

Такой же, как 1 сентября, выпавшее на воскресенье.

«Завтра идти в школу. Мы весь день готовились к школе. И вечером помылись».

II

Начало осени — кульминация лета. Все те краски, которыми расцветала природа, все те плоды, что наливались плотью и соком, та живость пейзажа, которую создавали птицы, дикие животные и люди, которых тёплый ветер носит по стране, — на пике. И даже когда листва начинает желтеть и краснеть, всё это ещё кажется продолжением того же летнего богатства, только выкрученного до максимальной кислотности.

Утром вся семья собирается и едет на совхозное поле — какая удача, что 1 сентября выходной! Надо копать грядки, весь день семейство роется в земле. Восьмилетняя девочка в своём дневнике пишет, что хоть все и устали, но итог радовал: теперь картошки хватит надолго. А забившаяся под ногти земля — ну что же, отмоется.

На следующий день миллионы детей и подростков идут в школу. Привычный до зубной боли ритуал: если первоклассникам тут всё ещё в новинку — и рюкзак, и учебники, и первая учительница, и возможность сидеть рядом с девочками, — то для всех остальных первый школьный день в году означает начало привычной рутины. Впереди пахнущие сыростью тряпки, которыми будут стирать с доски мел. Англичанка заболела. Во время скучного урока можно смотреть, как дождь заливает школьный двор и по растрескавшемуся асфальту бегут ручейки воды. «А голову ты дома не забыл?» Вместо физры гоняем сегодня в футбол. «Как я провёл это лето».

Впрочем, есть и те, кто вдруг обнаруживает себя 2 сентября лишённым каких-либо обязательств. Молодая москвичка впервые в жизни не должна идти в школу или университет. Когда годами определяешь себя как школьника или студента, утрата этого статуса становится не только освобождением — она ещё и вызывает смутное ощущение, что всё идёт как-то неправильно и странно, что надо попробовать придумать себе новый ярлык, которым проще будет себя описать.

«Первый год, когда я никуда не собиралась, не злюсь на школу, не нервничала, что-то ушло из моей жизни. Навсегда. И непонятно, как это откликнется. Освобождение и щемящая грусть».

Пока миллионы школьников снова рассаживались по своим местам и пытались вспомнить, как всё устроено в школе, 2 сентября в Москве открылся V Съезд народных депутатов СССР. Он тоже должен был разобраться прежде всего с тем, что теперь называть страной.

Съезд оказался последним.

Впрочем, этого ещё никто официально не объявлял. Скорее уж наоборот — всё происходило так, словно Советский Союз можно ещё раз собрать, только немного иначе.

На трибуну поднялся президент Казахстана Нурсултан Назарбаев и от имени Горбачёва и руководителей десяти союзных республик зачитал совместное заявление. Из прежних республик предлагалось создать новый Союз суверенных государств, договориться об общем экономическом пространстве и каким-то образом заново распределить полномочия между центром и республиками. Каким? О, вы слишком многого хотите от прожектёров: они предлагали идею, мечту, а вовсе не проект новой конституции.

Старые слова ещё оставались в употреблении, но обозначали уже что-то другое. Союз предполагалось сохранить, отказавшись от прежнего Союза. Президент СССР всё ещё был президентом СССР, хотя уже не вполне понятно было, что это означает на практике. Народные депутаты собрались на съезд государства, само существование которого теперь подвергали сомнению.

В Москве стоял обычный сухой сентябрьский день — всего около двенадцати градусов. А внутри Большого Кремлёвского дворца люди один за другим пытались придумать конструкцию, которая позволила бы сохранить хоть что-нибудь из прежнего в целости.

Одни говорили, что без Союза республики не переживут экономического кризиса. Другие хотели прежде понять, зачем вообще Союз им теперь нужен. Третьи соглашались сохранить общее экономическое пространство, но совсем не обязательно общее государство. Кто будет командовать армией? А собирать налоги? Какие полномочия останутся у союзных министерств? Что останется у Горбачёва, что достанется республикам? Дискуссия будто шла в густом осеннем тумане, где каждый шаг даётся с трудом — вдруг наступишь куда-то не туда, подскользнёшься и упадёшь.

Телевидение — нервная система страны осенью 1991 года, пронизывающая её насквозь: от Павлодара до небольших посёлков Ленинградской области, от Ужгорода до Владивостока. Ленинградский писатель Коняев сидит в родном посёлке со своей старой тёткой и размышляет, что Горбачёв стал похож на матроса Железняка, который разогнал Учредительное собрание в январе 1918 года. Тётка не думает о настолько глубоких параллелях и переживает, что в стране снова переворот, а Союз, кажется, распадается. Плачет: «Вот придут капиталисты, а будут ли они мне пенсию платить?» Её утешает внук, играющий в гостиной:

«— А я, бабушка, — сказал он, — когда капиталистом стану, тебе помогать буду.

— Сиди уж, капиталист! — сердито проговорила тётушка, но потом вздохнула и погладила внука по голове.

— Как же ты капиталистом, Лёша, собираешься стать? — спросила моя жена.

— А я страховку получу — тыщу рублей… Гостиницу в Вознесенье построю! Вот и стану капиталистом!»

По крайней мере, это человек с планом. У многих в начале сентября 1991 года нет и таких представлений о будущем. Впрочем, пустое. На съезде одни делегаты размышляют о том, что надо как-то объяснить хотя бы самим себе, зачем нужен Союз; другие надеются, что объединиться и устоять поможет экономика, которая сыплется с каждым днём всё сильнее; третьи пытаются придумать политическую подпорку для падающих стен — вроде бревна, упёртого одним концом в землю, а другим в каменную кладку.

Вся эта московская суета — попытка махать кулаками после драки; по существу всем ясно, что единая страна умерла. Некоторые едко шутят в дневниках о будущем — как же тяжело придётся теперь американским шпионам, сколько новых границ придётся переходить. А кто-то глубокомысленно, словно пародируя бесконечно публикуемые в перестройку дневники русских писателей прошлого, замечает, что развал страны — расплата за возможность отказаться от «коммунистической идеократии».

Пока в Кремле решали судьбу Союза, Василий Ершов собирался в короткий отпуск:

«Сегодня Сочи на четыреночи, через Норильск. Была бы в Норильске погода. Как одеться. Шея и поясница болят, но ворочаются. Надо поваляться на раскалённых камнях…

Мои бы проблемы советскому пролетарию. Сочи! На четыре ночи! Есть где спать, и кормят бесплатно! Да хоть с инфарктом миокарда…

Там какой-то съезд. Чегой-то решают. Да пошли вы все, козлы. Всех в Магадан. Я ничего не хочу. Всё-таки устал».

А девятилетний московский школьник, который ещё вчера сетовал на то, что каждый день у него по шесть уроков, радуется, что в конце первой учебной недели его ждёт что-то приятное:

«Сегодня 4 урока. 2 не помню каких. И два труда. Учитель по труду тоже не понравился. Вечером мама поехала на собрание дзю-до. Папа нам читает „Собаку Баскервилей“».

Порадуемся за него и мы.

III

Осень — это прежде всего красиво.

Порой так ослепительно и ярко, что перестаёшь дышать. Только и смотришь на золотые листья среднерусской полосы, на небольшие холмики, на поля, где уже собирают последние остатки урожая. По утрам лёгкая дымка над озёрами и реками. Ночная сырость в сентябре иссушается лучами солнца — оно греет, но не жарит, как летом. Комфорт, покой и тишина — природа увядает грациозно. Но само происходящее — эпично.

Василию Ершову 47 лет. Пилот гражданской авиации едет домой через позднесентябрьские красоты и чуть не плачет от того, что Господь дал ему возможность любоваться такими невероятными видами. Природа умиротворяет его и придаёт дополнительные силы, чтобы разгонять мрачные мысли:

«Страна развалена. Булгаковская разруха быта, политический распад, угроза голодной и холодной зимы, экстремизм и преступность, разброд и неверие, безразличие и бесчеловечность кругом. А я блаженствую. И уж отнюдь не мучаюсь комплексом, как жить дальше.

Пошли они все, козлы. Завтра еду за опятами. Сегодня пришёл из баньки: день отдыха. А там оно как-то образуется. Без меня образуется. Я отпахал, и на зиму обеспечен. Голода у меня не будет.

И холода не будет: есть рефлекторы и теплорадиаторы. Есть, на худой конец, две буржуйки. Нет — сложу в доме печь, выведу трубу в окно. Кирпича наворую, лесу кругом хватит. Ещё другому сложу печь — за сало. Я — умею.

Я умею многое и поэтому в этой разрухе — выживу. Инструмент есть, запасся».

Фаталистское спокойствие перед лицом разворачивающейся катастрофы свойственно не только ему. Политические баталии в Кремле не вызывают таких уж острых реакций по всей стране ещё и потому, что той осенью всё идёт настолько наперекосяк, что людям просто не до этого. Политики в плохих костюмах могут распаляться сколько угодно, то вызывая демонов гражданской войны, то пытаясь возродить давно умершие миражи, — всё это нисколько не меняет положения дел на земле.

А дела там, прямо скажем, хреновые.

Не спасает даже обычное осеннее изобилие, когда вроде бы всего в достатке — от кабачков и земляничного варенья до картошки и огурцов. Но чем дальше идёт эта осень, тем сильнее связываются в один клубок дефицит, еда и погода.

В Москве лимоны — 100 рублей за килограмм, ананасы — 300; автор дневника иронично цитирует Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй». Хлеб дорог, крупы нет; соседский петух, некогда горделивый и серьёзный, нынче ходит по земле, пригнув голову, — всё выискивает какое-нибудь зернышко, оставшееся незамеченным. Представители дома Романовых даруют Ельцину княжеский титул, а советский обыватель печалится, что мать заставила вскрыть кубышку: на последние деньги закупили помидоров на рынке.

Где-то погода такая хорошая, что и к концу сентября собрали ещё не весь урожай — заморозков не было, поэтому овощей осталось много. А в магазинах всё равно пусто, несмотря на то что край вроде бы обеспечил себя всем. Может быть, надо избавиться от партийных начальников — и тогда всё станет хорошо? Эти мысли иногда посещают людей, которые стоят в очередях той осенью, а времени там приходится проводить всё больше.

Построение коммунизма должно было отменить деньги, но на практике выяснилось, что их можно отменить и без коммунизма. Что они значат в ситуации, когда на них почти ничего нельзя купить? Тут уж и правда важнее уметь работать руками, знать нужных людей, рачительно относиться к запасам. И чем нестабильнее время, тем выше ценность картошки, хранящейся в холодном подполе. Тем больше можно получить в обмен на практические умения или благодаря связям.

Осенью 1991 года почти все, хотят они этого или нет, превращаются в постоянных охотников — даже не за дефицитом, а за какими-то базовыми вещами, о существовании которых обычно никто не задумывается.

Пока они не исчезнут с полок.

И заурядные шурупы, желанная колбаса и обычный творог не превратятся в священный Грааль, поиск которого сам по себе даже важнее результата.

«Грядут морозы, и как ни крутись, а утепляйся, набивай закрома, надевай шубу. Мороз сибирский — здоровый мороз, он всё равно наступит. И тараканы вымерзнут. Но мы выдюжим».

«Выдюжить» — одно из ключевых настроений той осени. Есть, конечно, и те, кому этот вопрос совершенно не кажется актуальным: успешный кооператор, прикупивший себе новую машину, или ловкий коммерсант, продавший первые компьютеры и заработавший на квартиру в Москве, — вполне реальные герои эпохи. Но они живут не в каком-то специальном раю для бизнесменов, а окружены людьми, которые стоят в очередях за банкой сайры или за хлебом и чаем.

Осень медленно движется, разводя дождями яркие сентябрьские краски и превращая их в серую слякоть. Уже и грибы закончились, и урожай собран, но это совсем не успокаивает. Скорее уж наоборот: приближающаяся зима пугает холодами и голодом. Разваливающаяся система снабжения выстраивает людей в очереди на всё более холодных улицах Твери и Москвы, Петербурга и Архангельска. На смену деньгам пришли карточки, но и они ничего не обещают. Города и области создают препятствия для приезжих, которые надеются урвать какой-нибудь товар, вводят карточки «москвича» и «ленинградца», отсекая всех неместных от продуктов. Это дополнительно раскручивает разъединение страны и отчуждение людей друг от друга.

И как природа осенью постепенно срывает покров с деревьев, оголяя стволы и ветви, так и нестабильность тех месяцев понемногу, слой за слоем, лишает людей привычных правил жизни и стратегий выживания. Дачи превращаются в твердыни. Та же судьба — у придомовых участков и даже дворов в спальных районах. Лес кормит грибами. Рыбалка — уже не просто отдых или хобби, а дополнительный способ добыть еды.

«По всей Москве очереди за хлебом, люди стоят по два-три часа».

А ведь в начале осени жизнь давала сигнал, что «оголение» — сюжет будущего сезона. После похорон маршала Ахромеева, покончившего с собой после поражения ГКЧП, неизвестные откопали гроб и сняли с тела мундир, оставив маршала в трусах и майке.

Родственникам пришлось хоронить его повторно.

Преступников так и не нашли.

IV

На пристани в Плёсе стоит пароход. Уходят последние летние ароматы, заканчивается фестиваль «Золотой Плёс». На верхней палубе корабля сидят пьяные мужики и горланят матерные частушки, на гармошке им подыгрывает какой-то весельчак. Сергей Попадюк — ему скоро исполнится 50 — провожает девушек из хора «Конкордия», которые выступали на фестивале. С ними — и руководитель, обаятельный мужчина, чья «воинственная гасконская бородка как-то неожиданно и симпатично гармонирует с лёгким заиканием».

И корабль плывёт. Сергею машут шесть участниц хора — прекрасные молодые девушки, восхитившие мужчину своей юностью, свежестью и красотой. Он стоит на причале вместе со знакомой. Последний взмах рукой — и пора идти домой. Они поднимаются в гору и прощаются.

Лето закончилось.

Сергей приходит домой — и тут на него накатывает осенняя, почти чеховская, печаль:

«Я взглянул на себя в зеркало и ужаснулся: остриженный почти наголо череп, верёвки морщин на лбу, мешки под измученными глазами, металлические коронки и нехватка бокового резца во рту… И такой вот урод поддался очарованию и аромату изящной женственности!»

Нельзя сказать, что любое лето в России всегда и везде бывает жарким; дожди и ветра — совсем не редкая история. Дождливое, холодное лето — частый гость в среднероссийских широтах; не самый приятный и желанный, но часто неизбежный.

Но всё же образ идеального лета у нас обычно другой. Это время жары и солнца, душной сонной дремоты после обеда; запах пота — такая же его неотъемлемая часть, как аромат молодой отварной картошки, смешанной со сливочным маслом, зеленью и чесноком.

Хорошая осень быстро сдувает эту духоту, добавляет свежести и ясности, на время оставляя летнюю красоту. Освободившись от жары, человек счастлив — природа даёт ему возможность мыслить спокойно, не ощущая, как по спине стекает холодная капля пота.

Осень — это счастье.

Ей 14 лет. В Москве выпал первый снег — и Марии он кажется прекрасным.

Уроки музыки в школе отменили по прозаичной причине — школу не топят, и в классе слишком холодно. Половина одноклассников прогуливает школу, и на другой урок приходит всего восемь человек. В другом классе у двух человек обнаружили дифтерию. Ну и Бог с этим всем — зато в пятницу Мария пойдёт на первую в своей жизни дискотеку; она уже подготовилась — одолжила у подруги мини-юбку.

В актовом зале школы гремит музыка. А в жизнь Марии на первой же дискотеке приходит ревность.

«Боже, я ревную, ревную, ревную, я зла как чёрт, готова разорвать его на части, но я ревную, чёрт возьми, madre de Dios, God damn, and it’s quite obvious!

Была дискотека, и во время последнего танца я оказалась рядом с Андреем, и вот ещё мгновение — и я ему скажу: „Андрей, ну пожалуйста, пошли потанцуем!“ Но вот момент упущен, и его уже за рукав тянет Женька О., и он идёт, madre de Dios, идёт!!!»

Впрочем, горе быстро проходит. Через несколько дней в гости к семье приезжает родственник из Выборга, который рассказывает, что скоро откроет дзен-буддистский монастырь. Девушка смотрит на него и думает: «Чёрт возьми, первый человек, который, несмотря на свои 53–54 года, так и пышет мужской силой. Вот кто мог бы стать ТАКИМ любовником!»

Осень обостряет чувства и даёт прекрасные декорации — как для первой любви, так и для необычной встречи на опушке.

В Казани в конце сентября семья гуляет по лесу и вдруг слышит крики «Ура!», мат, смех, удивлённые возгласы. Люди идут на шум и видят, что на лесной поляне играют в футбол «группировщики» — будущие герои «Слова пацана». Рядом стоят их машины, вокруг несколько сотен болельщиков — и все погружены в эту игру, совершенно забыв о мире вокруг. Этот момент полновеснее всего остального, что грозит молодым людям в ближайшем будущем. Всё, что с ними может случиться, скрыто за туманами осени и зимними снегами. А сейчас есть только эта поляна, мяч и ворота.

«Бей, давай, давай!»

Осень странно перемешивает реальность: зелёные деревья могут быть припорошены первым мокрым снегом; в лужах, заполненных опавшими листьями, отражаются лучи яркого солнца; утренняя промозглая погода легко может обернуться к обеду по-настоящему жарким днём. Это отсутствие постоянства и стабильности даёт идеальный фон для событий 1991 года.

На Дворцовой площади Петербурга 7 ноября проходит городской праздник — только что придуманный Собчаком фестиваль «Виват, Санкт-Петербург!». Настоящий городской спектакль на три дня. С неба на Дворцовую высаживаются парашютисты, следом медленно летят листовки с торжественными манифестами во славу великого города. Музыка Глиэра звучит повсеместно. Пиротехника. Салюты. Дирижабли. Город переполнен высокими гостями — от патриарха Алексия до мэров Барселоны и Лос-Анджелеса. По телевидению выступает Собчак, сообщая, что 74 года назад Санкт-Петербург погиб, а теперь возродился. В знак соединения прошлого и будущего на берега Невы приезжает Владимир Кириллович Романов, многолетний претендент на несуществующий российский престол.

Весь этот поставленный на скорую руку праздник во славу прошлого впечатляет, впрочем, не всех. Петербургская «Демократическая Россия» выступает против Собчака, считая, что в такой трагический день, как годовщина революции, неправильно устраивать увеселительные мероприятия на главной площади. Антикоммунисты тоже приходят на площадь и несут антисобчаковские плакаты: «Долой мерзкое самодержавие Собчака!», «Смольный: Гидаспов — Собчак. Обком — мэрия. КПСС — ДДР. Шило на мыло!».

Вечером главный городской трикстер показывает в своей телевизионной передаче срежиссированный им сюжет: бездомные люди, наряженные в обноски и военную форму без погон, рвут палку колбасы и дерутся.

V

Хлеба!
За пустыми витринами — пустые прилавки.
А самолёты сами не летают.
Украина создаёт свою армию
Десантные корабли отправятся за картошкой?
Нет запчастей и топлива тоже.
Хлеб уничтожим, но не сдадимся.
Каким же он будет, новый Союз?
Как управлять единым экономическим пространством суверенных государств?
Открыта дорога новому добровольному Союзу.
Внешэкономбанк обещает стоять насмерть. Кого вынесут первым?
Государство рухнуло, а страна осталась. Как ей жить?
Хлеба у нас достаточно. Но где он?
С Кубани не будут вывозить зерно, мясо, масло, сахар, рыбу, яйца
Разговор о свободах нас больше не страшит. Нас пугает собственная свобода
Кто убил Игоря Талькова?
Топливно-энергетический комплекс накануне морозов
Дефицит госсредств составляет 200 миллиардов рублей и не уменьшается
Картошка уже не в селе, но ещё не в городе
Голодают солдатские матери
Северный Кавказ похож на бочку с порохом
Демократия в голодной очереди
Страна не сводит концы с концами, а на тайных счетах скрывается 52 миллиарда рублей
Не дожидаясь обвала
Ново-Огарёво: ещё одна попытка остановить распад
С кем собираются воевать республиканские армии?
Союзные министерства: последние дни
Хлеб. Зима. Приватизация
Найден реестр смерти
В Молдове множатся президенты
Голод грозит не людям, а животным
Прибалтику не покидает армия. Армию не покидает тревога
Ракетный обстрел населённых пунктов
Азербайджан и Армению необходимо примирить. Кто словом, кто силой
Не дайте умереть надежде
Куда нас выселят?
Водку и сахар не вывозят
Конфедеративное государство? А это что?
Союз умер! Да здравствует Содружество?
Холодок бежит за ворот
Минские соглашения — это попытка избежать югославского варианта
Р. Гейтс: происходит взрыв огромной империи
Нас поселили в новой стране
Союз умер!
Куда же мы летим?
Что будем строить заново?

VI

«Бабуля перестала интересоваться политикой; когда включаю телевизор (вечером), она просит не погромче, как раньше, а потише».

Бабушка умирает в конце декабря — чуть ли не одновременно с Советским Союзом. Любящий внук проходит все пять стадий принятия каждый день: то надеется, что всё же она выкарабкается, то понимает, что общается с человеком, которого уже почти нет.

Его настроение так же переменчиво, как сама осень, постоянно делающая то шаг назад, то шаг вперёд: то засыпает снегом в октябре, то манит почти весенней погодой в конце ноября. Бабушка болеет с октября, но поначалу ничто не кажется фатальным. С начала декабря её состояние становится всё хуже. К концу года уже нет сомнений, что наступает время прощания.

По телевизору выступает Горбачёв и сообщает, что уходит в отставку с поста президента СССР.

«Лицо её было спокойным, а дыхание — хриплым, рот открытым. Глаза были открыты, но я не знал, видит ли она меня и слышит ли. Она была ещё тёплая, живая, но уходила от меня. Я выл, готов был кататься по полу от бессилия».

Первые дни после смерти затягивают человека в круговерть бюрократических и организационных проблем, отвлекая от случившегося, давая возможность погрузиться в дела и не думать, не чувствовать, не проживать каждую минуту утрату близкого человека.

Миллионы людей по всему Советскому Союзу наблюдают его последние дни — и в голове у каждого свои мысли. В России часть людей рада, что «умер Советский Союз», и ликует: «Прибалтика свободна!» Другие надеются хотя бы на единство трёх славянских народов — на то, что Россия и Украина всё же будут вместе. Иные рады тому, что Россия «освободилась» от среднеазиатских республик. В Павлодаре — дожди и предчувствие зимы, в Риге — сравнительно тепло, выше нуля. В Киеве в начале декабря туман.

Советский Союз родился холодным, туманным зимним утром 30 декабря 1922 года — в Большом театре в Москве делегации подписывали договор о создании единого государства. Ленина там не было: он болел в Горках и писал статью о создании Союза. По мнению вождя, надо было отличать национализм «угнетающей» большой нации от национализма «угнетённой» малой нации. А самую великую опасность он видел в том, что право выхода республик из СССР «окажется пустою бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ».

Спустя 69 лет республики покидают Союз — и настроения их жителей очень разные. Немало тех, кто не очень хорошо понимает, что происходит, и думает, что в итоге получится какое-то новое государство, похожее на старое, — только лучше. Интеллигенция часто ждёт совсем иного. Киевский писатель слушает по радио гимн Украины и думает, что это явное доказательство рождения совершенно новой страны, которая наконец может начать с чистого листа. Русский житель Казахстана следит за выступлением Назарбаева и думает: а какая у нас теперь страна? И что будет с теми русскими, которые живут не в России, Беларуси или Украине?

«События невесёлые.
И такое ощущение, что от этих новостей так холодно и темно в Петрозаводске, такой стужей тянет от погрузившегося в неоглядную ночь Онежского озера».

Деньги пока общие, но страны разные. Москвичка едет по Литве и прислушивается к ощущениям — нет, всё же это не заграница, а тот же «совок». В Грузии ещё осенью поснимали с улиц почти все вывески на русском языке. В Ереване холодно, дома отапливают печками-«буржуйками». В казанских пивнушках обсуждают войну в Югославии, а трамваи встают из-за отключения электричества. На улице снег, морозец — и совершенно нет света. У президентского дворца в Тбилиси перестрелка. В Ленинграде режиссёр Сергей Сельянов заходит к Николаю Коняеву и хвастается большой удачей — купил в столовой для дома стакан сметаны. Ещё утром — комфортная осень, а выходишь из метро — валит мокрый снег, ветер сбивает с ног, настоящий буран. Прачечная закрыта. Масло на прошлой неделе стоило 80 рублей, теперь — 200. На улице Горького от Пушкинской до Охотного Ряда все стоят и торгуют. Школьник впервые напивается, выпив пять стаканов смеси водки с «Русским квасом». По телевизору гремит реклама Vidal Sassoon. «Беларусь как нация освобождается, а белорусы как частные люди беднеют и пугаются». В Алматы гости открывают шампанское и провозглашают тосты за свободный Казахстан.

«Хотел купить молока — зашёл в ЦУМ. Как же — купишь! Стоит очередь человек 100. Зато купил детские валенки 18 размер на резине за 58 руб. Попробую завтра продать их на базаре. Рублей за 100…»

Похороны бабушки проходят под Новый год. Телефон постоянно звонит — радость вперемешку с горем.

«Мне звонили — соболезновали и поздравляли с Новым годом, желали, чтобы следующий год был веселее».

VII

«Сегодня, наконец, пришла настоящая зима. Весь день валил снег, идёт и сейчас — уже к ночи. Погуляли с Данькой и Димкой — они тоже любят снег. Было хорошее, спокойное настроение, которое у меня редко бывает».

Яркое солнце. Снег. Санки. Собаки барахтаются в снегу и возвращаются в тепло. Терлецкая роща. Чай. Стихи. Гости.

«Вот и пошёл 92-й год, каким-то он будет? 91-й год прожил хоть и с болью и трубкой, всё-таки жил. Были и радостные часы от обозрения и ощущения природы, пчёл, встречи с детьми и внуками, друзьями и знакомыми — глядя на них, чувствуешь, что жизнь твоя продолжается».

«Я начал немного наводить порядок, разбирать бабулины хозяйственные вещи, лекарства, кулинарные приспособления. И вот тут накатила такая тоска, какой ещё не было. Всё оказалось ненужным, неинтересным, жить не для чего».

Он лежит на бабулином диване и смотрит «Иронию судьбы».

«Сегодня, 28 декабря, мы купили на Птичьем рынке хомяка Бусинку, или Бусю. Когда её посадили в клетку, она начала буянить. Но вскоре успокоилась. Если рассказывать о Бусе, то не хватит этой тетради».

«Сейчас смотрю фильм „Фрида Калло“. Ощущение счастья <…> Но что будет материально?»

«…Хлеб сегодня уже был свободно. Завтра „отпускают“ цены».

В Тбилиси стреляют.

«Это пока не у нас. Вернее, теперь это не у нас… Или — это пока не у нас».

«Ночь с 30 на 31 декабря. Писал, помнится, год назад: не умещается в голове, что всё прошедшее с 1 января уместилось в один короткий год. Ну а сейчас, верится? Нет, за этот год произошло со мной гораздо больше всего. Дружба с Наташей, ссора с Асташкой, отношения с Юкой, поездки в Ярославль, Асавас, США, Киев (!), первые полусексуальные опыты с […], рождение брата… Да мало ли всего!

А в политике что было: реформы Павлова, президентство Ельцина, путч, распад СССР, образование СНГ, уход Горбачёва в отставку…

Ох…

Что ж, это здорово, когда всего столько происходит в жизни. Что тут сказать ещё?

TRIPPING THE LIVE FANTASTIC»

«В этот день, знаменательный для нас, мы хотим сказать: „УРА! УРА!“, а также „С Новым годом!“ Пусть будущий год (новый) будет таким же крутым и здоровским, как уходящий.

Вот и всё. ДРУЗЬЯ:

КАК Я, ТАК И Я

С НОВЫМ ГОДОМ, СВОЛОЧИ!»

Месяцы воскресений закончились.

1 января 1992 года было средой.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Лето пролетело. Но лучшее, конечно, впереди

2026-07-29T12:22:56.694Z

Накануне августа Егор Сенников в новом тексте цикла «Времена года» добрался до лета. Время изобилия и зелени, раблезианского веселья в теплых краях, отдыха, новых встреч, которое заполнено ощущением того, что все впереди. Летом 1964 года мы встречаем людей, которые без конца куда-то движутся — то пританцовывая под популярный мотив, то что-то мурча себе под нос, то читая себе стихи. Жизнь кажется неукротимой — но главный урок того лета заключается в том, что это ощущение весьма обманчиво.

I

Старый барский дом лежит в руинах, но жизнь, в нём содержавшаяся, вырвалась наружу через разломанную ограду. Персидская сирень, под кустами которой до революции сидели Шаляпин и писатель Гиляровский, расползлась по округе. Нет больше усадьбы, и Шаляпина, и статуй, и бывшего владельца — сына князя Пыльцова. А мимо сирени проводит совхозный пастух своё стадо. Течёт Москва-река, в воздухе пахнет цветами, травой, мокрой землёй — всё это кружит голову и заставляет чувствовать, что впереди так много всего. Многие люди в начале лета 1964 года в Советском Союзе чувствуют, что в воздухе повисло заманчивое обещание чего-то хорошего.

Сбудется ли?

Перед грозой поднимается ветер, и над лесом быстро движется тёмно-сизая туча. Солнечные лучи ещё пробиваются сквозь неё, создавая удивительно красивое освещение, но вдалеке всё затянуто завесью зелёного тумана. Как прошлое отделено от настоящего, превратившись в тень, в руины, так и будущее теряется в этом цветущем периоде, за ароматами цветов, шумом рек и бодрым матерком студентов на археологическом раскопе. И пока одни влюбляются как мальчишки, а другие бегут из столиц, чтобы, как Антей, припасть к земле, целая группа людей встречается в самых обычных летних местах отдыха — ведомственных санаториях, дачах, кинотеатрах — и готовит большую политическую перемену, которая должна наступить уже осенью.

Страна об этом ничего не знает. Она живёт и дышит полной грудью. Что ей эти суровые мужчины с трибуны Мавзолея? 1 мая 1964 года на самой главной трибуне страны стоят алжирский лидер Бен Белла (недавно удостоенный звания Героя Советского Союза), Брежнев (что-то дожёвывает), Микоян, Ворошилов в фетровой шляпе, Суслов в сером пиджаке. И вот выходит Хрущёв, ещё не зная, что это — его последний парад.

«Он бодр и хорошо выглядит. Небольшая крепкая фигура, квадратные плечи, светло-серый костюм и белая рубашка. Хорошо были видны белые волосы по краям его круглого черепа. Он показался рядом с Бен Беллой и весело, уверенно замахал рукой. Несмотря на весь мой скептицизм и фрондёрство, во мне шевельнулось тёплое чувство. Хотелось крикнуть: „Привет, Никита!“

Тут из туч выглянуло солнце, и знаменитая лысина Хрущёва заиграла бронзовым сиянием, потому что она загорелая».

По толпе прокатился восторженный гул.

Так готовились встречать лето 1964 года.

II

Как понять, что начинается лето? По распускающимся на крыжовнике и смородине листьям? По первым майским грозам? По первой июньской землянике? По цветущему абрикосу? По пению кукушки?

У каждого своя примета — ленинградский поэт, художник и архитектор Геннадий Алексеев, например, замечает, что на улице стало много женщин с открытыми руками и шеями, в коротких облегающих юбках, и понимает: лето началось. Лето — не только в зелени и цветах, но и в сексуальности. Впрочем, ей находится место и в мире флоры.

«Береза обвивает сосну, льнет к ней всем телом.
(Любовь деревьев похожа на человеческую.)
Сломанные ветром елки, лежа на земле, продолжают жить, тянутся ветвями вверх, к свету».

В конце волшебного мая Алексеев приходит в музей в Выборге. 32-летний поэт настроен на чувственный регистр; разглядывая секретаршу «с губами Софи Лорен», он отмечает, что коричневый свитер плотно обтягивает её тонкую талию и высокую грудь.

Её зовут Светлана — и молодой поэт не верит, что такая девушка может быть одинокой. Он ходит по выборгским улицам и понимает, что должен, просто обязан с ней познакомиться. Ноги сами несут его обратно в музей, и он зовёт девушку в кино.

— Как мне вас звать? Светлана? Света? Может быть, Сюзи? Что вам больше нравится?

— Последнее, — отвечает она.

— Итак, Сюзи.

Фильм оказывается посредственным. Потом Алексеев провожает её до финского дома в порту и целует ей руку. На этом неловком моменте двое расстаются. Впрочем, эту версию для нас сохраняет женатый Алексеев — а он мог решить, что правда в этой поэтической истории лишь помешает.

Через месяц он снова приходит в музей. Сюзи встречает его в чёрном узком платье, с накрашенным ртом и подведёнными глазами. Сначала они вырезают из картона описания для музейных экспонатов, потом уходят в вокзальный ресторан. На столе появляются коньяк, шампанское и конфеты. Потом они гуляют по городу.

На прощание Алексеев целует её на перроне.

«Она стоит на перроне одна — высокая, стройная, рыжеволосая девушка двадцати одного года от роду. Месяц назад я не знал, что она существует».

Их роман переживёт короткий расцвет в начале июля — и отцветёт стремительно, как черёмуха. Алексеев пишет ей из Ленинграда письма, которые, как выяснится, читает и мать Сюзи. Примчавшись в Выборг, он узнаёт, что девушка уволилась из музея. Сама Сюзи встречает его холодно и говорит, что рада была бы провести с ним вечер, но уже обещала другому покататься на лодке.

Алексеев пытается обвинить её в неверности и тут же спрашивает себя: какое он вообще имеет право? На следующий день они мирятся, фотографируются у библиотеки Алвара Аалто, снова пьют в вокзальном ресторане и поднимают тосты за ноги, грудь, брови, ноздри и рот Сюзи. Она рассказывает о женатом любовнике и признаётся, что в другой жизни, где оба были бы свободны, возможно, вышла бы за Алексеева замуж.

Вечером она целуется в ресторане с каким-то незнакомым мужчиной.

— Твою девку у тебя на глазах уводят, а ты стоишь! Где твоё мужское самолюбие? — кричит Алексееву пьяный армейский капитан.

В Ленинграде Алексеев печатает фотографии, чтобы отвезти их Сюзи, но та уже уехала в Волгоград. Не в силах успокоиться, он принимается разрушать созданный им же образ: она и сука, и шлюха, падкая на коньяк, лакированные машины, пудру и тряпки. Он снова едет в Выборг, собирает о ней сплетни.

А потом смотрит на музейные надписи, которые они вырезали вместе.

И всё же этим летом Алексеев не останавливается на своей защитной реакции. В августе он пишет стихи, в которых Сюзи предстаёт уже не обидчицей, а символом освобождения, силы и достоинства. Поэту хватило сил посмотреть на роман, который так толком и не начался, без злобы — немного со стороны.

Но Сюзи — это и сосны, которым
Очень хочется
Спуститься к самой воде
И побегать по песку.
Но Сюзи — это просто Сюзи,
И это самое удивительное.
Она развлекается. Она свою жизнь
Свернула трубочкой
И подожгла с одного конца.
Все кричат: Потаскуха!
Гулящая девка!
А Сюзи держит свою жизнь за кончик
И любуется пламенем.

III

Лето открывает просторы. И шепчет на ухо: эй, давай, беги из города!

Даже когда просто гуляешь по городу, возвращаясь под утро домой, природа намекает — пением птиц, нежной зарёй и запахом листвы, — что стоит хотя бы ненадолго отправиться туда, где можно купаться в прохладных озёрах и спокойно сидеть в тени.

Впрочем, мирное времяпрепровождение — не единственный и даже не основной вариант. У кого-то именно летом самая горячая — во всех смыслах — пора работы. Археологи, геологи, альпинисты, туристы — их из городов ведут и профессиональный долг, и жажда приключений, и просто привычки. Да и жарко в городе, в конце концов. А там:

«Даль голубая, как море необъятная. Кругом вишни, шиповник, барбарис, яблони».

Два молодых человека идут по морскому берегу, ветер тут довольно промозглый. Из поселкового динамика доносится какой-то хрип, музыка искажена почти до неузнаваемости. Клим останавливается, прислушивается и говорит одно слово:

— Гендель!

Клим — молодой чукча, заведующий клубом, выпускник музыкального училища в Магадане. Его спутник — московский гость на Чукотке, которого занесло в далёкий Уэлен по служебной обязанности. И если для чукотского интеллигента музыка Генделя — символ всепроникающей культуры, которая преодолевает тысячи километров, чтобы донести до чукотского посёлка бессмертную музыку немца, то для москвича — это тонкая ниточка, связывающая его на Чукотке с Москвой.

Обоим хорошо: улыбаются и идут по берегу дальше.

Впрочем, это закон жанра. Тем же летом другой москвич, которого лето увлекло за собой на советские просторы, размышляет:

«Здесь думаешь о Москве, как о любимой женщине. В Москве — как о надоевшей бабе».

Молодой палеонтолог — ему всего 27 лет — Олег Амитров готовится провести лето в экспедиции и немного по-подростковому упивается своим будущим одиночеством. Он немного свысока смотрит на то, чем ему предстоит заниматься — «Крым — ха!», — явно чувствуя, что уже достаточно опытен, чтобы перенести любые экспедиционные тягости. Впереди его ждут дожди, после которых раскоп заполняется мутной водой; изматывающая крымская жара, обгоревшая от солнца кожа, комары — и постоянная тоска по коллеге, которая осталась в Ленинграде: её Амитрову сильно не хватает. А ещё — ощущение уходящей юности, которое он остро переживает, столкнувшись с молодыми студентами и другими коллегами. После летней экспедиции он уедет на черноморское побережье Кавказа. Ничего особенного, просто отдых: купается в море, ест, читает, валяется на песке, слушает Окуджаву.

В один из дней он сидит на любимом месте на пляже и видит, как в море начинают образовываться смерчи. Льёт дождь, он несколько часов читает, смотрит кино, а ночью опять сидит на пляже — и видит, как прямо перед ним на глади успокоившегося моря расстилается лунная дорожка.

И думает о женщине, оставшейся в Ленинграде: как бы хотелось к ней прийти по этой дорожке.

В июне в Сибири яблони только расцветают и стоят, словно припорошенные снегом. Распускаются таёжные пионы, зацветает сирень; нарциссы, ирисы, тюльпаны и анютины глазки соревнуются яркостью красок. Одинокий отпускник живёт здесь как Робинзон — ему и хорошо, и немного грустно. Кожа бронзовеет от солнца; можно слушать далёкое пение горлинки и перелистывать страницы стивенсоновских «Потерпевших кораблекрушение».

Выбраться из Сибири обратно в Москву тоже непросто. Одни исследователи долго ждут самолёта, но дожди мешают полётам. Затем — долгое путешествие на барже. Ловля случайных попуток. И желание поскорее открыть двери дома, в котором несколько застоялся воздух за время отсутствия и нужно заново привыкать к знакомой и родной территории.

А кто-то и не торопится возвращаться. Молодой человек, уехавший в Крым «дикарём», спит, подложив под голову камеру автомобильного колеса, пьянеет от солёного запаха моря, смешанного с ароматом хвои, и смотрит, как бородатые юноши танцуют твист на площадке у берега.

На ялтинском пляже он с некоторым презрением разглядывает людей, занявших всю гальку: они лежат, как тюлени, и постоянно едят. Сам он чувствует себя существом другой породы — странником, а не потребителем.

«Они не понимают нас, мы ещё меньше понимаем их».

Но и странники много пьют. Весь Крым утоплен в вине, пропитан массандрой: её покупают на розлив, литрами, пьют взрослые и подростки.

Скоро это винное раблезианство заканчивается. Сначала уезжает одна участница группы, потом другой участник. Понемногу распадается «дикарское» братство. Как ни пытайся убежать от цивилизации, она тебя всё равно настигнет.

И только на страницах дневника, пересыпанного песком и сигаретным пеплом, сохранится память о том лете.

IV

Освободитель Одессы и покоритель Будапешта, маршал Советского Союза Малиновский идёт вместе с Никитой Хрущёвым по киргизскому посёлку Пржевальску. Август 1964 года, лето клонится к закату. Мужчины рассматривают памятник и спрашивают: «Кто это?» Им кажется, что это бюст Сталина. Но музейщики успокаивают: это не Сталин, а Пржевальский.

Просто похожи очень.

Всё началось с мелочи. Хрущёв тем летом решил сначала не ехать отдыхать в Крым — и вместо этого отправился в Пицунду. Зато в Крым поехали все остальные — и Шелест, и Брежнев, и многие другие советские руководители. У них впереди было много времени для разговоров.

Лето тогда очень быстро рвануло к жаре — и в Москве, и тем более в Крыму, где уже с конца мая температура доходила до 30 градусов. В Москве лето как-то сразу началось, будто длилось уже долго. Писатель Нагибин идёт по подмосковному лесу и поражается тому, как густо он населён и как полон зелени. А птиц здесь так много, «будто кто-то швыряет пригоршнями из лукошка на просеку птичью молодь».

«Изящные сухопарые витютни то и дело пронизывают лес стройным полетом стрелы. И еще много каких-то совсем маленьких незнакомых мне птичек, и так жалко, что я не знаю их имен. Еще я видел тетерку, сову, филина, чибиса — он плакался над полем и перемещал черные и светлые плоскости своего тела, а затем в полном отчаянии вдруг пал на клеверную стерню».

Словом, это не Ленинград, где в июне стояла переменчивая погода: дожди сменялись жаркими днями. Нагибина красота природы захватывает чуть ли не до слёз.

А Твардовский в начале лета размышляет о том, как много времени впереди, как интересно можно его провести. Он обустраивает свою новую дачу в Пахре и каждый день работает — не за письменным столом, а на участке. Земля — словно текст:

«Опять „рукопись“, которую так приятно редактировать, выправлять, планировать, как она будет выглядеть в результате таких-то усилий».

Вроде бы всё так ладно, ровно, спокойно. После труда на участке он купается в речке — и готовится к большой работе, которую надо бы сделать за это лето: несколько рассказов, мемуарно-автобиографические тексты, стихи… Столько всего, но ведь и времени так много. Этот жаркий июнь, который даёт столько надежд, вдруг засасывает писателя в чёрную воронку: сначала в свой день рождения, 21 июня, Твардовский думает о том, что жизнь начинает клониться к закату — ему исполнилось 54 года, и жить ему осталось немногим более семи лет; что главное не сделано, время растрачено на подготовку. Потом он погружается в ещё более мрачные воспоминания о начале войны и о том, как следующая четверть века прошла под её знаком. И, словно опять пытаясь поскорее всё успеть, начинает лихорадочно заниматься дачным хозяйством — от колодцев до грядок. И постоянно ездит в Москву по самым разным делам.

В начале июля умирает Самуил Маршак. Твардовский плачет у гроба и размышляет о том, что, каким бы ни был человек, окружённый почётом и славой, закопают его в сухую кладбищенскую землю, иссушенную июньским солнцем, — и всё. Мрачный, Твардовский уезжает на дачу и уходит в запой, в слезах размышляя о том, что, может быть, лучше бы его «Новый мир» и правда разогнали: зато с плеч снялась бы большая ответственность и освободилось время для работы и жизни. Маршак был почти на четверть века старше Твардовского — и после его смерти писателю кажется, что он и сам постарел.

Он всё время чего-то ждёт — вот этим летом в какой-то момент начинает дожидаться дождя. А тот всё не идёт, и в этом сухом напряжённом воздухе Твардовский продолжает работать по хозяйству, сражается с малярами и ремонтниками. А ещё снова вспоминает о «большой работе», которую надо бы успеть сделать, — теперь её крайние сроки переносятся с лета на зиму.

Он не бездельничает, нет. Он просто устал от постоянной череды литературно-политических сражений, в которых растрачивает себя и своё здоровье; устал от недругов, да и от многих друзей. Как найти силы действовать дальше?

Над этим же вопросом бьются собравшиеся в жарком Крыму советские руководители. Это люди в самом лучшем для политиков возрасте — большинству из них от 50 до 60 лет. Они прошли страшную и жестокую политическую школу в тридцатые и сороковые, достигли высшей власти в гигантской стране, которая покоряет космос, грозит Америке ракетой и протягивает руки помощи освобождённым народам Африки и Азии. Они подставляют свои тела крымскому солнцу, погружаются в прохладную воду бассейнов на ведомственных дачах и санаториях, смотрят кино в полумраке кинозала. Ходят друг к другу — и делятся своими размышлениями о том, какие перемены нужно произвести в руководстве страны.

У нас осталось много самых разных воспоминаний о заговоре против Хрущёва — и очевидно, что верить в их полную достоверность было бы опрометчиво. Но нам этого здесь и не требуется. Хотя очень соблазнительно воображать себе чуть не плачущего Брежнева, который жалуется Петру Шелесту на грубость Хрущёва по отношению к членам Политбюро, или внука всё того же Шелеста, который узнаёт Брежнева и называет его «дядей Леней из кинобудки». Это всё очень живописно, но с перебором. Проще представить себе все эти крымские беседы как сборища теней, где мы не знаем никаких точных реплик, но можем представить интенции.

Отличная крымская погода, тень от деревьев на государственных дачах. Где-то в нескольких километрах от этих торжественных вилл снимается фильм «Фантазёры», на пляже смеётся Юрий Никулин. На столе у руководителей СССР фрукты, минеральная вода, мясо. В разогретом воздухе так хочется просто прикрыть глаза и заснуть. Но есть причины оставаться бодрствующими — надо решить, что делать, когда придёт время возвращаться в Москву и Киев. Ведь сами разговоры, которые ведутся на этих виллах советских сенаторов, опасны — может и голова слететь. А значит, надо или решаться, или немедленно прекращать.

Из уст заговорщиков звучат самые разные мотивировки необходимости устранения Хрущёва. Кто-то боится за себя — дескать, Никита собирается обновить состав руководства и убрать «стариков». Кто-то, слегка подвыпив и раздухарившись, сетует, что Хрущёв требует слишком много конкретной работы и поменьше слов, а сам под себя подмял всё сельское хозяйство и мало думает о коллективном руководстве. Наконец, есть и те, кто видит системность в проблемах, возникающих с Хрущёвым, — от Карибского кризиса до раскола с Китаем: слишком зарывается, много импровизирует, вредит общему делу. Этак и до войны можно докатиться.

Интересно, а на госдачах того лета тоже всё пропитано вином, которое в Крыму, как мы помним, пьют все — от мала до велика?

Пока в Крыму, Киеве и Москве обретает плоть и кровь политический заговор советской верхушки, которая находит летом время и для отдыха, и для работы, объект этого закулисного обсуждения находится в постоянном движении. Первый секретарь ЦК КПСС, которому в апреле стукнуло 70 лет, работает практически без остановок: с мая по сентябрь он посетил шесть зарубежных стран — в трёх был с долгими государственными визитами, — несколько советских республик, и не по одному разу, десятки городов и сёл; выступает на химических заводах, в полях встречается с агрономами, в казахской степи принимает доклады о новом этапе космической гонки, а в Москве беседует с Дэвидом Рокфеллером и британским министром иностранных дел. Варшава и Бугульма, Иссык-Куль и Осло, июньский обед с Тито в Петергофе и перекрытие Нила вместе с Насером.

Это лето человека, который не останавливается ни на секунду. И уж точно не думает, что у него уже почти всё кончено. Напротив, сил у него в избытке. В загородной резиденции шведского премьера — Харпсунде — Хрущёв садится за вёсла и катает Эрландера по озеру.

И улыбается.

Над лодкой белый парус распущу,
Пока не знаю, с кем,
Но если я по дому загрущу,
Под снегом я фиалку отыщу
И вспомню о Москве.

V

На сороковой день после смерти жены дирижёр Мравинский просыпается в своей постели около четырёх утра. Его разбудил мотылёк. Тот кружил возле него, пытался забраться в рукав и за ворот, спрятался в складках простыни, а затем перелетел на ковёр у изголовья и замер. Мравинский осторожно коснулся его пальцем; мотылёк не улетал и лишь трепетал крыльями.

Он был золотисто-бежевым — «какой была Инка».

Утром мотылёк исчез.

Мелькнёт в толпе знакомое лицо
Весёлые глаза
А в них блестит Садовое кольцо
А в них бежит Садовое кольцо
И летняя гроза

В начале июня 1964 года эту песню, которую большинство страны узнаёт в исполнении Никиты Михалкова в фильме «Я шагаю по Москве», записывает ленинградская певица Лидия Клемент. Молодая девушка с хрустально чистым голосом, от которого душу переполняет светлая грусть.

Через две недели Лидии не станет.

Ей всего двадцать шесть, у неё трёхлетняя дочь. Клемент смертельно больна — хотя по последней записи не скажешь, что перед нами человек при смерти. Она всё так же легка и талантлива; её голос разносит песню о молодости, которая настолько переполняет человека, что он, совершенно не зная, куда унесёт его поток, уверен, что всё будет хорошо.

Она уходит, но остаётся голос.

А песню на слова Шпаликова и музыку Петрова носит по земле. Её слышат на премьере «Я шагаю по Москве» в апреле 1964 года. Мотив становится знакомым и зрителям на фестивале в Каннах, где фильм Данелии попадает в основной конкурс — вместе с «Нежной кожей» Трюффо, «Шербургскими зонтиками» Деми и «Белым караваном» Шенгелая. И шагает, конечно, по родной стране летом.

Фильм смотрит семнадцатилетний Вадим Качала. Он живёт в Евпатории и бешено влюблён в девушку по имени Роза. Но не понимает, есть ли у неё ответное чувство, — и потому то ревнует её, то зачем-то показывает девушке старые письма и фотографии, то выводит на прогулку. Вечером они долго выбирают: пойти на море, в кино или к нему домой возиться с радиодеталями.

В конце концов идут на фильм.

«Фильм юмористичен, неплохо показана современная молодежь».

Качала узнаёт в героях Данелии себя и своих сверстников — людей, которые гуляют, встречаются, обижаются друг на друга, спорят из-за фотографий и ещё не знают, какие события их жизни окажутся важными.

После сеанса Вадим и Роза выходят на улицу Пушкина.

Идут и молчат.

Видимо, в этом узнавании есть что-то неприятное, заставляющее задуматься. А драматург Анатолий Гребнев сравнивает героев Данелии с молодыми людьми из «Заставы Ильича». Те бродят по Москве — ищут ответы, разговаривают с мёртвыми отцами, пытаются понять, как жить после войны и разоблачения прежних кумиров. А эти именно шагают: весело, нахально, не позволяя никакому вопросу их остановить.

«Спасибо и за это», — отвечает ему приятель. Может быть, принципиально не думать всё-таки лучше, чем принципиально изображать размышление.

А ведь молодость зачастую и заключается в возможности не терзаться сомнениями по поводу следующего шага. А уходит в тот момент, когда рефлексия начинает мешать его сделать.

Август. Лето перевалило за меридиан и движется к закату.

В начале лета всё только начинается: зеленеет и цветёт. Впереди ещё грозы, поездки, купание, неожиданная любовь, большая работа, которую обязательно получится сделать. А август меняет настроение времени: стало холоднее, пошли грибы, цветы поникли.

9 августа в Москве идёт дождь. Поэт Павел Антокольский смотрит на свой сад:

«Цветы наши мокнут, меркнут, съеживаются, поникают».

На Енисее археолог Владимир Коротаев замечает ту же перемену — и описывает сухо, без особой лирики:

«Пасмурно, прохладно. Вода в Енисее также стала холоднее».

Телесное ощущение — первый сигнал о том, что время изменилось.

В Подмосковье пошли грибы. С разговора о них начинается светская беседа Твардовского с приехавшим к нему Ильёй Эренбургом: грибы, Чарли Чаплин — а потом собеседники переходят к главному — фактическому запрету мемуаров Эренбурга и вообще к ситуации, в которой одного из самых ярких голосов оттепели потихоньку выдавливают из жизни. Эренбург подавлен, тих, почти не острит. Многие знакомые перестали его приглашать, из газет не звонят, в избирательном округе не понимают, что с ним теперь делать.

Грибы пошли. А Эренбург постарел.

«Сломилось лето как-то вдруг».

Прошла первая августовская гроза — и Твардовский грустит. Сразу похолодало, исчезло ощущение расцвета, силы. Не чувствуются запахи сена, зато повеяло ароматом грибов, перестоялых хлебов и яблок.

«Жаркое, молодое, казалось, только набиравшее силы, чтобы развернуться, лето вдруг и кончилось».

С новой книгой Солженицына «В круге первом» происходит примерно то же, что и с мемуарами Эренбурга. Ещё недавно Твардовский надеялся, что можно будет повторить чудо «Одного дня Ивана Денисовича»: принести рукопись наверх и убедить издать — и тем самым ещё немного расширить пространство, в котором можно говорить правду. Но теперь такое уже не проходит.

Лето ещё не ушло. Будут ещё тёплые дни, отпуска и праздники. Хрущёв отправится в Чехословакию, люди — в отпуск, дети станут готовиться к школе. Но время глагола уже изменилось.

Не цветёт — цвело.

VI

По крымской горной дороге едет траурный кортеж. Впереди — автобус, позади — чёрные автомобили с венками и портретами покойного, вождя итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти. Гроб с его телом лежит в автобусе; из Артека его должны доставить в Симферополь, а оттуда самолётом — в Рим. Но даже до горного перевала автобус не доезжает — он загорается.

Начинается страшная суета. Гроб спасают от огня и переносят в открытую «Чайку». Движение из Крыма в Рим продолжается.

Тольятти прилетел в СССР в начале августа — формально на отдых, но вообще по важному делу. Накопилось много тем для обсуждения с Хрущёвым, которые нельзя было доверить ни связи, ни бумаге: тут надо смотреть своему визави в лицо, слышать, как он дышит, чокаться с ним бокалами. Но когда Тольятти приезжает в Москву, Хрущёва в ней не оказывается — тот унёсся в большое сельскохозяйственное турне по Советскому Союзу: Саратов, Волгоград, Ростов, Орджоникидзе, Казань, Бугульма, Уфа, Кустанай, Целиноград, Фрунзе, Иссык-Куль. Тольятти бурчит, но тратит время с пользой — перепечатывает свой меморандум о взаимоотношениях с СССР с рукописи. Когда в середине месяца Тольятти прилетит в Артек, он выступит перед пионерами, скажет, что, хоть мы и говорим на разных языках, все мы верим в одни ценности. И вскоре после этого его хватит удар.

А Хрущёв в этот месяц ищет хлеб.

В этом, по его мнению, и состоит одна из важных обязанностей советского руководителя летом: ездить по полям и прогнозировать будущее страны, глядя на состояние колосьев. Где засуха, где прошли дожди, где хлеб поднялся, а где полёг; смогут ли выйти в поле комбайны, хватит ли автомобилей, чтобы вывезти зерно, сколько тонн сдаст Украина, а сколько — целина.

Вообще лето наводит на мысли об изобилии самым прямолинейным способом — избытком еды. Земляника появляется на рынках, на школьном огороде разрешают есть малину, смородину, крыжовник и яблоки прямо с куста. На южных базарах уже в июне лежат дыни, сливы, огурцы и помидоры. На Кавказе утром можно позавтракать мацони.

Но летнее изобилие надо попытаться сохранить на будущее, иначе оно промелькнёт, как молодость. Ягоды надо превратить в варенье, фрукты высушить, грибы перебрать, почистить и пожарить — или засолить, — из слив сварить компот. Лето сохраняют в банках на потом. Государство занимается тем же самым — с переменным успехом.

Под Харьковом чехословацким гостям показывают колхоз. Скотные дворы блестят — к приезду подготовились. Среди зелени накрыт длинный стол:

«Овощи, сметанка, ягоды со сливками, мёд, сало, ну и горячее, конечно: борщ украинский, котлеты с пюре, кулебяки».

Молодые женщины в вышитых юбках подносят блюда, гости пьют и едят до изнеможения. Стол не выдуман, продукты настоящие. Но всё это ещё и представление о стране — плодородной, хлебосольной, способной накормить и себя, и гостей.

После долгого экспедиционного питания крупой Борис Вронский приезжает к родным в Красноярск. Загудели примусы, и перед ним, «как на скатерти-самобранке», появились яичница, колбаса, малосольные огурцы, помидоры, чай, хлеб, печенье и чарочка спирта.

А потом он выходит в город.

В гастрономах — жалкий ассортимент: залежавшиеся конфеты, консервированные фрукты, компоты, джемы, рыбные консервы и концентраты. По городу ходит злая частушка:

Когда Сталин умирал,
Хрущёву наказывал:
Чтобы масла не давал,
Мяса не показывал!

В августе Пётр Шелест едет вдоль украинских пшеничных полей. Хрущёв постоянно спрашивает его о хлебе, а Шелесту сложно сказать что-то хорошее: идут такие сильные дожди, что даже по дорогам не проехать, из Полтавы в Киев приходится лететь самолётом. Кто знает, что будет с урожаем? Только Господь Бог. В прошлом году с зерном было так плохо, что пришлось прибегать к крупным закупкам за границей — повторения не хочется.

Будущее пахнет хлебом.

VII

Осень созревает не сразу.

Первого сентября на Енисее было тридцать пять градусов на солнце. И неделю спустя ещё можно было купаться. Вода была терпимой. А на следующее утро всё изменилось. Туман, дождь. До пруда пятнадцать минут ходьбы, и идти туда уже не хочется. И без того сыро.

Твардовский в это время готовит дом к зиме.

В начале лета он устраивал дачу так, словно впереди открывалась новая жизнь: землю можно было редактировать, как рукопись, работу — начать, время — использовать. Теперь суета жизни на два дома кажется ему почти бессмысленной.

«Тоска настигает и здесь, даже с ещё большей неотвратимостью, чем в городе».

Но он всё ещё пытается действовать. Появилась статья Карякина, направленная против противников XX съезда, — может быть, удастся отбиться? Вряд ли.

«Чему быть, тому быть».

На ракетном полигоне идёт дождь. До десяти утра не расходятся облака; туманно и холодно. Гарнизон готовится к правительственному показу ракетной техники: через несколько дней должен приехать Хрущёв. На октябрь планируется полёт нового корабля с экипажем.

Планы на будущее ещё связаны с Хрущёвым.

Он должен приехать, затем вернуться в Москву, провести новый пленум, снова перестроить сельское хозяйство. В конце сентября он осматривает карьерные самосвалы и грузовые автомобили, встречается с кубинцами, румынами, индийцами и индонезийцами. Но сначала — немного отдохнуть в Пицунде.

На обеде с индонезийским лидером Сукарно Хрущёв шутит, что друзья хотят выпроводить его из Москвы:

«Все отдыхали, а я ещё нет».

В первых числах октября он наконец улетает к Чёрному морю.

Двенадцатого октября Хрущёв разговаривает по телефону с космонавтами «Восхода», летящими вокруг Земли. Позже в тот же день Хрущёву звонят из Москвы.

Хрущёва просят вернуться.

Через день он прилетит в столицу — чтобы расстаться с властью навсегда.

Все сроки кратки в этом мире,
Все превращенья на лету.
Сирень в году дня три-четыре,
От силы пять — стоит в цвету

Эренбург в 1929 году: путешествие по треснувшему льду

2026-03-20T09:29:45.574Z

В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников внимательно смотрит на 1929 год — когда писатель перевалил за середину своей жизни, а мир, окружавший его, начал стремительно меняться, разваливаться на куски и собираться в новую форму. Эта глава выйдет в двух частях — слишком уж много событий в том году клубилось вокруг Эренбурга, — и в первой части вы можете узнать о связи между сардинкой и венгерским авангардом, между колониальными экспедициями на автомобилях и документальным романом, между Маяковским и немецкими рабочими, а также задуматься о прелести медленных прогулок по городу.

В мае 1929 года Илья Григорьевич Эренбург достиг середины своей жизни — и перевалил за нее. Он об этом, конечно, не знал; человек, к счастью, избавлен от таких подробностей своей судьбы. Но мы сегодня это знаем и можем смотреть на его жизнь с иной оптикой. В начале года ему исполнилось 38 лет — впереди еще было столько же. Но с каждым днем количество прожитых дней становилось больше, чем оставшихся до конца жизни.

Этот май Эренбург проводит в работе — дописывает свою новую книгу «10 л.с.» (то есть лошадиных сил). Жанр ее определить весьма непросто — это что-то вроде беллетризованного документального романа; обстоятельства и факты взяты из газет, но сопоставлены и сложены в форму художественного высказывания. В центре внимания Эренбурга — легковой автомобиль, а точнее столкновение идеи прогресса и капиталистической эксплуатации. Автомобиль, который несется вперед, оказывается опасным изобретением, ниточки от которого тянутся к несчастным кули, подрезающим каучуковые деревья на плантациях, к рабочим, которые работают на конвейерной ленте, тупея от монотонности труда, к богачам и биржевым магнатам, к крови и нефти… Книга заканчивается изысканным и лаконичным (и оттого страшным) описанием автокатастрофы — хоть сейчас в кино:

«Поют коноплянки и сладко благоухает лаванда. Автомобиль номер 18-А-74 — обломки железа, стеклянная дребедень, ком тепловатого мяса — лежит неподвижно под торжественным солнцем полдня».

В такой же ком из мяса и железа скоро превратится и все мировое устройство. 1929 год — он переломный не только для Эренбурга, но и для человечества. Конечно, в ряду других роковых годов он даже немного теряется: задумайтесь каким грозным кажется 1917, каким металлически-блестящим видится 1937, как пахнет машинным маслом и копотью 1941, как от колебаний 1989-го открываются окна и ставни. Как, в конце концов, до сих пор отдается нам 1914 год. На этом фоне 1929 год кажется занудой, скучным — но это обманчивое впечатление. На самом деле тогда были заложены основы для множества событий глобальной значимости на ближайшие полтора десятилетия.

По телу капитализма свой удар наносит Великая Депрессия. Война объявлена без предупреждения. Первыми атаку пытаются сдержать банкиры с Уолл-Стрит, но их окоп перепахивает артиллерия биржевого кризиса. Общество массового потребления 1920-х годов, воздвигнутое послевоенными стратегами, мечется на своем предсмертном одре. Умирать оно будет долго - и в ходе этой агонии к жизни будут вызваны страшные демоны. Они разрушат жизни миллионов людей; вчерашние представители среднего класса обнаружат себя нищими и раздавленными, а волны будут расходиться все дальше, захлестывая английских шахтеров и шведских банкиров, румынских нефтепромышленников и индийских крестьян, немецких обывателей и китайских торговцев.

Нью-Йорк в 1929 году.

Через океан от цитадели богачей - в мировой столице коммунизма - тоже объявляют войну. Если там, в царстве капитала, наступает время Великой Депрессии, то в Москве объявляют о необходимости Великого Перелома. Это значит - сплошная коллективизация. Это значит - массовая индустриализация. Это значит - лес рубят, щепки летят. Переломает жизни миллионов - страна на несколько лет окажется в состоянии близком к необъявленной гражданской войне. Она идет на разных уровнях: где-то штурмуют природу и воздвигают на Урале Магнитогорск, где-то голодают и едут в ссылку в Казахстан.

Словом, 1929 год - это время, когда мир приходит в движение. Правила, нормы, кредитные линии, налоговые послабления, банковские вклады, демилитаризованные зоны, политические альянсы - все это скоро разметает ветер. На опустошенных депрессией полях обильно начнут давать всходы семена расизма, популизма, ненависти. На то, чтобы выкосить их, потребуется много сил и крови.

Сталин в 1929 году на Театрльной площади. Фотография Аркадия Шайхета

Проводит этот год в движении и Эренбург. Он много путешествует, то оказываясь за Полярным кругом и любуясь северным сиянием, то с берегов Бретани наблюдает как ловят рыбу местные рыбаки. Эренбург движется, почти несется, постоянно работает и следит за тем, как расходятся трещины по миру, в котором он привык жить.

Эренбург мчится по Европе, мир несется к новому грандиозному кризису, а за этим путешествием следят миллионы глаз. Мир осмысляют, пытаясь поймать его за хвост. Попробуем и мы посмотреть на этот год, запрыгнув в автомобиль. Мы будем ехать и следить за всем сразу: за Эренбургом, перевалившим за половину жизни, за мыслителями и интеллектуалами, которые пытаются понять что-то важное про мир вокруг - и за самим миром, который всегда неумолимо движется от процветания к кризису - и наоборот.

I

Новый год Эренбург с женой встречает в Берлине — здесь они провожают 1928 год в компании с филологом Романом Якобсоном, писателем Юрием Тыняновым и семьей Савичей (Овадий Савич — близкий друг Эренбурга, корреспондент «Комсомольской правды» в Париже, а позже будет в Испании во время войны). Вскоре после Нового года вся компания поедет вместе в Прагу.

В Берлин Эренбург вернется в этом году еще не раз; это одно из тех мест, где он постоянно оказывается в 1920-е годы; он здесь прожил несколько лет, здесь у него друзья, издательские дела, недруги, неслучившиеся надежды и просчитанные успехи. Это, конечно, не такая его вечная любовь как Париж; о Берлине он, как и многие русские эмигранты той волны пишет со смесью отторжения и непонимания. Сравнивает его с огромным вокзалом, где все бесконечно куда-то бегут, пересаживаясь с одного поезда на другой; разноголосица языков, грязь, шум, триумф технологий. Ланговский «Метрополис», который вознесся над Пруссией — шумит, гудит, подавляет.

В «Визе времени» Эренбург начинает с такого описания германской столицы:

«Сколько раз в былые времена, проезжая Берлин, торопились мы скорей перебраться с одного вокзала на другой, подняв воротник пальто, не глядя на прямые, скучные улицы. Берлин тогда казался нам не городом, а узловой станцией. Что же, мы не были столь далеки от правды. Конечно, многое изменилось в Европе. Говорят, что и Берлин сильно изменился. Но сильнее всего изменились мы сами. Если я живу в Берлине, то отнюдь не оттого, что в нем появились мимозы или кианти. Нет, просто я полюбил за годы революции грязные узловые станции с мечущимися беженцами и недействующими расписаниями».

Берлин — город стремительных скоростей, прогресса, техники. Здесь люди живут быстро. Поезда проносятся над улицами. По Курфюрстендамм идет писатель Йозеф Рот; он жмется к зданиям, втягивает шею, слыша грохот проносящихся трамваев. Здесь постоянный ремонт: улицу подновляют, достраивают; перманентное движение и непостоянность. Ничего не замирает. Ничего не стоит. Вперед, вперед, вперед!

Этот же образ запечатлевает Вальтер Руттман в своем фильме «Берлин — симфония большого города». Перенимая подход Вертова, он разворачивает перед нами документальную панораму одного дня жизни Берлина, города, зачарованного движением: реклама, предлагающая новый суп быстрого приготовления, проносится за окном городской электрички; несутся автомобили; спешат по улице рабочие.

В этом городе полно всех. Правых и левых, националистов и интернационалистов, бедных и нищих, инвалидов и счастливых молодоженов. Здесь есть и бунтари, восстающие против всеобщего увлечения скоростями. Один из них — Франц Хессель; в 1929 году он выпустит книгу «Берлинские прогулки» — своего рода манифест анти-скорости. Он будто чувствует, куда так стремительно несется Берлин и Германия 1920-х годов — и хочет это движение затормозить хоть ненадолго. Он видит людей, увлеченно обставляющих свои квартиры новой мебелью, проводящие себе телефоны и радио, а то и электрические пылесосы. И обращается к ним — отвлекитесь от потребления и технологий, посмотрите на мир, в котором мы живем. Он и сам хочет обрести новый взгляд на город, в котором живет.

Хессель — страшный франкофил; вместе со своим другом Вальтером Беньямином он переводил на немецкий язык Пруста. Он сам долгое время жил в Париже до Первой мировой войны. Легко представить, что он был знаком с Эренбургом в те годы — в конце концов, они вращались в одних кругах. Хессель увлекся тогда женой французского писателя и арт-дилера Анри Пьер-Роше — и, в конце концов, увел ее у француза. Роше потом напишет об этом любовном треугольнике книгу, которую, спустя годы, откопает на книжном развале молодой критик Cahiers du Cinema Франсуа Трюффо — он подружится с Роше и поставит по мотивам его романа фильм «Жюль и Джим».

Вход на станцию метро U-Bahn Friedrichstraße, 1929 год, фотограф Willy Pragher.

«Берлинские прогулки» — манифест медленного фланирования и пристального взгляда по сторонам. Кажется, ничто не ускользает от его внимания. Он заходит во дворы и смотрит на то, как пожилые женщины выбрасывают мусор; как поет в клетке канарейка, словно пытаясь попасть в такт мелодии шарманщика, зашедшего сюда в надежде получить монету-другую. Иногда он гуляет с терьером подруги — и от этого как будто замедляется еще сильнее, так как оба погружаются в свои мысли и наблюдения.

«Медленно идти по оживлённым улицам — особое удовольствие. Тебя словно захлёстывает спешка других; это купание в прибое».

На медленно идущего человека берлинцы смотрят с подозрением: он им кажется карманником. Хессель обходит весь город и учится его понимать; ничто не ускользает от его пристального взгляда. Вместе с приятелем-архитектором он идет изучать планы будущего Берлина, рассматривает огромные проекты новой застройки, которая должна вывести людей из нищеты доходных домов. Любуется тем как торговец наглаживает ткани и меха, расхваливая одежду потенциальному покупателю; к ткани прикасается и покупатель — и в этом прикосновении рождается интимность моды и торговли. Он приезжает в Берлинский дворец спорта и следит за велогонкой — она длится шесть дней; внизу, ближе к треку, стоит берлинское высшее общество — меха, знаменитости, дорогие украшения. Но настоящие знатоки стоят наверху, на галерее, они одеты в свитера и ветровки.

Франц Хессель.

Хессель пристально следит за ночной жизнью Берлина — она, как и в наши дни, бурлит. Его поражают и восхищают молодые берлинцы:

«Удивительно, как они справляются с берлинским карнавалом. Он, как известно, не кончается Масленицей и Пепельной средой, а продолжается ещё неделями без перерыва. Бывают ночи с тремя и более важными балами: один — в залах „Зоо“, один — у Кролля, один — в Академии в Шарлоттенбурге, один — в Филармонии, и вдобавок ещё в той или иной мастерской — что-то более интимное и особенно привлекательное. Они умеют выбирать, знают, где играет лучшая бэнд, придумывают умную последовательность, чтобы успеть сразу несколько дел. Прежде всего им важно хорошо танцевать. Правильный партнёр для танца — очень важная персона и не имеет ничего общего с тем, кого ты любишь».

Берлинские ночи пахнут сексом и алкоголем; здесь каждый хочет урвать кусочек веселья — и насладиться им до конца, выпить его без остатка.

Хессель заканчивает свое снообразное путешествие по Берлину напутствием берлинцам. Призывает «обживать» город, дарить ему свою любовь. Насладиться столицей, разместившейся в бранденбургской равнине, научиться любить красоту «некрасивого» Берлина.

«В ещё многих частях Берлина чувствуешь: на них недостаточно смотрели, чтобы они стали по-настоящему видимыми. Мы, берлинцы, должны гораздо больше — жить в нашем городе. И совсем нелегко совместить и „смотрение“, и „проживание“ в городе, который всё время в пути, всё время в процессе стать другим, и никогда не отдыхает в своём вчера».

Впрочем, голос Хесселя тонет в шуме времени. Его мечта о том, чтобы остановиться посреди все возрастающих скоростей и посмотреть на жизнь спокойно и медленно, окажется его персональной фантазией. Мир, воспетый им в эссе, сначала уничтожит нацистская диктатура, а затем Вторая мировая. В Берлинском дворце спорта будут выступать нацистские бонзы; здесь Геббельс будет орать о начале «тотальной войны». Ванзее в массовой памяти на годы станет ассоциироваться только с Холокостом — а не с курортом под Берлином. Бурная ночная жизнь сначала несколько утратит свой колер, а затем и вовсе окажется зажатой между нацистской моралью и союзническим бомбардировками.

Хессель уедет в Париж в 1939 году. Когда Франция падет, он, вместе с сыном будет интернирован французскими властями в лагерь Ле-Миль — вместе со многими другими беглецами из Германии (там же провел некоторое время, например, Фейхтвангер). Хессель перенесет там инсульт и умрет вскоре после выхода из лагеря.

Имя его на долгие годы будет забыто на родине — и лишь спустя десятилетия после смерти, в ФРГ начнут вспоминать, что был такой мечтатель, желавший остановить время.

Представить же Эренбурга, который медленно идет по берлинским штрассе и аллее - сложно. Он стремителен, быстр, порывист. Год для него начинает и заканчивается в Берлине; в столицу Германии заезжает 4 раза - и всегда в круговороте дел. Когда уж там слушать мелодию шарманщика!

II

Эренбург оказался на краю земли — в очередной раз прибыл в Финистер. Это Бретань, так нежно им любимая и воспетая много раз. Садится в кафе и пишет письмо писателю Владимиру Лидину:

«Приехал на один день показать режиссеру, который ставит фильму по моему сценарию с сардинками. Все девушки здесь помнят тебя. A hotel — на слом. Вот так проходит жизнь. Пью кальвадос. Денег мне из России не шлют, и я не знаю, что мне делать. Для славы я стар. Для мудрости молод. Пью Ваше здоровье».

Что за сардинки? И что за фильма?

Обо всем по порядку.

Рассказ о сардинках — это написанная Эренбургом путевая заметка о повседневной жизни рыбаков Пенмарка в Бретани; она войдет потом в состав сборника травелогов «Виза времени». Произведение действительно впечатляющее и врезающееся в память. Здесь люди живут морем, пахнут морем, думают о море. Их кормит сардинка — продав на завод свой улов, можно заработать немного, но достаточно, чтобы прожить еще. Рыбаки выходят в море, как только «пойдет» сардинка — начинается суета, ловля. На берегу все тоже кипят — на заводах по производству консерв работают в основном жены моряков, которые знают про сардинку все: как ее почистить, подготовить, подвялить, пожарить в прованском масле. Все пахнет сардиной: руки, волосы, губы; даже дети, припадая к материнской груди всасывают молоко, пропахшее рыбой.

К берегу пристает очередной рыбацкий корабль, но завод отказывается брать сардинку — сегодня сделано достаточно, больше рыбы не нужно. Но для рыбаков это значит потерю денег — не хватит хлеба детям, не будет еще нескольких дней, оплаченных сардинкой. Значит надо плыть в соседний город.

«На набережной стояли женщины, и они видели, как волна опрокинула лодку. Тогда стихия природы перешла в человеческую стихию. Зловеще заметались высокие митры. Красные блузы проступали в темноте как кровь. Волны людей бились в ворота фабрик с криком:

— Смерть!..

Им отвечал ветер. Им отвечал океан. Люди молчали. Владельцы фабрик были далеко. Может быть в Париже, в Нанте, или на одном из пляжей, где море чисто и от сардинок, и от тонущих шхун. А приказчики, забившись в темные углы, испуганно слушали, как людской рев сливался с ревом моря в одном жестоком и древнем ритме.

Рыбаки уцелели, — их вытащили из воды. Уцелели и фабрики. Мятеж сразу затих, как затихает внезапно ветер… На утро снова женщины чинили сети, и припадали вплотную к волнам смиренные паруса».

Написана Эренбургом вся эта история действительно очень кинематографично — и несчастные рыбаки, задавленные морем и деньгами, кажутся живыми и близкими людьми, с которыми так и хочется поговорить. Выкурить вместе по трубке и выпить по рюмке кальвадоса. Вздыхать и потирать руки, зябнущие на ветру.

Кому-то нужно было попробовать запечатлеть их образ.

Ласло Мохой-Надь, 1920-е годы, Дессау.

В марте 1929 года Эренбург едет сюда с Ласло Мохой-Надем, великим знатоком современности. Тот как раз увлекся кинематографом и хочет снять свой фильм; вроде даже нашел в Берлине какого-то мецената левых взглядов, который готов дать на картину денег. Но надо посмотреть на Бретань, вглядеться в лица моряков, оценить фактуру.

О, он вообще придирчив к материалу. Ласло Мохой-Надь, один из лидеров Баухауса (который он покинул в 1928 году) не просто художник, он философ, теоретик новой жизни и нового искусства. Жизнь в ХХ веке ему видится огромной мастерской, где всё время стучат молотки, искрят провода и пахнет нагретым металлом и машинным маслом. И человек по Ласло Мохой-Надю должен научиться ориентироваться в мире, залитом этим полыхающим светом.

Ласло к этому времени сам прочувствовал, как ход истории может ломать биографии: провинциальное детство, изучение юриспруденции в университет, война, контузия, осколок навсегда засевший в руке — а потом внезапная ясность: не будет никакой тихой юридической карьеры, будет жизнь в переломанном мире, в треснувшей реальности, в авангарде. Человек этого времени вынужден собирать себя заново — и он начинает новую жизнь.

В Баухаус Мохой-Надь врывается как новый весенний ветер. До него там ещё держится тёплая, почти религиозная интонация ранних лет: искусство как поиск внутреннего откровения, мастерская как маленький монастырь. И вот приходит Мохой — в рабочей одежде, с холодноватой ясностью инженера и азартом газетчика-утописта — и начинает говорить о том, что новая эпоха требует грамотности. Что художник больше не может быть кабинетным алхимиком: он должен знать материал, производство, свет, типографику, фотографию, ритм города.

Во многом его усилиями Баухаус становится школой настройки человека. Мохой учит видеть. Он говорит о фотографии, о свете, как материале. При нём типографика и макет превращаются из декоративного ремесла в нерв современной коммуникации; плакат, страница, подпись, шрифт — это способ мыслить в индустриальном обществе, где все становится быстрее и стремительнее. Он постоянно вытаскивает студентов из закутка «художественности» в поле реальных задач: предмет должен работать, конструкция должна быть практичной, форма объекта должна быть функционально оправданной.

Мохой видит художника не «гением» или «парией», но человеком, который отвечает за то, как устроены вещи вокруг человека. Он заставляет студентов понимать, что дизайн и искусство — это не отдельная область культуры, а способ коллективной самозащиты от хаоса современной жизни. Он стремится сделать Баухаус фабрикой нового взгляда на жизнь.

Одна из фотограмм Мохой-Надя.

В 1929 году он уже вне Баухауса, зато много работает с театром — как художник-постановщик. А также готовит к выходу книгу «Новое видение» — в которое сводит воедино свои представления о том, как должно глядеть на реальность. Он уверен, что современность сломала старые формы жизни, а система образования и производства делает ситуацию даже хуже — узкой специализацией профессионалов, дрессурой их под требования рынка, и все более отчуждённым трудом. Но проблема по Мохой-Надю не в самом прогрессе, не в машинах и не в конвейерах — они лишь этап в развитии человечества, необходимый и даже полезный. Нужно лишь научиться его использовать так, чтобы он освобождал человека. А для этого нужна новая педагогика и новая культура формы: учиться планировать жизнь, перестраивать быт, питание, жильё, культуру движения, учиться целостности. В идеале нужно в каждом человеке выращивать «интегратора», человека леонардовского типа, который сможет связывать искусство, науку и технику.

Таково «новое видение» Ласло Мохой-Надя.

В Бретань, впрочем, его привело не оно, а интерес к кинематографии. Эренбург к этому времени уже сделал главное: он не просто описал рыбаков Пенмарка — он встроил их в ту гигантскую машину современности, где океан и законы рынка работают в жесткой связке. Мохой хотел проверить фактуру, а Эренбург уже описал устройство мира. И если Мохой подходит к пространству с линейкой инженера, то Эренбург измеряет его степенью человеческих страданий.

Эренбург и Мохой-Надь встречаются на краю земли, где особенно ясно видно, что прогресс — это цепочка взаимосвязанных действий. Она начинается где-то далеко, в конторах и на биржах, проходит через банки и заводы, а заканчивается здесь — на мокрых камнях набережной, где сидят просоленные моряки, у грудного молока, пропахшего рыбой.

«Я снова поехал в Пенмарк с Моголи Надем, который мечтал сделать фильм о сардинах и о людях, бездушных дельцах; он говорил, что у него на примете левый меценат. Рыбаки рассказывали нам о фабрикантах, о штормах. Океан неиствовал. Рыбачки, укачивая детей, пели печальные песни.

Мецената Моголи Надь не нашел и фильма не сделал.

А я, вернувшись из Пенмарка, писал: Ужасен мир, где Каин — и законодатель, и жандарм, и судья! В этом году исполнится десять лет со дня окончания мировой войны. Если ничего не изменится, через десять лет мы увидим новую войну, куда более ужасную“».

Вместо рыбаков Пенмарка Мохой-Надь в том году снимет фильм о жизни старого порта Марселя. Ничего особенно авангардного он, впрочем, не сделал — очень конвенциональный для того времени видовой фильм: по набережной ковыляет на костылях одноногий мужчина, на телеге везут циркового медведя, проститутки густо красят губы и следят за моряками.

Все-таки не все было подвластно и гению Мохой-Надя. Эренбург сделал фильм в прозе, Мохой снял кино, но фильм оказался не так тонок, как его теория. Мир в 1929 году движется быстрее, чем теоретические построения.

III

«Маяковский теперь пишет плохие стихи. Кажется, случайно он написал настоящую строфу и, разумеется, ее не напечатал. Вот она: «Я хочу быть понят родной страной, а не буду понят, что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь». Ну вот, на «что ж» не всегда хватает человеческой силы».

Это Эренбург пишет поэту Тихонову свои мысли на тему художественного развития Маяковского и приходит к неутешительным выводам по поводу Владимира Владимировича. К этим строчкам он будет потом возвращаться вновь и вновь — будто весь опыт сосуществования Маяковского с советским государством для него свелся к этому стиху и к тому, что сам поэт их зачеркнул.

Сегодня
хожу по твоей земле, Германия,
и моя любовь к тебе
расцветает все романнее и романнее.

А это Маяковский о Германии в 1922–1923 годах — во время своих первых визитов в Берлин.

Мохой-Надь в 1924 году сделал фотографию Маяковского. При всей фотогеничности последнего, снимок венгерского авангардиста не назовешь удачным — на нем Маяковский мрачен, тяжеловесен, суров. Он весь тут как будто состоит из челюсти, носа и щеки, будто вытесанной из гранита. Не человек — скала.

Казалось бы, где Мохой-Надь, создающий синтетическую теорию дизайна и отправляющийся в Бретань в поисках истории о сардинках — и где Маяковский: трибун, поэт, громогласный спорщик? Но они давно знакомы, приятельствуют — в каком-то смысле люди одного круга. Выезжая за границу Маяковский видится с очень разными людьми, проносится по городам и весям стремительным смерчем — прочитать стихи, подписать контракт, найти «автомобильчик» для Лилички, купить особые лампочки для другого московского знакомого, повидаться с друзьями и недругами. Бегом, бегом, бегом.

Эренбург, кстати, когда-то был в категории друзей и союзников, но потом пути двух «попутчиков» разошлись.

Но кому я, к черту, попутчик!
Ни души не шагает. рядом

Последний раз Эренбург и Маяковский встретились весной 1929 года в Париже.

Для Маяковского этот год тоже был переломным, но в другом ключе, нежели чем у Эренбурга. Прямо перед его отъездом в Европу проходит премьера новой пьесы Маяковского «Клоп». В театре Мейерхольда аншлаг — и постановка проходит с успехом, хотя у критиков, конечно, есть вопросы. И тут же в поезд вскакивает Маяковский и уносится — в Прагу, Берлин, Париж, Ниццу.

В последние годы жизни Маяковский вообще ездит очень много — и по России, и по миру. Он буквально не засиживается в Москве, заезжая туда как на побывку — и отправляется в дорогу: то в Тверь, то в Харьков, то в Нахичевань. Выступает за деньги и бесплатно, знакомится с людьми, ухлестывает за девушками. Видит Советский Союз во всем его многообразии и едет — будто стремится куда-то убежать.

А убегать-то некуда. Еще в 1927 году вышла критическая работа Шенгели «Маяковский во весь рост». Критическая в том специфическом понимании литературной критики, которое выкристаллизовалось в СССР в 1920–1930-е годы: строго говоря, речь идет о попытке уничтожить, а не поспорить. Обвинительный тон задается первой же фразой: «Я думаю, что действительно настала пора повнимательнее рассмотреть, что представляет собою Маяковский как поэт». И дальше, конечно же, начинает последовательно расписывать, что Маяковский поэтом уже не является, его литературная работа окончена, а сам он пуст, безыдеен, туп, скучен, серен — и напрасно делает вид, что поет революцию и в своем нарциссизме осмеливается считать себя великим.

На этот выпад, конечно, Маяковский ответил — еще было можно; но вообще его позиция в последние годы все нестабильнее. Критика Шенгелии, — который, конечно, как и любой официальный советский критик выражал не столько свою позицию, сколько мнение определенных властных кругов, — относится уже не к творчеству Маяковского, а к самой его фигуре, типажу. По Шенгелии Маяковский «классово» не свой, он не просто попутчик, а практически враг. Он сам это понимает — и, может быть, поэтому так много и ездит? Маяковский еще с начала 1920-х ставил себя вне больших структур, занимался этакой партизанщиной со своей группой левых товарищей, нападал на толстые журналы, на крупные фигуры — и как-то надеялся пропетлять.

Но жизнь пошла не «по-маяковски»: толстые журналы набрали вес, литературные чиновники забрались на такую высоту, с которой их никакой Маяковский не собьет, а «Левого марша» оттуда не услышишь. И Маяковский оказывается голый: у него мало покровителей (самый главный — Луначарский — осенью уходит в отставку, на посту наркома просвещения его сменяет Бубнов), недостаточно веса, он сам многих раздражает своим все еще привилегированным статусом (бывает так, что он сочетается с начавшейся критикой), разгульной жизнью, романами, деньгами. Злобу вызывают и его премьеры, и с некоторым перебором подготовленная персональная выставка про 20-летие творческой работы поэта (она открывается в конце 1929 года).

Маяковский в начале 1929 года.

Эренбург в 1920-е годы смог не только придумать, но и реализовать для себя уникальную модель работы: быть советским писателем, печататься в России и переводиться в Европе (и жить на деньги и от российских изданий, и от европейских переводов), соблюдать некоторый политес — и быть относительно своим в бурном море советской литературы 1920-х. В 1929 году эта схема начинает рушиться — по ней ударяют с двух сторон: в мире начинает Великая Депрессия и с деньгами и издательствами все становится труднее и беднее, а в Советском Союзе берется решительный курс на коренную перестройку общества — и литературы тоже. Эренбургу предстоит сделать выбор: стать «настоящим» советским писателем или превратиться в эмигранта-отщепенца, которому не к кому будет пристать. Он свой выбор сделает — и напишет соцреалистический роман «День второй» — о строительстве Кузнецкстроя.

Ситуация Маяковского была гораздо более отчаянной — ему некуда было двигаться. Он не уехал бы за границу, а отказаться от самого себя внутри Советской России ему было бы невозможно — никто и никогда в это не поверил бы. У него не было нормальной семьи: и Лиля Брик никогда бы не отказалась от своего положения и комфорта ради того, чтобы полностью отдаться опальному поэту. Он рассорился со многими друзьями, а многие — вроде Пастернака — от него и сами отвернулись: надоел, утомил. Идти ему некуда.

В 1928 году драматург Николай Эрдман пишет свою знаменитую пьесу-фарс «Самоубийца». Главный герой ее Семен Семенович Подсекальников — человек комически-трагический; про него расходится по Москве слух, что он хочет покончить с собой. В результате его коммунальная квартира начинает принимать одну за другой делегацию — самые разные недовольные жизнью люди (от рабочих до «бывших») приходят и просят, чтобы расставаясь с жизнью, он сделал это от их имени, озвучил их чаяния и горести:

«В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мёртвый. Я пришёл к вам, как к мёртвому, гражданин Подсекальников».

Впрочем, Подсекальников с собой не кончает, а в финале пьесы вообще начинает говорить словами, будто бы пародирующими по строению стихи Маяковского:

«Все строительство наше, все достижения, мировые пожары, завоевания — все оставьте себе. Мне же дайте, товарищи, только тихую жизнь и приличное жалованье».

Самоубийство — это и тема «Клопа», одна из наиболее очевидных — помимо борьбы с мещанством и сатиры над ситуацией конца 1920-х годов. Очевидно, что об этом выходе Маяковский размышлял давно. Делегации, конечно, к Маяковскому с просьбой о том, чтобы он совершил его от их имени не ходят. Но как ни крути, выстрел, который прогремит в апреле 1930 года, услышат все. На похороны придут десятки тысяч человек, который будут понимать, что прощаются не только с поэтом (которого тут же принялись канонизировать посмертно), но и с эпохой.

А пока. Пока что небольшой зал в Париже, Маяковский читает свои стихи рабочим. Пару дней назад он читал «Левый марш» берлинским рабочим — и они повторяли за ним слова, ничего не понимая по-русски. Здесь в Париже Маяковский читает и «Клопа», и стихи, и потрясает рукой, и кричит. В какой-то момент обращается к сидящей здесь же Марине Цветаевой:

«Слушайте, Цветаева, — тут — сплошь французы. Переводить будете? А то не поймут ни черта!»

И она переводит.

И он читает.

И жизнь пока что идет.

IV

«Масса — это те, кто плывет по течению и лишён ориентиров. Поэтому массовый человек не созидает, даже если возможности и силы его огромны».

Ортега-и-Гассет и Эренбург — люди, которые дышат одним воздухом. У них были шансы встретиться лично, но, кажется, что такой встречи не было. Не свел Господь.

Оба они смотрят на одну и ту же Европу конца 1920-х, но видят в ней разных чудовищ. Ортега входит в переполненный зал и слегка морщится: ему мешают острые локти, громкие голоса, чужие привычки — и вообще сам факт, что стало слишком много людей. И они галдят. Испанский философ слышит шум толпы и его бесит, что в мире массы вдруг начали спорить с теми, кто раньше были сильными мира сего.

В 1929 году Ортега-и-Гассет начинает писать серию статей, которые позже соберутся в одну из его самых известных книг — «Восстание масс». Испанский эссеист пишет о «массовом человеке» так, будто описывает неприятного соседа по купе: самодовольный, громкий, уверенный, что ему всё положено, и что любые правила — это заговор против его естественного права жить как хочется. По мнению Ортеги-и-Гассета главная проблема эпохи — то, что люди перестали признавать авторитеты и перестали стыдиться собственной посредственности.

«Разумеется, очевидно, что именно в „высших“ классах — пока и постольку, поскольку они действительно остаются таковыми, — больше шансов встретить людей, избирающих „высокий путь“, тогда как „низшие“ классы обычно состоят из людей менее высокого качества. Но, строго говоря, и внутри тех и других социальных слоёв можно обнаружить как массу, так и подлинное меньшинство. Как мы увидим, одна из характерных черт нашего времени — преобладание массы и пошлости даже в тех группах, которые традиционно считались избранными».

Это брюзжание привилегированного испанца, выросшего в богемной и интеллектуальной среде, привыкшего ориентироваться на образцы «высокого» искусства, к богатству, к комфорту. Это взгляд человека, приехавшего на дорогой курорт и со скепсисом оглядывающего толпы туристов: «Мдаааа».

И хотя в его наблюдении о рождении массы много точного, сама интонация скептического испанца очень раздражает.

Эренбург же как будто и сидит в одном купе с раздражающими Ортегу-и-Гассета массами — в третьем классе, где пахнет рыбой, потом, мокрой одеждой и дешёвым табаком. Он не спорит о вкусе. Он понимает: цивилизация, которой так гордится Европа, держится на жесткой эксплуатации. Там, где Ортега видит «массу», Эренбург видит людей, у которых просто нет выбора. Сегодня завод не принял сардинку — значит, завтра ребёнку нечего есть. Сегодня рабочий не вышел на конвейер — его тут же заменят другим.

И когда эти люди бьются о ворота фабрики, когда они размахивают красными флагами — это тот момент, когда тело наконец обретает свободу. Эренбург не боится толпы как хозяина — он страшится толпы как материала, из которого завтра слепят что угодно: войну, мобилизацию, диктатуру, истерику, новую великую идею.

Ортега презирает массу, потому что она, по его мнению, не заслужила цивилизацию — как будто цивилизация была премией за хорошее поведение. Эренбург презирает цивилизацию, потому что она слишком легко превращает людей в расходные материалы — и остается с чистыми руками. Ортега ненавидит государство-машину, потому что оно пожирает индивидов; Эренбург уже видит, что общество пожирают другие машины — биржа, завод, капитализм, война, — и государство в таком мире может выглядеть либо спасителем, либо палачом, иногда одновременно. Ортега ненавидит посредственность; Эренбурга презирает систему, которая производит посредственность.

Они похожи только в одном: оба чувствуют, что правила промежуточного периода трещат по швам. Но Ортега хочет вернуть правила как плётку для толпы, чтобы она знала своё место и не мешала руководить тем, кто начитан, привилегирован и образован. Эренбург хочет понять, что будет, когда плётку возьмёт в руки кто-то другой.

Хосе Ортега-и-Гассет

Пройдет семь лет. Июль 1936-го. В Мадриде — первые дни гражданской войны. Ортега болен (лежит в Резиденции студентов), и к нему приходят люди из антифашистской писательской организации — часть из них вооружена — с требованием подписать политический манифест. Он отказывается. И тогда переговоры берёт на себя его дочь — ей удается договориться о смягчении некоторых формулировок, под которыми Ортега в итоге подписывается. Массы пришли к нему — не на диспут, а с требованием.

Через десятилетие Ортега вернется во франкистскую Испанию. Для республиканцев в эмиграции этот приезд кажется поводом усомниться в его порядочности, для сторонников режима он остается бывшим врагом и человеком ненадежным. Он остается человеком непримкнувшим — и вместо этого создает в Мадриде частный Институт гуманитарных наук, как островок свободы, который почему-то не обязан подстраиваться под официальные лозунги.

Эренбург не был пассивным беглецом от испанской Гражданской, напротив - три года жизни потратил на поддержку республиканцев. Проиграл — но сражаясь. С ним метаморфоза произойдет к концу 1940-х даже более показательная — он, став в какой-то момент, внешним голосом политической системы, сохраняет в себе много мыслей, которыми до поры до времени не делится. Он всегда выбирал в кризисных ситуациях активное участие, но принесло ли ему это счастье?

Массы заполняют комнаты, институты, дома — и это оставляет человеку все меньше пространства для нюансов.

V

Это очень странный роман; сейчас так не пишут.

Роман ли это вообще? Эренбург пишет книгу стремительно — с февраля по июнь 1929 года, обложившись газетными вырезками и энциклопедическими статьями. Сам роман — это какой-то коллаж и монтаж из документальных фактов, эссеистики, размышлений, уводящих в сторону, вчерашних новостей, фантазий на тему реальности, этакой беллетризации актуальных событий. Не книга, а какой-то монтажный фильм по заветам Эсфири Шуб и Дзиги Вертова.

С ними обоими, кстати, в 1929 году жизнь сводит Илью Григорьевича, как раз в те дни, когда он в Берлине заканчивает свои «10 л.с.». Он отправляется в кинотеатр на Курфюрстендамм — смотреть новинку: «Человека с киноаппаратом» Дзиги Вертова:

«До начала просмотра выступал Д.Вертов. Он говорил на немецком языке. <…> После просмотра, на котором был И. Эренбург, он позвал Вертова и меня посидеть с ним в ресторане. В каком-то переполненном людьми зале, аляповато раззолоченном, с многочисленными зеркалами, все время танцевали фокстрот. Время от времени раздвигался потолок и открывал высокое звездное небо. Мы долго говорили о другом небе…»

Эренбург берет один из символов прогресса и стремительного развития человечества — автомобиль. И начинает его разбирать на составные элементы: но его волнует не то как устроена система зажигания, мотор или карданный вал, нет-нет. Эренбург видит расходящиеся от любого автомобиля в разные стороны цепи — если пойти по ним, то можно увидеть, как прогресс, автоматизация, моторизация человечества и другие вещи, которые привычно считаются позитивными, построены на страшных и кровавых процессах. На эксплуатации, желании урвать побольше (и обездолить кого-то), на войнах, на обмене часов человеческой жизни на копейки.

На афишах красуется надпись «Черная экспедиция» и изображены автомобили, которые едут по пустыне. Интересно! Покупаем билет, проходим в зал — и в полумраке кинотеатра мы час с лишним следим за путешествием. Автомобили Citroën идут через Африку так уверенно, как будто техника наконец то завоевала для человека право распоряжаться земным шаром. Зрителю продают красивую сказку о мужестве, скорости и покорении пространства. Но в действительности это одна из самых ловких рекламных операций межвоенной Европы.

Андре Ситроен, строивший свою автоимперию по американскому образцу — с «тейлористской» дисциплиной, культом масштабного конвейерного производства и почти истерической верой в рекламу, — превращает целый континент в декорацию для своего бренда. Африка здесь нужна сразу в нескольких качествах: как колониальный пейзаж, как зрелище и как доказательство того, что французская машина может дойти туда, куда раньше месяцами тащились караваны. Ожесточенная конкуренция Peugeot, Renault и Citroën приводит последние достижения техники из заводских цехов прямо в пустыню: теперь и песок, и саванна, и «экзотические племена» — все они работают на рекламу. Камера делает вид, что фиксирует путешествие, занимается этнографическим исследованием, но на самом деле занимается триумфальным продвижением марки. Это уже не просто фильм об экспедиции — это кино о том, как капитал превращает мир в маршрут, «туземца» в аттракцион, а автомобиль — в политическое заявление. Премьера фильма проходит в Париже в присутствии президента республики Поля Думера (через три года его застрелит русский эмигрант Горгулов) и другой уважаемой публики. Андре Ситроен доволен — ну как же, смог утереть нос конкурентам и доказать превосходство машин своего производства.

Андре Ситроен — один из главных героев книжки Эренбурга. Он выступает в роли этакого злодея-прогрессора, который переносит на французскую почву самые передовые американские практики, превращающие рабочих в тупые автоматы, бесконечно подкручивающие детали на конвейерной ленте. Взгляд Эренбурга, конечно, тенденциозен, он давит на все возможные слезовыжимательные кнопки: бедный рабочий, у которого дома умирает от пневмонии худенькая жена, чувствующий себя дерьмом образцово-показательный рабочий, которого заводские мастера используют для повышения норм всем остальным, жадные до прибылей агенты по продаже автомобилей. Все это задает ключевую проблему о которой Эренбург размышляет в 1929 году — как автоматизация и прогресс лишает человечество души, делают политические системы более жестокими и беспощадными к индивиду, эффективными эксплуататорами, учитывающими каждую мелочь.

Для самого Эренбурга этот роман — часть большого цикла произведений об устройстве современного ему капитализма. Он писал о шведском предпринимателе Иваре Крейгере (тот пытался подчинить себе весь мировой рынок спичек, но надорвался и рухнул под весом собственных финансовых махинаций), о Генри Детердинге, подчинявшем себе рынок нефти и активно точившем зубы на нефть бакинскую, о трестах, которые стремятся подчинить себе весь мир и превращающие политиков в своих слуг. Он видит в автоматизации, в конвейере, в эффективном коммерческом тресте — самую большую угрозу. Капитализм по Эренбургу превращает мир в царство фашизма.

«Влияние Америки обычно приписывают ее экономической мощи: богатый и энергичный дядюшка наставляет непутевых, обнищавших племянников. А тот американизм, который я отмечал повсюду, был связан не только с экономикой. После первой мировой войны изменилась психика людей. Их увлекали дешевые аттракционы с Бродвея, самые глупые из американских кинокартин, детективные романы. Усложнение техники шло в ногу с упрощением внутреннего мира человека. Все последующие события были подготовлены: мало-помалу исчезало сопротивление. Приближались темные годы, когда в разных странах попиралось человеческое достоинство, когда культ силы стал естественным, надвигалась эпоха национализма и расизма, пыток и диковинных процессов, упрошенных лозунгов и усовершенствованных концлагерей, портретов диктаторов и эпидемии доносов, роста первоклассного вооружения и накопления первобытной дикости. Послевоенные годы как-то незаметно обернулись в предвоенные».

Эренбург расходится все больше и больше. И вот уже перед нами мелькают на страницах плантаторы, высаживающие каучуковые деревья; капиталисты и правительства, сражающиеся за так нужную для автомобилей резину; политические лоббисты, которые принимают законы в пользу картелей; нищие туземцы, работающие фактически за еду; восстающие коммунисты; жестокие полицейские. Автомобилю нужна резина для колес — и вот цепочка уводит в эксплуатацию колоний. Автомобилю нужен бензин — добро пожаловать в мир нефтяных войн. Автомобилю нужны рабочие. Автомобилю нужен металл. Ему нужна эффективность, точность, скорость.

Автомобиль пожирает мир — по сути говорит Эренбург. Автор боится автомобиля, а еще больше опасается людей, которые сами живут и ведут себя так, как будто сошли с конвейера.

В финале книги он сначала показывает московского ответственного работника, живущего «по-американски»: всегда спешит, всегда следит за временем, диктует указания и меморандумы в фонограф и даже на секс выделяет только определенное количество времени. Ничто не пробивает его брони — даже самоубийство любовницы. Его духовный брат — француз, приобретший новенький автомобиль и отправившийся на нем к родным; он пробует ехать быстрее и так увлекается скоростью, что перестает следить за дорогой, не справляется с управлением и разбивается.

Таким Эренбург видит мир в 1929 году — устремившимся к гибели.

«Голод» и «Шоколад»: тайная жизнь умирающего города

2026-02-27T14:47:00.405Z

В 1919-м Петроград живет сразу в двух режимах — и оба наполнены голодом. Один — бытовой: хлеб как валюта, очереди, истощение, даже воздух кажется спрессованным. Другой — политический: слухи, обыски, расстрелы, умение называть насилие «необходимостью», голод до правды. Две повести, действие которых разворачивается в этом же году, описывают эти две реальности так точно, что прочтенные вместе открывают какое-то дополнительное измерение и понимание той жизни. Егор Сенников продолжает цикл «Невозвращенные имена» и рассказывает о «Голоде» Сергея Семенова и «Шоколаде» Тарасова-Родионова.

В этом городе теперь жизнь совсем не та, что раньше. Даже воздух изменился — стал более спертым, спрессованным что ли. Город в блокаде и голоде. Хлеб — ежедневная валюта, на которую можно выменять еще немного времени жизни; мясо — недоступная роскошь. Люди умирают от голода и тифа, от дизентерии и испанского гриппа. Нет дома, где нет больных и голодных. Смерть стучится в ворота к каждому — к рабочим и политикам, бывшим сахарозаводчикам и к вчерашним крестьянам, приехавшим в бывшую столицу. По улицам везут возы гробов — так хоронят счастливчиков, у кого после смерти остались деньги и родные, чтобы похорониться. Трупный запах веет над городом, но неравномерно: говорят, что где-то его и вовсе нет.

Петербург в 1919 году — это страшный, вымирающий город. Но само воспоминание об этом страшном и голодном периоде сейчас почти стерто. Хотя голод 1919 года оставил о себе много воспоминаний — в бывшей имперской столице продолжали жить люди, которые по роду занятий были литераторами, поэтами, журналистами. Кто-то из них прибился к Горькому, которому удалось организовать в голодающем городе странную культурную институцию — Дом искусств. Здесь Белый и Гумилев, Чуковский и Шкловский, Эйхенбаум и Анненков — и многие другие — ведут какие-то курсы, сплетничают, получают свой паек — хлебом, картошкой, иногда селедкой. Выживают как могут: ненавидят и самого Горького, большевиков, войну, советскую власть — и пытаются верить в то, что за поворотом ждет какое-то большое избавление.

Именно в 1919 году в Петрограде происходит действие двух повестей, наделавших в свое время шуму в 1920-е годы, но не ставших частью большого литературного канона. Причины для этого были разные, но, в общем, до того как их переиздали на рубеже 1980–1990-х, знали о них очень немногие.

А сейчас, когда читаешь их друг за другом, тебя вдруг переполняет ощущение, что перед тобой встает в полный рост живая и страшная история родного города, которая таилась в граните и мраморе, пряталась за обоями в коммунальных квартирах, распылена была в воздухе старых петербургских парадных. Теперь собралась в нечто целое и различимое — и ты будто можешь пройти улицами давно не существующего города.

Похоронная процессия с останками погибших при обороне Петрограда, у Публичной библиотеки. 8 июня 1919 г.

«Голод» Сергея Семенова — очень прямолинейное произведение. Написанное в форме дневника, написанного от первого лица, оно будит в памяти воспоминание о других дневниках — блокадных. Те же места, тот же воздух, да ситуация другая — и враг у ворот иной. Главная героиня «Голода» приезжает в Петроград, где живет ее отец и другие родные, чтобы устроиться на службу и помогать семье прокормиться.

Ее социальный статус не до конца понятен: отец — рабочий, но она вспоминает как училась в гимназии. При этом в деревне еще остается мать, которая с дочерью посылает в Петроград немного гостинцев — хлеб, соленые рыжики, пироги, картошка. Приехав в город она оказывается в мрачном и тягучем болоте голода.

Голод — это злые глаза отца, внимательно следящие за тем, кто сколько ест из положенной небольшой хлебной нормы. Голод — это обмороки на рабочем месте. Голод — это тайком от отца продавать вещи из дома, чтобы получить чуть больше мерзлой картошки. Голод — это постоянные попытки изобразить, что все нормально, когда ты разговариваешь с другими, такими же голодными людьми. Голод — это неприятная хлебная тюря, это постные лепешки, сделанные из остатков муки, это зависть к тому, что кто-то имеет на полфунта больше хлеба, чем ты. Голод — это люди с опухшими лицами, бредущие по Невскому проспекту и смотрящие на хлебные очереди.

В небольшом произведении Семенов показывает упадок одной семьи, которую уничтожает голод. Сюжет сворачивает в разные закоулки, дает лживую надежду, которая через несколько минут сменяется на тотальное отчаяние. Тихие слезы высыхают на щеках, потому что отцу вдруг выдали на заводе хлебную норму за несколько дней. А потом злоба, злоба, злоба — на отца, на жизнь, на весь белый свет.

Когда к городу подходят войска Юденича, по Петрограду начинают ползти слухи. Вот сейчас Петроград возьмут — и жизнь будет старая, хлеба всем хватит, а об овощах говорить не приходится. Главная героиня, у которой два брата мобилизованы в Красную армию, из духа противоречия спорит с коллегами на Почтамте и доказывает им, что Юденич город не возьмет. Те за спиной у нее шипят: «большевичка, большевичка».

Но Юденич и правда город не берет. Что не спасает семью героини от катастрофы и трагедии. От торжества голода.

«Голод и кипяток утром. Ссора за обедом в семье из-за пищи. Голод ночью. Мы голодали покорно. Голодные говорили с голодными о голод. Трудно смотреть, как ест кто-нибудь». Это не Семенов, а Шкловский. «Какие-то сны… О большевиках… Что их свалили… Кто? Новые, странные люди. Когда? Сорок седьмого февраля… Приготовление к могиле: глубина холода; глубина тьмы; глубина тишины». Это не Семенов, а Гиппиус.

За пределами квартирок и комнат, в которых живут раздавленные голодом люди, бурлит политическая жизнь. У нее есть несколько центров. Например, Смольный, где сидит правитель Петрограда и всего севера России, подконтрольного большевикам, Григорий Зиновьев. Его толстое белое тело находится в страшном диссонансе с голодающим городом, недруги постоянно обращают на это внимание. Он садится в автомобиль с двумя латышами-красноармейцами и несется по своим «советским» делам — мимо квартир, где люди заваривают морковный чай и лежат на кровати, надеясь, что завтра смогут получить хлеба.

Другой центр политической и общественной жизни — Гороховая, 2. Здесь — штаб-квартира Петроградской ЧК. Здесь допрашивают, расстреливают; отсюда исходят указы о новых обысках — например, вещевых. Или о новых расстрелах представителей буржуазии — в ответ на какие-нибудь военные успехи белых или акты террора против большевистских руководителей. Чекой после убийства Урицкого сначала руководит коммунист и эзотерик Глеб Бокий, затем латыш Петерс. В 1919 году положение большевиков еще страшно неустойчиво — и это особенно остро ощущается в Петрограде. Дело не только в том, что в городе не много «бывших», шпионов, недовольных рабочих, да и просто измученных голодных людей, готовых пойти за кем угодно, кто пообещает их досыта накормить. Но и сам ведь город Петра построен, в общем-то, на границе — и ему угрожают боевые действия со стороны двух соседних, только что образовавшихся государств — Эстонии и Финляндии.

Агитационный автомобиль, 1 мая 1919 года.

В этом здании на Гороховой оказывается и героиня повести Тарасова-Родионова «Шоколад» — бывшая балерина Вальц. Ее прихватили на квартире вместе с какими-то другими подозреваемыми, она мучается в камере — ожидает расстрела, пыток, издевательств. Оказавшись перед лицом большого чекистского начальника Алексея Зудина, она исповедуется ему во всем — в торговле телом, в странных знакомствах, в очерствении души из-за голода и страха. И признается в одном желании — честно работать и зарабатывать свой кусочек самой. Зудин — старый большевик, опытный коммунист, но его сердце растоплено этой исповедью и он не только дарует Вальц жизнь, но и назначает ее одним из своих секретарей.

Повесть Тарасова-Родионова — удивительное и странное произведение, написанное как будто немного «под Белого». Фраза плывет и иногда превращается едва ли не в стихи, в какой-то зыбкий сон, что снится в Петербурге под утро. А потом резко прерывается далекими отзвуками выстрелов — к городу рвутся враги. Артиллерийские выстрелы доносятся откуда-то со стороны Кронштадта.

Тарасов-Родионов — старый большевик, который, очевидно, сильно приукрасил свою дореволюционную биографию, зато начал стремительно хвататься за все возможности, как только над Россией прогремели грозовые раскаты 1917 года. Он везде — опять же по его словам — и комендант Московского района столицы, и стреляет из броневика «Олег» по хулиганам, самолично захватывает Петропавловскую крепость… До 1921 года он постоянно занимает различные ответственные должности, по уровню вполне «генеральские» (в армии Тарасов-Родионов был подпоручиком, но стихия революции, как известно, не разбирает).

Впрочем, Бог с ним, с Тарасовым-Родионовым и его государственной карьерой. В 1921 году его вычищают из партии, потом снова возвращают (помогает заступничество Сталина — то есть Тарасов-Родионов уже тогда ему близкий человек), через несколько лет вычищают снова, но до конца влияния он не теряет. Повесть «Шоколад» будут переиздавать вплоть до 1930 года — и спорить о ней.

А о чем, собственно, спор? Дело в том, что после того как чекист Зудин спасает балерину Вальц, история только начинается. Вальц дарит жене пару шелковых чулок, детям по плитке шоколада, — и мы, как читатели, знаем, что шоколад в голодном городе она получила от своего любовника — английского шпиона. Вальц становится близка Зудину, она ему даже нравится — но жене он не изменяет. Вальц для него — какое-то милое существо, захотевшее встать на путь исправления, красивая побрякушка из прошлого. Изящная. Но побрякушка.

Сама Вальц оказывается, впрочем ушлой особой, не изжившей в себе буржуазных пережитков: узнав, что в ЧК уже четыре месяца сидит ее знакомый, сын бывшего золотопромышленника — и даже дело его давно уже прекращено, но не выпущен он сугубо из-за бардака, она решает, что это ее шанс. Она вымогает деньги у его родных, требуя за сутки предоставить ей 20 фунтов золота. Проходит какое-то время — и Зудина арестовывают; сперва он думает, что дело в происках врагов, но ему обрисовывают ситуацию — со взятками Вальц, с другими махинациями ему подчиненных чекистов. По городу ползут слухи о том, как в ЧК жрут шоколад сидя на мешках с золотом и рабочие готовы отвернуться от большевиков. А к городу подходит все тот же Юденич (по имени, впрочем, в повести неназываемой).

Рассудив в своем кругу (в него входит Дзержинский и товарищ Шустрый — пародия на Троцкого), большевики приходят к выводу, что хоть Зудин и не брал взяток, но честь партии запятнал. А все — из-за его ошибки, польстился на метафорический «шоколад» — былую роскошь в лице Вальц. И хотя все понимаю, что преступление вроде бы не самое тяжелое, все — включая главного героя — приходят к выводу, что правильно было бы Зудина расстрелять, чтобы поднять реноме партии вновь на высоту. Зудину приходит конец. Питерские рабочие поют «Интернационал».

И ты, как читатель, оказываешься в положении зрителя фильма «Догвилль», где коварный датский режиссер ведет тебя к морально неоднозначному финалу, с которым ты вынужден согласиться — когда весь Догвилль жестоко убивают, ты ликуешь. Ведь эти люди были такими злыми, жалкими, опасными — и получают по заслугам. Так и в конце «Шоколада» — ты отчетливо понимаешь, что если смотреть изнутри коммунистической логики, то расстрел Зудина — единственно правильное решение. Оно удовлетворяет всем — и, более того, является даже морально правильным. Как и до этого проведенные самим Зудиным массовые расстрелы «буржуазии» в ответ на белый террор — в этом его никто не обвиняет, кроме неприятного товарища Шустрого, который все печется о какой-то законности.

Один из снов, который снится Зудину под арестом — метафорическое описание Первой мировой, как войны между рабочими по указке своих хозяев. Русский же рабочий Зудин хозяина убивает, станок ломает — и зовет всех остальных рабочих последовать его примеру. Те же пугаются и решают пасть в ноги своим хозяевам, лишь бы русским путем не идти. Зудин в ужасе думает, что же делать ему там, в цеху, где мертвый хозяин и не работающий станок. Ответа он не находит; лишь одна мысль бьется в голове — виноват шоколад, виноват шоколад, виноват шоколад. Зудин просыпается — и идет навстречу своей участи.

Литературоведы Фельдман и Щербина приводят довольно убедительные аргументы в пользу того, что и первоначальная публикация «Шоколада», и последующие переиздания в СССР вплоть до 1930-х годов, были инструментом «сталинцев» в борьбе с Троцким и его сторонниками. Можно и в такое поверить, почему нет, в конце концов литература в те годы и была одной из форм и площадок политической борьбы. Но если бы «Шоколад» был интересен только как политический инструмент, то о нем не стоило бы говорить.

В этой же сравнительно небольшой повести мы на секунду можем заглянуть в воспаленное сознание человека 1919 года, который живет в голодающем городе, но живет заботами какими-то совершенно иными, нежели помирающие от истощения рабочие на Васильевском острове. Здесь бьется мысль о какой-то большой идее, льется кровь, происходит насилие, но выковывается новая государственно-революционная логика, которая мало заботится о частностях. Она оперирует большими цифрами, массами, толстыми статистическими справочниками. И она побеждает. Жестоко, но неумолимо.

Семенов будет потом полярником-челюскинцем, повоюет в Зимнюю войну и погибнет на Великой Отечественной. Тарасова-Родионова арестуют и расстреляют в 1938 году. Их произведения будут забыты — и только с годами страшные образы 1919 года найдут свой путь на поверхность.

Но они уже как музейные экспонаты — пугают из-за стекла.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Шарлатан здесь правит бал

2026-01-23T17:41:27.736Z

В романе Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито» на авансцену выводится новый тип героя — плут-авантюрист, хитроумный манипулятор-нигилист, отрицающий все правила и устои. Егор Сенников продолжает свой цикл «Улица Ильи Эренбурга» и показывает, что в мире, где война смела былые иерархии, самым главным действующим лицом становится профессиональный обманщик.

«Berlin, dein Tänzer ist der Tod» («Берлин, твой танцор — смерть»)

Ах, если бы только Берлин.

Сидя в своем бельгийском убежище Эренбург приводит в мир Учителя — Хулио Хуренито. Он — и в жизни, и в романе — пытается найти почву под ногами. И не находит. Учитель, вызванный им к жизни — циник, скептик, обманщик, шарлатан, настоящий трикстер. Хуренито одинаково спокоен в любых ситуациях, куда его заносит жизнь — ему ничего не стоит оказаться коммерсантом или комиссаром, военнопленным или военнообязанным. Он с одинаковой легкостью входит в Кремль и в кабак, едет в Африку или в Кременчуг. Нет ничего, что его сдерживало бы.

Потому что он живет во времена, когда все правила и сдержки разметало войной. Мнимая галантность войн, европейский концерт держав, правила дипломатического этикета — все это потонуло в болотах окопов, сгорело под Верденом и развеяно ветром, поднявшимся после крушения четырех европейских империй.

В облаке пыли, на обломках старого мира хочется найти опору. Необходим авторитетный взрослый, который мог бы посмотреть на все происходящее, окинуть строгим взглядом и сказать - что надо делать.

А найти его очень сложно. Опыт, который пришлось пережить поколению, которое позже окрестили “потерянным” был настолько непохож ни на что из того, что довелось в своей жизни увидеть родителям и старшим, что не появлялось предмета для обсуждения. Герой прибывает домой, в свою старую комнату, где читал Надсона или Жюля Верна, Чернышевского или Карла Мая - и не узнает ни ее, ни себя. Родители, постаревшие за годы войны, неловко пытаются похвалить геройство сына, прошедшего войну, но все это звучит фальшиво. Диалог с родителями невозможен, он сломан; отравлен тыловой и революционной пропагандой, предрассудками.

Страхом.

— Да, а вот недавно тут был Генрих Бредемайер, так он рассказывал такие ужасы про фронт, про все эти газы и прочее.

Это говорит моя мать. Она говорит: «все эти газы и прочее». Она не знает, о чем говорит, ей просто страшно за меня. Уж не рассказать ли ей, как мы однажды наткнулись на три вражеских окопа, где все солдаты застыли в своих позах, словно громом пораженные? На брустверах, в убежищах, везде, где их застала смерть, стояли и лежали люди с синими лицами, мертвецы.

— Ах, мама, мало ли что люди говорят, — отвечаю я, — Бредемайер сам не знает, что плетет. Ты же видишь, я цел и даже поправился.

Нет взрослых и знающих: их слова превратились в пепел. Нет больше старых правил и иерархий. Национальные правительства ощетинились визами и прочими бумажками, которые затрудняют перемещение между соседними странами. Жизнь, еще недавно преподносившаяся как величайшая ценность, ничего не стоит — особенно в глазах у тех, кто на фронте каждый день встречался со смертью.

Я был рожден, когда упрямым рогом
Вражда вспорола тело мирных лет,
Когда убийства бешеный стилет
Змеею проблистал по всем дорогам.

Это написал Елпидифор Титов, будущий советский археолог, проведший Гражданскую войну в окрестностях Байкала. Но под словами подписались бы многие из тех, кому довелось пережить страшное время, начавшееся в 1914 году.

Это люди, у которых перед глазами постоянно появлялись мертвые товарищи — они с осуждением смотрели на них, перебирая, в позеленевших от гниения руках, четки. Отравленные газами — и вместе с ядом впитавшие презрение к любым словам, которые произносятся с высоких трибун. Похоронившие своих товарищей в разрыхленной артиллерийскими снарядами земле. Инвалиды, потерявшие руки и ноги, зрение и слух, но научившиеся и слышать, и видеть острее многих. Кокаинисты. Морфинисты. Алкоголики. Завсегдатаи танц-холлов. Циники. Романтики с разбитым сердцем. Туберкулезники, выхаркивающие свои легкие.

Эренбург принадлежит к этому поколению. Сам он не воевал в Первую мировую, но важно ли это? Она разбила привычный ему мир на осколки, рассыпала их по всему миру так, что не соберешь. Люди, которые пережили такое, часто мечтали о том, чтобы доломать и все остальное, что осталось — все эти отблески «старой Европы», с буржуазией и «их Величествами». И, как мы знаем, многие из них в этом преуспели. Но не дошли до конца.

Рефлексируя об этой катастрофе, он переносит на бумагу своего самого яркого персонажа — Хулио Хуренито.

И одним из первых вызывает к жизни новый типаж героя.

В «Людях, годах, жизни» Эренбург, вспоминая о написании Хуренито — и о том фуроре, который произвела книга сперва в России, а потом и в Европе, немного рисуется:

«Я знал, что „Хулио Хуренито“ должен вызвать гнев блюстителей порядка: „Какой консул положит теперь на мой паспорт визу? Какая мать семейства пустит меня на порог своего дома, где живут честные юноши и чистые девушки?“ Меня не удивило, что белые эмигранты встретили мой роман с возмущением. Но огонь был перекрестным:„напостовцы“ называли „Хуренито“ не иначе как „клеветой на революцию“. Почти в каждом номере их журнала к моему имени добавлялось „клеветник“».

Здесь он, конечно, преувеличивает. Закончив писать свой роман и отправив его в печать, Эренбург отправляется в Берлин — в тот момент эпицентр европейской, а может и мировой рефлексии об авантюризме.

О, эта столица, навеки запечатленная в «Симфонии большого города». Суетливая, — через все тексты Эренбурга о Берлине проходит его сравнение с огромным вокзалом, где никто не знает, когда отправляется их поезд. Иллюзорная — «На фасадах домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты работали; но в квартирах было холодно и голодно». Город, который двигался куда-то к счастью, но по пути сбился с пути и упал в кювет; таких в Европе тогда было несколько — Вена, Будапешт, Петроград. Столицы проигравших и растворившихся в прошлом империй, сами стали похожи на города-призраки.

Мстислав Добужинский. "Землесос". Из цикла "Петербург в двадцать первом году".

Но Берлин был из них самым живым — может быть потому что в него, в отличие от других мест, хлынула новая кровь и новые люди. Здесь одно из тех мест, где можно замерить пульс у эпохи.

Берлинцы, — новые и старые, — ходили в кино, растворяясь в темноте кинозала. И смотрели очень реальные сны.

На экране появляется сосредоточенное мужское лицо, выбирающее новый образ, в котором надо предстать перед публикой. Это доктор Мабузе, герой романа Норберта Жака, перенесенный на экран Фрицем Лангом в 1922 году. Мабузе — опасный авантюрист, гипнотизер, обманщик и игрок. Ему плевать на человеческие жизни, он наживает деньги то обрушивая биржу, то гипнотизируя богачей и раздевая их догола в игре за карточным столом. Он плетет интриги как паук паутину, сам же он при этом так и остается загадкой. Дух времени, который к следующей картине Ланга о нем и вовсе приобретает отчетливые черты политического авантюриста, самозванца и мошенника.

«Когда в Берлине разразилась революция „спартаковцев“, я как раз ставил свой первый фильм. Я возвращался со студии в первый день съемок, и мой автомобиль то и дело останавливали вооруженные революционеры, но никакая революция не смогла бы помешать мне поставить мой первый фильм».

Это Ланг вспоминает берлинскую атмосферу в годы, когда начиналась его кинокарьера. Но мог быть и Эренбург, едущий в редакцию с новым рассказом.

На киноэкранах раздувался новый герой — близкий родственник Хулио Хуренито. В 1920 году в кинотеатры вырвался доктор Калигари, подчинивший своей воле человека, превратив его в сомнамбулу и заставляющий пробуждаться лишь по приказу (прозрачный намек на германскую политическую систему и Первую мировую).

Но не только два этих мошенника, хохштаплера, гипнотизера символизируют время. Их была уйма. Они были постоянной темой, к которой авторы и публика возвращались вновь и вновь.

В «Шпионах» все того же Ланга респектабельный банкир оказывается организатором террористической сети — он раздает приказы на убийства, крадет секретные документы и обманывает тех, кто ему верит. В «Ящике Пандоры» у Пабста сексуальная женщина становится катализатором катастроф — сталкивая мужчин вокруг себя, манипулируя ими — и страдая от них же. В «Багдадском воре» герой-трикстер приобретает романтические черты — он не злодей, а добрый парень, выкручивающийся в сложных обстоятельствах. В романе Артура Бернеда «Бельфегор» в Лувр ночью вламывается некий фантом, призрак — и стремится разрушить статую бога Бельфегора. В «Маге» Рекса Ингрэма злой волшебник пытается заполучить девичью кровь — она ему нужна, чтобы оживить прекрасную статую.

Об отношениях Эренбурга и кинематографа мы порассуждаем в другой главе; пока только отметим, что сам он все фильмы того сорта, что я перечисляю абзацем выше, не любил. Загипнотизировать Эренбурга доктору Калигари не удалось; он остался поклонником режиссеров-гуманистов, режиссеров-эстетов — вроде Чаплина или Рене Клера с Гриффитом. А Пикассо всегда был ближе и понятнее, чем Отто Дикс — и вовсе не потому что с Пикассо они вместе пили кальвадос в Париже еще в 1913 году. Экспрессионисты были для него, вероятно, слишком физиологическими, нутряными и кровавыми. От их фильмов пахло кровью, еще не остывшей в полях Вердена — неуверенность и страх объединяла зрителей, кинематографистов и экранных героев.

Впрочем, какая разница, что Эренбургу не нравилось в экспрессионизме? И он, и многие авторы сразу же увидели — ну или почувствовали кожей, — куда дует ветер.

Мир рухнувших правил требовал нового героя — и им оказался обманщик, профессиональный плут и нигилист, отрицающий любые социальные конвенции. Он должен поплевывать на приличия. Уметь видеть дальше — и понимать на какие подлости еще способно человечество. Он, как гаммельнский крысолов, должен суметь увлечь за собой человечество, внушить ему ложную надежду. У него за душой нет ни гроша — как у Остапа Бендера. Он сам, кажется, Сатана — как Воланд. Он провокатор — как Хуренито.

Мистик. Профессиональный надуватель щек. Самозванец. Злой дух. Зародыш диктатора.

Еще немного – и он научится управлять не кабаком и биржей, а толпой.

Скоро его рука нависнет над картой Европы.

III

В 1918 году дадаист Вальтер Зернер опубликовал свой манифест «Последнее раскрепощение. Пособие для самозванцев и тех, кто желает ими стать». В этом тексте, построенном как набор афоризмов разной степени абсурдности, дано четкое описание грядущей эпохи. Каждый абзац кажется пощечиной — если не общественному вкусу, то умиротворенному человеку, ищущему покоя и возвращения к нормальности.

Земля — не храм, а шар грязи, на котором торгуют шёлковыми чулками и высоко ценят Гогена, сообщает Зернер. И нечего возбуждаться от революции и от того, что она якобы несет свободу — «каждая революция была тоскующей вспышкой бунта по более любимому кулаку». Были только бунтовщики.

Впрочем, весь этот провокационный разгон нужен Зернеру для того, чтобы сообщить свою главную мысль. Он говорит, что главный герой наступающего века — манипулятор. В истерическом обществе всем хочется, чтобы кто-то объяснил как жить — но ни церкви, ни властям верить невозможно. Появляется желание обратиться к психологам, к графологам, к прочим исследователям, которые обещают прочитать человека как книгу. Всем им Зернер отказывает в этой способности понять человека до конца — ему кажется, что они лишь торгуют фальсификатом, подобием знания. Знаки, которые можно прочитать, слишком расплывчаты и многозначны, чтобы подвергнуться однозначной интерпретации.

Но если знаки ненадёжны, а люди всё равно хотят в них верить — то мир становится идеальным полем для манипулятора. Ему нужно быть убедительным. Достаточно знать, какие фразы и жесты выглядят убедительно, и как подать их так, чтобы их приняли за истину. В таком мире выигрывает не тот, кто понимает человека, а тот, кто умеет заставить другого поверить, что он понят.

И это, пожалуй, главное зернеровское «раскрепощение»: освобождение от доверия — к словам, к знакам, к любым расшифровкам.

Разоблачив мир как мистификацию, Зернер делает следующий шаг — предлагает правила существования в такой реальности; буквально дает комичные советы тем, кто хочет преуспеть в новом мире.

Держи лицо, выгляди внушительно, знай цену унижению и умей унижаться по мере надобности. Бери деньги за всё, что можешь монетизировать; пиши только открытки — коротко, не оставляя следов; блистай свежим бельём — как будто тебе всегда есть куда спешить и к кому вернуться. Профессиональный манипулятор должен вызывать доверие и выглядеть человеком, который всегда знает, что ждет впереди.

И Зернер дает свой главный совет плуту и самозванцу: не задавай ни одного вопроса и не давай ни одного ответа.

Вопрос — это слабость, потому что он выдаёт зависимость: ты будто нуждаешься в чужой информации, в чужом подтверждении. Ответ — тоже слабость, потому что он фиксирует тебя: ты становишься заложником сказанного, подписываешься под смыслом, даёшь себя ухватить. Манипулятор живёт иначе: он входит в разговор намереваясь перехватить инициативу.

Здесь манифест окончательно перестаёт быть шуткой. Потому что он описывает новую норму эпохи: когда доверие разрушено, диалог превращается в постоянную пропаганду внушение. Человек, который не задаёт вопросов и не даёт ответов, становится непроницаемым для критики. Его невозможно припереть фактами, потому что он никогда не дает врагам фактов. Зато он умело создает впечатление. Он не доказывает, он демонстрирует уверенность. Он не раскрывается, он заставляет тебя раскрыться. И чем сильнее ты объясняешься — тем быстрее проигрываешь.

Пока Зернер кривляется, он, сам того не желая, рассказывает чистую правду: жизнь не выносит пустоты. Разрушив старые правила, она немедленно начинает искать новые. Людям хочется, чтобы их снова «прочитали», «объяснили», «успокоили».

И вот здесь на сцену выходит Хуренито.

Хуренито — это оживший зернеровский кодекс плута. Манипулятор, который притворяется циником — но на деле заменяет отсутствующего взрослого. Он не предлагает утешения, он жаждет разрушения. И именно поэтому он так опасен: у него нет идеологии, нет «больших слов», нет клятв — а значит, его невозможно разоблачить как лжеца. Он всегда скажет: я ничего не обещал. Он просто показал, как устроен мир.

Так начинается новое время: время, в котором самый убедительный человек — не тот, кто прав, а тот, кто всегда выглядит так, будто прав. Шарлатан в 1920-е годы выходит на большую аудиторию.

И скоро он научится гипнотизировать не одного изломанного интеллигента, а весь мир.

Вихрь, бей по Лире,
Лира, волком вой,
Хаос все шире, шире...
Господи! Упокой.

И слово было «Нет»: Илья Эренбург начинает и выигрывает

2025-12-26T15:24:35.117Z

Один и тот же корабль успевает побыть тюрьмой и киносъёмочной площадкой. Таков и новый век: вывески меняются, а суть остаётся. Эренбург разбирает мир будущего в своей самой пронзительной книге и сразу говорит: грядущее будет требовать от всех вечного «да», а спасением станет только упрямое «нет». Егор Сенников делает первый подход к бессмертным «Невероятным приключениям Хулио Хуренито» и пытается разобраться с главным — куда советует плыть поэт?

Курс неизвестен

Даже капитан корабля не знает, куда лежит его путь.

Под рождество 1919 года судно покинуло порт Нью-Йорка и вышло в Атлантику. Но куда? Об этом узнают только через сутки, когда вскроют специальный конверт и прочитают: немецкий порт Киль. Там старое судно подлатают, а, кроме того, на борт взойдет немецкий лоцман, который поможет дойти до финальной точки путешествия, проложив курс через заминированные воды Северного и Балтийского морей.

Корабль полон русских и евреев. Или тех, кого можно заподозрить в принадлежности к двум этим нациям. Кого-то схватили в Нью-Йорке в начале ноября в годовщину октябрьской революции; к кому-то пришли адресно — как к анархистам Эмме Гольдман и Александру Беркману. Американское государство, на фоне первой «красной тревоги» решило впервые прибегнуть к механизму массовой высылки из страны неугодных и «подозрительных лиц». Этот первый опыт тогда продлится недолго, но американское государство потом еще не раз повторит его.

Дышащее на ладан судно «Бьюфорд» (названное в честь героя Геттисбергского сражения), превращено в плавучую тюрьму: у сырых кают стоят часовые, выпуская на час женщин на палубу подышать; мужчинам не положено и этого.

Вдруг судно пустеет. Кажется кто-то грубо перемотал пленку вперед. И теперь по нему носятся два человека: молодой человек с красивым, несколько лошадиным лицом, и девушка в белом платье. Они переходят с палубы на палубу, слышат друг друга, но никак не могут найти. Он — наверху, она внизу. А теперь наоборот. И вновь. Нет часовых, нет капитана, нет команды. Только эти двое молодых людей.

Какой-то морок.

Вот же часовые и капитан. Вот судно, которое уносит вдаль 249 изгоняемых из американского умышленного парадиза человек навстречу адскому пламени Советской России. Впрочем, это как посмотреть: среди высылаемых немало тех, кто верят, что это судьба им подарила им счастливый билет из американского инферно в советское рабоче-крестьянское Эльдорадо.

И снова пленка перескакивает и мы видим как на вновь опустевшем судне идет бой. По якорной цепи на корабль залезают карикатурно выглядящие туземцы, вооруженные копьями и палками, а молодой человек и девушка (они все-таки нашли друг друга) дают им бой.

Нет, тут точно что-то перепуталось. Вот же, смотрите: судно с политическими изгнанниками пристало в итоге к финляндскому берегу и ссыльные сходят на сушу. Их сажают в автомобили и отправляют к советско-финской границе. На берегу скованной льдами реки Сестры проходят небольшие переговоры между финнами и русскими. Исход — положительный. Изгнанников встречает в Белоострове советская делегация с бывшим русским американцем Сергеем Зориным (Александром Гомбаргом); теперь он секретарь Петроградского горкома большевиков.

По темному, холодному Петрограду едут машины в Таврический дворец. Снова делегация, встреча, красные флаги — и речи. А затем снова в автомобиль — наиболее ценных и важных ссыльных везут в гостиницу «Астория». То есть, простите, опять перепуталось все — в Первый дом Петроградского совета. Там, помимо тепла и света, их ждет встреча с еще одним бывшим российским эмигрантом в Америке, а ныне большевиком — Биллом Шатовым (или Владимиром Клигерманом); уже скоро он унесется в Сибирь руководить водным транспортом.

Нет, в этом мире решительно все перепуталось. Из окна бывшей «Астории» смотрит на Исаакиевский собор анархистка Эмма Гольдман, высланная на «Бьюфорде» в Советскую Россию. Она грезит скорой встречей с «русским рабочим — современным Самсоном, который взмахом своей могущественной руки обрушил опоры распадающегося общества». Американский корабль «Бьюфорд» движется обратно в Нью-Йорк; через четыре года, когда судно придет в окончательную негодность и будет списано, его купит кинопродюсер Джозеф Шенк (он же — Иосиф Шенкер родом из Рыбинска) для нового фильма Бастера Китона. Закипит работа: по палубам «Бьюфорда» будет носиться сам Бастер и актриса Кэтрин Макгуайр. Снимается фильм «Навигатор» — он станет первым большим успехом Китона; сам он будет считать его своей лучшей картиной. По тем палубам, где дежурили американские часовые, беззаботно бежит навстречу кинокамере Китон — и мы смеемся. Так и было задумано.

Смех, как и пролетарская утопия, оказывается частью одного и того же сломанного мира.

Странное время, година перепутанных вывесок, имен и стран. Из-под серпа и молота выглядывает двуглавый орел. Прошлое взорвано Первой мировой, изуродовано газовыми атаками и массовыми артиллерийским обстрелами. Под слезливый мотив романса «Стаканчики граненые» пьют водку в Берлине, Белграде и Париже. Вчерашний американский нищий командует строительством коммунизма на границе Сибири и Туркестана. Польская армия входит в Киев. «Жуют траву стада камней», хохочут «демоны зла» и налившаяся кровью Луна светит этому странному миру. Сегодня корабль стал плавучей тюрьмой, завтра будет площадкой для съемок слэпстик комедий, а послезавтра - утонет.

Никто не знает, где завтра пристанет этот корабль.

Многим хочется оплакивать старый мир, который был еще совсем недавно — и вот уже кажется лишь далеким воспоминанием, смутным и едва уловимым.

Разлука, ты разлука, чужая да сторона,
С тех пор, когда граненые упали да со стола.
Мне на полу стаканчиков разбитых да не собрать
И некому тоски своей и горя рассказать.

Где вы теперь?

Один из тех, кто долго плакал по ушедшему миру — Илья Эренбург. Четыре года его носило всеми ветрами по России, куда он вернулся после десяти лет эмиграции. Как перекати-поле — или как вечный жид — он нигде не находит покоя. Сперва постепенно движется на юг (Петроград-Москва-Киев-Тбилиси), затем обратно — с Кавказа перебирается в Москву, ненадолго оказывается в камере ЧК, откуда его вытаскивает старый товарищ юности Бухарин.

Все это время внутри Эренбурга зреет роман о том мире, что родился после 1914 года. Ему кажется, что сейчас российский период для него окончен — и надо уехать писать в Париж свою книгу о войне и революции. С выездом из России ему помогает все тот же Бухарин — и в марте 1921 года Эренбург уже в Риге, сидит и ждет визы. Консул кисло смотрит на советский паспорт.

Боролись с ветром, ослабли,
Пали, над нами поет непогода.
Ныне выходит наш страшный корабль
В незнакомые черные воды.

Из сборника "Уходящая Москва"

Сама история создания романа «Удивительные приключения Хулио Хуренито» отдает какой-то литературной выдумкой. Посудите сами: поэт, в юности примыкавший к большевикам, но с ними разошедшийся, не принимает Октябрьской революции, едко посмеивается над Лениным в своем фельетоне, пишет «Молитву о России», да и вообще так ярко не соглашается с воцарением в России большевизма, что в вышедшей в эмиграции повести Моиза Эйзлера с патетическим названием «Распятая Россия» (какая пошлость) строками Эренбурга начинается повествование о судьбах страны:

Детям скажете: «Мы жили до и после,
Ее на месте лобном
Еще живой мы видали».
Скажете: «Осенью
Тысяча девятьсот семнадцатого года
Мы ее распяли».

И вот этот поэт, поболтавшись в Киеве, поголодав в Крыму и сделавший ноги в Тифлис, вдруг пристает к большевистскому берегу обратно — едет в Москву, и начинает жить при военном коммунизме. Работает у клоуна Владимира Дурова — и помогает обучать зайцев играть роли в патриотической постановке, где главные роли играли животные. Дуров присылал за Эренбургом повозку, запряженную верблюдом — и по заснеженной Москве поэт медленно плывет на встречу дрессированным зайцам. Они лихо стреляют из пушки, а потом едят морковку, которую им подносят худые дети, пришедшие посмотреть на номер «Зайцы всех стран соединяйтесь», придуманный Дуровым вместе с Эренбургом.

И тут резкий разворот — Эренбург решает писать роман. Делать это нужно непременно в Париже, где можно зайти в кафе, крикнуть официанту «Кофе, перо и бумагу», сладко затянуться сигаретой или папиросой — и начать творить. Ну что же, очень хорошо; но как такой план реализовать, сидя в Москве в начале 1921 года? Кому-то другому, может быть, это и не удалось, но для Эренбурга оказалось легко — и вот, получив поддержку все того же Бухарина, он получает советский паспорт и разрешение на выезд; в марте 1921 года он пересекает российскую границу вместе с женой.

Чудо? В некотором роде. Нельзя сказать, что совсем уникальное; в том же году, чуть после Эренбурга, из России уезжают поэт Ходасевич с Ниной Берберовой. У них тоже советские паспорта — под номерами 16 и 17; Берберова задумчиво пишет в мемуарах: интересно, кто получил паспорт номер 1 — не Эренбург ли? Доходы тоже преимущественно российские — от изданий, переводов, прочей литературной работы… Все это закончится — и довольно быстро, — но пока что НЭП давал людям странные возможности.

Такое случалось. Но не так часто, чтобы не обратить внимания на удивительные обстоятельства создания странного романа о путешествии Хулио Хуренито.

Эренбурга несло дальше — визовые вопросы разрешились, поэт оказался в любимом Париже. Вот и перо, и кофе, и бумага. Но у Господа другие планы — по доносу русских эмигрантов Эренбурга задерживает французская полиция и высылает из страны. Причем сам сюжет депортации тут же превращается в какую-то комедию Бастера Китона: его отправляют в Бельгию, визы которой у Эренбурга нет, а французскую визу ему аннулируют. Полицейские смеются — бельгийцы вышлют Эренбурга без визы обратно во Франции, оттуда его опять перекинут, — как мешок картошки или как футбольный мяч — через бельгийскую границу. Выкрутился Эренбург изобретательно:

Поезд уходил поздно вечером. На вокзале один из шпиков сказал, что купит для нас билеты:«Конечно, в третьем классе?.." Мы приехали в третьем классе, но тон шпика меня рассердил, и я ответил: «Конечно, в первом…» Пожалуй, это нас и выручило.

В купе были трое: Люба, я и шпик, который вышел на французской границе. Я посоветовал Любе лечь и прикинуться спящей. Вошел бельгийский жандарм; я ему жестом показал на Любу- не нужно ее будить. Бельгиец добродушно кивнул головой: к пассажирам первого класса полицейские относятся с уважением. Я показал полуистлевший лист — паспорт 1917 года. Тщетно жандарм искал бельгийскую визу. Сложив осторожно лист, он шепнул: «У вас чересчур старый паспорт, нужно его обменять». Я тоже шепотом ответил: «Вы правы, я собираюсь это сделать в Брюсселе…»

Футбольный матч не состоялся — мы спокойно поехали дальше.

Нашлись связи и в Бельгии — жена старого знакомого вышла замуж за бельгийского поэта Элленса. Страна — маленькая, поэт — известный. Удалось получить нужные документы — и вот летом 1921 года судьба, Бог и удача привели Эренбурга в небольшой бельгийский городок Ла Панн.

На берегу Северного моря, на пляже во Фландрии, свои первые шаги в мир сделал великий мексиканский Учитель, Провокатор, Наставник.

Имя ему — Хулио Хуренито.

Дневник писателя о конце света

Ла Панн — место спокойствия и спасения. На его песчаном берегу началось правление первого бельгийского короля: переплыв Кале, здесь высадился Леопольд, герцог Саксен-Кобургский, русский генерал и дядя королевы Виктории. Сюда же, во время Первой мировой, перебрался бельгийский король Альберт со своей супругой Елизаветой Баварской. Пал Брюссель, но не пал Ла Панн.

В Ла Панн.

Хорошее место для того, чтобы перевести дух и начать что-то новое.

Эренбург расскажет, что написал «Хуренито» очень быстро, едва ли не за месяц — как будто рукой его кто-то водил; Провидение, Господь, судьба. Это правда, но не вся, конечно — за каждой страницей, за каждой мыслью виден переплавленный опыт мрачных лет. Здесь вновь появляются образы, поразившие Эренбурга во время войны. О некоторых из них я уже писал в других частях нашего рассказа — грузовики, которые тянулись под Аррасом увозя раненых с фронта и тут же подвозя новых солдат; задумчивые сенегальцы, скучающие по родине и недоумевающие о целях своего пребывания на этой войне; раздутые от собственной важности международные ревнители мира, занимающиеся контрабандой сыра в Германию и следящие за тем, чтобы солдаты убивали друг друга по правилам, обозначенным в Женевской конвенции. Словом, видно, что книга эта создавалась в голове Эренбурга на протяжении многих лет; живое воображение поэта впитало в себя и шок военных лет, и революционный адреналин, и ужасы гражданской войны, голода и смертей.

Но «Хуренито» — это не дневник смутного времени; или, по крайней мере, не только он. Иначе о нем не стоило бы и говорить. Эта странная книга (как сам, несколько неуверенно сперва описывал ее Эренбург — «нечто вроде романа») — результат глубокой рефлексии того перелома, который ее автор пережил вместе с десятками миллионов людей в начале XX века.

Как пророк Даниил, сумевший истолковать значение слов «мене, мене, текел, упарсин» на валтасаровом пиру, Эренбург попробовал расшифровать письмена и символы новой эпохи — и дать читателю ключ к пониманию времени.

Это роман с очень барочным, вычурным названием — ну кто еще готов на обложке книги начертать «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников: мосье Дэле, Карла Шмидта, мистера Куля, Алексея Тишина, Эрколе Бамбучи, Ильи Эренбурга и негра Айши, в дни Мира, войны и революции, в Париже, в Мексике, в Риме, в Сенегале, в Кинешме, в Москве и в других местах, а также различные суждения учителя о трубках, о смерти, о любви, о свободе, об игре в шахматы, о еврейском племени, о конструкции и о многом ином»? Только люди XVIII века, ценившие такие излишества. Неизбежно наводит на мысли то ли о «Кандиде» Вольтера (с которым книга сходна и строение сюжета; сам Эренбург признавался, что прочитал книгу Вольтера только после написания «Хуренито»), то ли о «Симплициссимусе» Гриммельсгаузена, то ли о романах Теккерея — словом, здесь явно чувствуется аромат давно ушедшего времени, о котором мы только читали в книгах.

Но с первых же страниц Эренбург бросает читателя в современность. Главный герой книги — Илья Эренбург, открыто названный по имени и наделенный автором многими своими личными воспоминаниями, желаниями и чувствами. 26 марта 1913 года он изнывает от тоски в парижской «Ротонде», где сидит, склонившись над рюмкой и мечтает о чем-то неизъяснимом. В этот момент в богемное кафе входит господин в котелке и сером пальто. Эренбург сразу решает, что этот незнакомец — черт; тот просит пива — и оно моментально появляется на его столе. Эренбург тут же ему предлагает свою душу, но черт флегматично отвечает, что он не Сатана и не ангел, что их и вовсе нет — и ничего нет. Эренбург становится учеником этого человека — мексиканца Хулио Хуренито, — и следует за ним по всему миру.

Хуренито подбирает себе разных учеников: то сходясь, то расходясь, все эти люди открывают для себя новый мир, рождающийся в огне Первой мировой, оказываются то в Сенегале, то в немецком плену, то в революционном Петрограде. Эренбург становится этаким евангелистом при Хуренито, пытаясь понять, что же скрывается за его странными суждениями и взглядом на мир — и продолжает это делать и после его смерти; тот гибнет в возрасте 33 лет, заранее зная, как и где ему суждено умереть.

Роман о Хуренито нужен Эренбургу не для того, чтобы рассказать историю странного мексиканца и его учеников. Это форма, оболочка, почти маска. На самом деле он пишет книгу о власти, насилии и ответственности в мире, где больше не работают прежние объяснения. Хуренито — не философ и не пророк в привычном смысле. Он — диагност. Человек, который смотрит на эпоху без утешительных очков и потому видит не идеи, а механизмы. Не лозунги, а то, что стоит за ними. Не цели, а инструменты.

Хуренито исходит из простой мысли: мир не держится ни на Боге, ни на морали, ни на истине, ни даже на человеке как высшей ценности. Он держится на устройстве власти. На палке. И эта палка остаётся палкой в любых руках — монархических, демократических, революционных. Меняются слова, меняются флаги, меняются оправдания, но сама логика принуждения остаётся неизменной. Поэтому для Хуренито не так важно, кто сегодня управляет и во имя чего; важно, что любая власть рано или поздно построит тюрьмы, лагеря, займется насилием и будеть пить человеческую кровушку — и украшать это насилие словами о свободе, культуре, народе, будущем.

В общем Хуренито говорит не о современности, а о той, что только начинается. О двадцатом веке как веке организованного, рационального, лишённого экстаза насилия. Насилия без ненависти и без пафоса, насилия «по необходимости», «ради пользы», «во имя тысяч». Он первым проговаривает то, что позже станет нормой: что можно убивать миллионами не из жестокости, а из сугубо рационального расчёта (он описывает как скоро в Европе начнется организованный геноцид «еврейского племени» — и, конечно, после геноцидов Первой мировой такое предсказание не казалось чем-то невозможным); не из злобы, а из заботы о будущем; не нарушая логики, а следуя ей. И потому его скепсис — не поза и не цинизм, а попытка лишить власть последнего утешения: красивых слов.

Хуренито не предлагает выхода и не обещает спасения. Он говорит, что человечество идёт не в рай, а в чёрное чистилище, где палка впервые станет видна всем без фиалок, без икон, без искусства и без романтических иллюзий. И только тогда, когда все оправдания и люди настрадаются от палки, появится шанс понять, что проблема не в том, кто держит власть, а в самой форме власти. Но до этого понимания придется пройти долгий и страшный путь.

Эренбург выводит последние слова в своем романе. И дает нам немного послушать звуков из того мира, к которому скоро приплывет безумный корабль человечества:

Гип-гип ура! вив! живио! гох! эввива! банзай!

Трах-тарарах!

Не целуй ручку злодею

«Хуренито» возникает не среди взрывов и митингов, а на спокойном бельгийском берегу. Словно попал сюда по ошибке, контрабандой. И сразу становится для Эренбурга не просто литературным дебютом, а пропуском в вечность.

И не потому, что это безупречно сделанная книга. Напротив: стиль у неё неровный, аллюзии иногда слишком прямолинейно, персонажи не столько живые люди, сколько вырезанные из картона фигуры. Но всё это неважно. Главное — здесь происходит редкое: эпоха оказывается названа. Странный, опасный зверь пойман за загривок, развернут мордой к свету и наречен. После этого сделать вид, что его нет, уже невозможно.

У Эренбурга был талант именно такого типа: давать имена эпохам. «Хуренито» и есть его попытка поставить штамп на только что открытом ящике века. Ирония там хлещет во все стороны, выполняя функцию кислоты: она снимает позолоту, разъедает сомнительные оправдания, растворяет красивые фразы, пока не останется один голый механизм. Хуренито плюется желчью во всех, потому что у него одна простая задача: показать, что разницы между вывесками меньше, чем кажется тем, кто привык их читать. Социалисты и монархисты, фашисты и коммунисты, богатые и бедные, русские и иностранцы, жертвы и палачи, те, кто молится на «русскую идею», и те, кто мечтает разобрать Россию по косточкам и раздать на сувениры всему миру, все они суть одно. И всем им в определенный момент предлагается произнести одно и то же слово, чтобы корабль шёл ровно, чтобы машина работала, чтобы не было лишних вопросов.

До Эренбурга многие пытались услышать, как меняется воздух. Поэты, как всегда, были первыми: они задыхались раньше других. Уже были механические люди Чапека, стеклянные миры Замятина, буффонада Маяковского, уже брёл по миру Швейк, этот великий партизан реальности, который выживает, притворяясь идиотом, Но «Хуренито» идёт дальше. Он не просто фиксирует симптомы, он описывает направление. Показывает не отдельные язвы, а вектор движения. И потому так неправы, кто называют эту книгу лишь изящным плутовским романом. И те, кто видят в Хуренито лишь предвозвестника Воланда (или Остапа Бендера) тоже упрощают реальность — понятно, что и Эренбург, и Булгаков, и Ильф с Петровым подхватывают мысль Достоевского, описанную им в кошмаре Ивана Карамазова.

Все это слишком удобно. Плутовство здесь — всего лишь средство передвижения. А груз романа куда тяжелее. Это знание о том, что наступает век особого рода: век аккуратного, расчётливого, рационального уничтожения, которое будет подаваться как необходимость и прогресс.

Отсюда и очереди за романом в Москве и Петрограде. Люди чувствовали, что здесь произнесено слово о новой эпохе. И слово это было не «свобода», не «народ», не «будущее», не «счастье», а совсем другое, упрямое, неблагодарное слово, которое плохо ложится на лозунги и портит любой плакат.

Слово это было «Нет».

В одном из ключевых эпизодов романа Хуренито задает своим ученикам такой вопрос — если бы можно было оставить только одно слово «да» или «нет», то какое бы вы оставили. И все, кроме Эренбурга говорят «да», а он говорит «Нет».

Сцена с выбором между «да» и «нет» выглядит почти анекдотом, салонной забавой, но в ней сосредоточена вся суть грядущего века. Все выбирают «да» — не потому, что они злы, а потому, что «да» удобно. Оно смягчает, обволакивает, позволяет остаться приличным человеком, встроенным, полезным. «Да» легко произносится вместо ответа, вместо мысли, вместо сомнения. Оно прекрасно сочетается с порядком, с благими намерениями, с красивыми словами.

«Нет» же произносит тот, кто уже понял, что эпоха будет требовать именно согласия — не эпизодического, а постоянного. Согласия как формы существования. Согласия как условия пребывания на борту корабля. Все режимы грядущего будут требовать этого «да» — и чем страшнее будут решения, тем убедительнее будут аргументы. «Нет» становится единственной формой внутренней моральной навигации.

«Нет» — это символ веры человека, который не может и не хочет растворяться в общем хоре. О том, кто слишком хорошо слышит лязгание металла в благих речах. Ему остаётся либо вырастить броню, либо научиться жить как партизан — быть готовым ко всему и всегда.

Судно, которое то становится тюрьмой, то декорацией для комедии, то случайной сценой мировой истории, оказывается идеальной моделью века. Можно поднять новые флаги, сменить капитанов, пассажиров перевести с палубы в трюм. Но от всех требуется лишь одно — не мешать ходу, вовремя кивать, вовремя говорить «да».

И «Хуренито» — это книга о том, как в таком плавании сохранить хотя бы достоинство — отказываясь произнести то самое слово, которое делает любое движение окончательным.

И направить свой корабль к другому берегу.

Опросник «Кенотафа». Продюсер и филолог Надежда Сергеева

2025-11-19T19:37:32.173Z

Идеальная в вашем представлении обстановка для чтения?

Веранда на даче ранней осенью, когда еще тепло, но уже не жарко, пахнет черемухой и утренним кофе. Делать решительно нечего, и можно забраться с ногами в кресло, схватить с полки книжку, которую ты даже не думал читать, и пропасть в ней.

Книга, о которой вы жалеете, что не вы её написали?

У меня давно зреет один сюжет. Вот, пожалуй, я сильно жалею, что так и не облекла его в слова. Прочие книги без сожаления оставлю их авторам.

Последнее чтение, которое привело вас в восторг?

Меня вообще несложно порадовать. Я слишком часто восторгаюсь, даже если особо нечем. Но недавно в мою жизнь пришла очень особенная книга — «Я исповедуюсь» Жауме Кабре. Про нее хочется выдать что-то дурацкое в духе вкладышей Love is: восторг – это когда форма рассказывает историю лучше её содержания. Для меня это идеальный роман о человеческой памяти во всех её проявлениях, где текст и стиль двигаются в такт с сюжетом, расширяя его.

Последнее чтение, которое заставило вас плакать?

Хотелось бы вспомнить какую-нибудь слезоточивую историю, но, увы, я в этом плане девочка-девочка и лью слёзы над каждой второй книгой. Полагаю, что последняя прочитанная книга и заставила меня всплакнуть. Это была «Незнакомка с Уайлдфелл-холла» Энн Бронте.

Ваши любимые литературные персонажи?

Вообще я люблю противоречивых персонажей, эдаких хамелеонов или тех, кто претендует на эту роль, по крайней мере для меня. Например, с детства обожаю Гекльберри Финна, хулиган в начале книги, он оборачивается искренним добрым и очень независимым человеком. Для меня он оплот надежности, хоть с виду и не скажешь. В эту же категорию я бы отправила Адама из «Благих знамений» — антихрист, который предотвращает конец света.

Еще я обожаю персонажей, которые «крадут шоу» — вроде Табаки из «Дома, в котором» или Смерти из серии книг про плоский мир Терри Пратчетта. И, наконец, мне всегда западают в душу герои, вроде Бекки Шарп, обаятельные мерзавцы, я как-то всегда них верю. Они почти не оправдывают моих ожиданий, но оставляют в сердце след.

Литературный персонаж, с которым вы себя наиболее идентифицируете на данном этапе жизни?

Не уверена насчёт идентификации, но я чувствую некоторое эмоциональную близость с Мейкпис из «Девочки с медвежьим сердцем». Это необычная история о ребёнке, который открывает в себе способность поселять в своем теле души умерших людей и животных. Она, по сути, заново знакомится с собой и с миром вокруг и учится сосуществовать с толпой самых странных персонаже. И несмотря на то, что мне не приходится бегать по всей Англии от своих сумасшедших родственничков, вот это ощущение, что и тебя, и мир пересобрали и перепридумали, мне очень откликается.

Вы покупали книгу из-за обложки?

Чтобы прямо из-за обложки не припомню, но любимые книги в шикарном оформлении я покупаю регулярно. Даже если у меня они уже есть. Недавно вот Гарри Поттера с иллюстрациями Minalima взяла.

Самая запомнившаяся книга из родительской библиотеки?

Даниил Хармс «Тигр на улице». Там были классные иллюстрации, много фотографий и смешные стихи. Хармс был мне почти членом семьи, а книга напоминала фотоальбом с подписями. Позже я узнала, что он не любил детей, и это разбило мне сердце.

Какую книгу вы взяли почитать и не вернули?

Как-то одноклассник дал мне почитать «Винни-Пуха». У меня вообще такое бывает: сначала я не успела книгу вовремя прочитать, а потом времени прошло так много, что отдавать было уже стыдно. С «Винни-Пухом» я до сих пор не продвинулась дальше 3 главы, а книга, наверно, так и валяется в шкафу моих родителей.

О приобретении какой книги вы мечтали, но так этого до сих пор не сделали?

Мне всегда хотелось иметь что-то раритетное: какое-нибудь первое издание с оригинальными иллюстрациями, чтобы с трепетом, чуть ли не перчатках перелистывать страницы. Думаю, первое издание «Алисы в стране чудес» неплохо бы подошло для этих целей.

Какую книгу вы порвали?

Наверно, я так делала, но совершенно не помню этого. Зато в некоторых книгах до сих пор остались мои художественные шедевры. Особенно досталось маминой монографии Борисова-Мусатова. Картины этого художника я старательно улучшала в ранние годы моей карьеры.

Самый перехваленный классик?

Сложный вопрос. Не хотела бы так их оценивать.

Самый недохваленный классик?

Мне кажется, Гоголь слишком хорош, и об этом недостаточно громко говорят. Он — моё большое открытие этого года: исключительно поэтичен в своих текстах, оригинален в образах и сюжетах. Если перестать бесконечно обсуждать тему маленького человека и прочие важные проблемы русской литературы, то окажется, что «Шинель» — смешная история про человека, который-таки всем всё доказал. Правда, ему для этого пришлось умереть. «Нос» — это вообще чистый Кафка. А «Вий» даже в школьные годы был пугающе прекрасен.

Книгу, которую вы хотите прочитать, но не читаете из-за автора?

Таких нет. В мире слишком мало хороших писателей, чтобы игнорировать их из-за скверного характера или суждений.

Самая нелюбимая книга у вашего любимого писателя?

Обожаю Уильяма Голдинга, но до сих пор не понимаю, зачем я прочитала его «Пирамиду».

Книга с самым идиотским названием?

«Путь художника» Джулии Кэмерон. Ну, слушайте, эта книга не так плоха, как ее заголовок. Не знаю, взялась бы я за нее без ну очень настойчивых рекомендаций примерно всех вокруг. Некоторые упражнения в ней правда полезные. Но заголовок на грани фиаско.

Книга с самым крутым названием?

По-моему, «Траектория краба» звучит круто. Абсолютно парадоксальное сочетание слов и потрясающее фонетическое звучание: словно треск и рычание объединили в очереди из этих т-р-т-р-б.

С каким автором и что вы бы употребили? (Можно назвать нескольких)

Я, определенно, выберу кого-то из английских классиков. А раз уж мужчины XIX века вряд ли воспримут меня всерьез, то я прогуляюсь по вересковой пустоши до домика сестер Бронте. Нам точно есть, о чем поговорить за чашечкой эрл грея. Хотела бы я знать, как это вообще возможно, толком не видя мир, столь глубоко понять человеческую душу.

Вся Россия в одной книге — какой?

Для меня это «Бесы» Достоевского. Федор Михайлович точно что-то знал.

Вы читали Гарри Поттера? Находите связи с реальностью?

Я миллениал, у меня не было шансов пропустить «Гарри Поттера». И чем старше я становлюсь, тем острее я чувствую, что примерно все в этой книге связано не с миром магии, а нашей грустной реальностью.

Когда вы были в библиотеке в последний раз?

Ой, вот буквально месяц назад я записалась в одну из библиотек. Правда, чтобы поиграть в настолки. А вообще я иногда бываю в читальном зале в Переделкино. Там можно уютно провести время, если приехать в будни.

Какой книгой (книгами) вы были увлечены, а теперь стыдитесь этого?

В юности я с ума сходила по «Алхимику» Коэльо. Недавно выяснилось, что признаваться в таких вещах в приличном обществе не принято. У меня даже развился комплекс из-за этого. Полагаю, что сама я никогда не узнаю, так ли плоха эта книга, так как перечитывать её я не планирую.

Пять книг, которые бы вы добавили в школьный курс литературы?

Хочется вместо 5 книжек добавить в школьную программу немного любви к этой самой литературе и показать детям, что читать — это весело. Думаю, при таких раскладах они найдут и те 5 книг, которые бы добавила я, и с большей вероятностью прочтут классику, которую в них запихивают.

Когда умерла художественная литература, литература художественного вымысла? И умерла ли?

Думаю, слухи о её смерти сильно преувеличены.

Хватаетесь ли вы за пистолет, когда слышите слово автофикшн?

В мире сторителлинга, неймингов и авторок автофикшн вполне органичен. 5 лет на филфаке сделали меня лояльной и к языковым приколам, и жанровым новинкам. А вообще я вот задумалась: а разве тот же «В поисках утраченного времени» — не автофикшн? А трилогия Толстого? Если подумать, вся литература так или иначе эксплуатирует авторский опыт, прорабатывая его. Так что нет, оставим воображаемый пистолет в воображаемом ящике воображаемого кабинета. А проблему названий за меня порешают русский язык и время.

Я люблю тебя, хоть мне и страшно

2025-11-09T20:19:48.990Z

Он уезжал из одной России — холодной, голодной, задавленной военным коммунизмом и несбыточными планами, — и возвращался в другую, уже с нэпманами, аппаратчиками и свежими номерами «Красной нови». Между этими двумя Россиями — вся его жизнь: страх и нежность, расчёт и преданность, вечная попытка остаться своим среди чужих и чужим среди своих. Этот текст — о трёх годах разлуки, когда любовь к родине стала похожа на болезнь, от которой не вылечиться даже в Берлине.

Три года он не был в России.

Он уезжал из страны где еще царил военный коммунизм и был жив Александр Блок. А возвращался туда, где еще был жив Ленин, а главным внутренним врагом изображался нэпман.

В той Советской России, которую покинул Эренбург в марте 1921 года только что взбунтовались кронштадтские матросы — вскоре 8 тысяч выживших уйдет по льду Финского залива в Финляндию. В ней медленно таял снег — весна выдалась не очень теплой. На собравшемся в Москве съезде партии лидеры большевиков всеми силами демонстрировали, что вооруженное выступление «авангарда революции» — кронштадтских матросов — их ни капли не напугало. Но на послабления все равно пошли — впереди замаячил НЭП, продразверстку заменили продналогом, пообещали свободную торговлю (само слово это, впрочем, Ленину было, видимо, неприятно произносить и потому он назвал ее «оборотом»). В Москве разгорался огонь новой эпохи, с фронтов потянулись в Москву те, кто планировал делать государственную карьеру. Эренбург же как будто спрыгивал на ходу — в полную неизвестность.

Тогда, в вагоне поезда «Москва-Рига» Эренбург написал:

Нет, не задела оттепель
Твоей души, Москва!
Я не забуду очередь,
Старуший вскрик и бред
И на стене всклокоченный
Невысохший декрет.

Кремля в порфирном нищенстве
Оскал зубов и крест —
Подвижника и хищника
Неповторимый жест
Разлюбленный, затверженный,
И всё ж святой искус,
Оттепель, опять оттепель.

Не только неприятные воспоминания он увозит с собой из Москвы. Например, с ним еще томик Есенина «Исповедь хулигана», подписанный автором — они успели повидаться в один из последних дней перед отъездом. Вез книги Маяковского и Пастернака, советские литературные и художественные журналы. В общем, много печатных слов, спресованных в страницы и тома — как это все ему должно было помочь в новой жизни.

На Петровке. Москва, 1924 год.

А что, собственно, была это за жизнь? Вообще-то Эренбург уезжал в эмиграцию — и в том, что делал он это с советским паспортом, не было ничего такого уж необычно. Граница тогда была еще проницаема, уезжал таким манером не он один — например, Берберова с Ходасевичем также перебрались с советскими паспортами, в Москве получались гонорары и переводились в Берлин. На это в основном и жили — а уж не на скудные гонорары эмигрантской прессы. Уезжали на время, а вышло, что на всю жизнь — и только долголетие позволило той же Берберовой в 1989 году посетить таки Ленинград спустя шесть десятилетий после отъезда.

«Уехал писать роман в Париж», — таково официальное описание мотивов этого отъезда. Но это формальность. Но был до этого и арест, и полунищенское существование в Москве, и множество сомнений, и заступничество Бухарина, друга детства, вознесшегося в эмпиреи большевистской системы. Да и в отъезде способствовал он же.

Сам план этого отъезда звучит лихорадочным бредом. Из этого же бреда родится первый роман Эренбурга «Хулио Хуренито» — но об этом не здесь. Надо получать визы, а с этим в Европе сложно, бюрократы тянут резины, да и советский паспорт вызывает много вопросов, а на самого Эренбурга во французской полиции и разведке лежит вот такенное досье еще со времен его первой, дореволюционной эмиграции. Словом, дальше начинаются типично эренбурговские мытарства, — и романтичные рассказы о том, как сложными путями он все равно добивается своего. Из Парижа его высылают (судя по всему — по доносу русских эмигрантов) в Бельгию, необходимых въездных документов для страны у него нет, но он обманывает таможенника и оказывается в Брюсселе без нужных документов; следом вспоминает, что русская знакомая вышла замуж за бельгийского поэта Франца Элленса, у которого были связи в политических элитах Бельгии. В общем, удалось зацепиться.

Но об этом в другой раз, а сейчас просто окинем взглядом его трехлетнюю жизнь вне России. Кто Эренбург в эти годы?

Летом 1921 года, за один месяц он пишет в Бельгии свое главное литературное произведение «Хулио Хуренито». В октябре, утрясает свои визовые вопросы и перебирается в Берлин.

Он берет на себя непростую и странную роль. Уехав из Москвы с ее непростым политическим климатом, где заморозки постоянно сменяются оттепелями, он становится, если угодно, проповедником. Не зря он с собой вывозил из России стихи: теперь он планирует их размножить и доказать, что Россия жива и что литература в ней идет вперед.

В Поволжье начинается голод. Цены растут, даже в Москве становится выжить нелегко. Москвич Окунев в своем дневнике жалуется на то, что даже бани, раньше бывшие бесплатными, теперь требуют входной платы. В газетах сплошные декреты, знаменующие наступление новой экономической политики — и обещающие все новые и новые налоги и сборы: на дрова и на банковские счета, на канализацию и на почтовые переводы. В Москве открываются новые рестораны; деньги на поход в них найдутся только разве что у «нэпмана» и у второго героя эпохи — «аппаратчика». Но подают водку, как «в старые времена» — в холодненьком запотевшем графине.

Берлин, 1921 год

Эренбург же проводит время в своей атмосфере — прокуренных кафе и редакциях, на чтениях и в постоянных разъездах. Про Берлин он говорит откровенно:

«Если я живу в Берлине, то отнюдь не оттого, что в нем появились мимозы или кианти. Нет, просто я полюбил за годы революции грязные узловые станции с мечущимися беженцами и недействующими расписаниями».

Из Хильдесхайма пишет о царящем в Германии духе уродства. Рассказывает о Магдебурге, где власть над городом захватил художник-экспрессионист и раскрасил все в безумные цвета — от стен до трамваев, от урн до киосков газет. В Веймаре он посещает Баухаус и называет ее единственной живой художественной школой Германии.

Эти заметки потом станут частью сборника травелогов «Виза времени». А на страницах эмигрантских газет Эренбург ведет войну с эмигрантами, которым противна сама мысль о том, что жизнь в России не остановилась. Они ему про умирающих крестьян и разоренные города, а он про Пастернака и Маяковского, Есенина и Белого. Он упрекает эмигрантов в том, что свою ненависть к большевизму они переносят на всю Россию, на те ростки живого, что пробиваются сквозь снега и лед. Понимание он встречает не у русских, а у европейцев — немцев, французов, бельгийцев… Для русских, переменивших Москву и Петербург на Берлин и Париж, слова Эренбурга ничего не стоят.

В этой деятельности Эренбурга чувствуется не только романтическая страсть к революционному искусству или любовь к России, но и здравый расчет. Он реализует схему, которую в те годы пытались построить многие — оставаться просоветским автором, не уходить в эмигрантский отрыв и издаваться в России, но жить при этом в Европе. Схема, кажется, была выгодной в том числе и из-за курсов валют, бытового комфорта и относительного уровня свободы, сохранявшегося в переходной России 1920-х.

Деньги, к тому же, приносят переводы произведений Эренбурга на европейские языке (сам он в какой-то момент мрачно скажет, что «работает на переводы»). Дома же, в России, Эренбурга пресса, конечно, регулярно поругивает (он все-таки числится «литературным попутчиком»), но у него есть невероятная броня в виде положительной рецензии Ленина на роман «Хулио Хуренито». Случай почти что беспрецедентный, Ильич не очень жаловал художественную литературу, тем более современную, но про книгу Ильи Григорьевича он сказал Крупской: «Хорошо у него вышло». Хотя и Ленин был персонажем этой книги — под именем Великого Инквизитора. Может польстило.

Обложка немецкого издания "Хулио Хуренито", 1923 год

Эренбург провернул удивительный трюк, сумев широко прославиться на родине, находясь, фактически, в эмиграции — и написав роман, чьи литературные достоинства не отрицали даже самые яростные недруги писателя. В начале 1922 года книга достигла России и произвела большой фурор: на экземпляры книги в библиотеках и магазинах записывались за несколько недель, а порой и месяцев.

И этот успех он развивал все последующие годы. На родине ломают копья — левые спорят с правыми, бывшие прячутся по щелям, нэпманы вступают в алхимический брак с чекистами и аппаратчиками, в Кремле идут битвы между разными кланами, пока Ленин лежит в Горках, разбитый болезнью. В прессе рекламные объявления о новых изданиях книг, стихов и сборников статей Эренбурга, чередуются с критическими атаками на писателя — называют «попутчиком», «сменовеховцем»; уличают в желании подладиться под советскую действительность, отойдя на два шага от белогвардейщины.

Сам Эренбург — активный участник издательской жизни русского Берлина той поры. Он выступает с лекциями, печатается — и в Германии, и в России, — выпускает новый роман «Трест Д. Е. История гибели Европы», в котором коварный миллиардер Енс Боот разрабатывает хитроумный план уничтожения Европы. И очень пристально следит за тем, что происходит в России: от его внимания не ускользает, например, пиратское издание «Треста» в Украине — и он ведет переписку по поводу того, как именно и в каком объеме ему должны компенсировать финансовые потери от этого акта воровства.

Эренбург в Берлине, 1922 год.

На фотографиях Эренбург предстает человеком задумчивым, но очень уверенным в себе. Трубка во рту, несколько надменный взгляд, но и нелепость, неуверенность в прочности своего положения. Как будто он и здесь, и там, в Берлине, и в Москве. Эмигрант, писатель, литературный деятель Роман Гуль пророчит ему мрачное будущее:

«Раньше уходивший в поэзию католических монастырей, в утонченную мистику национализма, молившийся о „Христовой стране“ России, Эренбург теперь иной (…) Весь Эренбург теперь с красной Россией сегодняшнего дня и ее неведомый путь — свят ему. Но в подлинном приятии революции поэтом — приятии до конца, есть трагедия „человека“ — предчувствие своего умирания, тоска предсмертная».

Это, конечно, проблемы взгляда Гуля и его опыта. Он всюду видит умирание, особенно там, где Эренбург видит жизнь. А главное свойство Эренбурга как автора должно по идее бесить как эмигрантов, скучающих по старой жизни, так и советских писателей — он пишет как холодный европеец (которого возбуждают только две стихии — искусство и революция). Его взгляд — как будто немного отстраненный, но всегда точный; словно французский или английский литератор смотрит на ход времени и движение масс. Он антрополог (а иногда даже и энтомолог), который может многое рассказать о рассматриваемом предмете, но он как раз избегает любой четкой национальной идентичности. О нем не скажешь однозначно: о, это русский писатель! Летом 1923 года он проводит некоторое время на архипелаге Гельголанд — и кажется, что есть что-то общее между Эренбургом и скалистым каменистым островом.

Холодно, очень холодно.

Остались — монументов медь,
Парадов замогильный топот.
Грозой обломанная ветвь,
Испепеленная Европа!
Поникла гроздь, и в соке — смерть.
Глухи теперь Шампани вина.
И Вены тлен, Берлина червь —
Изглоданная сердцевина

Он не с этими, и не с теми. Эренбург вещает на какой-то своей волне, не примыкая ни к кому. Дружит с Цветаевой и с Маяковским, с Пастернаком и Белым. Рассылает письма в Петроград и Париж. И это ясно видят многие — и из Москвы, и из Парижа. Он все время стремится остаться над схваткой: да, буду прославлять революционное русское искусство, но делать это буду из Берлина. Печататься в «Красной нови», но тратить гонорары в Копенгагене.

Он собирает в берлинском кафе Prager Diele литературные вечера — здесь, на углу Прагерплац и Траутенауштрассе бывают Толстой и Ходасевич, Шкловский и Мейерхольд, Цветаева и Маяковский. Эренбург постоянно стремится к сложности, к тому, чтобы за одним столиком в кафе собрались противоположности — как будто хочет хотя бы только и для себя склеить мир, пошедший трещинами. И при всем этом ему сопутствует невероятная удача: начиная с того, что в кармане у него лежит советский паспорт (а это дает в эмигрантской жизни большую определенность), а книги выходят большими тиражами на родине (хотя иногда их и запрещают — ну, а кого, спрашивается, не запрещают?).

Кафе Prager Diele

Живя долго вне страны легко потерять с ней связь — и даже век ежедневных газет, телеграфа, кинематографа и радио не дает защиты от этой утраты. Дело не только в крови и почве (хотя и в них тоже), но и в утрате контекста, в выпадении из рутины. Потому что когда твоя жизнь проходит между Франкфуртом и Магдебургом, так легко позабыть, что где-то есть Большая Ордынка — и по ней можно гулять. Что на толкучке на Сухаревке продаются самовары, картошка, старая одежда и книги, растащенные из библиотек. Или что по Невскому проспекту можно идти, глазеть на людей, а в голове будут стучать строчки стихов. Все это кажется миражом, фантазией, сном о временах, которых никогда не было. И когда ты вновь с этим сталкиваешься, на тебя обрушивается буря чувств с которой сложно совладать.

Стали сны единой достоверностью.
Два и три — таких годов орда.

В конце 1923 года он подготавливает лекцию «Пьяный оператор» — в ней он живописует упадок Западной Европы. С этим материалом он выступает в Берлине, но готовилась она именно для турне по России. Колебания нужно отставить — пора ступить на родную землю, где Эренбург так долго не был.

«Увидев снова Москву, я изумился: ведь я уехал за границу в последние недели военного коммунизма. Все теперь выглядело иначе. Карточки исчезли, люди больше не прикреплялись. Штаты различных учреждений сильно сократились, и никто не составлял грандиозных проектов».

Да, все это правда. Как и то, что Эренбург пребывает фантастически вовремя — в конце января 1924 года в Горках умирает Ленин. В Москве съезд, в народе — траур, в стране — вновь переходное время. Но не пишет Эренбург о том, какие чувства его наполнили в момент возвращения. А ведь должно было быть что-то: как обухом должно было его ударить и от Невского, и от Кремля, и от Харькова; от родных запахов и старых знакомых. В таких поездках время несется стремительно, да все идет кувырком, не успеваешь перевести дыхания — только переговорил с одним, как надо нестись к другому, повторяя все то, что говорил вчера, позавчера… Да и что сказать?

Выживая в катастрофе, размышляя о родине и об этих встречах, ты рисуешь в голове самые фантастические образы. И никогда не угадываешь: в жизни все по-другому. Сложнее, многограннее, интереснее и загадочней. И вот вы курите вдвоем со старым другом, за окном Москва — и будто не было этих трех лет, а были от силы пара недель. Но и это обманчиво, ведь жизнь твоя сейчас на Прагерштрассе, а не в Толмачевском переулке. И вот вы в разговоре со старым товарищем будто ощупываете друг друга, проверяете: тот ли он? Такой же, какой был? Не переменился ли в чем? И убедившись, что связь есть, она жива, успокаиваетесь, выпиваете по рюмочке и обнявшись ведете разговор.

Прощание с Лениным.

Этот момент первого возвращения — тонкий и сложный. Тебя может настичь отвращение к месту, которое ты оставил в прошлом. Или, что еще хуже, безразличие. Но Эренбург этого избежал. Россия, которую он встречает в январе 1924 года — и страшная, и прекрасная, и тревожная, и бравурная. И всем этим он заворожен: его отношения с родиной не окончены, вовсе нет.

Уезжая обратно в Берлин, он пишет подруге в Ленинград:

«Страшно жалко, что в Питере (да и повсюду в России) я был в отношении времени настолько стеснен и что не удалось даже как следует повидаться с Вами. Думаю, осенью непременно быть в Петербурге. От него и от России осталось столь доброе впечатление, что вряд ли долго засижусь теперь в моей Европе».

Осенью в Петербург он не приедет. Но с Россией его отношения переходят на новую стадию — и он сюда не раз еще вернется.

Будто и не было этих трех лет разлуки.

Опросник «Кенотафа». Певица и автор песен Анна Пингина

2025-09-25T18:42:27.855Z

Идеальная в вашем представлении обстановка для чтения?

Словосочетание «идеальная обстановка» навевает мысли о юности, когда можно было просто жить: есть (обязательно лежа), идти со школы, коротать время в транспорте — и все с книжкой, как сегодня со смартфоном. Сейчас чаще всего это аудиокниги в одном ухе, не важно что я делаю — на велике, в дороге или готовлю — отвлекаюсь от музыки в голове. Да и жанр скатился до технической или образовательной литературы. Но осталась прежняя страсть — хорошие иллюстраторы — могу залипнуть в книжном надолго или неожиданно купить несколько красивых и чаще всего детских книг.

Последнее чтение, которое привело вас в восторг?

Я знатный скептик, но сейчас на ум приходит «Любимец» — одна из неизвестных мне ранее произведений Кира Булычева, найденный лет примерно пять назад — выдающаяся могла бы получиться экранизация, решись кто-нибудь это снять.

Последнее чтение, которое заставило вас плакать?

Давно не помню себя плачущей от книги, но вот в юности до слёз довёл рассказ того же Булычева «Позовите Нину». Перечитывала много количество раз, и так же представляла, какую короткометражку можно было бы снять на него. Сюжет прост — межвременной коннект, но то, как он неожиданно реален, и свеж, пробирает.

Ваши любимые литературные персонажи?

Куколки-помощницы из русских сказок.

Литературный персонаж, с которым вы себя наиболее идентифицируете на данном этапе жизни?

Гендальф Серый. Не спрашивайте.

Вы покупали книгу из-за обложки? Что это была за книга?

У меня множество книг купленных вообще из-за иллюстраций. Из последнего — «Приключения мышонка Десперо» — одного из любимых иллюстраторов, Игоря Олейникова. Сама книга, впрочем, разочаровала. «Ветер в ивах» — иллюстратор Мишель Плесси, и много японских и переведенных книжек. Несколько книг иллюстрированных Владиславом Ерко. У японцев, кстати, в иллюстрации можно отметить свою определенную стилистику.

Самая запомнившаяся книга из родительской библиотеки?

Одну книгу не помню, помню, как после того, как научилась читать, съела всего Чейза и Конан Дойля, и перешла на ЖЗЛ, а потом папе удалось оформить серию «Сказки народов мира» — толстые тома с бесконечным мировым эпосом — в эпоху отсутствия интернета это было сокровищем!

Какую книгу вы взяли почитать и не вернули?

Мою любимую книгу детства — сказки Вильгельма Гауфа. У подруги моей бабушки. Это было какое-то древнее издание с чудесным переводом и прекрасным языком. Я потом, к великому сожалению, так и не нашла автора перевода. Помню её до сих пор. Она потом почти развалилась, и мамина подруга вручную сшила её. Несмотря на внешнюю несерьезность сказок в целом, Гауф вшивает фантастику в повседневность, а параллельные миры соприкасает с реальным, и там, помимо сказочных сюжетов, много сложных судеб, поступков и последствий, и истории на самом деле глубокие, часто практически библейские и далеко не детские.

Какую книгу вы порвали?

Пока чуть не порвала Рика Рубина «Из ничего: искусство создавать искусство». Есть небольшая надежда, что произойдет чудо и дочитаю до «реабилитации». Но думаю, что все же порву…

Книгу, которую вы хотите прочитать, но не читаете из-за автора?

Многих японцев. В процессе жизни в Японии сложилось предубеждение. Конечно же, несправедливое. Надеюсь, когда-нибудь это поменяется.

С каким автором и что вы бы употребили?

С Куртом Воннегутом, конечно же! Старого крепкого шен-пуэра. Но вообще, употреблять с авторами — это хорошая мысль, подумаю её дальше.

Вся Россия в одной книге — какой?

Мне кажется, это могла бы быть поваренная книга путешествий по России.

Вы читали Гарри Поттера? Находите связи с реальностью?

Читала, нахожу если только в общем мироустройстве. И понятнее оно описано в «Фантастических тварях», но, конечно, не в самом справочнике — я имею в виду сценарий Роулинг. Иносказательно.

Когда вы были в библиотеке в последний раз и в связи с чем?

В районной японской библиотеке, для сына — в японских школах есть список литературы внеклассного чтения, который нужно освоить. Осваиваем. А в детстве обожала нашу городскую детскую… Там пахло так невероятно, что я не вылазила из читального зала, и даже пошла в кружок кукольного театра, который располагался в подвале — просто чтобы подольше там находиться.

Материл для издания «Кенотаф» подготовила Кристина Сарханянц.

И это пройдет

2025-09-10T17:43:10.421Z

Кажется, что история движется к развязке: узлы завязаны слишком туго, страдания слишком остры, чтобы тянуться бесконечно. Так думал Эренбург, наблюдая за Европой между войнами — верил, что скоро наступит финал, что годы канунов обернутся утром справедливости и покоя. Но время оказалось коварным: оно не спешит развязывать собственные узлы, оно лишь добавляет новые. Сардинка в Пенмарке, грузовик на улицах Парижа, флаги над Веной — всё это не приметы конца, а звенья длинной цепи, ведущей к следующей катастрофе.

Одному ехать — и дорога долга.

Русская пословица.

Люди гибнут за сардинку.

Кто-то за металл, кто-то за славу, а вот в бретонской общине Пенмарк — за мелкую рыбёшку.

Мыс Пенмарк. Мужчины здесь выходят в море каждый день, надеясь, что в этот раз им повезет больше, чем в прошлый. Женщины, которые потом на сардинной фабрике готовят рыбу к консервации, одеты в бретонский костюм. Сложные чепцы, завораживавшие еще Гогена, Хуберта Воса и Анри Делавалле; черные платья и обязательные белые передники. Город пропах рыбой. Как только выгружается улов, женщины принимаются готовить сардину на фабриках — чистят, потрошат, варят в масле, переносят тяжелые корзины. В Пенмарке жизнь подчинена сардинке, рыба — это деньги, жизнь, будущее. И за возможность немного подзаработать, можно и рискнуть.

На берегу стоит лохматый мужчина лет сорока и смотрит, как вышедший в бушующее море рыболовецкий корабль, начинает терпеть крушение. Рыбаки пришли с уловом, но управляющие фабрикой не хотят его принимать — на сегодня хватит. Мужчины решают попытать удачи в соседнем рыбацком городке. Но корабль их переворачивает волна бушующего моря. Неужели погибнут? Город бурлит, шумит, словно сам ставший частью морского волнения. Но все спасены — и утром опять женщины чинят сети, а мужчины надеются на хороший улов. Илья Эренбург пишет о повседневном сражении с природой, но через эту рутину и стихию просвечивают его мысли о сражении человека с новой эпохой — промежуточной эрой послевоенной Европы.

Деревня Керити, община Пенмарк, 1920 год.

Эренбург написал о Пенмарке в 1927 году; небольшое эссе о городе вошло в состав сборника «Виза времени». В ней под одной обложкой напечатаны эссе и заметки Эренбурга из самых разных точек Европы: от Батуми до Бретани, от востока Словакии до севера Швеции. Через вечные транзитные точки — Стамбул, Берлин, Париж, — движется Эренбург по послевоенной Европе, стремясь, как и всегда, ухватить дух времени. Кстати, а что это за время?

Во втором томе «Людей. Годов. Жизни» Эренбург пишет о мыслях, которые он прокручивал в голове в 1934 году:

«Мне было почти сорок три года; не так уж это молодо, но, видимо, еще зелено. Я верил в близкий крах фашизма, в торжество справедливости, в расцвет искусства. Минувшие годы казались мне чересчур длинными канунами, и книгу статей, написанных в 1932–1933 годах, я озаглавил „Затянувшаяся развязка“. Ничего в свое оправдание не скажу — я разделял иллюзии многих и уж никак не мог себе представить, что состарюсь, а развязки не увижу».

«Кануны» — это его постоянная эренбурговская присказка, универсальный ответ на любой вопрос. «Стихи о канунах» — называется его поэтический сборник, вышедший в 1916 году; но, справедливости ради, там больше о том, что уходит и что сгорает в дни Первой мировой, чем о том, что наступит дальше:

Уходили маленькие дети —
Ванечки и Петеньки,
Уходили на войну.
Ну! Ну!
Пейте! Бейте!
Бейтесь! Смейтесь!
На вокзальной скамейке!
Какой пухлый профиль,
И заботливо прицеплена фляжка.
Он сегодня утром еще пил кофе
С мамашей.
Пили и забыли.
Уходили.
Не глядели, не скорбели.
Пили, пели.

Эренбург — мастер крылатых выражений, которые поселились в русском языке уже на правах почти народных присказок. Дело не только в «Оттепели» — не самой впечатляющей книге, которая дала название целой эпохе. Но ведь он подарил нам и «Увидеть Париж — и умереть», и «Волкодав — прав, а людоед — нет», и «Убей немца», и даже мысль про «долгий девятнадцатый век», длившийся с 1789 по 1914 год — это тоже он, а уж потом Хобсбаум (причем Эренбург формулирует эту мысль мимоходом, в кавычках, как что-то очевидное для него и для читателя). Уже хотя бы поэтому кажется, что эпоху, которую он проживал, должен был чувствовать получше прочих. Его талант — прежде всего журналистско-публицистический, его романы чаще всего пишутся на злобу дня и сплетаются из того, что происходит сегодня, за окном у читателя и писателя.

Всегда хочется найти какое-то слово, которое вберет в себя максимум смыслов и перенесет нас в эпоху, в которой мы не жили. Иван Бунин в «Окаянных днях» предлагает в качестве такового слово «грузовик». «Сперва меньшевики, потом грузовики, потом большевики и броневики…», «смердящее животное, сперва переполненное истеричками, а затем перепуганными каторжанами». Пахнущее маслом и сталью, резиной и потом, существо, которое въезжает во двор, шумит своим мотором, то заглушая выстрелы, то увозя кого-то туда, откуда не вернуться. Спасительное и страшное существо, колея, колея, грязь на лобовом стекле, переваливается по ухабам, ползет с севера на юг, от смерти к спасению, от безопасности к гибели, разваливается, шумит, пыхтит, несет в своем чреве убийц. Бензин, винтовки, «весь мир насилья», грязь, кубизм, реализм, мотор заглох, «бежит солдат, бежит матрос. Трясется за рулем грузовика Хемингуэй, мчится закамуфлированный грузовик по парижским улицам, превратившийся в некое подобие полотна Пикассо. Студенты и красные флаги, солдаты и офицерские краги. «Вся грубость современной культуры и ее „социального пафоса“ воплощены в грузовике».

Все это было. Но все это не эренбурговский лексикон — и не его ощущение от эпохи.

Эренбург часто возвращается в воспоминаниях к тому моменту, когда он не понял, что происходит — в начале Первой мировой. Он узнал о ее начале оказавшись в стране, языка которой не знал — в Голландии. Умчался оттуда в Париж, засел за газеты — и все читал, читал, читал — и не понимал, как вчерашние пацифисты и социалисты все заговорили о необходимости войны. Люди, которым он верил, вдруг заговорили другим голосом, а сам Эренбург остался прежним — и, признается, что в последующие годы часто оказывался наблюдателем, а порой даже и просто болельщиком.

Любая новая эпоха формируется из мелочей, которые входят в противоречие с бывшим духом времени. Здесь в прошлое ушла одна вещь, тут пропала всем известная фраза, тут запретили, тут кого-то публично проработали или даже арестовали, забылись слова популярной песни, вышел в тираж известный актер, умерли старые правила, законы, постановления, на их место пришли новые указы и директивы. Так движется время.

Эренбург о пережитом им сдвиге пишет, но не делая его центральной частью своего рассказа. Вчера можно было переводить гонорары из России — сегодня уже нельзя. Вчера никто не думал о визах, сегодня без них нельзя перемещаться даже проездом. Трудно было представить фронт в 90 километрах от Парижа, а теперь там каждый день убивают людей. Границы пересекаются самым заковыристым и сложным способом, через Богом забытый шведский северный городок Хапаранда вынуждены ехать те, кто с Запада хочет попасть в Петербург. Будут тут проезжать журналисты и коммерсанты, антантовские дипломаты и немецкие шпионы.

Старая эпоха распалась на части, как прогнившая штука полотна. Новая сплеталась из указов военного времени, из френчей и гимнастерок, из вшей и испанки. Движение полков важнее биржевого курса; экономика, встающая на задние лапы перед директивами военных. И трупы, трупы, трупы.

Сначала все это вызывало шок и отторжение. На рисунке русской художницы Маревны три скучающих мужчины — Диего Ривера, Амадео Модильяни и Илья Эренбург, — сидят в обычной комнате; внизу подпись: «Когда кончится война?» Этот вопрос на разные лады задают в дневниках, статьях, письмах современники Эренбурга — одни каждый раз осенью писали, что есть надежда, что к весне уже будет мир; другие депрессивно размышляли о том, что война никогда не закончится. Александр Бенуа в 1917 году в дневнике размышляет о необходимости написать книгу о войне, в которой удалось бы описать те мысли и ощущения, что будит в человеке война (на полях Бенуа оговаривается, что во время ведения войны книгу такую опубликовать невозможно — обвинят в недостатке патриотизма). Война — токсична; разъедает то, что вчера казалось вечным, открывает такое, что казалось давно скрытым.

Что ж, завязалось! И когда пускаешься в это плавание по новой эпохе, человеку сформировавшемуся по правилам старой, приходится тяжко. Кто-то быстро перешагивает, как будто всю жизнь только к этому и готовился, а иным приходится тяжко — и выбор сделать хочется, да не можется. Эренбург из вторых.

В ноябре 1917 года он в Москве пишет «Молитву о России» — стихотворение, которое многие заучили наизусть и восприняли его как манифест тех, кто не принял революции.

Господи, пьяна, обнажена,
Вот Твоя великая страна!
Захотела с тоски повеселиться,
Загуляла, упала, в грязи и лежит.
Говорят – «не жилица».
Как же нам жить?
Видишь, плачут горькие очи
Твоей усталой рабы;
Только рубашка в клочьях,
Да румянец темной гульбы.
И поет, и хохочет, и стонет...
Только Своей ее не зови –
Видишь, смуглые церковные ладони
В крови!
...А кто-то орет: «Эй, поди ко мне!
Ишь, раскидалась голенькая!..»
О нашей великой стране
Миром Господу помолимся.

Но расхождение Эренбурга с эпохой было шире одной только революции; его, как я думаю, отвращал в целом новый мир, родившийся в Первую мировую. Судьба же ему дала (не будем здесь размышлять — почему) возможность изучить этот мир в подробностях. И вот он ездит по Европе — и наблюдает, а затем пишет. Эренбург пишет так много, что недовольные его позицией знакомые перевели его в разряд графоманов; Газданов сардонически замечает, что кроме «Хулио Хуренито» Эренбург ничего и не написал. От еврейских местечек в Польше, которые через десяток лет будут стерты с лица земли до русских кафе в Париже и Берлине, от слегка осоловевшей из-за своего буржуазного спокойствия французской провинции до взбудораженности варшавской интеллигентской среды. Этой Европе в 1920-е годы Эренбург пророчит скорую гибель — и в романе «Хулио Хуренито», и в его продолжении «Трест Д. Е. История гибели Европы».

Эренбург — не великий стилист. От него не стоит ждать бунинской интимности или набоковской полифоничной сложности. Иногда Эренбург прост до неприличия и совершает какие-то неловкие стилистические ошибки. Но завораживает его интонация: что в молодости, что в старости он писал как какой-то абстрактный холодный общеевропеец — может быть венгр, а может быть датчанин. Как будто есть в этом наследие парижских лет Эренбурга: «французский скептицизм сквозь еврейскую иронию с русским нигилизмом в придачу». Эренбурга волнами носит по миру, а он отстраненно, со спокойствием антрополога, изучает предлагаемые ему обстоятельства.

Он долго тщится сохранить свою позицию человека между двумя мирами; интеллектуала над схваткой. Ездит по Европе — но с советским паспортом. Печатается как в Москве, так и в Берлине. Вызывает неприязнь у коллег по цеху по обе стороны границы: в Москве именуют «попутчиком» и «чучелом гороховым», в Берлине — «пошляком» и «советским агентом». Все это, впрочем, мало сказывается на его популярности у читателей — книги и статьи Эренбурга публикуются широко, постоянно переводятся, ставятся на сцене и в кино. Уникальное положение, о котором многие мечтали, но никому не удалось долго в нем удержаться. Эренбург же прожил в нем до 1940 года — да и после, уже перебравшись все-таки в Москву, он на месте не сидел.

Мир, треснувший в 1914 году, вовсе не склеился в 1918 году. Да, конечно, был и Компьенский лес, и Версальский мирный договор (а также Севрский, Трианонский и Нейиский), произносились торжественные речи о конце войны, подписывались бумаги. Но трещины шли глубже. В России, прервавшася вроде бы в конце осени 1917 года мобилизация начинается по новой уже весной 1918 года — впереди были 4 года гражданской войны. Закипит война на всем гигантском пространстве бывшей Российской империи — от Варшавы и Вильно до Владивостока и Харбина. Войны в Финляндии и Эстонии, Латвии и в Венгрии. Горят усадьбы, фрайкоры режут всех, кто под руку попадется, восстает Турция, полыхают Ирландия, Ирак, Греция и Афганистан. В этом же пламени рождается фашизм — и в Рим приходит десятки тысяч чернорубашечников, которые будут править страной под руководством Дуче еще два десятилетия. Немного успокоилось в Европе — разошлось в других местах: от Марокко и Ливии до Сирии и Китая. Еще один шажок — и по неустойчивому равновесию удар наносит Великая Депрессия: и не только помогает нацистам прийти к власти в Германии, но и будоражит Индонезию, Сальвадор, Бразилию и Бирму.

Когда это все закончится? В начале 1934 года Эренбурга вдруг посещает мысль, что конец уже рядом, что развязка не за горами — и круги на воде от 1914 года наконец разгладятся совсем. Откуда такой прилив оптимизма?

Новый 1934 год Эренбург встречал в Париже с друзьями — собрались в небольшом польском ресторанчике. Почему-то казалось, что Европа уже дошла до дна, и оттолкнувшись от него устремится ввысь. В декабре 1933 года был оправдан в Лейпциге коммунист Димитров, агент Коминтерна, которого обвиняли в поджоге Рейхстага — и некоторым кажется, что теперь нацисты у власти не удержатся, раз им приходится отступать в своих атаках. Немецкие политэмигранты в Париже говорят, что нацистский режим уже на грани краха — впрочем, политические изгнанники такое говорят во все времена; у них всегда «кануны». Их прогнозы с треском провалились — как раз в конце 1934 года Гитлер добивается для себя расширенных полномочий.

С самого начала года во Франции нагнетается истерическая атмосфера; пролог к любой диктатуре всегда истеричен, а к фашизму — тем более. Народ собирается на площадях, его туда всячески зовут правые. Сперва из-за железнодорожной катастрофы под Помпонном, в 30 километрах от Парижа, в которой погибло больше 200 человек. Затем для реакции на коррупционную аферу связанной с аферистом и мошенником Александром Стависким (пресса раскопала подробности его дел с крупным французским банком и не менее крупными чиновниками; Ставиский же был евреем, что давало правым повод расчехлить любимые антисемитские лозунги.

Потом правые атаковали масонов в правительстве. Протесты накаляются. Префекта парижской полиции Жана Кьяппе, поддерживающего правых и препятствующего левым, снимают с должности и отправляют в Марокко. В ответ на это правые переходят в атаку и готовятся к свержению власти.

В феврале 1934 года французские фашисты были крайне близки к победе.

«Два дня спустя, 6 февраля, я увидел на нарядной площади Конкорд фашистский мятеж. Сторонники „Боевых крестов“, „Французской солидарности“, „Патриотической молодежи“ пытались прорваться через мост к зданию парламента, где заседали перепуганные депутаты. „Марсельеза“ фашистов прерывалась улюлюканьем. Полицейские, среди которых было много корсиканцев, вели себя непривычно мягко: многие из них были преданны своему начальнику и земляку Кьяппу, к тому же перед ними были не рабочие в кепках, а хорошо одетые молодые люди. Фашисты жгли автобусы, опрокидывали в Тюльерийском саду статуи нимф, резали ноги лошадей республиканской гвардии лезвиями бритв. Иногда раздавались выстрелы. Подоспели уголовники, начали громить магазины. К утру все устали и разошлись по домам».

Беспорядки продолжались несколько дней. Свои силы на улице вывели и левые — чтобы не дать фашистам победить. Спустя примерно неделю острого кризиса (и после гибели почти трех десятков человек) кризис разрешился. Правые не победили.

Мы дни на дни покорно нижем.
Даль не светла и не темна.
Над замирающим Парижем
Плывет весна… и не весна.

Поражение фашистов так воодушевило Эренбурга, что он решает поехать в Вену. Ровно в те же дни, пока бесчинствует Париж, полыхает и Вена — там идет сражение между левыми и правыми. Эренбург добирается до австрийской столицы как раз вовремя, чтобы увидеть сокрушительное поражение левых. В городе тысячи убитых, трупы еще не убраны с улиц, дома зияют черными дырами. Идет снег — и от этого еще безнадежнее. Нет, кажется до развязки далеко.

Эренбург бежит в Прагу. Оставим его на время там — пусть этот неутомимый путешественник переведет дух.

В том же 1934 году в путешествие по Европе пускается английский журналист и писатель Филипп Гиббс. Он сделал имя во время Первой мировой войны, став одним из самых известных в Британии военных корреспондентов — всего пятерым корреспондентам правительство Британии разрешало писать о том, что происходит на передовой и Гиббс был одним из них. Он был на Сомме и под Пашендейлом. Видел Мессинскую операцию и сражения под Ипром. Потом его за эти публикации сделают рыцарем.

После же войны он стал заметным автором умеренно правых взглядов, постоянно критикующим британских социалистов. Гиббс много писал о пережитом на войне (его перу принадлежит книга «Душа войны» — внезапная перекличка с эренбурговским «Ликом войны»)

Весной 1934 года он отправляется в Европу чтобы понять — что произошло за 20 лет, минувших с начала Первой мировой. Затянулись ли раны? Выучен ли урок? Что думают люди о новых диктатурах, которые обещают им стабильность и безопасность? Движется ли Европа к войне? И верят ли люди в лучшее будущее? Из ответов на эти вопросы состоит книга Гиббса «Европейское путешествие

Выводы Гиббса неутешительны. Франция одержима страхом — перед правыми и левыми, перед кризисом и безработицей, но, прежде всего, перед будущим. Случайно встреченный собеседник в баре размышляет о том, что немцы вряд ли хотят войны, а Гитлер, говоря о необходимости мира и дружбы с Францией — не лукавит. Иные рассуждают о том, что было бы недурно восстановить монархию. В Швейцарии, где сидит руководство Лиги Наций, чувствуется полная оторванность бюрократов от того, что реально происходит в мире — да и в Европе. Местным жителям на это попросту плевать. Италия превратилась в страну, где все прикусили язык, пока по улицам маршируют солдаты и фашисты. Поезда, впрочем, и правда ходят по расписанию; но в остальном — это все та же Италия; то, что обещают починить за 2 минуты, будут ремонтировать в лучшем случае полчаса, а снижение цен на товары приводит не к изобилию, а к дефициту. Пресса под плотным фашистским контролем, а идеология вбивается в головы с самого детства.

В Вене Гиббс, как и Эренбург, оказывается вскоре после победы австрофашистов (легко представить себе, что они могли и пересечься на какой-нибудь венской улице) и с горечью смотрит на пострадавшие в перестрелках улицы. На мостах — блокпосты с пулеметами. Все ждут вторжения — немецкого или итальянского. В Германии, где как раз недавно миновала Ночь длинных ножей, люди стараются не говорить о политике — тем более с иностранцем; молодежь клянется в верности фюреру и готовится биться за свои идеалы. Везде свастики, портреты Гитлера, но и здесь нет ощущения экономического процветания — люди скорее живут в опрятной бедности. В Венгрии вечная дихотомия крестьянской страны — бедная деревня и богатый город, в котором власть у правого диктатора Хорти; здесь реваншизм смешивается с памятью о войне, а желание вернуть потерянные земли со страхами и опасениями за будущее.

Выводы Гиббса неутешительны — он отправился в путь, чтобы узнать, чем живет Европа и надеялся увидеть, что война отдаляется. На деле же она только приближается:

«Мы дрейфуем, нас качает и несёт вперёд к новой войне — неизвестно когда она будет, но совершенно ясно какими будут последствия для нынешних государственных деятелей. У игры в союзы и контр-союзы, в гонку вооружений, в экономическую войну и международный страх есть только один исход. Это война. Это неизбежная война».

К таким же выводам приходит в Праге Эренбург. Он все никак не может выбраться из Чехословакии. Немцы не выдают транзитной визы — а самолет до Парижа садится в Нюрнберге. Австрийцы тоже в проезде отказывают. На помощь приходит министр иностранных дел Бенеш, который помогает получить румынскую транзитную визу — и дальше Эренбург едет через Тимишоару в Белград, оттуда в Триест, Венецию и Милан, а уж потом во Францию.

В Венеции он наблюдает парад чернорубашечников на площади Сан-Марко. В Милане с удивлением обнаруживает изданной в переводе свою книгу «День второй» — его откровенно соцреалистический и просоветский роман, в котором живописуется освоение Кузбасса; книга снабжена предисловием, где говорится, что вообще Эренбург, конечно, заблуждается и царство трудящихся располагает вовсе не в СССР, а в фашистской Италии, но книга талантливая, так что пусть итальянский читатель сам отфильтрует важное от неважного. Довольно мило.

Вернувшись из этого мрачного путешествия во Францию, Эренбург заключает:

«Проезжему кажется, что в Европе — война. Кто с кем воюет — сказать трудно. По всей вероятности, все и со всеми».

Нет, далеко до развязки. 1934 год рушит надежды: атмосфера только сгущается и до дна еще далеко. И пусть над Дунаем еще разносится джаз, который в венгерской столице играет американский ансамбль, еще крутятся пластинки в итальянском магазине, хорошо ловится рыбка-сардинка в бретонском Пенмарке, а политики строят сложные альянсы, скрепленные туманными обещаниями и неубедительной надеждой, но судьба уже предрешена. Мобилизация и убийства, аресты и окопы — все это повторится вновь, потому что пока что не разошлись до конца трещины, пущенные 1914 годом.

Наши внуки будут удивляться,
Перелистывая страницы учебника:
«Четырнадцатый... семнадцатый... девятнадцатый...
Как они жили!.. Бедные!.. Бедные!..»
Дети нового века прочтут про битвы,
Заучат имена вождей и ораторов,
Цифры убитых
И даты.
Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы.
Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи.
Как была прекрасна в те годы
Жизнь